Сергей Георгиевич Кара-Мурза, Михаил Минович Шевченко, Александр Васильевич Чаянов

Крепостная Россия. Мудрость народа или произвол власти?

С.Г. Кара-Мурза. Социальный расизм и русофобия

Очень важным типом отношения к людям является расизм. В основе его лежит представление о том, что человеческий род не един, а делится на подвиды– высшие и низшие. Расизм – часть мировоззрения, и потому влияет и на отношения внутри каждого народа. Например, на Западе социальный расизм в отношении к бедным, а затем к пролетариям («расе рабочих»), прямо вытекал из расизма этнического. Впрочем, какой из видов расизма возник раньше – предмет дискуссии. Социолог из США Ч. Томпсон, изучавший связь между расовыми и социальными отношениями, писал: «В Англии, где промышленная революция протекала быстрее, чем в остальной Европе, социальный хаос, порожденный драконовской перестройкой экономики, превратил обнищавших детей в пушечное мясо, которым позже стали африканские негры. Аргументы, которыми в тот момент оправдывали такое обращение с детьми, были абсолютно теми же, которыми впоследствии оправдывали обращение с рабами».

Современный этнический расизм возник на Западе в период Великих географических открытий под действием нарождающегося капитализма с присущей ему необходимостью экспансии в иные земли и культуры (ради серебра, земли, сырья, рынков сбыта, рабочей силы). Историк капитализма Фернан Бродель сформулировал это таким образом: «Капитализм вовсе не мог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда». В середине XVIII века Англия только из Индии извлекала ежегодно доход, равный трети всех инвестиций в Великобритании. Если учесть доход от всех ее обширных колоний, то выйдет, что за их счет делались практически все инвестиции и поддерживался уровень жизни англичан, включая образование, культуру, науку, спорт и т. д. Как мы знаем, Россия всегда развивалась «без услужливой помощи чужого труда», хотя для этого самим жителям России приходилось много и тяжело трудиться (беда в том, что не все у нас это понимают и на трудящихся своей страны кое-кто смотрит свысока).

На интенсивность расизма сильно повлиял кальвинизм с его учением о делении людей на избранных и отверженных. Католики, близко познакомившись с индейцами в ходе завоевания Америки после ее открытия в 1492 г., быстро убедились, что это полноценные люди («Бог сотворил этих простых людей без пороков и хитрости»), и в 1537 г. Папа Римский формально признал индейцев людьми («имеющими душу»). Напротив, пуритане в Северной Америке даже в ХIХ веке вели геноцид индейцев в полной уверенности, что не нарушают прав человека. Основатель теории гражданского общества английский философ Джон Локк помогал составлять конституции рабовладельческих штатов США и вложил все свои сбережения в работорговлю. Даже великий Кант писал, что «у африканских негров по природе отсутствуют чувства, за исключением самых незначительных».

Мы недооцениваем того влияния, которое рабство в Новое время оказывало на западное общество в целом, сводим дело к рабству в США. Колонии были частью европейских государств, и работорговлей занимались европейцы. В 1730 г. Ливерпуль использовал для торговли рабами 15 кораблей, в 1751 г. – 53 корабля, в 1760 г. – 74, в 1770 г. – 96 и в 1792 г. – 132 корабля. Вот данные из доклада 1803 года: В 1790 г. в английской Вест-Индии (штаты США, бывшие английской колонией) на 1 свободного приходилось 10 рабов, во французской – 14, в голландской – 23. Да и в европейских столицах присутствовало рабство. В Лиссабоне в 1633 г. при общей численности населения около 100 тыс. человек только черных рабов насчитывалось более 15 тысяч.

Заметим, что гражданское общество выходцев из Европы триста лет использовало рабство в США без всяких моральных проблем, считаясь оплотом демократии – но в то же время с Запада осыпали проклятьями «деспотическую Россию» за крепостное право, просуществовавшее очень недолго и лишь в центральных областях. Кстати, надо помнить, что наше восприятие истории России искажено литературой. Прочитав в школе «Муму», мы создаем в воображении страшный образ крепостного права. Так и должно быть, но нельзя и забывать, что среди крестьян России доля крепостных лишь на короткий срок достигла половины, а уже в 1830 г. составляла лишь 37 %. Право помещиков продавать крестьян без земли просуществовало всего 35 лет и было отменено в 1802 г.

Русский экономист Александр Васильевич Чаянов в важном для нас сегодня труде «К вопросу о теории некапиталистических систем хозяйства» (1924) показывает, что капиталистическое хозяйство Запада в политэкономическом смысле генетически родственно рабовладельческому хозяйству Древнего Рима. Напротив, крепостное русское хозяйство было организовано в обычной для трудового хозяйства форме, хотя и отдавало владельцу определенную часть продукта как крепостную ренту. Народное хозяйство России начиная с первобытно-общинного строя пошло по иному пути развития («без рабства»), чем хозяйство Римской империи и затем Западной Европы.

Для русских проблема этнического расизма была неактуальна – в зонах интенсивных межэтнических контактов казаки везде вступали с местными этносами в обмен культурными навыками и достижениями (достаточно сравнить облик и промыслы казаков Дона, Кубани, Урала, Семиречья и Амура). Таким же было отношение землепроходцев к народам Сибири и Севера. Сложившийся в российском обществе тип межэтнического общежития – отдельная тема, которая здесь не затрагивается. Другое дело – социальный расизм, которым сопровождались и в России вспышки социальных противоречий.

На Западе социальный расизм в период формирования капитализма стал частью культуры, даже вошел в культурное ядро общества. Им был проникнут и либерализм как основное идеологическое учение. Адам Смит писал: «Человек, вся жизнь которого проходит в выполнении немногих простых операций, становится таким тупым и невежественным, каким только может стать человеческое существо… Но в каждом развитом цивилизованном обществе в такое именно состояние должны неизбежно впадать трудящиеся бедняки, т. е. основная масса народа». Это ложное суждение – продукт идеологии, опровергнутый наукой.

В Средние века социальный расизм, свойственный рабовладельческому Риму, ослабевал под влиянием христианства. Но уже в ХVI веке («Возрождение») Запад стал осознавать себя как наследника Рима и восстанавливать в правах рабство. Через Турцию поступали в Европу угнанные крымскими татарами славяне, возродили работорговлю фризы. Фризы – народность, родственная саксам – жили на побережье Северного моря в районе устья Рейна (занятая ими территория называлась Фрисландией). Потом они заселяли Англию. Это был народ фермеров, которые в то же время были торговцами и мореходами. В Средние века главным товаром в их торговле стали рабы, которых они скупали у норманнов. Хозяйственный уклад фризов позже был воспроизведен как современный капитализм.

Социальный расизм – один из корней мальтузианства, учения о необходимости воспрепятствовать «размножению бедных», которые подспудно воспринимались как отверженные. Рикардо писал, что первая задача рынка – через зарплату регулировать численность «расы рабочих». Все теории рынка были предельно жестоки: рынок должен был убивать лишних, как бездушный механизм. Это выразил Томас-Роберт Мальтус, который в начале XIX века был в Англии одним из наиболее читаемых авторов и выражал «стиль мышления» того времени: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».

У Мальтуса Дарвин взял метафору борьбы за существование и перенес ее из человеческого общества, к которому прилагал ее Мальтус, в дикую природу. Оттуда эта метафора, уже с авторитетом научной теории, вернулась в сферу социальных отношений. Так возник социал-дарвинизм– учение, переносящее животный принцип борьбы за существование в общество людей. Это придает неравенству видимость «естественного» закона. Английский философ Герберт Спенсер писал: «Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих на мели и в нищете – все это воля мудрого и всеблагого провидения».

Фридрих Ницше говорит еще более жестко: «Сострадание, позволяющее слабым и угнетенным выживать и иметь потомство, затрудняет действие пpиpодных законов эволюции. Оно ускоряет выpождение, pазpушает вид, отpицает жизнь. Почему дpугие биологические виды животных остаются здоpовыми? Потому что они не знают состpадания». Василий Васильевич Розанов заметил: «Ницше почтили потому, что он был немец, и притом – страдающий (болезнь). Но если бы русский и от себя заговорил бы в духе: «Падающего еще толкни», – его бы назвали мерзавцем и вовсе не стали бы читать».

Известно, что мальтузианства не было в русской культуре ХIХ века (оно внедряется только сегодня, впрочем, уже не в русской, а искусственной «рыночной» культуре, порожденной нынешним кризисом). Социальные механизмы, препятствующие распространению мальтузианских взглядов, были издавна выработаны крестьянской общиной (наделение землей «по едокам»). Предупреждения против социал-дарвинизма регулярно «произносились» в летописях и «поучениях» князей и царей. Еще в «Русской правде» Ярослава Мудрого сказано: «Не позволяйте сильным погубить человека».

При восприятии дарвинизма в русской науке произошло его очищение от мальтузианской компоненты, что является заслуживающим самого пристального внимания феноменом культуры. В своих комментариях русские ученые предупреждали, что дарвинизм – английская теория, которая вдохновляется политэкономическими концепциями либеральной буржуазии. Произошла адаптация дарвинизма к русской культурной среде («Дарвин без Мальтуса»), так что концепция межвидовой борьбы за существование была дополнена теорией межвидовой взаимопомощи.

Н.А. Бердяев писал в 1946 г.: «Есть два понимания общества: или общество понимается как природа, или общество понимается как дух. Если общество есть природа, то оправдывается насилие сильного над слабым, подбор сильных и приспособленных, воля к могуществу, господство человека над человеком, рабство и неравенство, человек человеку волк. Если общество есть дух, то утверждается высшая ценность человека, права человека, свобода, равенство и братство… Это есть различие между русской и немецкой идеей, между Достоевским и Гегелем, между Л. Толстым и Ницше».

Всплески социал-дарвинизма – необычное явление в русской культуре. Один Россия пережила в начале ХХ века в момент назревания катастрофического социального конфликта. Другой переживает сегодня.

В начале ХХ века, по мере наступления капитализма западного типа, подрывались социально-философские основы сословного общества России, менялись ценности и «привилегированных классов», и трудящихся – представления о человеке и его правах. Изменения в системе ценностей сразу приводили к очевидным для всех изменениям в жизнеустройстве – совершался отход от патерналистских установок помещиков, владельцев предприятий и царского правительства. В культуру правящих классов просачивался и социал-дарвинизм, идеология западной буржуазии.

Та небольшая часть капиталистов России, которая смогла войти в симбиоз с «импортированным» западным капитализмом, после 1905 г. заняла столь радикальную социал-дарвинистскую позицию, что вступила в конфликт с культурными нормами подавляющего большинства населения. Так, группа московских миллионеров, выступив в 1906 г. в поддержку столыпинской реформы, заявила в беседе с корреспондентом журнала «Экономист России»: «Мы почти все за закон 9 ноября… Дифференциации мы нисколько не боимся… Из 100 полуголодных будет 20 хороших хозяев, а 80 батраков. Мы сентиментальностью не страдаем. Наши идеалы – англосаксонские. Помогать в первую очередь нужно сильным людям. А слабеньких да нытиков мы жалеть не умеем».

Нарастание революционных настроений в крестьянстве вызвало резкий сдвиг социальной философии элиты вправо. Социальный расизм стал характерен даже для умеренно левых философов. Например, Н.А. Бердяев в тот момент излагал определенно расистские представления: «Культура существует в нашей крови. Культура – дело расы и расового подбора… «Просветительное» и «революционное» сознание… затемнило для научного познания значение расы. Но объективная незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование «белой кости» есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт».

Социальный расизм элиты сопровождался всплеском русофобии – разновидности расизма этнического, направленного против русского простонародья, а затем и вообще против русских. После крестьянских волнений 1902–1907 гг. либеральная элита качнулась от «народопоклонства» к «народоненавистничеству». Кадет и известный культуролог Михаил Осипович Гершензон писал в книге «Вехи»: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, – бояться мы его должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».

Видный историк академик Веселовский пишет в дневнике: «Еще в 1904–1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мое мнение о народе не изменилось. Быдло осталось быдлом… Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство». В другом месте он говорит определеннее: «Годами, мало-помалу, у меня складывалось убеждение, что русские не только культурно отсталая, но и низшая раса… Повседневное наблюдение постоянно приводило к выводу, что иностранцы и русские смешанного происхождения даровитее, культурнее и значительно выше, как материал для культуры».

Понятно, что все это сплачивало русское простонародье ответной ненавистью и порождало в нем ответный социальный расизм, что и проявилось во взаимной жестокости Гражданской войны.

М.М. Шевченко. История крепостного права в России

Глава I

Дореволюционная и советская историография о крепостном праве в России

Выше уже отмечалось, что о крепостном праве в России писали многие и много. Существующая по этой проблеме литература прямо-таки необозрима. Она насчитывает сотни больших и малых работ, в которых исследованы различные ее аспекты. В своем историографическом обзоре мы остановимся только на вопросе происхождения крепостного права, поскольку он был и продолжает оставаться наиболее спорным в исторической науке. Как же трактовался этот вопрос в дореволюционное время? Известно, что в русской дворянско-буржуазной исторической науке при наличии множества оттенков по вопросу закрепощения крестьян довольно четко обозначились две основные концепции или теории – указная и безуказная. Основоположником теории указного происхождения крепостного права справедливо считается В.Н. Татищев. В 1734 г., разбирая старые архивные рукописи, он нашел Судебник 1550 г., в 88-й статье которого говорится об установлении определенного срока для свободного перехода крестьян от одного землевладельца к другому. Найденный Татищевым экземпляр Судебника представлял собой великолепно оформленную рукопись, и он подарил ее «яко вещь дивную» императрице Анне Ивановне, а копию с нее отдал в Академию наук. Надо заметить, что более ранние законодательные памятники, имевшие хождение в государстве между Русской Правдой и Судебником 1550 г., в то время ученым не были еще известны, хотя Татищев и догадывался об их существовании.

Наряду с Судебником Ивана IV В.Н. Татищев отыскал указ о беглых крестьянах от 24 ноября 1597 г. В указе записано: «Которые крестьяне… из поместей, и из вотчин… выбежали до нынешнего 106-го году за пять лет, – и на тех беглых крестьян в их побеге… давати суд и сыскивать накрепко всякими сыски. А по суду и по сыску тех крестьян беглых с женами и с детьми и со всеми их животы возити их назад, где кто жил…»[1]. Сопоставляя далее статью 88 Судебника 1550 г. о праве крестьянского перехода в Юрьев день осенний с указом 1597 г. о пятилетнем сроке сыска беглых крестьян, Татищев пришел к выводу, что за пять лет до 1597 г. «закон о непереходе крестьян учинен», т. е. что в 1592 г. был издан указ об отмене Юрьева дня и о прикреплении крестьян к земле, на которой они сидели, только текст этого указа не сохранился.

Так родил ась теория об указном закрепощении крестьян. Эту теорию в основном приняли и другие историки XVIII столетия, в частности И.Н. Болтин и М.М. Щербатов. В начале XIX в. сторонником указной теории выступил Н.М. Карамзин, который своим авторитетом надолго утвердил татищевский взгляд в русской историографии.

По мнению Н.М. Карамзина, крестьяне до конца ХVI в. были вольными хлебопашцами свободными арендаторами чужой земли. Но в 1592 или 1593 г. Борис Годунов издал закон, которым отменил переходы крестьян в Юрьев день и сделал их крепостными. «Мы знаем, – писал Н.М. Карамзин, – что крестьяне искони имели в России гражданскую свободу, но без собственности недвижимой: свободу в назначенный законом срок переходить с места на место, от владельца к владельцу, с условием обрабатывать часть земли для себя, другую – для господина или платить ему оброк. Правитель (Борис Годунов. – М.Ш.) видел невыгоды сего перехода, который часто обманывал надежду земледельцев сыскать господина лучшего, не давал им обживаться, привыкать к месту и к людям для успехов хозяйства…, – умножал число бродяг и бедность: пустели села и деревни, оставляемые кочевыми жителями; домы обитаемые, или хижины, падали от нерадения хозяев временных…: без сомнения желая добра не только владельцам, но и работникам сельским – желая утвердить между ими союз неизменный, как бы семейственный, основанный на единстве выгод, на благосостоянии общем, нераздельном, – он в 1592 или в 1593 году законом уничтожил свободный переход крестьян из волости в волость, из села в село и навеки укрепил их за господами»[2].

Таким образом, Н.М. Карамзин, как и В.Н. Татищев, считал, что крестьяне в России были закрепощены специальным законом при правлении Бориса Годунова. Причем он явно оправдывал издание этого закона, который, с его точки зрения, был в одинаковой степени выгодным и для землевладельцев-феодалов, и для крестьян.

Во второй четверти XIX в. догадка В.Н. Татищева о существовании указа 1592 г., закрепостившего крестьян, стала подвергаться серьезному сомнению. Татищев верил, что такой указ был издан, и задача историков заключается в том, чтобы его найти. Но среди великого множества документов, ставших известными после Татищева, никаких следов гипотетического закона не оказалось.

В 1836 – 1838 гг. вышли четыре тома «Актов археографической экспедиции», в которых опубликованы материалы, охватывающие период с 1294 по 1700 г. Автор предисловия к этим материалам, а таковым, по предположению К.А. Пажитнова, был П.М. Строев, попытался несколько подновить теорию Татищева – Карамзина об указном происхождении крепостного права. За исходный пункт крестьянского закрепощения он взял реально существовавший указ от 24 ноября 1597 г. Смысл этого указа Строев видел не в установлении пятилетнего срока давности для Розыска убежавших крестьян, а в отмене статьи 88-й Судебника 1550 г., т. е. в полном запрещении крестьянских переходов[3].

Аналогичной точки зрения придерживался и Н.С. Арцыбашев – русский историк, примыкавший к так называемой скептической школе. В своем труде «Повествование о России» Арцыбашев писал, что судопроизводство «в отечестве нашем текло, как видно, прежним порядком, по Судебнику, который несколько изменился указом царя Федора Иоанновича (ноября от 24 числа 1597 года), укрепляющим крестьян за помещиками»[4].

Однако точка зрения П.М. Строева и Н.С. Арцыбашева на роль указа 1597 г. в закрепощении крестьян не была достаточно аргументирована и, как справедливо заметил К.А. Пажитнов, «не произвела в то время впечатления»[5].

Так решалась проблема происхождения крепостного права дворянскими историками в XVIII и первой половине XIX в. Однако ставил ась тогда эта проблема в повестку дня очень робко, нерешительно, поскольку правительство категорически запрещало выступать как в защиту, так и в опровержение крепостного права. Более глубокая научная разработка ее началась лишь с конца 1850-х гг., когда сами правящие верхи вынуждены были признать необходимость освобождения крестьян. При этом одни авторы продолжали стоять на позициях указной теории, другие – склонялись признанию нарождавшейся безуказной теории закрепощения крестьян.

Сторонники указной теории фактически защищали положения, выдвинутые еще Татищевым и Карамзиным. Не соглашаясь по некоторым второстепенным вопросам, все они сходились на том, что крепостное право в России утвердилось вследствие издания некоего правительственного указа. Причем появление этого указа большинство из них относило к концу XVI в., считая, что до того времени крестьяне были свободным, бродячим населением. Такого рода мысль наиболее полно выражена в работах Б.Н. Чичерина.

Б.Н. Чичерин известен как автор теории государственного закрепощения и раскрепощения сословий. По его мнению, до XVI в. на Руси не было не только крепостного права, но и государства, которое он считал надклассовой организацией и творцом истории, ее единственной движущей силой. Государство отсутствовало тогда потому, утверждал Чичерин, что его существование было невозможно при всеобщей бродячести населения. В работе «Опыты по истории русского права» он писал: «Дружина была кочевая; бояре и слуги переезжали с места на место. То же самое делали и крестьяне; это было всеобщее брожение по всей Русской земле»[6]. В XVI в., рассуждал далее Чичерин, образовалось Русское государство, а вместе с ним появилось и крепостное право. Первыми были закрепощены бояре и дворяне, а затем крестьяне. «Вообще, – писал он, – с образованием государства возникает мысль, что каждый подданный должен нести на своем месте наложенное на него государственное тягло, мысль, которая лежит в основании укрепления крестьян. Сначала она высказывается случайно; она является как мера временная и частная; но нужно было только обобщить ее, сделать из нее государственную систему, и прямым последствием должно было сделаться всеобщее укрепление сословии»[7]. Чичерин считал, что закон, изданный в 1592 или 1593 г., лишь распространил на частновладельческих крестьян те государственные обязанности, которые уже несли остальные разряды населения – бояре, дворяне, посадские люди и черносошные крестьяне.

Таким образом, согласно утверждению Б.Н. Чичерина, закрепощение крестьянства произошло в силу необходимости всех сословий выполнять по отношению к государству определенные повинности. Причем каждый должен был служить на своем месте: бояре и дворяне на поле брани и в правительственных учреждениях, посадские люди и черносошные крестьяне отправлением в пользу государства «различных служб, податей и повинностей», наконец, частновладельческие крестьяне, кроме уплаты государственных податей, обязаны были еще служить своему помещику. В зависимости от характера службы и крепость была различной. Так, бояре и дворяне имели право свободного передвижения, поскольку их служба была повсеместной; что касается крестьян, то они были прикреплены к земле, к определенным местам жительства[8].

Объявив государство создателем крепостного права, Чичерин был далек от мысли, чтобы порицать его за это. Напротив, он целиком и полностью оправдывал действия верховной власти, которая будто бы в одинаковой мере защищала интересы и заботилась о выгодах всех сословных групп населения. По мысли Чичерина, государство, закрепощая крестьян, приобщая их к общественному тяглу, намеревалось попутно решить и некоторые другие вопросы, в частности – служилых дворян от переманивания их крестьян богатыми соседями – боярами и монастырями, установить правильную финансовую систему, упрочить общественную безопасность, которая постоянно нарушалась «при общем брожении народонаселения»[9].

В дальнейшем, когда государство достаточно окрепло, заявлял Чичерин, оно перестало нуждаться в обязательной постоянной службе всех сословий и приступило к их постепенному освобождению. Первоначально манифестом Петра III (1762 г.) и Жалованной грамотой Екатерины II (1785 г.) «за долголетнюю службу отечеству» были раскрепощены дворяне. По логике вещей следующими на очереди стояли крестьяне. Государство всех закрепостило, оно же всех и раскрепостит, когда придет время. В обстановке складывавшейся революционной ситуации конца 1850-х гг. такого рода заявления имели большой политический смысл.

Теория Б.Н. Чичерина о государственном закрепощении и раскрепощении сословий носила ярко выраженный классовый характер и призвана была отвлечь широкие крестьянские массы от активной борьбы с крепостниками-помещиками за землю и волю. Вместе с тем эта теория грубо фальсифицировала прошлое нашей страны и исторические судьбы ее народа. Так, крестьянское закрепощение Чичерин уподоблял закрепощению служилого сословия дворян, ставил по существу знак равенства между этими двумя видами «крепости». В действительности дворяне вовсе не были прикреплены ни к земле, ни к службе. Как известно, в случае отказа от службы они лишались предоставлявшийся им земли, но не возвращались принудительно на свои «старые жеребья» или места жительства. Выход из служилого состояния был совершенно запрещен лишь указом от 9 марта 1642 г. Но даже при жестких законах Петра I многие дворяне, в случае желания, находили возможность безнаказанно избегать службы. Совершенно иным было положение крестьян. Далее, причину прикрепления к земле частновладельческих, т. е. боярских, помещичьих, монастырских и церковных крестьян Чичерин видел в необходимости приобщения их к несению государственного тягла, умалчивая, что такое тягло они уже несли задолго до отмены правил Юрьева дня. Это объяснение можно еще, хотя и с большими оговорками, применить к эпохе Петра I, введшего подушную подать и распространившего ее на холопов и «гулящих людей», но оно совершенно не годится для интерпретации законодательства конца XVI в. Чичерин грешит против истины и в том случае, когда утверждает, что черносошные крестьяне и посадские люди были закрепощены раньше крестьян частновладельческих. Такое утверждение не согласуется с показаниями источников. Ведь Судебники 1497 и 1550 гг. говорят о праве выхода в Юрьев день крестьян вообще, не подразделяя их на отдельные разряды, и предполагать, что черносошные крестьяне, жившие на государственных землях, находились в худшем положении, были более зависимы и угнетены, чем крестьяне частновладельческие, нет никаких оснований.

К середине XIX в. относится начало научной и педагогической деятельности одного из крупнейших русских буржуазных историков С.М. Соловьева. Как и Чичерин, Соловьев считал государство основной движущей силой в истории, ее демиургом. В 1857 г, вышел в свет седьмой том его труда «История России с древнейших времен», в четвертой главе которого автор касается проблемы происхождения крепостного права. В понимании этой проблемы Соловьев разделял взгляды сторонников указной теории. «К царствованию Федора, – писал он, – относится одно из самых важных в истории русских сословий явление – закон об укреплении крестьян»[10].

Необходимость закрепощения крестьян С.М. Соловьев видел в обширности Русского государства и «в малом его населении, в обилии земель и в недостатке рук АЛЯ ее обработания». Он рассуждал так: с образованием Русского централизованного государства появилась потребность в большом войске. Его основу составляли дворяне и дети боярские. Они получали за свою службу поместья, с которых должны были содержать себя, и по призыву государя являться «конны, людны и оружны». Чтобы служилый человек мог всегда исправно нести требуемую службу, он должен был иметь на своей земле необходимое количество крестьян для ее возделывания. Между тем богатые соседи постоянно переманивали их у него большими льготами. Вот почему государство, наделив служилого дворянина землею «обязано было дать ему и постоянных работников, иначе он служить не мог»[11].

Как видим, С.М. Соловьев, подобно многим другим историкам того времени, считал, что закрепощение крестьян произошло сравнительно поздно, в конце ХVI в., в результате издания правительством специального закона, что мера эта была вызвана государственными потребностями.

В конце 1858 г. в славянофильском журнале «Русская беседа» появилась статья М.П. Погодина под названием «Должно ли считать Бориса Годунова основателем крепостного права?» Она нарушила то единодушие, которое существовало среди профессиональных историков по вопросу происхождения крепостного права в России. Погодин решительно выступил против указной теории, завоевавшей к тому времени очень прочные позиции и разделявшейся подавляющим большинством ученых и общественных деятелей. Он пытался доказать, что никакого закона об отмене Юрьева дня никогда не существовало, что крепостное право было создано помимо участия государственной власти, ходом самой жизни. В названной статье автор писал: «Нет возможности поймать моменты водворения у нас рабства… Рабство закралось к нам изподтишка: виноват не Борис Годунов, не Иоанн Грозный, не Петр Великий, а больше всего народный характер, кроткий, смирный и терпеливый до крайностей», виноваты в конечном итоге «обстоятельства»[12]. Но какие именно «обстоятельства» вызвали к жизни крепостное право и причем тут был «кроткий» народный характер? – на эти вопросы Погодин не смог дать ответа.

Начало закрепощения крестьян в России М.П. Погодин относил к первой четверти XVIII в., ко времени петровских преобразований. Характерным для него является недооценка роли государства как активной силы в процессе возникновения и дальнейшего развития крепостного права.

Точка зрения М. П. Погодина не получила тогда широкого признания. Погодину не удалось опровергнуть теорию указного закрепощения крестьян. Тем не менее он нанес довольно сильный удар по этой теории. В его руках оказались такие аргументы, оспаривать которые было делом чрезвычайно трудным. Так, В.Н. Татищев, констатируя отсутствие в известных ему источниках указа об отмене Юрьева дня, успокаивал себя и читателей тем, что этот указ рано или поздно все же удастся найти. Но ко времени выхода в свет статьи Погодина прошло более ста лет, в течение которых было выявлено огромное количество ранее неизвестных актов, а искомый указ об установлении крепостного права, как уже говорилось, так и не был найден. Как могло случиться, спрашивал Погодин у своих оппонентов, что исключительно важный закон, касающийся многочисленного класса жителей, определяющий их положение и по содержанию своему для исполнения повсеместный, пропал так, что нигде не нашлось ни одной копии, не говоря уже о подлинниках, которых должно быть великое множество. Более того, продолжал Погодин, во всех современных предполагаемому закону актах и в последующих указах, касающихся крестьянского выхода, нет не только никаких ссылок, но даже и намека, что этот закон когда-либо существовал [13].

Рассмотренная нами статья М.П. Погодина содержала в себе зародыш новой концепции происхождения крепостного права в России, вошедшей в историю под названием безуказной теории. Однако, если быть более точным, то, очевидно, следует признать, что ее родоначальником был не Погодин, а М.М. Сперанский.

В 1859 г. во второй книге сборника «Архив исторических и практических сведений, относящихся до России» появилась работа М.М. Сперанского «Историческое обозрение изменений в праве поземельной собственности и в состоянии крестьян». Эту работу Сперанский написал еще в 1836 г., но, вероятно, из-за цензурных условий не смог ее тогда напечатать и она длительное время оставалась в рукописи. К.А. Пажитнов высказал предположение, что в научных и литературных кругах работа Сперанского стала известна раньше ее публикации и что именно ознакомление с рукописью этой работы побудило Погодина выступить со статьей «Должно лисчитать Бориса Годунова основателем крепостного права?»[14].

М.М. Сперанский считал, что в древней Руси все разряды крестьян были людьми вольными. В этом вопросе сторонники нарождавшейся безуказной теории, за немногим исключением, не расходились во взглядах со своими противниками. Являясь лично свободными, древнерусские крестьяне, по мнению Сперанского, выполняли государственные и общественные повинности, а за пользование землею платили ее собственникам оброк деньгами, хлебом или работою. Они могли беспрепятственно переходить с одного места на другое, имели право покупать землю на собственное имя и пользоваться ею так же, как и другие владельцы. Но со времени проведения татаро-монголами переписи в 1257 г. в положении крестьян, поселенных на государственных землях, «произошла великая перемена». Попав в писцовые книги, они стали называться численными и должны были оставаться там, где их застала перепись. Те же крестьяне, которые жили на частновладельческих землях, по-прежнему сохраняли право перехода от одного феодала к другому[15].

Таким образом, после 1257 г., как полагал Сперанский, на Руси произошло разделение крестьян на две группы: на прикрепленных к определенным местам жительства и на свободных, в зависимости от того на чьей земле они были поселены – на государственной или же на частновладельческой.

Следует заметить, что аналогичная мысль о роковых для крестьян последствиях татарской переписи была высказана еще в 1816 г. профессором Дерптского университета Густавом Эверсом в его книге «История руссов», однако веских аргументов для ее обоснования ни у Эверса, ни у Сперанского не оказалось.

М. М. Сперанский утверждал, что частновладельческие крестьяне не потеряли права перехода с одной земли на другую не только в период тaтapo-монгольского нашествия, но и в конце XVI в. По его мнению, Борис Годунов не отменял Юрьева дня, не отменяли его и другие русские государи. До первой ревизии переход крестьян не был «ни воспрещаем, ни отменяем законом общим и положительным». Но затруднения, связанные с возвращением полученной ссуды и уплатой пожилого, лишали крестьян возможности пользоваться этим правом. Сперанский делал упор на то, что письменные договоры тогда не составлялись и крестьянину нечем было доказать правильность своего перехода; он всегда рисковал считаться беглым и как таковой «возвращаем был помещику». Следовательно, «всякий переход, даже и правильный, мог быть признаваем бегством, и право перехода, хотя общим законом неотмененное, отменялось само собой на деле. Крестьянин стал крепок земле»[16].

Прикрепление крестьян к земле Сперанский считал начальной «степенью укрепления». Последующая степень наступила с первой ревизии и первого рекрутского набора, когда крестьянин оказался «крепок» не только земле, но и помещику. Конечный вывод Сперанского таков: закрепощение крестьян «основалось сперва обычаем а потом законом, и следовательно состояние сие столь же законно, как и все другие»[17].

Большое место проблема крепостного права занимала во взглядах и деятельности славянофилов. Они касались этой проблемы во многих своих произведениях, письмах, различного рода записках постольку, поскольку допускали это цензурные условия.

Считая крепостное право «мерзостью», «глубокой и страшной язвой», «делом возмутительным» и т. д., славянофилы, как и многие другие общественные деятели и ученые середины XIX в., пытались выяснить, когда, как и в силу каких причин оно появилось на Руси. Наиболее полно их точка зрения по этой проблеме изложена в докторской диссертации И.Д. Беляева «Крестьяне на Руси».

И.Д. Беляев был крупным русским историком позапрошлого столетия. Его работа «Крестьяне на Руси», опубликованная в 1860 г., была первым фундаментальным трудом по истории крестьян. В ней освещается эпоха со времен Киевского государства до XVIII в. Написав свою работу в период подготовки крестьянской реформы, Беляев стремился дать в ней ответы на жгучие вопросы современности.

Всю историю крестьян Беляев подразделил на три периода. Первый период – с древнейших времен до конца XVI в. На этом этапе крестьяне были людьми вольными, они могли свободно переходить с одной земли на другую и от одного владельца к другому. «Каждый мог поселиться там, где его примут», – писал И.Д. Беляев. Вместе с тем он отметил и ряд ограничений, затруднявших крестьянские переходы». Одно из них заключалось в согласии феодала или общины на поселение крестьянина. Это ограничение усиливалось по мере уменьшения необработанных, свободных земель. Вторым ограничением было разделение крестьян на тяглых и нетяглых. Тяглый человек мог уйти лишь в том случае, если община его отпустит, или если он даст за себя выкуп. Третьим ограничением являлось назначение для выхода определенного срока в году. Крестьяне, вышедшие не в установленный законом срок, возвращались на прежние места. Перечислив эти ограничения, Беляев тем не менее утверждал, что в то время все крестьяне были людьми свободными и по закону, и на деле[18].

Рассматривая далее Судебники 1497 и 1550 гг., Беляев считал, что они в сущности не изменили положение крестьян как свободных, полноправных членов русского общества. По его мнению, Судебники законодательно закрепили то, что уже было утверждено обычаем. При этом существовавшее на местах многообразие было сведено к единству, внесена большая четкость и ясность. Установив единые правила, Судебники упростили сам процесс выхода, оградили крестьян от всяких незаконных притязаний землевладельцев и тем облегчили их положение. Даже видимая новизна Судебников – плата за пожилое и за повоз, фактически не была новостью, писал Беляев, так как и прежде крестьянин не мог уйти, не рассчитавшись с землевладельцем. Судебники установили лишь общий порядок и единую цену за пожилое и за повоз. Такого общего определения и общей цены пожилого до этого не было. Все определилось взаимным соглашением арендатора с хозяином. При такой неопределенности условий не обходилось без споров и обид[19].

Таким образом, И.Д. Беляев явно идеализировал так называемый Московский период в истории Русского государства, что вообще было присуще славянофилам. «Грозные государи московские…, – писал он, – были самыми усердными утвердителями исконных крестьянских прав, особенно царь Иван Васильевич постоянно стремился к тому, чтобы крестьяне в общественном отношении были независимы и, согласно с исконными русскими обычаями, имели одинаковые права с прочими классами русского общества»[20].

По мнению Беляева, с конца ХVI в. в истории русского крестьянства начался второй период, продолжавшийся до петровских преобразований. В это время в связи с ростом тяглового гнета возникло бегство крестьян на окраины, что в свою очередь привело к запустению земель в центре страны, к расстройству финансовой системы государства. Образовалось неразрешимое противоречие: военные расходы непрерывно увеличивались, а налоговые сборы в связи с бегством крестьян и опустением земель из года в год уменьшались. Это обстоятельство и вынудило правительство прикрепить крестьян к земле. И.Д. Беляев писал: «… крайне расстроенное положение финансовых дел и отягощение народа, наконец, вызвали московское правительство к новой, доселе небывалой мере – к общему прикреплению свободных крестьян к земле. Когда именно, в котором году, состоялась эта новая мера, совершенно изменившая жизнь русских крестьян, мы не знаем, ибо первоначальный указ о прикреплении до нас не сохранился или еще не отыскан»[21].

По предположению Беляева, не отличавшемуся, впрочем, оригинальностью, указ об отмене правил Юрьева дня появился между 1591 и 1592 гг.[22] Беляев считал, что этим указом были прикреплены к земле только те крестьяне, которые состояли в тягле, и «может быть, их дети». Братья же тяглецов, племянники, подсуседки и «вообще вольные люди, жившие за чужим тяглом», оставались свободными, пока кто сам не принимал на себя тягло. «Прикрепление для каждого, – писал Беляев, – начиналось с принятием тягла»[23].

Следовательно, И.Д. Беляев, как и другие сторонники указной теории, возникновение крепостного права в России непосредственно связывал с законодательной деятельностью верховной власти и оправдывал это финансовыми потребностями государства. Он явно грешил против истины, когда заявлял, что отмена Юрьева дня ударила прежде всего по землевладельцам, лишив их возможности сгонять по своему произволу с земли нерадивых работников. Что же касается крестьян, то им жить стало будто бы даже легче «против прежнего времени, ибо платежи податей и отправление повинностей ложились равномернее, а следовательно, были менее тягостны»[24].

Продолжая идеализировать действия московских государей, Беляев утверждал, что прикрепление крестьян к земле не уничтожило их гражданской значимости, не сделало их крепостными. Даже после издания в 1649 г. Соборного уложения они продолжали оставаться полноправными членами русского общества. Лишь начиная с первой ревизии, писал Беляев, крестьяне мало-помалу стали превращаться в крепостных людей, в безгласную собственность своих владельцев. Полностью завершится этот процесс в царствование Екатерины II[25].

Необходимо заметить, что И.Д. Беляев в своих рассуждениях нередко противоречил сам себе. Настойчиво подчеркивая, что до преобразований Петра I крестьяне являлись «полноправными членами русского общества», он в то же время часто называл их людьми «полусвободными». Например, на странице 90 его работы «Законы и акты, устанавливающие в древней Руси крепостное состояние», говорится: «…благодаря этому указу (1591–1592 гг. – М.Ш.) крестьяне потеряли важное право выхода из полусвободного состояния, и таким образом по закону лишились возможности и права распоряжаться своей личностью»[26]. Говоря далее, что Уложение 1649 г. «окончательно признало крестьян крепкими земле», Беляев заявлял: «Но сим прикреплением по уложению, так же, как и по прежним законам, полусвободные крестьяне не потеряли прав личности не сделались еще безгласной собственностью своих владельцев»[27].

Проблемы происхождения крепостного права касались и представители нарождавшейся в России революционной мысли. Среди них необходимо прежде всего назвать А.Н. Радищева, который первым в русской историографии подошел к объяснению общественных явлений с точки зрения интересов трудящихся, с позиций революционера. В идейном наследии Радищева нет специальных исторических работ, кроме неоконченного «Сокращенного повествования о приобретении Сибири». В центре его внимания находились события новейшего времени. Вместе с тем Радищев глубоко интересовался и древней историей своей страны, для чего он внимательно изучал «Повесть временных лет», «Русскую Правду», читал труды В Н. Татищева, М.М. Щербатова, Г.Ф. Миллера. Знание прошлого Радищеву было необходимо для того, чтобы уяснить исторические корни крепостничества и самодержавия, против которых он боролся, и обосновать свою идею революционного преобразования страны.

А.Н. Радищев нигде прямо не говорит о времени возникновения крепостного права в России; по этому вопросу он, видимо, разделял взгляды Татищева и других официальных историков XVIII в. Но Радищев решительно отвергал их доводы, что предки современных крестьян до их закрепощения будто бы являлись безземельным бродячим населением. По его мнению, в древности крестьяне не только обладали политической свободой, но и были собственниками обрабатываемой ими земли. В книге «Путешествие из Петербурга в Москву» А. Н. Радищев писал: «Следовательно, в начале общества тот, кто ниву обработать может, тот имел на владение ею права, и обрабатывающий ее пользуется ею исключительно»[28]. Радищев высказал догадку, что главным виновником закрепощения крестьян являлся не бродячий характер их жизни, как утверждали дворянские историки, а класс феодалов, дворяне-помещики, которые при содействии государственной власти захватили землю и подчинили себе жившее на ней население[29]. В результате, писал он, крестьянин теперь не только совершенно лишен земли, «но работая ниву чуждую, зрит пропитание свое зависящее от власти другого»[30].

Вслед за А.Н. Радищевым страстными борцами против крепостного права выступили декабристы. Обладать другими людьми, закладывать, наследовать, дарить и продавать их по своему произволу они называли постыдным делом, противным человеческому разуму и законам естественным. Крепостное право воспринималось декабристами как глубочайшее оскорбление национальной гордости и как основная экономическая причина отсталости России. «Рабство крестьян всегда сильно на меня действовало», – заявил царским следователям П.И. Пестель во время одного из допросов[31]. Горячо любя свою родину, декабристы поставили перед собой задачу избавить ее от ига крепостного права и охранявшего его царского самодержавия. «Рабство должно быть решительно уничтожено и дворянство должно непременно навеки отречься от гнусного преимущества обладать другими людьми»[32], – гласит программный документ Южного общества декабристов «Русская Правда». «Крепостное состояние и рабство отменяются; раб, прикоснувшийся земли Русской, становится свободным»[33], – записано в проекте Конституции Н.М. Муравьева. В оправдательной записке, посланной на имя Николая I, Н.И. Тургенев отмечал, что главная мысль, которая постоянно владела им и управляла его поступками, заключалась в ликвидации крепостного права. Эта мысль казалась ему «священной и достойной целью всей жизни»[34]. Борьба с крепостничеством и самодержавием была в глазах декабристов великим патриотическим подвигом. Ради достижения поставленной цели они решили принести в жертву все, что имели, даже самую жизнь, не преследуя при этом никаких личных интересов.

Декабристы не только боролись против крепостного права, как реально существовавшего зла, но и стремились осмыслить его истоки, которые, с их точки зрения, ни один официальный дворянский историк, «не исключая и Карамзина, достаточно не уважил и не объяснил»[35]. Вскрывая причины этого явления, Н.И. Тургенев писал: «Если же сия часть истории нашего отечества обработана несовершенно и не в настоящем виде, то сие происходит только от того, что историю пишут не крестьяне, а помещики»[36].

Как и А.Н. Радищев, декабристы отрицали наличие крепостничества в древней Руси. «Предки наши свободные, предки с ужасом взглянули бы на презрительное состояние своих потомков»[37], – заявлял В. Ф. Раевский. Аналогичного мнения по этому вопросу придерживались и другие декабристы. «Беспристрастная история свидетельствует, – писал, например, М.А. Фонвизин, – что древняя Русь не знала ни рабства политического, ни рабства гражданского», что в жизни древних славян «преобладала стихия демократическая – общинная»[38]. В этих высказываниях, а они не были единичным явлением, явно преувеличены демократические черты в общественном устройстве Древнерусского государства. Тем не менее их значение исключительно велико. В них содержался политический заряд большой разрушительной силы, направленный против идеи об извечности и естественности крепостных отношений. А такая идея среди дворян имела тогда очень широкое распространение. Опровержение ее декабристы считали своей первостепенной задачей.

Подчеркивая преходящий характер крепостного права, декабристы решительно отрицали самую законность его. «Ежели это право законное, то что же беззаконное?» – резонно спрашивал А.Н. Муравьев у своих оппонентов из лагеря Скалозубов и Скотининых.

Декабристы считали крепостное право явлением относительно позднего происхождения. Они отвергали ссылки на «бродяжничество» крестьян как на причину их закрепощения. Истоки крепостного права декабристы искали в насильственных действиях помещиков и правительственной власти. Однако в силу классовой ограниченности своего мировоззрения и уровня развития современной им исторической науки они не дали да и не могли дать научно обоснованного ответа на вопрос о конкретных путях закрепощения крестьян в России. Их высказывания по этому вопросу отрывочны, лишены единства и в отдельных случаях близки к концепциям, бытовавшим в официальной исторической науке того времени. Так, М.А. Фонвизин в освещении интересующей нас проблемы фактически исходил из построений Густава Эверса. Он связывал начало закрепощения крестьян с нашествием на Русь монголо-татар и произведенной ими в 1257 г. поголовной переписи населения для обложения его данью[39]. Иную точку зрения высказал Н.И. Тургенев в книге «Россия и русские», опубликованной за границей в 1847 г. В этой книге Тургенев писал, что Борис Годунов был первым виновником униженного, рабского состояния русских крестьян. Фатальный закон, навсегда приковавший их к земле, на которой они находились в момент его обнародования, издан в 1593 г. В то же время, чтобы обеспечить исполнение этого закона, была произведена перепись всех крестьян. По мнению Тургенева, текст самого закона не дошел до нас. Известно только прибавление к нему, опубликованное в 1597 г. и ограничивавшее пятью годами срок, в течение которого можно было требовать возвращения крестьян, покинувших свое местожительство[40].

Следовательно, взгляды Н.И. Тургенева на проблему происхождения крепостного права в России внешне совпадали с указной теорией, выдвинутой Татищевым и обоснованной Карамзиным. Однако, если Татищев, Карамзин и их последователи из числа официальных историков прямо или косвенно не только оправдывали, а и восхваляли крепостнические законы правительства, то Тургенев и другие декабристы стремились заклеймить их.

Н.И. Тургенев высказал довольно смелый для его времени взгляд на казенных крестьян, которые официально причислялись тогда к разряду «свободных состояний». Казенных или государственных крестьян разных ведомств он считал такими же крепостными людьми, как и крестьян частновладельческих. Следует «рассеять ложное убеждение, – подчеркивал Тургенев, – что будто бы одно сословие сельских обывателей, водворенных на владельческих землях, есть крепостное»[41]. Исходя из этого, он доказывал необходимость уничтожения как частного, так и государственного крепостного права.

Революционные традиции в русской историографии, заложенные А.Н. Радищевым и декабристами, продолжили В.Г. Белинский, А.И. Герцен, Н.П. Огарев, Н.А. Добролюбов, Н.Г. Чернышевский и их единомышленники. Они выступили на арену общественно-политической деятельности и в тот период, когда крепостная система переживала глубокий кризис и вопрос о ее ликвидации встал перед Россией во весь свой рост в качестве основной жизненной задачи.

Подобно своим предшественникам в лице Радищева и декабристов, революционные демократы специально не занимались научным исследованием проблемы происхождения крепостного права, которое А.И. Герцен называл «гнусным, позорным, ничем не оправданным рабством»[42]. Все их помыслы, сила и энергия были направлены на освобождение народа от тяжких цепей этого рабства и охранявшего его царского самодержавия. Если же они и касались истоков крепостничества, то лишь в такой мере, в какой это диктовалось практическими потребностями революционной борьбы.

Будучи солидарными в общей оценке крепостного права и в необходимости его решительного уничтожения, революционные демократы имели и некоторое различие во взглядах на отдельные стороны этой проблемы. Так, В.Г. Белинский сущность крепостного права сводил к отмене правил Юрьева дня и связывал это с именем Бориса Годунова. По его мнению, именно Годунов явился автором увековеченного русской пословицей «нововведения»: «Вот тебе, бабушка, Юрьев день!» Явно преувеличивая роль личности в истории, Белинский не смог разобраться во всей сложности социально-экономических процессов, породивших в свое время крепостное право. Он излишне оттенял своеобразие исторического развития России. «… до Годунова, – писал Белинский, – у нас не было крепостного сословия, и в этом отношении не мы у Европы, а Европа у нас могла бы с большою для себя пользою позаимствоваться. Вместо крепостного права у нас было только поместное право – право владеть землею и обрабатывать ее руками пролетариев, на свободных с ними условиях, обратившихся в обычай»[43].

Однако ошибочные представления по вопросу об истоках крепостничества не помешали В.Г. Белинскому стать непримиримым его противником. Крепостное право он считал «вредным» для России как в прошлом, так и в настоящем, и всю свою жизнь посвятил самоотверженной борьбе с ним.

По сравнению с В.Г. Белинским в решении ряда аспектов проблемы закрепощения крестьян ближе к истине подошел А.И. Герцен. Правда, и Герцену в поисках истоков крепостничества не удалось избежать широко распространенного в его время заблуждения, что в отдаленном прошлом Россия якобы была страной совершенно иного склада, чем государства Западной Европы. Древняя и удельная Русь представлялась ему в виде федерации земель с однородным населением, не знавшим обособленных, привилегированных классов и борьбы разнородных социальных сил[44]. Исходя из этого, Герцен отрицал наличие крепостного права и собственного крестьянского землевладения в Русском государстве того времени. В статье «Крещеная собственность» он писал: «Крестьяне с незапамятных времен селились на частных землях, но крепостными они не были. Отношение их к помещикам было патриархальное, основанное на обычаях, на взаимном доверии»[45]. Подобно многим декабристам, Герцен в этом вопросе сделал шаг назад сравнительно с Н.А. Радищевым.

Необходимо заметить, что вопрос о закрепощении крестьян в России Герцен считал одним из наиболее запутанных в русской историографии. «Зачем наш народ попал в крепость, как он сделался рабом» – спрашивал Герцен и отвечал, что «это не легко растолковать»[46].

Герцен не разделял того взгляда, что крепостное право будто бы возникло вдруг как следствие законодательной отмены Борисом Годуновым правил Юрьева дня. По его мнению, закрепощение крестьян в России было длительным и сложным процессом, прошедшим в своем развитии ряд этапов[47]. «Крепостное право, – писал он, – шаг за шагом установилось к началу XVII века и достигло полного развития в «философское» царствование Екатерины II»[48]. Отмечая непрерывный рост крепостничества в XVII-ХVIII вв., Герцен видел в этом глубочайшую основу крестьянских войн, периодически потрясавших Россию[49]. А.И. Герцен глубже, чем его предшественники и многие современники, вскрыл классовые корни крепостного права. Всю ответственность за порабощение крестьян в России он возлагал на помещиков, опиравшихся в своих действиях на поддержку верховной власти. В противовес официальным историкам Герцен постоянно подчеркивал органическую зависимость крепостнической политики царского правительства от воли помещиков. «Царизм, сам опиравшийся на неограниченную власть, – писал он, – по необходимости должен был покровительствовать покушению помещиков на права крестьян…»[50]. Или еще: «Крестьянин был обманут, взят врасплох, загнан правительственным кнутом в капканы, приготовленные помещиками, загнан мало-помалу, по частям, в сети, расставленные приказными; прежде нежели он хорошенько понял и пришел в себя – он был крепостным»[51].

Вслед за декабристами А.И. Герцен утверждал, что крепостное право в России лишено каких бы то ни было законных оснований и является вопиющей исторической несправедливостью. Эта мысль особенно ярко оттенена им в первой прокламации, изданной Вольной русской типографией в Лондоне под названием: «Юрьев день! Юрьев день!» На ее страницах Герцен писал: «Всякое дворянство на Западе может сослаться на какие-нибудь слабые, призрачные права владения крестьянами; у нас и тех нет. Не кровью приобрело русское дворянство рабов, а рядом полицейских мер, низким потворством царей, плутнями чиновников и бесстыдной алчностью своих праотцов»[52].

Нам представляется, что стремление доказать противозаконность крепостного права было продиктовано прежде всего тактическими соображениями. Но это стремление вытекало также и из общеисторической концепции Герцена, который в оценке общественных явлений оставался идеалистом и потому не смог понять экономических основ крепостного права. Это было свойственно и другим революционным демократам, в том числе Н.Г. Чернышевскому.

Н.Г. Чернышевский во многом разделял взгляды Герцена на проблему происхождения крепостного права в России. Основным виновником закрепощения крестьян он считал самодержавное правительство. Причем по мере обострения в стране классовых противоречий и углубления революционной ситуации Чернышевский высказывал эту мысль все более четко и определенно. Так, в статье «Суеверие и правила логики» (1859 г.) он писал, что «крепостное право произошло некогда от дурного управления и поддерживалось им»[53]. В прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» (1861 г.) Чернышевский, обращаясь к труженикам земли Русской, указывал: «Да и вас-то в крепостные помещикам все цари же отдали, иных давно, так что вам уже и не памятно, а других не больно давно, так что деды помнят…»[54]. Наконец, в «Письмах без адреса», датируемых 1862 г., Чернышевский заявлял: «Крепостное право было создано и распространено властью, всегдашним правилом власти было опираться на дворянство, которое и образовалось у нас не само собой и не в борьбе с властью, как во многих других странах, а покровительством со стороны власти, добровольно давшей ему привилегии»[55].

Как справедливо заметил В.Е. Иллерицкий, Н.Г. Чернышевский был еще далек от научного понимания соотношения базиса и надстройки и потому несколько преувеличивал роль самодержавия в закрепостительном процессе. Но его высказывания в этом плане имели большое значение. Они наносили удар по ложным концепциям дворянско-буржуазных историков, которые утверждали, что самодержавная власть является надклассовой силой, выражающей общенациональные интересы. Подчеркивая дворянскую сущность русского царизма, Чернышевский рассеивал либеральные иллюзии о возможности действительного, а не мнимого освобождения крестьян сверху и тем самым нацеливал своих единомышленников на революционную борьбу с самодержавно-крепостническим строем[56].

Н.Г. Чернышевский специально не занимался изучением вопроса, когда именно началось закрепощение крестьян в России. Насколько можно судить по его беглым высказываниям, он придерживался в этом вопросе господствовавшей в то время точки зрения. Так, полемизируя с членом Вольного экономического общества статским советником Бланком, Чернышевский писал: «Г-н Бланк, пускаясь в исторические фантазии, воображает, будто бы крепостное право всегда существовало в русской земле; по своему незнанию он смешивает немногочисленных холопов (дворовых служителей), существовавших в старину, с поселянами, которые не имеют с ними ничего общего и прикреплены к земле только уже в конце XVI века, всего каких-нибудь двести шестьдесят лет тому назад»[57].

Такого же по существу мнения придерживался и Н.А. Добролюбов, хотя он и заявлял, что ограничение свободы крестьян началось задолго до формальной отмены правил Юрьева дня в конце XVI в. В рецензии на статью Ю. Жуковского «Общественные отношения в России с точки зрения исторической науки права» Добролюбов писал: «Вотчина могла быть выгодна только при возможности владеть ею обеспеченно, а между тем при возможности перехода крестьян от одного помещика к другому не было никакого обеспечения для владельцев. Отсюда вместе с уничтожением удельной системы начинается со стороны центральной власти ряд мер, противодействующих переходу крестьян и все более скрепляющих союз князей с боярами и всякими служилыми людьми». И далее: «Ограничения перехода видны во многих договорах московских князей; срок перехода определен в XV в. В Судебнике Иоанна III; меры закрепощения являются с конца XVI В.»[58]

В обосновании исторических прав крепостных крестьян на землю существенный интерес представляет точка зрения Н.П. Огарева. В статье «Что нужно народу?» Огарев заявлял: «… теперь и царь и помещики будто забыли, что народ тысячу лет лил пот и кровь, чтобы выработать и отстоять свою землю, и говорят народу: «покупай, мол, еще эту землю за деньги». Нет! Это уж искариотство. Коли торговать землею, так торговать ею тому, кто ее добыл. И если цари и помещики не хотят заодно, нераздельно с народом владеть землей, так пусть же они покупают землю, а не народ, ибо земля не ихняя, а народная и пришла она народу не от царей и помещиков, а от дедов, которые заселили ее во времена, когда о помещиках и царях еще и помину не было»[59].

Остановимся кратко на взглядах Н. В. Шелгунова, который, пожалуй, ближе других революционных демократов конца 1850 – начала 1860-х ГГ. подошел к правильному решению проблемы происхождения крепостного права в России. Шелгунов настойчиво отвергал доводы сторонников указной теории из дворянско-буржуазного лагеря о решающей роли законодательства Годунова в закрепощении крестьян. Не Борис Годунов, утверждал он, ввел в России рабство, понимая под последним крепостное право. «Рабство, как ком снега, катилось и росло с самого основания Руси и могло обойтись без всякого Годунова»[60]. По его мнению, отменой Юрьева дня Борис Годунов не внес ничего принципиально нового, а лишь продолжил то, что началось задолго до конца ХVI в. Это утверждение не потеряло своей теоретической весомости и в наше время, но оно не содержало еще позитивного решения всех аспектов проблемы. Шелгунов не смог до конца преодолеть давление дворянско-буржуазных концепций истории крепостного права. Его высказывания по отдельным вопросам носят на себе следы влияния С.М. Соловьева, что более всего сказалось при истолковании им причин закрепощения крестьян. Вскрывая эти причины, Шелгунов в статье «Россия до Петра I» писал: «То, в чем несправедливо обвиняют Бориса Годунова, сложилось весьма последовательно из понятий, живших много ранее и явившихся вследствие многоземелья, экономического неразвития страны и недостатка средств для покрытия государственных потребностей. Людей вознаграждали за службу тем, что давали им землю. Этим устанавливались сразу отношения между владельцем и невладельцем, богатым и бедным. Поселившийся крестьянин платил землевладельцу натурой или деньгами… Экономической зависимостью крестьянина определялась и его гражданская зависимость от землевладельца»[61].

Так решался вопрос о происхождении крепостного права в России до реформы 1861 г. и в период ее проведения. Указная теория В.Н. Татищева, поставившего впервые на очередь проблему закрепощения крестьян в Московском государстве, получила тогда наибольшее признание.

С опубликованием «Положений 19 февраля 1861 года» роковой узел крепостного права, затягивавшийся на протяжении многих столетий, был разрублен. В этот период жизнь выдвинула много других неотложных задач, требовавших своего решения, и потому вопрос о происхождении крепостного права на время потерял свою былую остроту. Однако по мере того, как все очевиднее стали сказываться отрицательные для народа стороны реформы 1861 г., возрождался и интерес к истории крепостного права. В печати снова стали появляться исследования, посвященные этой проблеме.

Нужно сказать, что в пореформенный период господствовавшая ранее теория указного закрепощения крестьян быстро теряла своих приверженцев. Начиналось победное шествие безуказной теории. Крупнейшим ее представителем был В.О. Ключевский.

По мнению Ключевского, крестьянское крепостное право в России возникло в первой половине XVII в. из холопского крепостного права. В связи с этим Ключевский детально рассматривает вопрос, что представляло собой холопское крепостное право, как первичное крепостное состояние, как оно было привито крестьянству и как затем переродилось в результате пересадки «на новую, чуждую ему почву»[62]. Эта метаморфоза в представлении Ключевского произошла следующим образом. Крестьяне исстари вели свое хозяйство на владельческих землях. Крестьян-собственников, сидевших на своей земле во всем Русском государстве не было. За арендуемую землю крестьяне платили поземельный оброк. Если же они брали у владельца подмогу или ссуду, то несли ряд дополнительных повинностей. Но это отнюдь не ущемляло их личной свободы. Крестьяне в любом случае продолжали оставаться свободными арендаторами. Их отношение к землевладельцам определялось свободным договором. С половины ХVI в. по необъясненным Ключевским причинам усилилась задолженность крестьян их владельцам. Вследствие этого право Свободного выхода постепенно стало отмирать само собой. Однако уплатив долг, крестьяне могли беспрепятственно оставить одного владельца и перейти к другому. Крепостными же они стали лишь тогда, когда потеряли право возвращать долг господину без его согласия. А этот процесс развился под влиянием кабального холопства.

Появление кабального холопства на Руси В.О. Ключевский относил к концу ХV – началу ХVI в., чему «содействовал перелом, совершившийся в народном хозяйстве»[63]. Характер и причины этого перелома он затруднялся объяснить. Для него ясным было одно: в указанный период «произошло нечто такое, вследствие чего чрезвычайно увеличилось количество свободных люден, которые не хотели продаваться в полное холопство, но не могли поддержать свое хозяйство без помощи чужого капитала»[64].

Как известно, в основе кабального холопства лежало заемное обязательство. По Судебнику 1550 г. кабальные холопы состояли в «крепости» у своих господ или заимодавцев только до уплаты долга. Но вот 1 февраля 1597 г. издан специальный указ о кабальных холопах и слугах добровольных. Согласно этому указу, кабальные холопы лишились права уходить от своих господ через выплату долга. Возвращение взятой ссуды совершенно отменялось. Должник обязывался состоять в холопстве до смерти заимодавца[65]. Ключевский считал, что под влиянием этого у землевладельцев стал постепенно утверждаться взгляд и на крестьянскую ссуду как на долговое обязательство, не прекращающееся без их согласия, что крестьянское изделие за подмогу создает такую же личную крепостную зависимость крестьянина от владельца, в какую ставит кабального холопа служба за рост. Этот взгляд окончательно утвердился в первой половине XVII в.

Так в представлении В.О. Ключевского возникло крепостное право в России. Оно сложилось постепенно, в результате роста задолженности крестьян, под влиянием кабального холопства, без вмешательства законодательства. По мнению Ключевского, правительство не принимало никакого участия в закрепощении крестьянских масс, оно лишь пассивно созерцало этот процесс.

Характерным для взглядов Ключевского является то, что он ввел в свою концепцию экономический фактор, показывая задолженность крестьян как основу их закрепощения. Причем Ключевский считал, что крестьянская «крепость» носила личный, а не поземельный характер. Прикрепления крестьян к земле он не признавал и исключал его из состава крепостного права. «… мысль связать крепостное право с землей является в законодательстве довольно поздно, уже в последнюю пору существования этого права». На ранних же его этапах, писал он, «крестьянин был крепок землевладельцу не потому, что был прикреплен к его земле; напротив, он всегда мог быть оторван от земли именно потому, что был крепок только землевладельцу»[66].

Благодаря трудам В.О. Ключевского теория безуказного происхождения крепостного права, зарождение которой мы наблюдали в работах Сперанского и Погодина, окончательно оформилась и заняла доминирующее положение в отечественной историографии. Свое дальнейшее развитие она получила в исследованиях М.А. Дьяконова, М.Ф. Владимирского-Буданова, П.Е. Михайлова и др.

Академик М.А. Дьяконов был крупным знатоком истории крестьян Московской Руси. Подобно многим другим буржуазным историкам его времени, он пытался доказать, что закрепощение крестьян в России происходило медленно, а не вдруг, по указу московского государя, как утверждали сторонники указной теории. В основу своего построения Дьяконов положил выдвинутый Ключевским мотив задолженности крестьян и прибавил к нему фактор старожильства. По его мнению, право перехода крестьян отмерло само собой вследствие долговременного пребывания их на одном и том же месте, в результате «застарения». Имеющийся материал, писал он, – «позволяет заключить, что крестьяне-старожильцы, на каких бы землях они ни жили, правом перехода во второй половине XVI в. вовсе не пользуются. Они оказались в положении «непохожих», «заседлых» крестьян и составили первую по времени категорию наших крепостных крестьян»[67].

Конкретно в представлении М.А. Дьяконова процесс крестьянского закрепощения развивался так. Отсутствие средств у обедневших и задолжавших крестьян для того, чтобы расплатиться с землевладельцем, лишало их возможности воспользоваться правом перехода. «А более или менее продолжительное непользование этим правом, – писал он, – повторенное в ряде случаев повседневной жизни, могло дать начало обычаю, в силу которого крестьяне, лишенные возможности воспользоваться правом перехода, стали считаться утратившими это право в силу давности или старины. Так простой факт, многократно повторенный, мог дать начало обычаю, т. е. превратиться в право. Именно таким путем крестьяне старинные или старожильцы образовали первую группу владельческих крестьян, утративших право перехода в силу давности или старины. Это первые наши крепостные крестьяне»[68].

Следует отметить, что категорию крестьян-старожильцев раньше Дьяконова ввел в научный оборот М.Ф. Владимирский-Буданов. Придавая, как и Ключевский, решающее значение крестьянской задолженности в процессе возникновения крепостного права, он в то же время обратил серьезное внимание на фактор старожильства. Для крестьян, писал Владимирский-Буданов, бравших у землевладельцев подмогу деньгами или инвентарем, выход по существу становился невозможным. Крестьянин же, фактически не имевший возможности «воспользоваться правом выхода долгое время, становился «исстаринным» И терял это право навсегда. К XVI в. такой разряд крестьян, фактически прикрепленных, сделался самым многочисленным»[69]. «Прикрепление возникает лишь в силу давности или старожильства крестьян на землях известного владельца»[70], – добавлял Владимирский-Буданов. Но последний не поддержал мнение Ключевского, что крестьянское крепостное право носило личный, а не поземельный характер, и что оно возникло под влиянием кабального холопства. «Нельзя смешивать развитие крепостного (крестьянского) состояния с развитием холопства (полного или кабального). Холопство есть личная зависимость, крестьянство – поземельная. Кабала кончается или с жизнью кабального или с жизнью господина; прикрепление – вечно; кабала есть личная служба во дворе; крестьянство – земледельческая работа, соединенная с отправлением государственного тягла» [71].

Над проблемой старожильства, поставленной в порядок дня Владимирским-Будановым и Дьяконовым, упорно работал их младший современник П.Е. Михайлов. Однако Михайлов не признавал связи старожильства с крестьянской задолженностью, как это делали Владимирский-Буданов и Дьяконов. По его мнению, старожильцы стали крепостными в силу своей «домовитости». Старожилец – это прежний вольный арендатор чужой земли. При благоприятном стечении обстоятельств он удачно осел на землю. Земля попалась удобная, плодородная, неплохим оказался и хозяин. Этот наиболее счастливый арендатор обзавелся хозяйством, семьей и ему не было никакого смысла покидать свой старый, обстроенный и политый трудовым потом участок и уходить на новый. «Хорошая жизнь была причиной «застарения». Дети такого старожильца еще больше привязывались к данному участку в силу того, что они здесь родились. А затем утвердился обычай, по которому крестьянин, проживший на одной земле столько-то лет, становился старожильцем и автоматически терял право перехода. Обычай постепенно санкционировался писанным законом. Исходя из этого, Михайлов сделал вывод, что «давность, старина жительства привели к «обычному» образованию крепостного права на Руси»[72].

Как уже отмечалось, в 1880-х гг. теория безуказного закрепощения крестьян оформилась во всех своих основных чертах и стала господствующей. Но и указная теория все еще продолжала существовать. Она нашла в то время авторитетного защитника в лице В. И. Сергеевича. При этом следует заметить, что выпады противников указной теории заставили последователей Татищева – Карамзина усилить архивные изыскания. Однако поиски предполагаемого указа, установившего крепостное право в России, оставались по-прежнему бесплодными. Пытаясь спасти указную теорию от окончательного краха, Сергеевич выдвинул идею о том, что крепостное право возникло в результате издания правительством не одного, а целой серии указов, имевших своей целью закрепощение крестьян. Первым шагом в этом направлении он считал отмену Юрьева дня в конце ХVI в. «Итак, – писал Сергеевич, – не может подлежать никакому сомнению, что в конце ХМI века последовало общее распоряжение, отменившее крестьянский выход. Естественным последствием такого распоряжения явились иски о беглых и указы, определяющие сроки возбуждения таких исков… Самый указ, которым крестьяне были лишены своей исконной свободы, до нас не дошел» [73]. По мнению Сергеевича, издание этого указа надо относить не к 1592 г., а к первому или второму году царствования Федора Ивановича[74]. Но отмена Юрьева дня не означала полного или окончательного закрепощения крестьян. Оставались еще урочные годы, которые Сергеевич назвал «последним обломком крестьянской свободы». Он заявлял, что прикрепление конца ХVI в. не было полным и безусловным. Беглых крестьян можно было отыскивать только в течение известного срока. Если крестьянин умел укрыться от господина в урочные лета, то не подлежал уже возвращению на прежнее место[75]. Полное закрепощение крестьян, резюмировал свои соображения В.И. Сергеевич, совершилось только в середине XVII в. «в силу распоряжения двух памятников последовавших почти одновременно: писцового наказа 1646 года и Уложения (1649 – М. Ш.)»[76].

На исходе XIX столетия в борьбе двух концепций теория Ключевского – Дьяконова о безуказном закрепощении крестьян одержала победу. В 1895 г. один из сторонников этой теории С.М. Адрианов на страницах «Журнала Министерства народного просвещения» писал: «Гипотеза об указе 1592 или 1584 года подобна смоковнице, у корня которой уже лежит секира. Мощные удары Аксакова, Погодина, Ключевского и Дьяконова настолько подрубили ее, что теперь достаточно небольшого усилия, и все дерево с шумом рухнет»[77]. Однако «дерево» так и не рухнуло. Торжество сторонников безуказной теории оказалось преждевременным. У этой теории были свои весьма уязвимые места. В самом деле если защитники указной теории абсолютизировали роль государства, превращали его в главную движущую силу исторического процесса, в демиурга истории, то приверженцы безуказного закрепощения крестьян ударялись в другую крайность. Перенося центр тяжести на экономические причины, они совершенно игнорировали роль государства, роль верховной власти, как активной силы в процессе возникновения и развития крепостного права. Вот почему, когда в конце XIX – начале ХХ в. был открыт ряд новых, ранее неизвестных документов о заповедных летах, теория без указного происхождения крепостного права затрещала по всем швам.

Материалы о заповедных летах впервые обнаружил С.М. Адрианов. Разбирая царскую грамоту 1592 г. на Двину «О сыске бежавших из вотчины Никольско-Корельского монастыря исконно-вечных крестьян», он обратил внимание на следующую фразу: «Да и впредь бы есте из Никольские вотчины крестьян в заповедные лета до нашего указу в наши черные деревни не волозили, тем их Никольские вотчины не пустошили». По поводу приведенной фразы Адрианов высказал три различных предположения, но ни одно из них не удовлетворило его и он оставил вопрос о заповедных летах открытым[78].

Материалы, обнаруженные С.М. Адриановым, сыграли роковую роль в дальнейшей судьбе безуказной теории. Опять стала приобретать популярность указная теория в ее новом варианте, в котором решающая роль отводится заповедным летам. Появляются работы Д.М. Одынца и Д.Я. Самоквасова[79], в которых утверждается, что закрепощение крестьян в России произошло в конце ХVI в. посредством введения заповедных лет. Так, Самоквасов считал, что крестьяне на Руси были лишены права выхода в основной своей массе еще варяжскими и татарскими завоевателями, а в 1582 г. правительство Ивана Грозного изданием указа о заповедных летах прикрепило к земле последние остатки вольных людей среди сельского населения[80].

Необходимо подчеркнуть, что с момента опубликования работ Д.М. Одынца и Д.Я. Самоквасова проблема заповедных лет на многие годы оказалась в центре внимания исследователей, занимающихся историей крестьянского закрепощения.

Сторонники безуказной теории, в том числе М.А. Дьяконов, П.Е. Михайлов, С.М. Адрианов пытались примирить новооткрытые материалы со своими старыми построениями. Но это не имело успеха. Роль верховной власти в издании указа о заповедных летах была слишком очевидна. Становилось ясно, что необходимо заново пересмотреть весь комплекс вопросов, связанных с происхождением крепостного права.

В конце XIX – начале ХХ в. появился ряд новых специальных работ, посвященных проблеме возникновения крепостного права. Особенно много таких работ было опубликовано в ходе и после первой русской буржуазно-демократической революции 1905–1907 гг. В это время выходят в свет исследования Н.А. Рожкова, С. Князькова, М.А. Дьяконова, П.Е. Михайлова, П.И. Беляева, Н.П. Павлова-Сильванского и других авторов. Немало статей по истории крепостного права было напечатано в юбилейных сборниках, изданных в. 1911 г. в связи с пятидесятилетием крестьянской реформы. Однако и в этих работах историки по существу продолжали оставаться на прежних позициях. Только в весьма редких исследованиях, опубликованных в указанное время, можно обнаружить определенный отход от традиционных взглядов. В этой связи обращает на себя внимание книга М.А. Литвинова, вышедшая в 1897 г. под названием «История крепостного права в России». Взгляды автора названной книги базируются на следующих исходных посылках: 1. Крепостной порядок в России своими корнями уходит в ту эпоху, когда появилось неравенство между людьми, а последнее возникло в доисторические времена. 2. На ранних этапах русской истории крепостные отношения, т. е. отношения «между землевладельцем и мелким собственником… не были закреплены никаким писанным законом. Это было время господства обычного права или неписанного закона». 3. Государственная власть не только утверждает в законодательном порядке то, что давно выработано местной жизнью, но и «сама вводит некоторые изменения в существующий порядок вещей и сама создает новые юридические нормы и понятия»[81]. Такой подход к решению, проблемы был новым явлением в дореволюционной дворянско-буржуазной историографии.

К рассмотренной работе М.А. Литвинова близко примыкает по своему содержанию статья М. К. Любавского «Начало закрепощения крестьян», опубликованная в первом томе юбилейного сборника «Великая реформа». Как и Литвинов, Любавский утверждал, что в эпоху Киевской Руси предки крестьян – смерды, наряду с князьями, боярами и церковными учреждениями, являлись обладателями «хозяйственных усадеб с пахотными землями и разными угодьями». Но уже в то отдаленное время обозначилась и огромная разница между смердами и другими землевладельцами в экономическом и в правовом положении. «Смерды составляли ту самую народную массу, которая была подвластна князьям, которую они обложили различными данями и «уроками», различными повинностями в свою пользу», – писал Любавский. И далее: «Как человек, приносящий князю доход, смерд в некоторых случаях стал уже приравниваться к холопу»[82].

Приведенные суждения находятся в контрасте с бытовавшими тогда в дворянско-буржуазной историографии представлениями о крестьянах, которые будто бы до конца XVI в. были, вольными, кочующими с места на место людьми, никогда своей земли не имевшими, а испокон веков арендовавшими ее у феодалов.

Говоря о том новом, что внесли М.А. Литвинов и М.К. Любавский в освещение проблемы происхождения крепостного права, вместе с тем нельзя не отметить и внутреннюю противоречивость, которая присуща их взглядам. Оба автора заметно разошлись с подавляющим большинством дворянско-буржуазных ученых в оценке положения крестьян на ранних этапах истории России и по некоторым другим вопросам. Однако в дальнейших своих рассуждениях они явно оказались в плену сторонников безуказной теории, полагая, что главную роль в закрепостительном процессе в конечном итоге сыграли задолженность крестьян и старожильство.

Таким образом, дореволюционные дворянско-буржуазные ученые оказались не в состоянии решить проблему происхождения крепостного права в России. Основную причину этого они видели в недостатке фактического материала, которым располагала историческая наука. «Этот материал, – писал, например, С.М. Адрианов, – крайне скуден, страдает отрывочностью и вынуждает ученого, который желает привести в систему факты, извлеченные из старинных документов, прибегать зачастую к гипотезам и гадательным толкованиям. В силу этого все теории о возникновении крепостного права уподобляются, в большей или меньшей степени, художественному венку, сплетенному из логических построений, который редко радует взор созерцающего его цветом документального доказательства»[83].

Бесспорно, скудость и отрывочность документального материала была и продолжает оставаться серьезным препятствием на пути ученых в решении проблемы происхождения и сущности крепостного права. Однако не в этом заключалась главная причина. Кризис дореволюционной дворянско-буржуазной исторической науки явился закономерным следствием идеалистичности ее исходных методологических позиций. Идеалистическое мировоззрение дворянско-буржуазных, исследователей не справилось с вопросами генезиса многих явлений на Руси, в том числе и с проблемой закрепощения крестьян.

В противовес дворянско-буржуазным и либерально-народническим концепциям и в ожесточенной борьбе с ними с 80-х гг. прошлого столетия в России начала формироваться марксистская историческая мысль основой которой является учение об общественно-экономических формациях, о классах и классовой борьбе. Основоположники этого учения К. Маркс и Ф. Энгельс не оставили камня на камне от господствовавших ранее субъективно-идеалистических и надклассовых теорий, рассматривавших явления общественной жизни как хаос случайностей или как результат развития идей и деятельности отдельных выдающихся личностей. Они неопровержимо доказали, что история человеческого общества есть единый во всей своей громадной разносторонности и противоречивости процесс, определяющую роль в котором играет способ добывания средств, необходимых для существования людей, или способ производства материальных благ.

Опираясь на учение К. Маркса и Ф. Энгельса, В.И. Ленин еще до победы Октябрьской социалистической революции заложил прочный фундамент научного понимания истории нашей страны. Он дал классический образец диалектико-материалистического анализа и оценки многих общественных событий и явлений, в том числе и тех, которые непосредственно связаны с рассматриваемыми нами вопросами. Остановимся на некоторых из них.

В. И. Ленин очень часто в своих произведениях употреблял термины: «феодализм», «крепостничество», «крепостное право». Какое содержание он вкладывал в эти термины? Первое, что необходимо отметить: В.И. Ленин никогда не отделял феодализм от крепостничества, не противопоставлял их. Он вкладывал в эти термины одно и то же содержание. В работах В. И. Ленина феодализм и крепостничество всюду фигурируют как понятия однозначные, как синонимы, как определения одной и той же системы производственных отношений. Вот лишь некоторые из его высказываний. В работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» В.И. Ленин говорит о переходе «от крепостнического, феодального способа производства к капиталистическому»[84]84. В статье «По поводу юбилея» В.И. Ленин высказывается еще более определенно: «Положение 19 февраля есть один из эпизодов смены крепостнического (или феодального) способа производства буржуазным (капиталистическим)»[85]. В лекции «О государстве» у В. И. Ленина есть такие слова: «В России в 1861 году тоже произошел переворот, последствием которого была смена одной формы общества другой – замена крепостничества капитализмом…» В этой же лекции в числе «крупных периодов человеческой истории» В.И. Ленин назвал «рабовладельческий, крепостнический и капиталистический»[86].

Возникает вопрос: применительно к какому периоду в истории России В.И. Ленин отождествлял феодализм и крепостничество, ставил между ними знак равенства? А.Г. Маньков высказал предположение, что такое отождествление В.И. Ленин делал лишь применительно к XVII–XIX столетиям[87]. Пожалуй, аналогичная точка зрения содержится и во «Введении» к разделу «Феодализм», помещенном в первом томе 12-ти томной «Истории СССР с древнейших времен до наших дней». В этом «Введении» академик Б.А. Рыбаков писал: «В России феодализм, как это показано В.И. Лениным, длился тысячу лет – от IX до XIX в. На своих начальных стадиях феодализм был прогрессивным общественным строем, несравненно более передовым, чем первобытно-общинный, и более гуманным, чем рабовладельческий строй. К концу своей тысячелетней истории феодализм принял жестокие формы крепостничества, порою близкого к рабовладению»[88]. Как понимать это высказывание Б.А. Рыбакова? Если в древней и средневековой Руси не было крепостничества, то. надо признать, что не было тогда и крепостного права. Существовал феодализм и феодальная зависимость крестьян, закрепленная нормами обычного права и писанными законами, а крепостное право как таковое отсутствовало. Оно возникло лишь на последних этапах в истории феодализма. Но чем отличалась феодальная зависимость крестьян от крепостнической? Было ли между ними какое-либо различие и как его уловить? Наконец, можно ли вообще представить феодализм без «крепости» крестьян, какой бы степени она ни была, по отношению к земле и феодалам? С этими, вопросами попытаемся разобраться в следующей главе. Сейчас же заметим, что Б. А. Рыбаков в приведенной выше цитате ссылается на работу В. И. Ленина «Левонародничество И марксизм». Между тем у В.И. Ленина в названной работе говорится: «И крепостничество и капитализм гнетут рабочего и стремятся удержать его в темноте. Но крепостничество может удержать и веками держит миллионы крестьян в забитости (например, в России с IX по XIX век; в Китае еще больше столетий)»[89]. Исходя из этого, очевидно, можно утверждать, что возникновение крепостничества В.И. Ленин относил не к XVII в. и не к концу «тысячелетней истории феодализма», а к IX в., т. е. ко времени образования Древнерусского государства.

Напрашивается второй вопрос: почему В.И. Ленин одну и ту же систему общественных отношений, один и тот же способ производства обозначал двумя терминами – «феодализм» и «крепостничество»? Определенную, а может быть и решающую роль, как полагают некоторые советские исследователи, здесь сыграли тактические соображения. Дело в том, что современная В.И. Ленину университетская дворянско-буржуазная историческая наука отрицала наличие феодализма в истории России. Лишь в начале ХХ в. Н.П. Павлов-Сильванский попытался обосновать тождество порядков, существовавших в средние века в Западной Европе и в нашей стране. Павлов-Сильванский считал, что и Россия в своем развитии прошла феодальную стадию, однако феодализм он понимал не как способ производства, а как определенную систему правовых отношений, как определенный политический строй государства. По его мнению, основными чертами феодализма являются раздробленность верховной власти и вассальная иерархия. Страна, расчлененная на множество независимых и полунезависимых владений, писал он, связывалась до некоторой степени в одно целое переплетающейся сетью вассальных договоров между этими владениями[90]. Исходя из такого понимания сущности феодализма, Павлов-Сильванский искусственно ограничивал его хронологические рамки применительно к России XII–XV веками, т. е. периодом феодальной раздробленности.

Вслед за Н.П. Павловым-Сильванским с аналогичным призванием феодализма на Руси выступили Д.Я. Самоквасов, П.И. Беляев, П.Н. Милюков. Причем Милюков заявлял, хотя феодализм и существовал в России в удельный период, но он был выражен гораздо слабее, чем в странах Западной Европы [91].

Короче говоря, вопрос о том, был в России феодализм или его не было, если был, то когда и в чем его сущность – продолжал оставаться спорным, дискуссионным. Что же касается терминов: «крепостничество», «крепостное право», то их содержание было хорошо понятно тогдашнему читателю. В аграрной программе русской социал-демократии, писал В.И. Ленин, имеются требования, направленные «против крепостников-помещиков (против феодалов, сказал бы я, если бы вопрос о применимости этого термина к нашему поместному дворянству не был таким спорным вопросом)»[92].

Нам представляется, что употребляя два термина для обозначения одной и той же системы хозяйства, В.И. Ленин руководствовался не только соображениями тактики. Вероятно, в его понимании русский термин «крепостничество» более точно и глубоко выражал основную сущность той общественно-экономической формации, которая предшествовала капитализму и для обозначения которой в западноевропейской литературе употреблялось латинское слово «феодализм».

Далее, в советской исторической литературе крепостничество нередко отождествляется с крепостным правом. В.И. Ленин не ставил знака равенства между ними. Он считал, что это различные понятия, хотя и тесно связанные друг с другом. Как уже отмечалось, под крепостничеством В. И. Ленин понимал определенный тип общественных отношений и относил его к базису. Крепостное же право он называл «учреждением юридическим», которое возникло и развивалось как явление надстроечное. Следовательно, крепостничество или крепостнические производственные отношения составляют основу крепостного права, которое является их юридическим выражением, но не сводится к ним. Заметим, что только один раз в работе «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?» В.И. Ленин определил крепостное право как форму хозяйства[93]. Во всех же последующих его работах крепостное право фигурирует как надстроечное явление, порожденное определенным общественным строем и органически связанное с ним.

В своих произведениях В. И. Ленин касается и наиболее существенных признаков крепостного права. По его мнению, крепостное право предполагает прежде всего прикрепление крестьян к земле, чтобы гарантировать феодалу рабочие руки. В лекции «О государстве» В.И. Ленин говорил: «Основной признак крепостного права тот, что крестьянство… считалось прикрепленным к земле, – отсюда произошло и самое понятие – крепостное право»[94]. Но этим не исчерпывается сущность крепостного права. Вторым основным его признаком, несомненно, была личная зависимость крестьян от феодалов или так называемое внеэкономическое принуждение. «Если бы помещик, – писал В. И. Ленин, – не имел прямой власти над личностью крестьянина, то он не мог бы заставить работать на себя человека, наделенного землей и ведущего свое хозяйство»[95].

В.И. Ленин нигде прямо не говорит о времени зарождения крепостного права. в России. Исходя же из отождествления им крепостничества с феодализмом, можно предполагать, что начало закрепощения крестьян он относил к периоду становления на Руси феодализма и образования Древнерусского государства.

Труды В.И. Ленина знаменуют собой начало качественно нового этапа в изучении проблемы крепостного права и составляют основу советской исторической науки. Однако не сразу после победы Октябрьской революции они были усвоены и взяты на вооружение всеми учеными. Для этого требовалось время. Процесс утверждения марксистско-ленинского понимания истории был длительным и сложным. Он протекал в острой борьбе с буржуазной и мелкобуржуазной идеологией, которая, разумеется, не исчезла автоматически на второй день после установления Советской власти, а продолжала существовать и упорно отстаивала свои позиции. На протяжении ряда лет в той или иной степени сказывалось ее влияние, в той или иной форме обнаруживались ее рецидивы в самых различных областях исторического познания, в том числе и в трактовке проблемы происхождения крепостного права.

В первые годы Советской власти продолжали еще бытовать теории и концепции, которые были выдвинуты дореволюционной университетской наукой. Появились работы С.Ф. Платонова, А.Е. Преснякова, С.И. Тхоржевского, И.М. Кулишера, С.Б. Веселовского и некоторых других авторов, которые подходили к проблеме происхождения крепостного права по существу со старых методологических позиций. Так, в 1921 г. С.Ф. Платонов опубликовал книгу «Борис Годунов». В ней он писал: «Еще при Грозном московская власть сочла необходимым вмешаться в «крестьянскую возку». Грозный дал какое-то, точно нам неизвестное «уложение» против вывоза и установил «заповедные лета», в течение которых был запрещен вывоз и выход крестьян и посадских тяглецов»[96]. По мнению Платонова, правительство Бориса Годунова наследовало от Ивана Грозного установленные им «ограничительные меры», продлило их действие и вместе с тем внесло в них некоторые «новшества». Одним из таких «новшеств» автор книги считал указ 1597 г. о пятилетнем сроке давности для розыска убежавших крестьян. Он предполагал, что этот указ, очевидно, смягчил «применение меры, установившей «заповедные лета». Нарушивший «заповедь» и убежавший в неуказанные «лета» крестьянин получал возможность остаться на новом месте, если со времени его ухода истекало пятилетие. В 1601–1602 гг. последовали новые указы в ограничение, по-видимому, тех же «заповедных лет»[97].

Рецензент В.Г. Гейман в № 8 «Русского исторического журнала» за 1922 г. весьма восторженно отозвался о книге Платонова «Борис Годунов». Он писал, что на немногих страницах, посвященных вопросу крестьянского прикрепления, Платонов путем привлечения данных о заповедных летах создал «поразительную по легкости и стройности конструкцию». К чести рецензента, от его внимания не ускользнули и слабые стороны концепции Платонова, ее уязвимые места. «Созданная академиком Платоновым историческая конструкция, – отмечал он, – при всей своей увлекательности, имеет, однако, сторону, не совсем закрытую от нападений. Мы разумеем то обстоятельство, что в распоряжении исследователей имеется слишком мало материала для суждения о заповедных летах, что вся картина сложена автором из осколков, иногда даже из одних намеков, что, потому, нет уверенности в прочности ее»[98].

В 1923 г. С.Ф. Платонов издал еще одну книгу под названием «Иван Грозный (1530–1584)». Однако и здесь начало закрепощения крестьян он поставил в прямую связь с «уложением» Ивана Грозного о заповедных летах. Платонов писал: «К сожалению, не сохранилось точного текста этого «уложения» Грозного, но оно во всяком случае существовало и по сути своей представляет собой первое, условное и временное, ограничение свободы крестьянского выхода, до тех пор признаваемой московским правительством»[99].

Таким образом, отказываясь от ключевско-дьяконовской концепции происхождения крепостного права, которой С.Ф. Платонов придерживался раньше, он перешел на позиции сторонников указной теории. По существу аналогичного взгляда на роль заповедных лет в истории возникновения крепостного права придерживался в то время и А.Е. Пресняков[100].

Другая группа историков старой школы, в частности С.И. Тхоржевский и особенно И.М. Кулишер, отстаивала точку зрения о безуказном закрепощении крестьян. Например, Кулишер вслед за Ключевским и Дьяконовым первостепенную роль отводил крестьянской задолженности и институту старожильства. В 1924 г. он писал, что значение задолженности крестьян землевладельцам в процессе формирования крепостного права, выдвинутое Ключевским, «в настоящее время может считаться общепризнанным»[101].

Следует заметить, что в начале 1920-х П. дореволюционные дворянские и либерально-буржуазные концепции происхождения крепостного права в России с некоторыми модификациями были восприняты и определенной частью молодых советских историков. В то же время предпринимались попытки подойти к освещению проблемы закрепощения крестьян по-новому, с марксистско-ленинских позиций. В этой связи существенный интерес представляют взгляды М.Н. Покровского, научная деятельность которого началась задолго до октябрьской революции и продолжалась в годы Советской власти.

В представлении М.Н. Покровского, закрепостительный процесс развивался следующим образом; в конце XV – первой половине XVI в. в Русском государстве усиленно распространялось поместное землевладение. Одновременно совершался переход от архаических форм земледелия – подсеки и перелога к более интенсивной сельскохозяйственной культуре – трехпольной системе полеводства. А это имело своим следствием важные перемены в жизни крестьянского населения. «При подсечном хозяйстве, – писал Покровский, – не было ни смысла, ни возможности долго удерживать крестьян на одном месте: выпахав все, что можно было, в лесу, земледельческое население, в силу условий хозяйства, должно было уйти в другое место. При перелоге, это оказалось уже возможно, при трехполье – даже необходимо. Переход к более интенсивным формам культуры создавал, таким образом, для владельцев и интерес и возможность не только на время подчинить себе крестьянина, но привязать его к земле надолго, по возможности навсегда»[102].

Таким образом, в основе закрепощения крестьян, по мнению Покровского, лежал прогресс сельскохозяйственного производства, переход к трехпольной системе полеводства. «Русского крестьянина, – писал он, – закрепостило трехполье, то трехполье, которое и до днесь является традиционной формой русского земледелия. Это отвечает нам на вопрос, откуда, экономически, взялось крепостное право»[103].

М.Н. Покровский правильно подчеркнул огромное значение экономического фактора в возникновении крепостного права, но его взгляды на роль государства в этом процессе не отличались большой определенностью и устойчивостью. Он считал, что на первых порах помещики, удерживая крестьян за собой, ссылались на старину, как на непререкаемое основание, затем, очевидно, были введены заповедные лета, запретившие крестьянский выход. В конечном итоге точной формулировки своих взглядов по вопросу происхождения крепостного права М.Н. Покровский так и не дал.

Нельзя не согласиться с теми авторами, которые утверждают, что становление марксистского представления о происхождении крепостного права в России в значительной мере связано с трудами Б.Д. Грекова[104]. Будучи вначале историком старой школы, Б.Д. Греков в результате овладения диалектико-материалистическим методом познания общественных явлений сформировался в крупного историка-марксиста.

Вопросами истории крестьянства, крепостного права и крепостничества Б. д. Греков занимался очень много и плодотворно. При этом его взгляды, разумеется, не оставались неизменными: они постоянно уточнялись обогащались новыми аргументами и выводами. В 1920-х гг. он написал ряд работ, в том числе статью «Юрьев день и заповедные годы», в которой законодательство второй половины XVI в. автор попытался тесно связать с процессами, происходившими в то время в хозяйстве страны[105]. Это был шаг вперед. Но названная статья, опубликованная в 1926 Г., посвящена сравнительно узкому вопросу – заповедным летам, и не решала проблему в целом.

Спустя четыре года вышла в свет новая работа Б.Д. Грекова «Происхождение крепостного права в Россию». Здесь автор переходит к более широкой постановке вопросов. Основное его внимание сосредоточено на опровержении господствовавшего в дореволюционной университетской науке мнения о крестьянах средневековой Руси, как свободных арендаторах чужой земли. Не следует преувеличивать крестьянской свободы до законодательной отмены Юрьева дня, заявлял Греков. Автор показывает многостороннюю зависимость крестьян от феодалов и в ту пору, «когда право крестьянского выхода еще всеми буквами стояло начертанным в обоих наших судебниках»[106]. «Крестьянин, писал он, – есть зависимый от феодала человек». Эта зависимость выражалась в его «обязанности давать владельцу часть своего труда натурой, продуктами или деньгами и находиться под его властью административной, финансовой и судебною»[107]. Автор отрицает доводы тех, кто главную причину закрепощения крестьян видел в их задолженности владельцам земли. Он подчеркивал, что хотя на определенном этапе исторического развития России и существовало правило Юрьева дня, но условия выхода для редких крестьян были по силам даже без всякой задолженности и мало кто из них мог выполнить эти условия без посторонней помощи. В результате выход вытеснялся и заменялся вывозом[108].

В рассмотренной нами работе Б.Д. Грекова бросается в глаза и известная неопределенность в трактовке некоторых аспектов проблемы. Так, в заключительной части своего исследования автор пишет: «Вопрос о прикреплении крестьян возник в момент разложения старых феодальных отношений и замены их новыми». Спрашивается, в чем конкретно выражалось разложение «старых» феодальных отношений и что следует понимать под «новым» феодальным строем? В этой связи необходимо подчеркнуть, что в 20-е гг. у отдельных советских историков отсутствовала необходимая ясность в понимании феодализма как общественно-экономической формации. Особенно большой спор вызывал вопрос о характере крепостного хозяйства России XVII–XVIII вв., которое нередко отрывалось от феодализма и противопоставлялось ему. Так, А.Е. Пресняков в 1926 г. в рецензии на книгу С.Б. Веселовского «К вопросу о происхождении вотчинного режима» заявлял, что в России в XVI в. произошла смена средневекового феодального хозяйства новой формой сельскохозяйственного труда – хозяйством крепостным. Он считал недопустимым смешение понятий «феодального строя» и «крепостного режима» в связи с их бы принципиальными различиями и по типу «хозяйственных отношений, и по классовой структуре, и по выраставшей из них государственности»[109]. Такого же мнения придерживались в то время и некоторые другие исследователи, в частности С.М. Дубровский, опубликовавший в 1929 г. специальную книгу «К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала».

С.М. Дубровский выделял крепостничество в отдельную общественно-экономическую формацию, принципиально отличную от феодализма и занимавшую в порядке исторической последовательности промежуточное место между феодализмом и капитализмом. Главное различие между феодализмом и крепостничеством он усматривал в том, что феодальная формация будто бы покоилась на ренте продуктами, а в основе крепостничества лежала барщина. Господство барщинного хозяйства Дубровский считал самым существенным признаком крепостнической формации. «Крепостничество, – писал он, – имеет особый, присущий ему, отличный от феодализма способ высасывания прибавочного труда из непосредственного производителя, именно форму отработочной ренты, в отличие от ренты продуктами, которая характерна для феодализма»[110]. Исходя из такой предпосылки, Дубровский пришел следующим выводам:

1. При феодализме крестьянин свободен, при крепостничестве – закрепощен. Господство барщины привело к возникновению крепостного права.

2. Государственная власть при феодализме децентрализована, а при крепостничестве господствует абсолютная монархия, диктатура крепостников. «Со стороны политической, – писал Дубровский, – феодализм отличается децентрализацией власти, сосредоточением у отдельных феодалов функций госвласти. Крепостничество отличается централизацией власти, оно характеризуется абсолютной монархией, осуществляющей диктатуру крепостников»[111].

3. Классы феодального и крепостного общества и классовые отношения в этих обществах в корне различны. Выступая на заседании социологической секции Общества историков-марксистов в мае 1929 г., С.М. Дубровский заявил, что «в России феодализм благополучно разрушился в XVI в. и родился новый класс – класс помещиков, который вступил в борьбу со старым классом – боярством… Бояре и крепостники – это разные классы… Крепостники – это тот класс, который сверг феодалов и который в опричнине утвердил диктатуру крепостников»[112].

На рубеже 1920-1930-х гг. состоялся ряд дискуссий: о «Народной воле», о характере финансового капитала и особенностях русского империализма, о характере крестьянских войн и по некоторым другим проблемам. Особенно большое значение имела дискуссия об общественно-экономических формациях, учение о которых является краеугольным камнем марксистско-ленинского понимания закономерностей исторического процесса. Она протекала преимущественно в форме критики положений, выдвинутых С.М. Дубровским в его книге «К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала». Материалы дискуссии публиковались в периодической печати того времени.

Значительная часть историков отвергла тезис С.М. Дубровского о крепостном строе как особой общественно-экономической формации. В то же время в ходе дискуссии высказывалось ошибочное мнение, что крепостничество относится к феодализму как империализм к промышленному капитализму, т. е. что крепостничество является последней стадией в развитии феодализма. Некоторые участники дискуссии, в частности А. Малышев, объявили крепостничество XVI-ХVIII вв. «своеобразной формой разложения феодализма» и проникновения в сельское хозяйство капитализма, результатом воздействия на феодальную экономику товарно-денежных отношений, связанных с начальной стадией развития промышленного капитализма[113].

Историки, придерживавшиеся таких взглядов, сильно преувеличивали уровень развития экономики Русского государства в XVI в., делали вывод о зарождении денежного хозяйства в ту эпоху, когда его еще не было. Очевидно, здесь сказалось влияние, с одной стороны, Н.П. Павлова-Сильванского, его понимание сущности феодализма, с другой – М.Н. Покровского, рассматривавшего крепостничество как «новый феодализм», т. е. феодализм, приспособленный к начальным стадиям развития капитализма[114]. Правда, М.Н. Покровский не считал крепостничество особой общественно-экономической формацией, квалифицировал его лишь как одну из фаз в развитии феодализма.

Дискуссия об общественно-экономических формациях, разумеется, не привела к решению всех спорных проблем. Многие вопросы остались открытыми. Тем не менее она была важным этапом в утверждении марксистско-ленинского понимания истории человеческого общества. Эта дискуссия явилась своего рода методологическим рубежом в советской исторической науке, в частности в освещении проблемы происхождения крепостного права.

После дискуссии у советских историков складывалось все более четкое представление о механике взаимосвязи крепостного права с определенной системой общественного производства. То, что крепостное право порождено феодализмом, в этом уже, пожалуй, никто не сомневался. Однако в понимании последнего, как показала дискуссия, не все еще было ясно. Становилось очевидным, что без глубокого и всестороннего исследования вопросов, связанных с генезисом феодализма и основными фазами его развития, невозможно решить и проблему происхождения крепостного права.

Проблемой генезиса феодализма на Руси много занимался С.В. Юшков, который уже в 1920-е гг. опубликовал по этой проблеме ряд работ. Работы Юшкова тех лет не свободны от влияния взглядов Павлова-Сильванского и Ключевского, тем не менее они сыграли важную роль в широкой постановке вопроса о феодальных отношениях в Киевском государстве.

В 1932 г. в Академии истории материальной культуры состоял ась дискуссия о рабстве и феодализме в древней Руси. Стержнем этой дискуссии явился развернутый доклад Б.Д. Грекова, в котором были сформулированы основные положения марксистского понимания генезиса феодализма на Руси. Вскоре после дискуссии Греков опубликовал серию работ, посвященных названной проблеме, в том числе «Очерки по истории феодализма в России». В названной работе показывается, как в ходе

«освоения» земли князьями, боярами и церковью ранее свободные общинники – смерды превращались в «зависимых, полукрепостных и крепостных»[115]. «Крестьянская независимость и свобода, – подчеркивал Б.Д. Греков, – несовместимы с феодализмом»[116]. На страницах этой работы высказана мысль, что крепостное право возникло вместе с феодализмом, являясь в сущности его главнейшим атрибутом[117].

В 1940 г. вышла в свет отдельным изданием работа Б Д. Грекова «Главнейшие этапы в истории крепостного права в Россию». Оставляя открытыми многие спорные вопросы, она определяла то общее направление, в котором должно вестись изучение истории крепостного права и крепостничества.

Значительной вехой в изучении интересующей нас проблемы явилась фундаментальная монография Б.Д. Грекова «Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века», первое издание которой появилось в 1946 г. Написанная на огромном фактическом материале, она представляет собой обобщение всего того, что было сделано в области изучения крепостного права и крепостничества отечественной исторической наукой со времени ее становления. Руководствуясь марксистско-ленинским учением об общественно-экономических формациях, Греков рассматривает крепостное право не как нечто самодовлеющее, а в неразрывном единстве с проблемой возникновения и развития феодализма, как органическое слагаемое феодальной системы, как ее главнейший атрибут. Это позволило автору проникнуть в глубину таких явлений, над раскрытием сущности которых тщетно трудились многие поколения историков[118].

В 1952–1954 гг. монография Б.Д. Грекова «Крестьяне на Руси…» была переиздана в двух томах, а в 1958 г. посмертно опубликован «Краткий очерк истории русского крестьянства». После выхода этих работ казалось, что проблема происхождения крепостного права в России в основном решена и ученые некоторое время не обращались к ней. Но вскоре она опять приковала к себе внимание историков. Научные споры особенно оживились после, того, как В.И. Корецким были открыты новые документы с известиями о запрещении в конце ХVI в. выхода крестьянам и бобылям. Появились статьи академика М.В. Нечкиной, серия работ В.И. Корецкого и Р.Г. Скрынникова, работы А.Г. Манькова, Г. Н. Анпилогова, В.М. Панеяха и ряда других авторов. В них детально исследованы многие вопросы социально-экономического развития и классовой борьбы в России, в том числе законодательство о крестьянах второй половины ХVI и XVII вв. Результаты научных поисков большие, успехи несомненны. И все же извечный вопрос: когда и как произошло крепостное право в России? – по-прежнему остается дискуссионным. Так, в статье М.В. Нечкиной «К итогам дискуссии «восходящей» и «нисходящей» стадиях феодализма» была высказана мысль, что на рубеже XVI–XVII столетий феодальные отношения в России «приняли форму крепостного права». Строкой ниже в той же статье говорится, что в указанное выше время в нашей стране произошло деформирование или преобразование «феодальных отношений в крепостные»[119]. Эта точка зрения, предложенная М.В. Нечкиной в 1963 г., не получила признания в советской историографии.

С конца 1950-х гг. проблемой происхождения крепостного права особенно много и продуктивно занимается В.И. Корецкий. Его работы, написанные с привлечением ранее не использованных материалов, содержат немало интересных наблюдений и выводов. Разумеется, не все они в одинаковой мере обоснованы данными источников. Отдельные положения автора скорее имеют характер предположений, а не научно доказанных истин, и вызывают возражение со стороны других ученых. В публикациях В И. Корецкого встречаются и противоречивые суждения. Остановимся кратко на некоторых из них.

В ряде случаев В.И. Корецкий утверждает, и нам представляется, совершенно правильно, что закрепощение крестьян было длительным и сложным процессом, протекавшим в нашей стране с IX в. Такого рода утверждения мы находим и в ранних, и в более поздних егo работах. Вместе с тем он часто употребляет выражения: «Закрепощение крестьян в конце ХVI в.», «Формирование крепостного права в конце XVI в.» и т. п. Трудно сказать, что здесь – неточность словоупотребления или же неопределенность понятии. В самом деле, если считать исходным рубежом в возникновении крепостного права IX в., тогда применительно к концу ХVI столетия можно говорить не о «формировании крепостного права» и не о «ходе закрепощения», как отправной или исходной точке процесса, а о дальнейшем развитии крепостного права, об усилении закрепощения крестьян. Столь же часто автор употребляет и другое выражение: «Юридическое оформление в общегосударственном масштабе крепостного права в конце XVI– в.». Между прочим, это выражение не ново, оно давно бытует в исторической литературе и едва ли может быть признано удачным. По нашему мнению, в данном случае речь должна идти о законодательном оформлении не крепостного права, как юридического понятия, а феодальной или крепостнической зависимости крестьян от землевладельцев и ее дальнейшем усилении вследствие издания ряда новых правительственных актов. Далее, вопреки своим утверждениям, что закрепощение крестьян на Руси берет начало с IX в., В.И. Корецкий явно преувеличивает значение правительственного законодательства ХVI столетия. В монографии «Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России» он пишет: «В 1581 г. издается указ Ивана Грозного о заповедных летах, в 1592/93 Г.– закон Федора Ивановича о повсеместном запрещении выхода крестьян и учреждении писцовых книг юридическим основанием их закрепощения, а в 1597 г. – указ о пятилетнем сроке сыска беглых. Этими указами – в сочетании с законами о холопах 1586, 1593 и 1597 гг. и был установлен крепостном порядок»[120].

Очень большую, если не доминирующую, роль в истории закрепощения крестьян В.И. Корецкий отводит до сих пор не найденному указу 1592/93 г. царя Федора Ивановича. Однако вывод автора о существовании этого указа и предложенный им опыт его научной реконструкции встретил серьезное возражение со стороны ряда историков. Пожалуй, прав Р.Г. Скрынников, который полагает, что указ 1592/93 г., гипотезу об издании которого впервые высказал В.Н. Татищев, едва ли вообще когда-либо будет разыскан[121].

Приведенный материал, разумеется, далеко не исчерпывает результаты исследования советскими учеными проблемы происхождения крепостного права в России. Ограниченность листажа не позволила дать более полный историографический обзор. Но даже то, что было сказано, свидетельствует, как много еще спорных и нерешенных вопросов в рассматриваемой нами проблеме.

Глава II

Ранние этапы в истории крепостного права

1. Зарождение крепостного права и его сущность

Прежде всего необходимо отметить, что термин «крепостное право» возник относительно поздно и потому в памятниках старины не встречается. Его нет ни в «Русской Правде» – сборнике норм древнерусского права, ни в средневековых законодательных актах. Свое происхождепие он ведет от слова «крепость», употреблявшегося в России с конца ХV в. для обозначения документов, утверждавших право того или иного лица на приобретенную собственность. По отношению к феодально-зависимому частновладельческому населению термин «крепостной» вошел в обиход с середины XVII в., когда стала практиковаться продажа крестьян без земли. В законодательных материалах XVIII столетия правовое положение частновладельческого населения нередко определялось термином «крепостное состояние».

Путем модификации или видоизменения этого последнего в первой половине XIX в. появился термин «крепостное право».

Что же такое крепостное право? Какими отличительными признаками оно характеризуется? В чем его сущность?

Представители дореволюционной науки не уделили должного внимания выявлению содержания указанного термина. Всю многогранную сущность крепостного права они обычно сводили к одному – к отмене Юрьева дня, к потере крестьянами права перехода от одного феодального владельца к другому.

В советской исторической литературе встречается немало вариантов истолкования содержания интересующего нас термина. Возьмем, к примеру, монографию академика Б.Д. Грекова «Крестьяне на Руси…». В ней мы читаем: «Крепостное право в широком смысле термина есть право землевладельца на принудительный труд крестьянина. В более тесном смысле этого термина крепостное право есть самая тяжелая форма зависимости крестьянина от господина, приближающаяся к состоянию рабства»[122]. Думается, что формулировка, предложенная Б.Д. Грековым, не выражает всей сущности крепостного права. Во-первых, землевладельцы-феодалы имели право не только на принудительный труд крестьянина, но также на его личность и имущество. Во-вторых, к состоянию рабства крепостное право приблизилось лишь на последнем этапе своего существования, но оно не было таковым на ранних стадиях феодализма в России.

А вот как определяется крепостное право в «Советской исторической энциклопедии»: «Крепостное право – высшая степень неполной собственности феодала на работника производства. Иногда в литературе под крепостным правом понимается всякая форма феодальной зависимости»[123]. Что можно сказать об этом определении? Рассмотрим первую его часть: «Крепостное право – высшая степень неполной собственности феодала на работника производства». Как это понимать? Естественно предположить, что «высшей степени» предшествовала низшая и средняя, при которых был феодализм и феодалы, существовала неполная собственность последних на работников производства, а крепостное право отсутствовало. Оно возникло лишь тогда, когда собственность феодалов на крестьян достигла не совсем понятной для нас «высшей степени». Во второй части рассматриваемого определения крепостное право отождествляется со всякой формой феодальной зависимости. Нам кажется, что это также не раскрывает сущности крепостного права, как юридического явления, имевшего в основе определенный общественный строй. Крепостное право и феодальная зависимость не одно и то же: первое является лишь юридическим выражением последней и не может быть сведено к ней.

Нельзя признать удачной формулировку крепостного права в третьем издании Большой Советской Энциклопедии, где говорится: «Крепостное право – совокупность юридических норм феодального государства, закреплявших наиболее полную и суровую форму крестьянской зависимости при феодализме. Крепостное право включало запрещение крестьянам уходить со своих земельных наделов (так называемое прикрепление крестьян к земле или «крепость» крестьян земле; беглые подлежали принудительному возврату), наследственное подчинение административной и судебной власти определенного феодала, лишение крестьян права отчуждать земельные наделы и приобретать недвижимость, иногда – возможность для феодала отчуждать крестьян без земли»[124].

Приведем еще одно определение крепостного права, которое дано В.И. Корецким. В монографии «Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России», изданной в 1975 г., автор пишет: «Термин «крепостное право» употребляется в исторической литературе в двояком смысле: в широком – как система феодальной эксплуатации, утвердившейся еще в Киевской Руси, и в узком – как особый этап в процессе крестьянского закрепощения, когда рядом законов централизованного, а затем абсолютистского государства была провозглашена практически неограниченная власть господ над крепостными»[125].

Таковы наиболее распространенные расшифровки термина «крепостное право», встречающиеся в исторической литературе. Как видим, каждый ученый по-своему определяет его содержание, причем эти определения или не совсем точно раскрывают объективный смысл явления, или неполны, или же слишком громоздки и расплывчаты. Очевидно, лишь этим можно объяснить тот факт, что ни одно из бытующих определений сущности крепостного права не получило всеобщего при– знания в науке.

Попытаемся и мы сформулировать свое понимание поставленной проблемы. В нашем представлении, крепостное право – это освещенное обычаями и санкционированное нормами писанного закона право феодалов на личность, труд и имущество непосредственных производителей, наделенных средствами производства и ведущих личное хозяйство. Другими словами, крепостное право есть юридическое выражение несвободы непосредственных производителей, их феодальной зависимости от владельцев средств производства, прежде всего собственников земли. Принадлежа к надстроечным явлениям, крепостное право порождено феодальным общественным строем и является его главнейшим атрибутом. Феодализм и крепостное право неотделимы. Именно в крепостном праве реализовал ась возможность владельцев средств производства получать с непосредственных производителей феодальную ренту в ее самых разнообразных формах. К. Маркс в третьем томе «Капитала» писал, что феодал мог выжать прибавочный продукт из непосредственных производителей-крестьян «только внеэкономическим принуждением, какую бы форму ни принимало последнее», что при этом «необходимы отношения личной зависимости, личная несвобода в какой бы то ни было степени и прикрепление к земле в качестве придатка последней, необходима крепостная зависимость в подлинном смысле этих слов»[126]. Такого же взгляда на поставленный вопрос придерживался и В.И. Ленин[127].

Исходя из выше сформулированного определения сущности крепостного права, мы склонны считать, что при феодализме крепостными являлись все группы феодально-зависимого населения, в том числе и государственные крестьяне, которых дореволюционная официальная историография и закон относили к разряду «свободных состояний». Конечно, несвобода различных групп непосредственных производителей, степень их крепости по отношению к собственникам производства не была одинаковой. Она варьировалась в различных объемах, но ее сущность оставалась одной – крепостнической.

Из всех разрядов феодально-зависимого населения России самыми закрепощенными являлись частновладельческие крестьяне; принадлежавшие отдельным светским и духовным феодалам. В процессе развития феодализма их несвобода была доведена до крайнего предела, до того рубежа, за которым начиналось рабство. Главным образом этих крестьян мы и будем постоянно держать в центре внимания при освещении избранной темы.

Итак, поскольку крепостное право в нашем понимании является юридическим выражением феодальной зависимости крестьян от землевладельцев, мы полагаем, что оно возникло одновременно с феодализмом вместе с ним развивалось, принимая все более грубые и бесчеловечные формы, и, наконец, вместе с ним пало в 1861 г. Следовательно, истоки крепостного права надо искать не в XVI–XVII или XVIII ВВ., как это делали дворянско-буржуазные ученые, а значительно раньше. Своими корнями крепостное право уходит в эпоху складывания на Руси феодальных отношений в эпоху образования Древнерусского государства.

Мы не будем гадать, в каком конкретно году совершился переход восточнославянских племен от первобытно-общинного строя к классовому обществу. Хорошо известно, что это процесс постепенный и длительный, а потому никто и никогда не сможет назвать его точную дату. Во всяком случае в IX в., как доказано советской исторической наукой, на Руси уже сложилось раннефеодальное государство, а жившее на его территории население четко раскололось на два основных класса-сословия – на класс крестьян или смердов и на класс феодалов разных степеней и рангов. Значит, IX в. Мы и можем условно принять за исходный рубеж в истории крепостного права в России.

Самыми различными путями попадали в зависимость от землевладельцев-феодалов ранее свободные смерды-общинники. Частые неурожаи и недороды, пожары, падежи скота и т. д. приводили к массовому разорению смердов. Перед лицом этих стихийных бедствий крестьяне той поры или смерды были совершенно бессильны. Не имея иного выхода, они сплошь и рядом вынуждены были обращаться за подмогой к землевладельцам-феодалам. Губительно сказывались на хозяйстве крестьян постоянные междоусобные войны и грабительские, опустошительные набеги степных кочевников. Такие и подобные им экономические факторы, несомненно, сыграли определенную роль в процессе закрепощения крестьян. Однако главным здесь было голое насилие или внеэкономическое принуждение, перед которым и отдельны – крестьяне, и община в целом оказались бессильными. В руках феодалов внеэкономическое принуждение было одним из основных средств подчинения непосредственных производителей.

Независимо от того, каким образом попадали крестьяне в зависимость к феодалам – экономически или внеэкономически, т. е. путем открытого принуждения, зависимость эта была феодальной, крепостнической. Она включала в себя право феодала не только на даровый труд крестьянина, но и на его личность и имущество. Это вытекало из самой сущности феодализма, основой которого, как известно, является феодальная собственность на землю или, что одно и то же, полная собственность феодала на средства производства (прежде всего землю) и неполная собственность на непосредственного производителя-крестьянина. Землевладелец-феодал мог заставить работать на себя крестьянина главным образом потому, что последний считался его собственностью, его крепостным, был лично от него зависим.

Такой взгляд на крестьян, как на неполную собственность феодалов, появился, разумеется, не сразу, а зарождался исподволь, вместе с возникновением феодальной собственности на землю. Причем, утверждаясь постепенно на практике, в самой жизни, в сфере экономических отношений, он одновременно оформлялся юридически, закреплялся соответствующими нормами закона и надежно охранялся всей мощью складывавшегося государственного аппарата власти.

Долгое время феодальная или крепостническая зависимость крестьян от феодалов определялась изустным, неписанным законом, т. е. обычаями, в которых и следует искать зачатки того, что с первой половины XIX столетия стало называться крепостным правом. Эти обычаи, вероятно, отличались большим разнообразием, поскольку древняя Русь представляла собой совокупность сотен и тысяч больших и малых феодальных владений. Каждое из них являлось в известной мере «государством в государстве», где существовали свои порядки, свои нормы неписанного закона, подкрепленные реальным соотношением сил феодала и его крепостных. Феодал сам устанавливал форму крестьянских повинностей, их размер и время выполнения, определял характер наказания крестьян за невыполнение назначенных повинностей. Для этого он располагал штатом вооруженных слуг, являвшихся своего рода войском и полицией такого микроскопического государства.

Однако с течением времени усложнялся характер общественных отношений, обострял ась классовая борьба. Смерды-общинники оказывали упорное сопротивление росту феодального землевладения и процессу их закрепощения. Они запахивали межи и уничтожали межевые знаки, отделявшие захваченные феодалами земли, убивали представителей княжеской и боярской администрации, поджигали жилые и хозяйственные постройки в усадьбах феодалов, поднимались на открытые восстания. При этом смерды-общинники стремились оградить себя от непомерной, не знающей границ жадности феодалов, отстоять свое право на самостоятельное хозяйственное развитие. Естественно, что в такой обстановке невероятная пестрота юридических норм, свойственная неписанному или обычному праву перестала удовлетворять потребностям государства и господствующего класса феодалов. Крепнущее Древнерусское государство нуждалось в унификации правовых норм, в единых письменных законах, освященных авторитетом верховной власти. Эти законы должны были надежно оградить интересы феодалов и еще больше укрепить их власть над непосредственными производителями.

Пожалуй, самыми древними исторически засвидетельствованными государственными актами крестьянской крепости являются «Уставы и уроки», введенные княгиней Ольгой в Древлянской земле после убийства ее мужа князя Игоря в 945 г. Однако упомянутые и другие изначальные письменные законы, юридически оформлявшие и закреплявшие феодальные отношения на Руси, к сожалению, не сохранились. О их существовании мы можем судить только по различные рода косвенным данным. Это обстоятельство ставит непреодолимые преграды на пути изучения ранних этапов истории крепостного права в нашей стране.

Первым дошедшим до нас сборником норм древнерусского раннефеодального права является «Русская Правда». Мы не будем останавливаться на истории возникновения этого памятника и его основных редакции, не станем детально вникать в содержание всех его статей. Ему посвящена довольно большая специальная литература. «Русская Правда» нас интересует прежде всего как определенная веха в становлении, и развитии крепостного права в России.

В «Русской Правде» перед нами выступают, с одной стороны, князья, бояре, церковь, с другой стороны, масса непосредственных производителей, смердов-общинников. Эти два класса резко отличались один от другого не только своим экономическим состоянием, но и юридическим или правовым положением. В руках феодалов концентрировались огромные пространства земли и вся мощь государственного аппарата власти. Смерды-общинники оказались на последних ступеньках общественной лестницы, являясь сословием униженным, неполноправным. «Русская Правда» резко противопоставляет смердов не только князю, но и его дружине, «мужам», как высшему классу. Достаточно сказать, что за обиду, нанесенную княжескому слуге, т. е. лицу, близкому князю, его помощнику, взыскивалось 12 гривен, а за обиду смерда вчетверо меньше – 3 гривны [128].

Как человек, приносящий князю и другим феодалам доход, смерд в некоторых случаях приравнивался к холопу. Так, за убийство боярина «Русская Правда» установила штраф в 80 гривен. Такая же сумма была назначена за убийство людей, занимавших крупные должности в княжеском хозяйстве, в частности, за убийство управляющего княжеским имением (огнищанина), сборщика княжеских доходов (подъездного), княжеского приказчика (тиуна) и «конюха старого» (т. е. главного). А за убийство смерда, работавшего на княжеской или боярской земле, уплачивался штраф в размере 5 гривен, как и за убийство княжеского холопа или раба[129]. Следовательно, жизнь смерда оценивал ась в 16 раз ниже жизни боярина или лиц из княжеского окружения. Все это говорит, во-первых, о сословной неполноправности смердов, во-вторых, о феодально-крепостническом характере их зависимости от землевладельцев. Ведь штраф за убийство смерда шел не в пользу семьи погибшего, а в карман феодала как возмещение за понесенные убытки, как компенсация за потерю собственности. Значит, уже в ту отдаленную эпоху феодал имел право не только на труд смерда-крестьянина, но также на его личность и имущество. Смерд, попавший в феодальную зависимость от землевладельца, превращался в его собственность. Лишним подтверждением этого является «право мертвой руки» на вымороченное имущество, установленное «Русской Правдой». Согласно «Русской Правде», имущество умершего смерда, не оставившего после себя мужского наследства, поступало в пользу феодала, тогда как имущество боярина за неимением сыновей переходило к его дочерям[130].

Как считают исследователи, в эпоху «Русской Правды» не все смерды являлись крепостными, большая часть их, очевидно, оставалась людьми юридически свободными, не попавшими в зависимость от феодалов. В XI–XII вв. процесс закрепощения смердов был еще далек от своего завершения, он продолжался и позже, на протяжении ряда столетий.

Кроме собственно смердов, «Русская Правда» знает и другие разряды несвободного, феодально-зависимого или закрепощенного населения. Это закупы, рядовичи, изгои, задушные люди. К сожалению, мы далеко не все знаем об этих группах людей, их правовое положение не всегда поддается точному определению. Однако ясно одно: все они находились в зависимости от

землевладельцев светских или духовных, причем зависимость их была феодально-крепостнической, а не какой-либо иной.

Возьмем, к примеру, закупов. Как известно, вопрос о закупах является одним из труднейших в социально-экономической истории древней Руси. Трудность его обусловливается тем, что почти единственным источником, в котором говорится о закупах, являются несколько статей «Русской Правды». Но и они касаются лишь отдельных казусов из судебной практики и не дают сколько-нибудь полного определения общественного положения этой группы населения.

Не касаясь различных точек зрения, высказанных в исторической литературе по вопросу о происхождении и сущности закупничества, остановимся кратко на том, что нам представляется относительно доказанным и признанным в науке. Итак, закупы – это в большинстве случаев обедневшие или вовсе разорившиеся смерды. Экономическая нужда заставляла их обращаться к соседу-феодалу за подмогой, которая могла выражаться в определенном участке земли, деньгах, хлебе, живом и мертвом сельскохозяйственном инвентаре. До возвращения полученной ссуды закуп обязан был выполнять на господина самую разнообразную работу. Но закуп не просто продавал свою рабочую силу феодалу, как, допустим, рабочий капиталисту. Посредством «долга», через особого рода договор он попадал к нему в личную, крепостническую зависимость. Причем раз попав в капкан феодала, закуп едва ли мог когда-либо из него вырваться. Закуп являлся таким человеком, с личностью которого можно было не считаться. Закуп не мог уйти от феодала, пока не уплачивал долг и не ликвидировал вообще всех своих обязательств. В случае бегства он превращался в раба. Феодал имел право подвергнуть закупа телесному наказанию и не отвечать за это перед законом. Хотя закон и оговаривал, что наказание должно применяться только «за дело» и запрещал бить закупа «без вины» с его стороны, однако эта оговорка мало облегчала положение закупа. За кражу, совершенную закупом, отвечал его господин, но сам закуп в таком случае, как и в случае побега, становился полным холопом. Даже на суде показания закупа в качестве свидетеля принимались лишь в малых тяжбах и только тогда, когда не было свидетелей вполне свободных[131]. Все это ставило закупа в бесправное положение, превращало его в собственность феодала.

Очевидно, в подобной зависимости от феодалов находились и другие группы несвободных людей, перечисленные в «Русской Правде». Разумеется, степень этой зависимости или несвободы, как уже говорилось, могла варьироваться в различных пределах, но сущность ее оставалась одна – это была зависимость феодально-крепостническая.

Таким образом, «Русская Правда» явилась важным звеном в становлении крепостного права, хотя термин этот в ней и не упоминается. Она была направлена, на защиту интересов феодалов-землевладельцев против враждебных им общественных низов и прежде всего против смердов-крестьян. «Русская Правда» не только законодательно оформила давно сложившиеся социальные отношения, закрепив господство одного класса над другим. Она вместе с тем создала необходимую юридическую базу для дальнейшего наступления землевладельцев-феодалов на личность, труд и имущество непосредственных производителей.

2. Крепостное право на Руси в период феодальной раздробленности

К исходу XI в. единая Киевская Русь стала фактически неуправляемой и как первичная форма организации государственной власти господствующего класса феодалов изжила себя. На ее территории исподволь склады вались отдельные княжества со своими местными центрами, особенностями внутренней экономической жизни и политического устройства. Страшный натиск половцев на некоторое время задержал этот процесс. Но после смерти Владимира Мономаха и его сына Мстислава центробежные силы окончательно взяли верх. На Руси начался период феодальной раздробленности. Академик Б.А. Рыбаков в книге «Первые века русской истории» писал: «В 1132 г. Киевская Русь как бы внезапно распалась на полтора десятка княжеств, по территории примерно равнявшихся западноевропейским королевствам. Однако эта внезапность лишь кажущаяся – на самом деле процесс кристаллизации самостоятельных княжеств (или, как мы говорим, процесс феодальной раздробленности) подготавливался уже давно всем ходом исторического развития…»[132].

Наступление феодальной раздробленности было закономерным следствием дальнейшего развития производительных сил и феодальных производственных отношений. В конце XI – начале ХII вв. феодальный базис на Руси достиг такой степени зрелости, что пришел в несоответствие с существовавшей структурой государственного организма. Для устранения возникшего противоречия надо было прежде всего уменьшить масштабы объединения, приблизить верховную власть к земельным владениям феодалов на местах. Эта задача была решена в процессе распада Киевской Руси на ряд самостоятельных княжеств. Как отмечалось в приведенной выше выдержке из книги Б. А. Рыбакова, таких княжеств в XII в. образовалось полтора десятка. Территориально они в основном совпадали с местами, расселения древних восточнославянских племенных союзов, которые были устойчивой общностью людей, складывавшейся веками. В связи с этим прекратились частые перемещения князей из одного княжества в другое, появились постоянные княжеские династии и полная управляемость отдельных княжеств, что в целом благоприятно влияло на развитие их экономики и культуры.

Будучи закономерным следствием и в то же время показателем роста производительных сил, феодальная раздробленность на определенном этапе превратилась в их тормоз. Дело в том, что образовавшиеся в XII в. самостоятельные, вполне жизнеспособные княжества

стали затем дробиться на множество более мелких феодальных владений. По подсчетам Б.А. Рыбакова, в XIII в. их насчитывалось уже 50, а в середине XIV столетия – 250. В большинстве своем это были весьма неустойчивые государственные образования. Воздвигнутые между ними политические границы и всякого рода таможенные рогатки обусловили подрыв установившихся ранее экономических, связей, способствовали появлению языковой и культурной разобщенности, вызвали распыление тех военных сил, которыми в свое время располагали киевские князья. Но самым страшным бедствием феодальной раздробленности, ее постоянным спутником были бесконечные межкняжеские столкновения и войны, сопровождавшиеся полным опустошением целых областей и массовым разорением непосредственных производителей – крестьян и городского населения. Все это привело к ослаблению обороноспособности Русской земли, сделало ее уязвимой для внешних врагов.

Период феодальной раздробленности наполнен не только большими драматическими событиями в политической жизни страны, но и важными переменами в исторических судьбах ее непосредственных производителей, в их экономическом и правовом положении.

Эволюция общественных отношений в период феодальной раздробленности заключалась в увеличении категории зависимого частновладельческого крестьянства за счет сокращения количества крестьян, живших на государственных или «черных» землях. Это было связано с бурным ростом крупного феодального землевладения, слагавшегося как путем открытых захватов крестьянских участков, так и захватов, облеченных в форму заимок, прикупов, княжеских пожаловании и т. д. По меткому выражению С. В. Юшкова, «феодальное право – кулачное право»[133]. Оно имело в своей основе прямой грабеж феодалами общинной земли и насильственное подчинение себе живших на ней крестьян. В рассматриваемое нами время в руках князей и бояр сосредоточились огромные площади земли, ранее принадлежавшей крестьянским общинам и формально считавшейся собственностью государства. Наряду с этим непрерывно расширялось землевладение духовенства – митрополитов, епископов, монастырей[134].

Поддерживаемые государственной властью, используя свою экономическую мощь и силу религиозного воздействия на темные, забитые массы людей, духовные феодалы, в частности монастыри шаг за шагом внедрялись в крестьянские волостные миры, постепенно присваивали их земли и превращали окрестное население в крепостную рабочую силу. В ненасытной погоне за новыми и новыми приобретениями они не гнушались никакими средствами: пускали в ход обман и вероломство, применяли открытый грабеж и прямое насилие.

Крестьяне всячески старались воспрепятствовать росту крупного светского и церковного землевладения. Обогащенные горьким жизненным опытом, они отлично понимали, что экономически сильный всегда одолеет экономически слабого. Известно много случаев, когда крестьяне, вооружившись дрекольем, не давали монахам селиться на соседних с ними «пустопорожних» землях и строить монастыри. Они нападали на монашеские хижины и «келейцы», избивали монастырских старцев и изгоняли их. Но дреколья, разумеется, не могли защитить крестьян от натиска феодалов. Согнать одного, двух и больше монахов не требовало особых усилий, остановить же рост монастырского и боярского землевладения в целом было нельзя.

Крупный знаток истории русских монастырей И.У. Будовниц писал, что с момента возникновения монастырского землевладения крестьяне вели против него непрерывную борьбу. Эта борьба продолжалась на протяжении многих поколений, носила исключительно ожесточенный характер и заканчивалась иногда изгнанием основателей монастыря, а позднее, с обострением классовых противоречий – даже их убийством. «Тем не менее монастыри, пользовавшиеся безграничной поддержкой центрального правительства и местных властей, в борьбе с крестьянами почти всегда выходили победителями»[135].

Вопреки упорному сопротивлению крестьян боярское и церковное землевладение в период феодальной раздробленности интенсивно росло, его наступление на крестьянские земли шло со всех сторон. Параллельно с этим увеличивалось количество частновладельческого закрепощенного населения, а категория землевладельцев лично свободных быстро сокращалась, таяла, исчезала.

В изучаемую нами эпоху частновладельческие и черносошные крестьяне, т. е. крестьяне, жившие на государственной, или «черной» земле, делились на ряд сословных групп, отличавшихся одна от другой не только уровнем экономического состояния, но и правовым положением. В источниках XIV–XV вв. наиболее часто упоминаются крестьяне-старожильцы, новоприходцы, или новопорядчики, люди окупленные, или купленные, половники и серебреники. Остановимся кратко на этих сословных группах населения.

Вопрос о том, кто такие были старожильцы, не выяснен еще до конца. Дворянско-буржуазные историки главной чертой старожильства считали продолжительность пребывания того или иного крестьянина-арендатора на земле феодала. Например, М.А. Дьяконов писал, что крестьяне-старожильцы – это те поселенцы, которые «прежде того тут живали»[136]. Такого же взгля– да придерживались и M.Ф. Владимирский-Буданов, А.С. Лаппо-Данилевский, Ф.И. Леонтович, П.Е. Ми– хайлов и др. Единого общегосударственного срока для’ определения старожильства, по их мнению, не существовало; он был различен в каждой местности[137]. Возникновение старожильства большинство дореволюционных ученых объясняло «долговой зависимостью» крестьян от землевладельцев. Особенно ярко эту точку зрения отразил М.А. Дьяконов. В его представлении старожильцы являлись наиболее обедневшими и безнадежно задолжавшими крестьянами[138]. Другого мнения придерживался П.Е. Михайлов, который, как уже подчеркивалось выше, считал, что крестьяне становились старожильцами не вследствие неоплатной задолженности, а по причине своего «доброго житья-бытья», по причине своей домовитости. «Хорошая жизнь была причиной «застарения»[139],– таков вывод Михайлова.

Из советских историков большое внимание проблеме старожильства уделил Б.Д. Греков. По его мнению, старожильцами называлась основная масса тяглых крестьян Северо-Восточной Руси, поселенных на государственных или частновладельческих землях. В зависимости от того, кому принадлежала земля, на которой были поселены старожильцы, они несли повинности в пользу государства или же в пользу государства и частных владельцев. Аналогичное понимание термина «старожильцы» мы находим и у других советских авторов, в частности у И.И. Смирнова, Л.В. Черепнина, В.В. Мавродина, Г.Е. Кочина. «Старожильцы, – писал, например, Л. В. Черепнин, – это основное крестьянское население феодальных вотчин или государственных земель, противопоставляемое не просто новоприходцам…, а крестьянам, вновь призванным феодалами в свои имения из других княжеств». Однако в объяснении того, чем старожильцы отличались от других разрядов феодально-зависимого населения, среди советских историков существуют определенные расхождения. Например, в представлении В.В. Мавродина, «название «старожильцы» было связано с тем, что отношения между крестьянами и феодалами определялись «стариной», обычаем»[140]. Л.В. Черепнин отличительным признаком старожильцев считал то, что они жили «в определенных местах (т. е. на определенных земельных наделах), в точно указанных пунктах (селах и деревнях) в пределах тех или иных феодальных владений»[141].

Б.Д. Греков различал три категории старожильцев. К первой, самой массовой категории от относил тех крестьян, которые много лет прожили на одном месте. В большинстве своем это потомки древних смердов, люди «искони-вечные», «пошлые» (т. е. «старинные»), сидевшие на земле своих отцов, дедов, прадедов и прапрадедов. Одни из них раньше, еще в эпоху Киевского государства, другие позже различными путями попали под власть землевладельцев и превратились в феодально-зависимый разряд населения. Вторую группу старожильцев составляли люди пришлые, поселившиеся в данном месте недавно и ставшие старожильцами по истечении льготных лет, когда они были освобождены от феодального тягла. Наконец, третья группа старожильцев включала в себя крестьян, пришедших со стороны и непосредственно порядившихся в старожильцы, т. е. взявших на себя сразу, без льготных лет, все обязанности феодального тяглеца в их полном объеме. Исходя из этого, Б. Д. Греков пришел к выводу, что старожильство определялось не числом прожитых за феодалом лет, а характером отношений между крестьянином и собственником земли[142].

Точка зрения Б.Д. Грекова при всей ее логической стройности представляется нам внутренне противоречивой. Краеугольным камнем старожильства в ней объявляется способность крестьянина нести феодальное тягло в его полном объеме. Но в таком случае делается неуловимой, фактически стирается разница между крестьянами-старожильцами и новоприходцами. Между тем появление самого термина «старожильство», по справедливому замечанию того же автора, было обусловлено жизненной необходимостью отмежевать старинных феодально-зависимых крестьян от увеличивавшейся массы новоприходцев или людей «пришлых», как они именуются в актах XV в.[143]

Второй группой крестьян, часто упоминаемых в источниках периода феодальной раздробленности, были «люди пришлые» или новоприходцы, новоподрядчики. По мнению Б.Д. Грекова, это, вероятно, обедневшие крестьяне, чаще всего утратившие свой надел и не имевшие средств вести собственное хозяйство. Они селились на земле феодала, заключали с ним договор («порядную запись»), в которой обозначалось: кто поряжался, кому и на каких условиях. Б.Д. Греков подчеркивает, что крестьянская порядная не была обычным договором аренды, как считали дворянско-буржуазные историки. Она являл ась документом особого рода, которым санкционировались права феодала на порядившихся к нему крестьян. Ссуда деньгами и подмога сельскохозяйственным инвентарем служила в таких случаях приманкой для крестьян, чтобы они осели на земле того или иного ее владельца, и в то же время средством их закабаления, закрепощения. При заключении порядной «пришлые люди» в большинстве случаев освобождались, на ряд лет от государственного тягла и повинностей в пользу феодала. По истечении льготных лет они сливались с массой крестьян-старожильцев. Таким образом, делает вывод Б. Д. Греков, если основная масса крестьян-старожильцев – это потомки мелких земледельцев, подпавших под власть феодалов путем внеэкономического принуждения, то «крепость людей пришлых» или новопорядчиков есть следствие принуждения экономического[144].

В источниках изучаемого нами времени, в частности в жалованных грамотах, кроме «людей пришлых», старожильцам нередко противопоставляются «люди окупленные» или «купленные». По мнению Л.В. Черепнина, «люди окупленные» – это выкупленные на свободу холопы. Они могли быть как «инокняжцами», так и местными жителями. Выкупленным или отпущенным на свободу холопам нужна была земля и другие средства производства для обзаведения личным хозяйством. Все это предоставлял им. феодал и тем самым закабалял их, превращал в своих крепостных крестьян, труд которых был более производительным, чем труд холопов[145]. Таким образом, здесь мы наблюдаем постепенное слияние холопов и крестьян в один разряд феодально-зависимого населения.

Несколько слов о половниках и серебрениках.

Половничество, писал в свое время Б.Д. Греков, явление старое, но особенно заметно оно стало расти со второй половины XV в.[146] Половники формировались главным образом из малоземельных крестьян-общинников, а также из отпущенных на волю холопов и обедневших горожан. Они получали от феодала земельный участок и ссуду для ведения хозяйства, за что обязаны были отдавать ему долю собранного урожая (от 1/2 до 2/3), выполнять в его имении различные полевые и строительные работы и во всем ему повиноваться. Как правило, половник не нес тягла, но в отдельных случаях его заставляли платить государству подать в уменьшенном размере. Фактическая невозможность возвратить полученную ссуду превращала зависимость половника от феодала из срочной, временной в постоянную.

Относительно серебреников в исторической науке нет единой точки зрения. Так, В.И. Сергеевич считал серебрениками тех крестьян, которые занимали у землевладельца деньги (серебро). Он различал два вида серебра – ростовое и издельное[147]. Аналогичного взгляда придерживался и Б.Д. Греков, который под серебрениками понимал особую категорию феодально-зависимых людей, бравших в долг у феодала известную сумму денег с обязательством возвратить их с процентами или же проценты отработать в имении ссудодателя. По мнению Л. В. Черепнина, серебреники не были особой категорией зависимого населения. Это обычные «крестьяне-должники», обязанные вернуть феодалам взятые у них взаймы деньги или внести им денежный оброк. Серебрениками могли быть и старожильцы, и вновь призванные феодалами на свои земли люди[148].

Как бы то ни было, ясно одно, что ссуда серебром была в руках феодалов мощным экономическим средством для привлечения в имения крестьян и их последующего закрепощения.

Итак, в эпоху феодальной раздробленности многие ранее свободные крестьяне-общинники лишились своей самостоятельности. Различными путями попадали они в зависимость от светских и духовных феодалов-землевладельцев, становились людьми закрепощенными. Об этом, в частности, свидетельствует появление и смена тех терминов, которые употреблялись для обозначения отдельных групп крестьянства, потерявших свободу. Но раз возникнув, несвобода крестьян, степень их закрепощения не оставалась одинаковой. Вместе с развитием феодализма видоизменялась и ‘она. Это находило свое выражение прежде всего в нормах обычного права, а также в различного рода письменных актах, из которых большинство до нас не дошло.

Одним из проявлений закрепостительного процесса в изучаемое нами время является ограничение права крестьянских переходов.

Нужно заметить, что вопрос о праве крестьянских переходов представляет существенный интерес. Ведь именно на это право обычно ссылались дворянско-буржуазные ученые, когда пытались доказать, что до конца XVI в. крестьяне были людьми вольными. По их мнению, только с отменой права перехода от одного землевладельца к другому крестьяне потеряли свою исконную свободу, превратились в крепостных. Так ли было в действительности?

Чтобы ответить на поставленный вопрос, необходимо ближе познакомиться с тем, что представляло собой право крестьянского перехода на различных этапах его существования и какую роль оно играло в жизни крестьян.

В эпоху раннего феодализма крестьяне действительно имели право переходить от одного землевладельца к другому, однако на практике они пользовались им очень редко. Это не отрицали даже некоторые дворянско-буржуазные историки. Например, И.Д. Беляев считал, что переселения крестьян с места на место до отмены Юрьева дня были скорее исключением, а не общим правилом[149]. Такого же в сущности взгляда придерживались Н.П. Павлов-Сильванский, В.П. Алексеев, М.А. Литвинов и ряд других дореволюционных авторов. Большое внимание уделил этому вопросу Б.Д. Греков. Опираясь на конкретные факты, он показал, что основная масса крестьян издавна и крепко сидела на старых местах, без крайней нужды по Русской земле не бродила и ни у кого землю не арендовала, потому что владела своей. Это, во-первых. Во-вторых, само право перехода не есть еще признак полной свободы крестьянина. Совершенно нелепо было бы предполагать, писал Б.Д. Греков, чтобы крестьяне могли уходить от феодала без его ведома и согласия. Для этого недостаточно было одного их желания. «Требовалась договоренность с землевладельцем, т. е. принцип отказа»[150]. Землевладельцы же, в том числе и государство, боясь остаться без рабочих рук, были крайне заинтересованы, чтобы крестьяне и прежде всего старожильцы, как основные тяглецы, прочно сидели на своих местах. Поэтому, если принять во внимание те многочисленные формальности, те тяжелые условия, которыми феодалы обставляли право перехода, то «свобода» крестьян окажется весьма ограниченной, призрачной. Как справедливо отмечал Н.П. Павлов-Сильванский, для отказа крестьянину нужны были деньги, чтобы можно было полностью рассчитаться с прежним господином, погасить недоимки, уплатить пожилое, всякого рода брачные или свадебные пошлины и т. д. Если крестьянин не выполнял поставленных условий, то феодал не давал своего согласия на его выход[151]. Таким образом, землевладельцы имели достаточно средств, чтобы удержать крестьян за собой, и при необходимости они не стеснялись в применении этих средств вплоть до прямого насилия. Да и сами крестьяне по своей природе не были склонны к бродяжничеству, что прежде всего вытекало из характера их землевладельческого хозяйства. «Можно с большой уверенностью говорить, – писал Б.Д. Греков, – что массами расходились старожильцы под влиянием только больших общенародных бедствий»[152].

Право крестьянского выхода очень рано стало стесняться и ограничиваться не только снизу, непосредственно феодалами, но и законами сверху. Первые попытки такого ограничения применительно к закупам мы встречаем уже в Пространной редакции «Русской Правды». В период феодальной раздробленности вводятся новые ограничения права крестьянского выхода, что видно из сохранившихся договорных и жалованных грамот великих и удельных князей. В XIV в. князья обязывались в договорах между собой не принимать к себе черныхлюдей, плательщиков дани и запрещали, оберегая интересы Своей казны, частным землевладельцам перезывать на вотчинные земли тяглых волостных людей.

Свобода перехода крестьян как внутри отдельных княжеств, так и из одного княжества в другое всячески стеснялась и волостными общинами. С ранних пор образования Московского государства, писал А.Е. Пресняков, общины включились в борьбу «Против свободы отдельных крестьян уходить из волости, Покинув «в пусте» тяглый податный участок». И это понятно, поскольку всякий такой выход ослаблял рабочую и платежеспособную силу общины, которая отвечала за исправное выполнение лежавших на ней повинностей в порядке круговой поруки всех ее членов. В XVI столетии волостным общинам было предоставлено право «старых своих тяглецов крестьян», которые ушли на частновладельческие земли, вывозить назад и сажать на прежние места[153]. В запрещении тяглым людям оставлять землю, несомненно, заключалось ограничение их в правах, известное стеснение их свободы.

В период феодальной раздробленности крестьяне в массе своей начинают рассматриваться как люди, прикрепленные к определенным местам жительства. Для крестьянских переходов в это время устанавливаются конкретные сроки, которые в различных княжествах были разными. Вероятно, неодинаковы были и условия выхода. Феодалам было выгодно, чтобы все расчеты с крестьянами производились только в установленные урочные дни. Примерно с середины XV в. крестьянские переходы, совершенные внеурочное, время, квалифицируются уже как побеги, с которыми княжеская администрация пытается бороться. Она оказывает содействие феодалам в возвращении самовольно ушедших от них крестьян и в водворении их на прежние места жительства. Так, в 60-х гг. XV в. по жалобе властей Троице-Сергиевого монастыря в г. Ярославль была направлена грамота Ивана III, которая обязывала местную администрацию возвращать назад крестьян, ушедших из монастырских сел в неурочный срок. Аналогичные грамоты были направлены в Суздаль и Юрьев[154].

К середине XV в. относятся также наиболее ранние княжеские грамоты, которыми вообще запрещался уход крестьян от их владельцев. Например, две такие грамоты были даны великим князем Василием II упоминавшемуся уже Троице-Сергиевому монастырю. Правда, эти грамоты нe имели пока общегосударственного значения и касались лишь некоторых феодальных имений. Условия для полного запрещения крестьянских переходов тогда еще не созрели. В середине XV в. страна продолжала оставаться раздробленной на ряд княжеств. В лагере феодалов шла острая борьба, возникали бесконечные земельные тяжбы и споры о крестьянах. В свою очередь и крестьяне не сидели сложа руки. Они упорно сопротивлялись политике их закрепощения. – Между тем центральная государственная администрация не была еще настолько сильна, чтобы сломить это сопротивление.

3. Судебники 1497 и 1550 годов и их роль в развитии крепостного права

В конце XV – первой половине XVI в. в экономике страны обозначились существенные сдвиги. Освобожденные от оков татарского ига и феодальной раздробленности значительно быстрее стали развиваться производительные силы. Оживали старые города, их население заметно увеличивалось за счет ремесленников и мелких торговцев, недавних выходцев из сел и деревень. Согласно подсчетам исследователей, в первой половине XVI столетия в Русском государстве насчитывалось около 170 городов[155]. Самым значительным из них являлась Москва, в которой жило до 100 тыс. человек[156]. По свидетельству современников-иностранцев, Москва была тогда вдвое больше Праги и Флоренции[157]. В то же время возникали Многочисленные новые поселения городского типа, являвшиеся центрами торговли и ремесла. В этих поселениях концентрировалось все большее число людей, которые были частично или полностью оторваны от сельского хозяйства и нуждались в его продуктах, в частности в хлебе. Спрос на хлеб заметно увеличивался. Далее, по мере ликвидации феодальной раздробленности и образования Русского централизованного государства крепли экономические связи между отдельными его частями, что создавало дополнительный спрос на хлеб со стороны непроизводящих районов. Нуждались в русском хлебе и некоторые западноевропейские страны, прежде всего Англия и Голландия, раньше других вступившие на путь капиталистического развития. Все это имело важные социальные последствия. Увеличивалась ценность земли и заинтересованность в ней феодалов, менялись формы эксплуатации крестьянского труда и еще больше обострялась борьба за рабочие руки. В условиях повысившегося спроса на продукты сельского хозяйства феодалов перестал удовлетворять издавна установленный натуральный оброк с зависимых крестьян. Некоторые из них начинают заводить собственную запашку, где ее еще не было, и значительно расширяют там, где она уже существовала. Рост барской запашки сопровождался сокращением землепользования крестьян и усилением эксплуатации их труда в форме барщины. «Увеличение удельного веса барщины в составе крестьянских повинностей, – писал в свое время И.И. Смирнов, – одно из самых характерных явлений экономического развития России в XVI в.»[158] Параллельно с этим возрастала несвобода крестьян, усиливалось их закрепощение.

Огромное влияние на дальнейшие судьбы крестьян оказало формирование разряда служилых дворян и развитие поместной системы землевладения. Это было вызвано ростом и укреплением Русского централизованного государства, которое нуждалось в большой армии. Необходимость последней обусловливалась как внутренними потребностями господствующего класса, так и внешнеполитическими факторами. Армия в то время комплектовалась преимущественно из небогатых людей, которые за свою службу наделялись определенным количеством земли с правом эксплуатации крестьянского труда.

Однако при реализации этого права служилые дворяне столкнулись с большими трудностями. Дело в том, что крупные землевладельцы – бояре и монастыри не только цепко держались за собственных крепостных, но и стремились перезвать таковых с земель служилых дворян. Для этого они обладали достаточным арсеналом сил и средств. Возможности же дворян оказались ограниченными. Им, находившимся постоянно на государевой службе, стесненным материально, было очень трудно бороться с утечкой рабочей силы из своих поместей. Их идеалом являлся принудительный труд крестьян, полностью закрепощенных. Правительство не могло не поддержать этих притязании служилых дворян, на которых оно опиралось в своей политике, и рядом законодательных актов еще больше стеснило свободу феодально-зависимых людей. Одним из таких актов явился Судебник 1497 г.

Судебник 1497 г. – первый законодательный кодекс Русского централизованного государства. Он подвел итог процесса объединения княжеств вокруг Москвы И вместе с тем положил начало законодательному оформлению Системы крепостного права в общегосударственном масштабе. Статья 57 Судебника «О христианском отказе» гласит: «А христианом отказыватися из волости в волость, из села в село, один срок в году, за неделю до Юрьева дни осеннего и неделю после Юрьева дни осеннего. Дворы пожилые платят в полех за двор рубль, а в лесех полтина. А который христианин поживет за кем год, да поидет прочь, и он платит четверть двора; а два года поживет да поидет прочь, и он полдвора платит; а три года поживет да поидет прочь, и он платит три четверти двора; а четыре года поживет, и он весь двор платит»[159].

Как видно из текста приведенной статьи, на всей территории страны Судебник 1497 г. установил для крестьянских переходов строго определенный срок. Теперь крестьяне могли перейти с одной земли на другую только один раз в год, осенью, после окончания полевых работ, в так называемый Юрьев день (26 ноября). При этом они обязаны были уплатить прежнему феодалу пожилое за пользование его двором, а фактически за потерю рабочих рук. Для открытой местности («в полех») пожилое устанавливалось в два раза выше, чем для лесной. По мнению Б.Д. Грекова, первая часть 57 статьи Судебника касалась крестьян-старожильцев, которые сколько бы лет ни жили за тем или иным феодалом при уходе должны были заплатить пожилое в его полном объеме, т. е. «в полех» рубль, а «в лесех» полтину. Вторая же ее часть говорит о другой, более подвижной группе сельского населения – о крестьянах пришлых или новоприходцах, которые еще не превратились в полноценных тяглецов и для которых общая мера регламентации не подходила[160].

Судебник 1497 г. явился важным этапом в истории крепостного права. Он не только ограничил крестьянские переходы одним сроком в году, но и значительно затруднил их обязательной уплатой пожилого.

Нужно сказать, что в конце XV и первой половине ХVI в. правительство оказалось в крайне затруднительном положении. Ведь крестьянские переходы, даже очень ограниченные Судебником 1497 г., создавали неустойчивость, текучесть рабочей силы в хозяйстве служилого дворянства. Дворяне настойчиво добивались полной отмены права перехода крестьян. Однако решиться на такую меру правительство в то время не могло, так как это поставило бы тех же дворян, только что начинавших обзаводиться хозяйством, в еще более тяжелое положение. Вот почему Судебник 1550 г. вновь подтвердил право крестьянского выхода в Юрьев день осенний, но с целью его дальнейшего ограничения повысил цену пожилого. Крестьянскому выходу в Судебнике 1550 г. посвящена 88 статья. В ней говорится: «А крестианом отказыватись из волости в волость и из села в село один срок в году: за неделю до Юрьева дни осеннего и неделя по Юрьеве дни осеннем. А дворы пожилые платят в поле рубль и два алтына, а в лесех, где десять верст до хоромного лесу, за двор полтина и два алтына. А который крестианин за кем живет год да пойдет прочь, и он платит четверть двора; а два года поживет, и он платит полдвора; а три года поживет, и он платит три четверти двора; а четыре года поживет, и он платит весь двор, рубль и два алтына. А пожилое имати с ворот. А за повоз имати с двора по два алтына; а опричь того пошлин на нем не имати…»[161].

Новым в Судебнике 1550 г. является прибавление к цене пожилого двух алтын за повоз, который, очевидно, падал на зиму. Кроме того, Судебник уточнил, что лесистой местностью считается та, где до строевого леса не далее 10 верст и что пожилое следует брать с ворот, т. е. с полного двора, а не с каждого строения во дворе.

Увеличением цены пожилого Судебник 1550 г. еще больше стеснил право крестьянского перехода. Но даже этим урезанным правом крестьяне далеко не всегда могли воспользоваться. В тех случаях, когда они пытались уйти от ненавистных феодалов, последние не только произвольно повышали сумму пожилого, но и насильно задерживали их. Единственной возможностью развязаться с землевладельцем для крестьян становился теперь не выход, а отказ, т. е. вывоз их другим землевладельцем. Здесь перед нами выступает в замаскированном виде купля-продажа крепостных, поскольку новый феодал, уплатив прежнему хозяину все долги крестьянина и пожилое, фактически становился его владельцем. Уже в ХV в. крестьяне зачастую не сами отказывались, а их вывозили феодалы. Во второй половине ХVI столетия вывоз крестьян становится господствующим явлением. Между феодалами начинается целая война за обладание крепостными людьми. Сохранился ряд челобитных, в которых одни владельцы жаловались на других за вывоз их крестьян «не по сроку, без отказу и беспошлинно». В челобитных приводятся факты, что владельцы, приняв отказ и взяв пожилые пошлины, держали у себя крестьян «сильно». Когда же приезжают к ним отказчики, то они «тех откащиков бьют…, а хрестьян из-за себя не выпущают, да поимав их мучат, грабят и в железа куют, а пожилое с них емлют не по судебнику»[162].

4. Крепостническое законодательство конца XVI века

Во второй половине ХVI в. в положении крестьян и Русского государства в целом произошли очень крупные перемены. Уже в конце 1560-х гг. в стране явно обозначились признаки хозяйственного разорения, которое в последующие два десятилетия приняло прямо-таки катастрофические размеры. Дореволюционные дворянско-буржуазные историки главную причину этого явления видели в колонизационном процессе. Например, М А. Литвинов писал: «Население древней России, искусственно загнанное кочевниками на север, нашло себе выход на новые земли, открывшиеся для колонизации после покорения Казанского царства, распадения Ногайской орды и завоевания Ермаком Сибири… Вместе с движением на юго-восток и на дальний восток, население хлынуло и на юг», где основало ряд городов[163]. Такого же мнения придерживался С.Ф. Платонов и Н.П. Павлов-Сильванский. Последний утверждал, что после побед над татарами в XVI в. открылся выход в «поле» и что появившийся вследствие этого отлив населения на юг вызвал в старом центре Московского государства сельскохозяйственный кризис[164]. Б.Д. Греков, А.А. Зимин, В.И. Корецкий и другие советские историки, не отрицая факта широкой колонизации, считали, что хозяйственное потрясение 70 – 80х гг. ХVI в. явилось закономерным следствием тех крайне неблагоприятных социальных условии, в которых оказались непосредственные производители того времени. Это выражалось прежде всего в непомерном усилении крепостнической эксплуатации крестьян частными владельцами, а также в резком росте государственных налогов, что было связано с реорганизацией правительственного аппарата и большими военными расходами. Длительные, изнурительные воины, которые вел Иван IV, особенно Ливонская война (1558 – 1583 гг.), обошлись Русскому государству чрезвычайно дорого. С середины и до конца ХVI в. государственные налоги повышались несколько раз. Крестьяне в один голос жаловались правительственным чиновникам на непосильность и разорительность государевых податей[165].

Очень тяжело на хозяйстве крестьян отразилась опричнина. В нашу задачу не входит детальное рассмотрение ее истории. Это большая и чрезвычайно сложная проблема, которой посвящено много специальных исследований. Заметим лишь, что опричнина была попыткой правительства Ивана Грозного силой подавить сопротивление не только сепаратистски настроенной боярской знати, но и народных масс, выражавших свой протест против усиления крепостнического гнета. Как образно выразился А.А. Зимин, «… опричная дубина, ударяя по вельможному барину, другим концом еще сильнее била по русскому мужику»[166]. Во время карательных экспедиций опричники беспощадно грабили и зверски истязали крестьян и посадское население, подвергали разгрому города и– уничтожали деревни, насмерть забивали неплательщиков налогов, вытаптывали поля, сжигали хлеб и т. д. Опричнина сопровождалась ломкой в пользу дворян слагавшейся веками системы распределения земельной собственности, рабочих рук и ренты, массовым захватом феодалами черных крестьянских земель, что знаменовало собой дальнейший шаг по пути закрепощения непосредственных производителей.

Кроме непомерного роста крепостнического гнета, осложненного военной обстановкой и бесчинствами опричников, Русское государство на рубеже 1560 – 1570– х гт. постигло грандиозное по своим последствиям стихийное бедствие – голод и чума. Трехлетний голод и проникшая с Запада эпидемия чумы унесли с собой сотни тысяч людей. Наконец, нашествие в 1571 г. татар, дошедших до Москвы и опустошивших все на своем пути, еще больше усилило разруху, из которой страна не могла выйти до конца 80-х  г. XVI в.

Следует заметить, что некоторые советские историки в объяснении причин хозяйственного разорения 70-80-х гг. явно преувеличивают роль стихийных факторов (голода и чумы), о которых сейчас говорилось. Наиболее отчетливо эта тенденция прослеживается в исследованиях Р.Г. Скрынникова. Приведем лишь одну выдержку из его книги «Россия после опричнины». «Итак, – пишет автор, – «великое разорение» наступило после того, как стихийные бедствия в течение трех лет непрерывно опустошали страну. Два неурожайных года вызвали двухлетний голод (1569 – 1570 гг.). На третий год голодное население стало жертвой чумы. Разорение довершила война и насилия опричников, но сами по себе эти факты имели второстепенное значение перед лицом грандиозных стихийных бедствий»[167].

Как уже подчеркивалось, голод и эпидемия чумы, обрушившиеся на Русское государство в конце 1560 – начале 1570-х гг., действительно принесли непосредственным производителям неисчислимые бедствия. Однако вряд ли следует доказывать, что эти стихийные бедствия не имели бы столь катастрофического последствия, если бы для них не была подготовлена благоприятная почва отмеченными выше социальными факторами.

Хозяйственное потрясение 70 – 80-х гг. сказалось во всех областях экономической жизни: в сокращении площади посевов, в упадке торговли, в расстройстве финансов. Главной же формой его проявления было «запустение Центра», а также северо-западных окраинстраны.

Иностранные путешественники, посетившие в то время Россию, единогласно констатируют значительную убыль населения в центральной и северо-западной части государства. Обнищавшие, разоренные крестьяне под тяжестью непосильных повинностей, голода и мора покидали свои насиженные места. Многие из них и не убегали никуда, а умирали на месте. Убыль населения привела к тому, что большая часть земельных площадей перестала обрабатываться. Согласно данным, приводимым В.И. Корецким, в начале 1580-x гг. в Московском уезде пустовало 84 %, а в новгородских пятинах – до 90 % всей земли[168]. По замечанию одного безымянного автора, новгородские села и деревни ни походили тогда «на громадные кладбища, среди которых кое-где еще бродили люди»[169].

От голодной смерти бежали не только крестьяне, но и население городов. Например, в Новгороде к 1583 г. осталось только 20 % от прежнего числа жителей[170].

Разорение крестьян и посадских людей задело и многих землевладельцев. Некоторым из них «не с чего было впредь службу нести». Бросая опустевшее хозяйство, они сами шли, куда глаза глядят, пока не попадали на новый поместный участок или не находили приюта в богатой боярской усадьбе. Б. Д. Греков в книге «Крестьяне на Руси…» приводит очень интересные выдержки из писцовых книг Бежецкой пятины за 1588 г., характеризующих положение служилых дворянин: «Помещик Федор Денисов, сын Титов… поместье пусто, крестьян нет…». Брат Федора Иван «обнищал, кормитца меж дворы». «Помещик Алексеи Ильин, сын Измайлов… поместье пусто, крестьян нет…» «…у помещицы Афросиньи Селяниновой жены Нарбенкова поместье пусто. Сама помещица пошла замуж, а дочери ее волочаца промеж дворы»[171].

К концу 1570-х гг., в момент наивысшего хозяйственного разорения страны чрезвычайного накала достигла борьба за рабочие руки, за крестьян. В такой обстановке старый порядок крестьянских переходов разладился. Феодальные землевладельцы перестали соблюдать нормы Юрьева дня. Всякими законными и незаконными способами, мирными средствами и судом, насилием и хитростью они старались задержать в своих хозяйствах уплывавшую рабочую силу. Как правило, в этой борьбе терпели поражение мелкие и средние помещики, на которых ложилась основная тяжесть несения военной службы. Вотчины крупных феодалов – бояр и особенно монастырей обладали большей экономической устойчивостью. Льготы, которыми они пользовались, являлись серьезной приманкой и влекли на их земли трудовое население. Да и уход от крупных землевладельцев был не так-то прост: в борьбе за рабочие руки они имели достаточно искусства, влияния и средств, чтобы не только удержать за собой своих крестьян, но и в массовом порядке «назвать» к себе чужих, причем без соблюдения установленного законом срока и без уплаты пожилого. Чтобы приостановить дальнейший разброд населения и гарантировать помещикам рабочие руки, правительство осуществило, ряд новых мероприятий по крестьянскому вопросу. Эти мероприятия, приведшие к глубоким переменам в экономическом и правовом положении крестьян, падают на последние два десятилетия XVI в. Сущность их заключается в полной ликвидации права крестьянского перехода, в еще большем закрепощении крестьян.

Как уже отмечалось, некоторые землевладельцы еще в середине ХV в. добились права не выпускать живших на их землях крестьян. Но это были частные случаи. До 80-х гг. XVI в. правительство не принимало общих мер по запрещению крестьянских переходов. Оно решило подождать, пока дворяне прочно осядут в своих поместьях и обзаведутся хозяйством. Однако по мере разрастания хозяйственного кризиса количество крестьянских переходов резко возросло. Мелкие и средние служилые люди оказались в довольно затруднительном положении, некоторые из них окончательно разорились. Вот почему немедленное и радикальное решение вопроса, писал Б.Д. Греков, стало практически неизбежным[172]. По мнению многих исследователей, это право было окончательно уничтожено введением так называемых заповедных пет.

Как известно, заповедные лета оказались на редкость сложной проблемой Она была поставлена в порядок дня еще в конце XIX – начале Х в., однако и до настоящего времени полностью не решена. Это объясняется прежде всего тем, что документальная база по заповедным летам крайне мала, показания источников скудны и отрывочны.

В историографическом обзоре отмечалось, что первым, кто обратил внимание в печати на заповедные лета и попытался раскрыть их сущность, был С.М. Адрианов. Но высказанные им соображения не удовлетворили его самого и он оставил вопрос о заповедных летах открытым. В дальнейшем проблемой заповедных лет много занимались Д.М. Одынец, Д.Я. Самоквасов, М.А. Дьяконов, П.Е. Михайлов, С.Ф Платонов и другие дворянско-буржуазные историки. Большое внимание уделили ей и советские ученые. Мы остановимся лишь на трех вариантах решения этой проблемы, которые сформулированы в работах Б.Д. Грекова, В.И. Корецкого и Р. Г. Скрынникова.

Б.Д. Греков, основываясь на данных приходно-расходных книг Волоколамского монастыря, на писцовой книге вотчины Семена Бекбулатовича, а также на материалах судебной практики и свидетельстве Генриха Штадена, пришел к выводу, что правило Юрьева дни действовало в Русском государстве до 1580 г. включительно. В 1581 г. был издан закон о заповедных летах, который отменил крестьянские переходы, предусмотренные 57 статьей Судебника 1497 г. и 88 статьей Судебника 1550 г. Закон о заповедных летах до нас не дошел. Первым заповедным годом был 1581. Закон о заповедных летах с самого начала, т. е. с 1581 г. имел не региональное, а общегосударственное значение, распространялся на всю территорию Русского государства. ОН вводился как мера временная, «покаместа земля поустроитца»; его отмена считал ась современниками в любой момент возможной и ожидаемой. «Никаких не может быть сомнений в том, – писал Б.Д. Греков, – что мы имеем перед собой закон…, введенный в действие не навсегда, а на время»[173].

Спрашивается, чем объясняются колебания и непоследовательность правительства? Почему оно прямо и сразу не отменило Юрьев день, а ввело заповедные лета? По мнению Б.Д. Грекова, такая форма отмены крестьянских переходов диктовалась чисто тактическими соображениями. Правительство не осмелилось круто ломать освященную веками традицию, боясь вызвать взрыв народного недовольства против крепостнического законодательства. Оно осторожно и исподволь санкционировало вновь складывающийся порядок.

Одновременно с законом о заповедных летах правительство Ивана IV приступило к проведению новой общей переписи населения во всем государстве. Как считал Б.Д. Греков, первоначальной целью этой переписи, длившейся с 1581 по 1592 г., было, вероятно, стремление верховной власти выяснить хозяйственное состояние государства. Однако вскоре писцовые книги 1581–1592 гг. стали рассматриваться как основной документ, удостоверявший права землевладельцев на крестьян, живших на их землях.

Такова точка зрения Б.Д. Грекова, который считал проблему заповедных лет окончательно решенной и предлагал «сомневающимся отбросить свои сомнения». Введение заповедных лет он квалифицировал как крупный поворот в истории крестьянства, как новый и очень важный этап в развитии крепостного права.

В последнее время проблемой заповедных лет много занимается В.И. Корецкий. Ему удалось обнаружить ряд новых материалов, проливающих дополнительный свет на эту проблему. Как и Б.Д. Греков, он считает, что заповедные лета вводились первоначально в качестве временной меры, в принципе не исключавшей возможности возобновления крестьянских переходов после преодоления хозяйственного кризиса. Однако Корецкий не согласен с Грековым, что право крестьянского выхода в Юрьев день было отменено сразу на всей территории государства. По его мнению, режим заповедных лет утверждался в России постепенно – в одних районах раньше, в других позже, утверждался на протяжении целого десятилетия – с 1581 по 1592–1593 гг.

Введение заповедных лет В.И. Корецкий непосредственно связывает с общей переписью населения 1581–1592 гг. «Начиная с 1581 г. новое описание, – заявляет он – правительство одновременно проводило в подвергаемых переписи районах запрещение крестьянского выхода в форме введения заповедных лет, стремясь таким путем удовлетворить интересы дворянства в рабочих руках и создать благоприятные условия для наиболее точного учета крестьянского населения в новых писцовых книгах»[174]. По мере проведения описания режим заповедных лет все более укреплялся, под запрещение выхода подводил ось юридическое основание в виде новых писцовых книг. Последние стали рассматриваться как основные документы, удостоверяющие права феодалов на крестьян. Те из крестьян, которые по каким-либо причинам не попали в новые писцовые книги, заносились в отдельные книги, в ввозные грамоты и другие официальные документы. Этим самым создавались необходимые условия для издания общегосударственного закона о запрещении крестьянского выхода. По мнению Корецкого, такой закон появился в царствование Федора Ивановича в 1592 или 1593 г.[175] и имел примерно следующее содержание:

1. Закон запрещал выход крестьянам и бобылям на всей территории России.

2. Юридическим основанием крестьянской крепости объявлялась запись в писцовые, отказные и отдельные книги, а также в ввозные грамоты.

3. Провозглашался принцип обязательной регистрации крестьян в выше перечисленных правительственных документах.

4. Устанавливался пятилетний срок подачи исковых челобитных по вопросам владения и вывоза крестьян, получивший впоследствии название «урочных лет». Закон не касался беглых крестьян, молчаливо предполагая сохранение в отношении их бессрочного сыска[176]. Обобщая все сказанное, В.И. Корецкий сделал следующий вывод: «Этот закон (1592–1593 ГГ. – М. Ш.) явился важным этапом в процессе крестьянского закрепощения, шедшего в нашей стране с IX в. Он оформил в основных чертах крепостное право в России в общегосударственном масштабе. Отмена права крестьянского выхода, практиковавшаяся со второй половины XV в. путем выдачи отдельных жалованных грамот тем или иным феодалам, а затем в 80-х гг. принявшая форму введения заповедных лет, с его изданием получила, наконец, общегосударственное завершение»[177].

Рассмотрим теперь точку зрения Р.Г. Скрынникова на проблему заповедных лет. Первоначально он высказал ее на страницах журнала «История СССР»[178], затем с некоторыми коррективами она была повторена в его монографии «Россия после опричнины». Оставляя в стороне систему доказательств названного автора, попытаемся кратко изложить самую суть сформулированных им положений.

1. Р.Г. Скрынников отвергает распространенное в литературе толкование термина «заповедные годы», заключающееся в запрете выхода крестьянам в установленный Судебником срок. По его мнению, содержание этого термина было более широким и «неопределенным». Нельзя, пишет он, сводить всю сущность заповедных лет к формальной отмене правил Юрьева дня. В действительности в рамках заповедных лет правительство осуществило целый комплекс мероприятий. Запрещение юрьевских переходов было лишь одним из этих мероприятий.

2. Проводившиеся властями в заповедные годы мероприятия носили временный характер и имели своей целью приостановить выход податного населения из тягла, принявшего к исходу Ливонской войны массовый характер.

3. Р.Г. Скрынников, вслед за А.М. Сахаровым, обратил внимание на то чрезвычайно важное обстоятельство, что запрет выхода из тягла касался не только частновладельческих крестьян (помещичьих, боярских, монастырских, митрополичьих), но и крестьян черносошных и дворцовых. И не только крестьян. Населению городских посадов и слобод также было запрещено в заповедные лета покидать свои места.

4. Режим заповедных лет начал утверждаться в Русском государстве не с 1581 г., как принято считать, а скорее всего во второй половине 80-х гг., в царствование Федора Ивановича. Причем из меры временной заповедные годы в 90-х гг. стали превращаться в меру постоянную.

5. Термин «заповедные годы» не приобрел устойчивого и всеобщего значения. Приказы редко и неохотно пользовались этим термином, а затем и окончательно отбросили его. Двинская грамота 1592 г. была последним документом, упоминающим о заповедных летах. С точки зрения Р.Г. Скрынникова, это, объясняется, вероятно; тем, что нормы заповедных лет «не стали формулой закона». Иначе говоря, пишет он, никакого специального «указа О заповедных летах» в виде мотивированного законодательного акта не существовало. Прикрепление податного населения к тяглу осуществилось путем серии практических распоряжений, не имевших значения государственного закона[179].

Мы остановились на трех самых распространенных в советской исторической литературе концепциях проблемы заповедных лет. Сейчас трудно сказать, где находится истина, кто из поименованных авторов точнее и глубже отразил в своих исследованиях объективную реальность. Ведь ни указ 1581 г. Ивана Грозного о введении заповедных лет, на предполагаемом существовании которого построены выводы Б.Д. Грекова, ни гипотетический закон 1592–1593 гг. царя Федора Ивановича, взятый за основу в рассуждениях В.И. Корецкого, до сих пор не найдены и, как уже отмечалось едва ли вообще когда-нибудь будут разысканы. Наиболее убедительной и перспективной нам представляется точка зрения Р.Г. Скрынникова, хотя и она не во всем бесспорна. Несомненным пока остается одно: уничтожение крестьянских переходов, прикрепление податного населения к тяглу, каким бы путем оно ни произошло, явилось важным звеном в закрепостительном процессе, развивавшемся в нашей стране на протяжении веков. Отменой Юрьева дня интересы непосредственных производителей были принесены в жертву феодальным землевладельцам, испытывавшим острую нужду в рабочих руках. Этой же цели посвящены приговоры церковных соборов 1580 и 1584 гг.

Собор 1580 г. Созван был для решения не каких-либо канонических церковных вопросов, а «некоих царских ради вещей»[180]. Своим приговором он Отписал «на государя» для поместной раздачи все земли, которые были куплены монастырями и другими церковными учреждениями у представителей привилегированной знати, подвергшихся разгрому в период опричнины[181]. Иван lV взял у «освященного собора» и его главы митрополита Антония торжественное обещание, что монастыри и другие церковные владельцы впредь не будут приобретать никаких земельных угодий и не будут брать их в заклад, потому что служилым людям «от сего оскудение приходит велие»[182].

Собор, состоявшийся в июле 1584 г., утвердил приговор об отмене тарханов, т. е. тех податных льгот, которыми с давних пор пользовалась церковь. Тем же приговором было запрещено церковным учреждениям держать в дальнейшем закладчиков, состоявших главным образом из крестьян и пытавшихся таким путем избавиться от усиливавшегося крепостнического гнета со стороны помещиков, администрации черных и дворовых волостей. Необходимость всего этого мотивировалась следующим образом: «Советовались мы и утвердились, что впредь тарханам не быть; земли метрополичьи, архиепископские, владычни и монастырские в тарханах никакой царской дани и земских разметов не платят, а воинство, служилые люди эти земли оплачивают», и потому «большое запустение за воинскими людьми в отчинах и поместьях; а крестьяне, вышедши из-за служилых людей, живут за тарханами в льготе, и от того великая тощета воинским людям прииде»[183].

С 1 сентября 1584 г. тарханы отменялись «на время до государева указу». Этим самым правительство Ивана Грозного надеялось остановить уходившее за церковно-монастырские стены крестьянское население и поправить дела служилых людей.

С установлением режима заповедных лет и отменой тарханов положение крестьян значительно ухудшилось, Усилился нажим со стороны землевладельцев, поскольку последние теперь были уверены, что в ближайший Юрьев день крестьяне от них не уйдут. В этом отношении особую активность проявили дворяне, пытавшиеся привести в порядок свои оскудевшие в период хозяйственной разрухи имения. ОНИ непомерно увеличивали барщину, оброк и другие повинности. Верховная власть всячески поддерживала помещиков в их натиске на крестьян. С 80-х гг. XVI в. она стала вменять крестьянам в обязанность своего помещика «слушать, пашню его пахать, где собе учинит, и оброк платить, чем их (крестьян) он изоброчит»[184].

В ответ на рост феодального гнета усилился протест закрепощенных масс. Формы этого протеста были чрезвычайно разнообразны. Не желая попадать в вечное прикрепление к земле, крестьяне отказывались нести феодальные повинности, не выполняли распоряжения своих господ и органов государственной власти, самовольно захватывали и делили между собой барское имущество, уничтожали документы, удостоверявшие прав феодалов на землю и крепостных людей и т. д.

При этом закрепощенные массы с ненавистью обрушивали свой гнев не только на светских, но и на духовных землевладельцев. В некоторых случаях неповиновение крепостных принимало массовый характер. Так, в октябре-ноябре 1594 г. начались волнения в вотчинах Иосифо-Волоколамского монастыря, которые были однним из предвестников Крестьянской войны начала XVII в. Крестьяне отказались «слушати приказчиков и ключников монастырских и дел никаких не почали делати». Прошло несколько месяцев, прежде чем старцам удалось «крестьян острастити и смирити»[185]. «У нас есть основание утверждать, – писал Б.Д. Греков, – что-то не единственный пример крестьянских выступлений в защиту своих прав»[186]. Действительно, как установил В.И. Корецкий, в конце ХVI в. подобного рода выступления крестьян имели место и во многих других монастырях Русского государства[187].

В конце ХVI в., пожалуй, самой распространенной формой антикрепостнического протеста было бегство крестьян. Чем тяжелее становился гнет землевладельца, тем чаще крестьяне прибегали к бегству, как средству избавления от крепостнической неволи. Особенно много беглецов направлялось на Дон, Нижнюю Волгу и в другие степные места, где не было ни царских воевод, ни помещиков и где могла быть найдена та «вольная воля», о которой крестьяне центральных районов государства знали только понаслышке и из преданий далекого прошлого. Но необходимость покинуть родные места не могла не вызвать в сердцах крестьян чувство злобы и мести к виновникам их невольного бегства, и они нередко убивали своих господ, громили и жгли барские усадьбы.

Мелкие и средние помещики часто были бессильны в борьбе с крестьянскими побегами и обращались за содействием к верховной власти. В конце XVI в. они подали правительству множество исков о возвращении бежавших крестьян. Центральные учреждения были буквально завалены исковыми челобитными феодалов, что поставило правительство в крайне затруднительное положение. Необходимо было’ разобрать бесчисленное количество запутанных дел и установить, как

«старину» бежавших, так и справедливость исков. Между тем верховная власть не располагала достаточными возможностями, чтобы удовлетворить всех челобитчиков. Это не только порождало глубокий разлад среди господствующего класса, но и грозило дезорганизовать бюрократический аппарат управления. В такой обстановке и появился указ от 24 ноября 1597 г.

Указ 1597 г. устанавливал пятилетний срок для сыска и возвращения беглых крестьян. Годы, в течение которых феодалы могли разыскивать убежавших от них крестьян, получили название урочных лет. Согласно указу, крестьяне, убежавшие от владельцев за 5 лет до 1597 г., подлежали «по суду и сыску» вместе «с женами и с детьми и со всеми животы» возврату на старые места. Но если крестьяне бежали за 6, 7 и более лет до 1597 г. и владелец тогда же, т. е. до 1592 г. не возбудил о них иск, то он терял право на тех крестьян. В указе говорится: «А которые крестьяне выбежали до нынешнего 106-го (1597. -М. Ш.) году лет за шесть и за семь и за десять и больши, а те помещики и вотчинники, из-за ково они выбежали… на тех своих беглых крестьян… и на тех помещиков и на вотчинников, за кем оне, из-за них выбежав, живут до нынешнего 106-го году лет за шесть и за семь и за десять и больши государю не бывали челом, – государь указал на тех беглых крестьянех в их побеге и на тех помещиков и вотчинников, за кем оне, выбежав, живут, суда не давати и назад им где кто жил, не вывозити»[188]. Если же иск был учинен до 1592 г., но дело еще не было рассмотрено, то оно должно было «вершиться» по указу 1597 Г. «А которые дела в беглых крестьянах засужены, а до нынешнего государева указу не вершены, – и государь указал те дела вершить по суду и по сыску»[189].

Надо сказать, что в исторической литературе нет пока единой точки зрения в вопросе оценки этого указа. Споры о характере его содержания и той роли, какую он сыграл в судьбах крестьян, возникли давно и ведутся до сих пор. Так, М.М. Сперанский, М.П. Погодин, М.Ф. Владимирский-Буданов, И.М. Кулишер, считали, что указ от 24 ноября 1597 г. не имел никакого отношения к закрепостительному процессу. Истинный его смысл заключался будто бы в том, чтобы сократить исковую давность о крестьянах, которые оставили прежнее свое жительство не в положенный срок или не разделались с владельцем установленным в Судебнике 1550 г. порядком. Как справедливо заметил К.А. Пажитнов, такое толкование указа 1597 г. не согласуется с показаниями источников. Ведь в период действия Судебников 1497 и 1550 гг. крестьяне, вышедшие с нарушением правил об отказе, не назывались беглыми. Этот термин появился в актах только после отмены Юрьева дня. Если сравнить указ 1597 г. с Уложением 1649 г., о котором будет сказано ниже, то окажется, что о беглых крестьянах они трактуют совершенно одинаково. А между тем не подлежит сомнению, что по Уложению беглым признавался всякий крестьянин, ушедший от землевладельца без его разрешения, независимо от срока ухода и уплаты пожилого[190].

Не менее спорной оказалась и другая сторона рассматриваемого указа, а именно: вопрос об «урочных летах», т. е. о том, была ли введена этим указом пятилетняя давность исков беглых крестьян на будущее или она распространял ась только на прошлое время? С точки зрения М.М. Сперанского и В.О. Ключевского, указ 24 ноября 1597 г. имел лишь обратную силу и на будущее время не распространялся. «То, что установил закон, – писал Ключевский, – можно назвать давностью, но только временной и обратной: она простиралась лишь назад, не устанавливая постоянного срока на будущее время»[191]. Из Советских Историков сходную позицию по этому вопросу занимал А.А. Новосельский, в представлении которого урочные лета были введены не указом 24 ноября 1597 г., а несколько позже, в начале царствования Михаила Романова[192]. Такого же взгяда на урочные лета придерживался И.И. Смирнов[193]. В последнее время Г.Н. Анпилогов попытался подкрепить точку зрения А.А. Новосельского и И.И. Смирнова новыми аргументами. Опираясь на привлеченные им материалы, Г.Н. Анпилогов пришел к выводу, что «урочные годы с пятилетней давностью подачи исковых челобитных о беглых крестьянах были введены не раньше сентября и не позже ноября 1619 г.»[194] Однако эта точка зрения не получила широкого признания в исторической литературе. Как полагают многие дореволюционные и советские ученые (И.Д Беляев, М.Ф. Владимирский-Буданов, А.С. Лаппо-Данилевский, В.И. Сергеевич, С.Ф. Платонов, С.Б. Веселовский, Б.Д. Греков, А.Г. Маньков, В.И. Корецкнй), указ 1597 г. не только касался прошлого, но и вводил пятилетнюю давность исков беглых крестьян на будущее время. Этим самым указ упорядочивал рассмотрение дел о беглых крестьянах, установив для судебной практики определенные границы. «Государственная власть, – писал Б. Д. Греков, – признала себя бессильной справиться с наплывом челобитных о беглых, т. е. усилившимся бегством крестьян» и решила «признать статус-кво, узаконить содеянные в свое время беззакония с тем, чтобы не разрушать уже налаженных на новых местах крестьянских хозяйств и тем самым поддержать потенциальных плательщиков податей и облегчить деятельность власти в будущем»[195]. Указ от 24 ноября 1597 г. явился очередной ступенью на пути закрепощения крестьянства. Это был первый общегосударственный закон о беглых, в котором получила обобщение многолетняя практика борьбы землевладельцев с крестьянскими побегами. Издание указа 1597 г. и должно было активизировать борьбу с утечкой рабочей силы не только правительственных органов, но и всего класса феодалов в целом. Теперь тот или иной землевладелец не мог сколько-нибудь медлить с выяснением нового места жительства бежавшего от него крестьянина и с подачей исковой челобитной. Он должен был все это сделать довольно оперативно, чтобы уложиться в пятилетний срок.

Указ 1597 г. носил компромиссный характер, ему свойственна глубокая противоречивость. Полностью онне удовлетворил никого. Особенно недовольна им была служилая мелкота. Относительно выгодным он оказался только для крупных бояр. Действительно, короткие урочные годы были на руку богатым землевладельцам, которые имели вотчины и поместья в различных уезда; государства и располагали широкими возможностями переманить чужих крестьян и укрыть их у себя. Очевидно, этой уступкой правительство стремилось ослабить недовольство знати, тем более, что положение в стране становилось крайне напряженным.

По мнению В.И. Корецкого, короткие урочные лета были выгодны также для служилых людей южных уездов, что обусловливалось спецификой их хозяйства. Плодородной земли они имели много, а в рабочих руках ощущался острый недостаток. Поэтому они были заинтересованы именно в коротких сроках сыска, чтобы удержать и закрепить за собой крестьян, устремившихся в конце XVI в. на юг из центральных районов страны[196]. В силу государственных соображений по охране южных границ правительство, вероятно, пошло навстречу дворянству этого региона.

Еще до издания указа о пятилетнем сроке сыска беглых крестьян в том же 1597 г. 1 февраля было принято Уложение о служилых холопах.

Сразу оговоримся, что вопрос о холопах и холопстве Русском государстве далеко выходит за рамки нашей темы. Он имеет свои аспекты и как таковой неоднократно служил объектом специальных монографических исследований. Мы коснемся его лишь в той мере, в какой это необходима для понимания крепостнического законодательства о крестьянах, для уяснения самой сущности закрепостительного процесса.

Как известно, в средневековой Руси существовало несколько категорий или разновидностей холопов и отдельных социальных групп, эволюционировавших в сторону холопства. К первым относились полные, старинные и докладные холопы, ко вторым – кабальные люди и слуги добровольные. По мнению Е.И. Колычевой, полные и докладные холопы отличались друг от друга не своим юридическим статусом, а способом похолопения, способом вовлечения в холопскую неволю[197]. С развитием феодальных отношений удельный вес холопов в экономической жизни страны постепенно падал, что объясняется прежде всего меньшей эффективностью их труда сравнительно с трудом крепостных крестьян. Рано или поздно, писал А.А. Зимин, феодалы должны были отказаться от применения холопского труда уже хотя бы в силу его невыгодности[198]. Нельзя не отметить и того, что дальнейшее сохранение холопства в его традиционных формах таило в себе большую опасность для господствующего класса. Ведь именно холопы являлись наиболее «беспокойным» элементом среди закабаленных слоев народа, именно они в силу невыносимых условий их жизни «становились в авангарде всех крупных социальных битв в стране»[199].

Процесс изживания старых видов холопства неуклонно нарастал и к исходу XVI в. обозначился довольно отчетливо. В это время увеличивается число холопов-вольноотпущенников, учащаются случаи наделения холопов землей и другими средствами производства, наблюдается сужение каналов, по которым попадали в холопство ранее свободные люди. Сокращение источников старых видов холопства отразилось и в законодательстве о них. Так, Судебник 1497 г. установил, что холоп, попавший в плен к татарам и бежавший из плена, превращался в свободного человека. Ключники, служившие в городах, в отличие от прежнего времени, также не становились холопами. Это было затем подтверждено Судебником 1550 г. Параллельно со стихийно развивавшимся процессом изживания полного старинного и докладного холопства происходило заметное нарастание холопьих черт в кабальной и добровольной службе. «На смену полному холопству шла кабальная зависимость»[200].

Кабальные люди – одна из разновидностей холопов, появившаяся в ХV в. «Определенно можно утверждать, – пишет В.М. Панеях, – что в духовных грамотах они фигурируют с 1481 г.»[201] В кабальную зависимость попадали обедневшие группы населения, которые не могли поддерживать свое хозяйство без посторонней помощи и вынуждены были брать у феодала взаймы деньги. Служилая кабала оформлял ась в виде заемного обязательства сроком на один год. Как заметил И.Д. Беляев, не все должники считались кабальными холопами, а лишь те, которые написали в названном документе «служити за рост». Должники, не написавшие этого условия, обязаны были возвратить долг и проценты с него деньгами и не считались кабальными людьми[202]. Очень часто, писал Б. д. Греков, обедневший человек, идя в кабалу, никаких денег взаймы вообще не брал, а садился во дворе землевладельца и работал на него только за прокорм и одежду, рассчитывая, что это временное его состояние скоро переменится к лучшему[203]. По Судебнику 1550 г. «крепость» кабальных людей или холопов считалась временной, прекращающейся с уплатой долга. Об этом довольно ясно свидетельствует дополнительная статья к Судебнику от 15 октября 1560 г., согласно которой даже беглых кабальных людей вместо превращения их в полные холопы разрешалось лишь «выдавать истцам головою холопа до искупа», т. е. пока выплатят долг[204]. На деле же только в редких случаях кабальный человек мог возвратить взятую сумму, так как вся его работа уходила на погашение процентов. Поэтому кабальная зависимость из срочной, временной обычно превращалась в пожизненную.

Уложение от 1 февраля 1597 г. внесло существенные перемены в жизнь кабальных людей. Оно лишило их права выходить на свободу путем погашения долга. Теперь кабальные люди обязаны были работать на своего господина до его смерти. Только после этого они и члены их семей получали отпускную, но уже без уплаты долга. Вместе с тем Уложение 1597 г. разрешало феодалам переводить на положение кабальных холопов, добровольных слуг, проработавших в их дворе шесть и более месяцев. «А кто… послужил у ково добровольно с полгода и болши, а кабалы на себя дати не похочет…,– говорится в Уложении, – и на тех вольных холопей служивые кабалы давати, и челобитья их в том не слушати, потому что тот человек того добровольного холопа кормил и одевал и обувал»[205].

К исходу XVI в. кабальное холопство получило широкое распространение на всей территории Русского государства. В дальнейшем число кабальных холопов продолжало бурно расти, одновременно повышалась их роль в феодальном хозяйстве. Это было одной из форм проявления общего закрепостительного процесса, который в рассматриваемую эпоху протекал чрезвычайно интенсивно, вовлекая в свою орбиту все новые группы полусвободных и свободных еще людей. Б.Д. Греков писал, что начиная с 80-х гг. XVI в. в Русском государстве идет одна линия законодательных мероприятий по отношению к крестьянам, кабальным людям и другим категориям трудового населения, один курс, взятый на обеспечение феодалов рабочими руками, курс, который мы имеем все основания считать эакрепостнтельным[206].

5. Обострение классовой борьбы в начале XVII века. Указы о крестьянах Бориса Годунова и Василия Шуйского

К концу XVI в. классовые противоречия в России чрезвычайно обострились. Новый правовой нажим на крестьян, кабальных людей и вольных слуг привел к росту их возмущения. Закрепощенные массы протестовали как умели и как могли. Невзирая на запретительные законы, они оставляли одних землевладельцев и уходили к другим. Усилилось бегство в Северскую землю и Дикое поле. На южных и юго-западных окраинах государства накапливались массы беглого люда, готового при удобном случае выступить со своими требованиями. Участились случаи прямого неповиновения крестьян и холопов своим владельцам. В стране назревал серьезный социально-политический кризис, который в начале XVII в. вылился в грандиозную крестьянскую войну.

Большое влияние на обострение классовой борьбы в стране оказал невиданный по силе и размаху голод 1601–1603 гг., который был вызван чрезвычайно неблагоприятными погодными условиями и крайне осложнен различного рода социальными факторами. Один иностранец, живший в Москве, так характеризовал сложившуюся обстановку: «В 1601 г. началась неслыханная дороговизна; она продолжалась до 1604 г… Настал такой голод, что сам Иерусалим не испытывал подобного бедствия, когда, по сказанию Иосифа Флавия, евреи должны были есть кошек, мышей, крыс… В Москве я видел людей, которые, валяясь на улицах, летом щипали траву, подобно скотам, а зимою – сено. Зло увеличивалось недобросовестностью людей, которым поручена была царем помощь голодающим, но которые вместо этого оделяли деньгами своих родственников»[207].

Приведенное свидетельство не является единичным, их много. В.И. Корецкий предполагает, что голоду сопутствовали какие-то эпидемические заболевания. Во всяком случае известно, что в Смоленске в то время свирепствовала чума[208]. Началось массовое вымирание населения. По улицам городов и на разных дорогах лежало множество мертвых. Спасаясь от голодной смерти люди ели в буквальном смысле все, что попадало под руку. В записках одного неизвестного очевидца сообщается, что «людие ядоша друг друга, траву, мертвечину, псину и кошки и кору липовую и сосновую…»[209]. По словам другого очевидца, «у мертвых находили во рту человеческий кал; мясо человеческое продавалось на рынках за говядину в пирогах»[210]. Смертность среди крестьян и посадских людей приняла потрясающие размеры. Согласно официальным подсчетам, за два года и четыре месяца в Москве только на трех из ее многочисленных кладбищ было похоронено 127 тыс., а всего около 500 тыс. человек, умерших от голода. Столь огромное число захоронений в Москве современники объясняли тем, что, прослышав о царской милости из окрестных городов, сел и деревень в столицу устремились большие толпы людей в надежде найти там спасение. В.И. Корецкий приводит характерную запись, сделанную около 3 мая 1603 г. жителем одного северского городка. Как видно из этой записи, во время голода 1601–1603 гг. «вымерла треть царства Московского голодною смертью»[211].

Голод 1601–1603 гг. способствовал усилению закрепостительного процесса. Светские и духовные феодалы использовали народные бедствия в личных интересах и всякими средствами закабаляли обнищавшее население. В голодные годы резко возросло число кабальных холопов за счет ранее свободных людей. Одновременно широкое распространение получили факты, когда феодальные владельцы, не желая кормить холопов, насильно сгоняли их со своих дворов без выдачи вольноотпускных грамот. Все это накаляло обстановку, увеличивало число недовольных. Уже с осени 1601 г. в народе возникло «волнение велие». В 1602–1603 гг. многие местности Русского государства были охвачены массовыми «татьбами и разбоями»[212]. Классовая борьба, постепенно нарастая, принимала форму открытых вооруженных выступлений крестьян и холопов против феодалов в масштабе целых районов.

Внутренними затруднениями России не замедлили воспользоваться ее соседи, в особенности Польша, которая своим вмешательством еще больше обострила и без того тяжелое положение. В результате классовая борьба в Русском государстве, как выразился Л.В. Черепнин, «слилась с национально-освободительной», «наполнилась патриотическим содержанием»[213].

В условиях роста народных волнений правительство Бориса Годунова вынуждено было маневрировать, идти на некоторые уступки крестьянам и холопам. Оно пыталось установить предельную цену на хлеб и пресечь спекуляцию продуктами питания, подкрепляя свои распоряжения репрессивными мерами по отношению к их нарушителям, производило раздачу милостыни голодающим и организовывало для них разного рода государственные работы. Не делать таких уступок верховная власть не могла. Однако эти уступки, во-первых, оказались мизерными сами по себе и были не в силах разрядить обстановку в стране. Во-вторых, всякая уступка в пользу крестьян и холопов озлобляла феодалов. Создавался заколдованный круг, из которого Годунов и его окружение лихорадочно искали выхода.

28 ноября 1601 г. издан указ, который начинался многообещающим заявлением о желании царя Бориса Годунова во всем Московском государстве крестьянам «дати выход», чтобы облегчить их положение. Но это был лишь демагогический жест, имевший своей целью ослабить остроту классовых противоречий в стране. На самом деле указ разрешал лишь вывоз крестьян, а не их свободный выход. Причем вывозить крестьян могли только мелкие и средние помещики и в количестве не больше двух. «А которым люцем промежи себя в нынешнем во 110-ом году крестьян возоти, – говорится в указе, – и тем возити меж себя одному человеку, из-за одново же человека крестьянина одного или двух, а трех и четырех одному из-за одново ниикому не возити»[214]. Бояре и близкие к ним по размерам имений землевладельцы, церковь и черные волости права вывоза крестьян не получили. Этого права был полностью лишен и весь Московский уезд. Аналогичный по содержанию указ правительство Бориса Годунова издало и в 1602 г., однако широковещательная вступительная часть указа 1601 г. в нем уже отсутствует, поскольку крестьяне истолковали ее в буквальном смысле и стали сами уходить от своих господ.

Указы 1601 и 1602 гг. явились вынужденной уступкой, продиктованной чрезвычайными обстоятельствами – страшным голодом, волнениями крестьян и холопов. Лишним подтверждением этого, как верно заметил Б.Д. Греков, может служить то, что указ 1601 г. появился только 28 ноября, т. е. два дня спустя после Юрьева дня, а на места пришел еще позже. Такая же картина наблюдается и с указом 1602 г. Правда, срок отказов был продлен, но это не меняет сути дела. Ведь обычное время отказов приходилось на период с 19–20 ноября по 2–3 декабря[215].

Мы рассмотрели господствующую в исторической литературе точку зрения на указы 1601–1602 гг. Позже В.И. Корецкий попытался пересмотреть ее и предложил иную интерпретацию этих указов. Согласно его мнению, между законными крестьянскими выходами и вывозами по Судебнику юридическую грань провести трудно, что различия здесь чисто процедурного характера и вывоз являлся не чем иным, как формой реализации права крестьянина на свободный выход. «Разрешая в 1601–1602 гг. крестьянский выход, – пишет он, – и говоря затем о крестьянском вывозе как форме его реализации, правительство Годунова отнюдь не создавало новых «своеобразных форм», а исходило из той практики, которая бытовала на Руси по крайней мере со второй половины ХV в.»[216]. В итоге В.И. Корецкий пришел к следующему выводу: указы 1601 – 1602 гг. не только разрешали вывоз крепостных, но и «были прежде всего законами, восстанавливавшими право крестьянского выхода»[217]. Что можно сказать относительно такого толкования интересующих нас указов Бориса Годунова?

1. Свободные переходы крестьян действительно были вытеснены вывозом их феодалами задолго до официальной отмены правил Юрьева дня, в чем В.И. Корецкий безусловно прав. Однако вряд ли можно согласиться с тем, что различие между крестьянскими переходами и вывозом носило только «чисто процедурный характер». Оно было глубже, касалось самого существа явления и это хорошо понимали крестьяне. Ведь вывоз означал для них лишь замену одного господина другим, тогда как свободный переход открывал перспективу хотя бы на какое-то время сбросить с себя тяжкое ярмо крепостного рабства.

2. Если указы Бориса Годунова «были прежде всего законами, восстанавливавшими право крестьянского выхода», то почему термин «выход» отсутствует в них? Он употреблен всего один раз во вступительной части к указу 1601 г., носящей декларативный характер, а в указе 1602 г. его вообще нет. Между тем о крестьянском вывозе в обоих указах сказано яснее ясного. В них точно определено, какие группы феодальных владельцев, когда и в каком количестве могли «промеж себя крестьян отказывати и возити»[218].

3. Указы 1601–1602 гг. ограничивали вывоз крестьян феодалами точно фиксированной нормой («возити меж себя одному человеку, из-за одново же человека крестьянина одного или двух, а трех и четырех одному из-за одново никому не возити»). В.И. Корецкий верно объясняет это стремлением правительства умерить аппетиты наиболее предприимчивых и зажиточных помещиков и тем самым предотвратить окончательное запустение поместий служилой мелкоты. Но как согласовать строго ограниченный вывоз крестьян с их свободным выходом, который будто бы допускался указами 1601–1602 гг., и в отличие от вывоза никакими конкретными нормами не регламентировался? Придерживаясь исходной позиции В.И. Корецкого. на эти вопросы трудно найти убедительный ответ.

Как и следовало ожидать, половинчатые указы 1601–1602 гг. были бессильны притупить остроту классовых и внутриклассовых противоречий в стране. Они не только не успокоили крепостных крестьян, ноне удовлетворили и многих помещиков. Антикрепостнический протест народных масс принимал для господствующих кругов все более угрожающие размеры. Отдельные его сполохи сливались в зарево грандиозного пожара. В 1603 г. центральные районы Русского государства охватило стихийно вспыхнувшее восстание крестьян и холопов под предводительством Хлопка. Стремясь овладеть положением, правительство Годунова пустило в ход и силу оружия и социальную демагогию. С одной стороны, оно направило против отрядов Хлопка воевод с «многою ратью», с другой – 16 августа издало указ о выдаче холопам отпускных «для прокормления».

Указ от 16 августа 1603 г. обязывал феодалов выдавать отпускные тем холопам, которых они выгоняли со своих дворов, не желая кормить в тяжелые неурожайные годы. В случае отказа господ холопы могли получить такого рода документы и против их воли непосредственно в Московском приказе холопьего суда. Присутствие при этом в Москве холоповладельца считалось не обязательным. Достаточно было простого заявления холопа., которое принималось на веру. Характерно, что указу от 16 августа правительство постаралось дать широкую огласку по всей стране, чтобы как можно большее число холопов могло им воспользоваться[219]. По справедливому замечанию В.И. Корецкого, изданием этого указа Борис Годунов стремился подорвать единство в повстанческом лагере, расколоть движение, оторвать от него одну из наиболее активных сил, которую представляли собой обреченные на голодную смерть холопы[220].

Подавив восстание Хлопка, Борис Годунов отменил закон о холопах от 16 августа 1603 г. и не возобновил указа о крестьянском вывозе, частично разрешенном в 1601–1602 гг. Однако это не сломило волю, крепостных людей к борьбе против феодальных владельцев, не привело к стабилизации положения в стране. Внутриполитическая обстановка в Русском государстве, осложненная вмешательством панской Польши продолжала накаляться. Социальные противоречия приближались к той грани, за которой неизбежно должен был наступить взрыв всеобщего восстания закрепощенных масс. Вот почему, аннулировав одни уступки, сделанные в пользу крепостного населения, правительство оказывалось вынужденным делать другие, хотя эти уступки по своему существу носили иллюзорный характер. Так, боярским приговором от 1 февраля 1606 г. оно сочло необходимым оправдать крестьян и холопов, бежавших от нищеты и голода, потому что им «прокормиться не мочно» было. Согласно приговору, таким беглецам разрешалось оставаться за теми, кто их в «голодные лета прокормил», прежним же владельцам «на них суда не давать». «Не умел крестьянина своего кормить в те голодные годы, а ныне его не пытай», – говорится в приговоре. Если же крестьяне и холопы выбежали «без нужды» и «прожити им было мочно», то приговор предписывал их сыскивать и возвращать старым господам на прежних основаниях. Но этим содержание боярского приговора 1606 г. не исчерпывается. Обращает на себя внимание тот его пункт, который обязывал крестьян, «давших на себя служилую кабалу» с целью избавления от голодной смерти, оставаться у своих новых владельцев: «таких крестьян из холопства в крестьяне не отдавать»[221]. Следовательно, правительство как бы воспользовалось народным бедствием, чтобы отдать в холопство и закрепостить большое число обедневших и разорившихся людей.

9 марта 1607 г. в самый разгар первой крестьянской войны правительство В. Шуйского издало новое уложение о крестьянах и холопах. Оно призвано было устранить раздоры из-за крепостных между отдельными группами землевладельцев, сплотить все слои господствующего класса для подавления восстания Болотникова. Уложение исходит из признания незыблемости закона о запрещении крестьянского выхода, утверждая владельческие права на крепостных за теми феодалами, за которыми они записаны по писцовым книгам 1592–1593 гг. Основная идея, пронизывающая все Уложение 1607 г. – это борьба с побегами крестьян и холопов, число которых резко возросло накануне и во время восстания Болотникова, борьба с незаконным вывозом крепостных и переманиванием их одними феодалами у других.

В целях повышения эффективности борьбы с крестьянскими побегами в Уложении В. Шуйского появляются статьи, не встречающиеся в предшествующих правительственных актах. Так, впервые в законодательстве устанавливается система санкций за прием беглых крестьян. Согласно Уложению, феодал, принявший чужого крестьянина, должен был уплатить штраф государству в сумме 10 руб. и, кроме того, вознаградить потерпевшего владельца в размере 3 руб. за каждый год, прожитый беглецом на его земле[222].

В обстановке бушевавшей крестьянской войны правительство не могло обеспечить бессрочный сыск беглых крестьян. Поэтому Уложение сохранило урочные годы, удлинив их срок до 15 лет. В нем имеются специальные указания относительно порядка розыска и возвращения беглых крестьян. Сыск беглых вменяется в обязанность представителей государственной власти на местах. За невыполнение этого указания Уложение предписывало подвергать виновных штрафу в двойном размере и отстранять от занимаемых должностей[223].

Таким образом, Уложение от 9 марта 1607 г. полностью шло навстречу основной массе служилых дворян. Оно подтвердило их права на крестьян, определило достаточный срок для розыска убежавших ввело наказание за прием беглецов и обязало органы государственной власти разыскивать их и возвращать на прежние места. Розыск беглых крепостных перестал считаться частным делом помещика, а объявлялся акцией государственного значения. Все это сыграло известную роль в консолидации сил, классово враждебных повстанческому лагерю. Однако продолжавшаяся борьба закрепощенных масс сорвала фактическое осуществление постановлений Уложения В. Шуйского. Добиться введения 15-летнего срока сыска беглых и вывезенных крестьян на практике феодальным владельцам удалось лишь в 1640-x гг.

6. Борьба служилых дворян за отмену урочных лет

Первая крестьянская война в России явилась закономерным ответом народных масс на резкое ухудшение их экономического и правового положения в конце XVI – начале XVII в. Как известно, историческими условиями того времени. Но эта война не прошла бесследно. Ее прогрессивно– значение заключается прежде всего в том, что она существенно замедлила темпы развития крепостного права в стране. «Трудно себе представить, – писал Л.В. Черепнин, – что крестьянское законодательство в России первой половины XVII в (как это иногда пытаются утверждать) не связано с крестьянской войной во главе с Болотниковым. Конечно эту связь невозможно подтвердить ссылкой на какой-либо документ, но лучшим доказательством является общий упадок крепостнических отношений, наблюдавшийся в России к началу царствования первых Романовых»[224].

После поражения крестьянской войны под предводительством И. Болотникова внутренняя обстановка в Русском государстве оставалась очень сложной. Продолжались антикрепостнические выступления крестьян, холопов и посадских людей. Причин к тому было достаточно: попытки феодальных владельцев поправить свои разоренные в годы «смуты» поместья и вотчины за счет усиления эксплуатации подвластного населения, рост налогового бремени в пользу государства, нуждавшегося в больших средствах для преодоления последствий польско-шведской интервенции и многих других целей, массовая раздача черных и дворцовых земель вместе с жившими на них крестьянами служилым дворянам. По данным, приводимым Е.В. Чистяковой, за какие-нибудь 10 – 15 лет после воцарения Михаила Романова в частновладельческую зависимость попали десятки тысяч черносошных и дворцовых крестьян, что уже само по себе не могло пройти гладко[225].

Напряженным было положение и внутри господствующего класса феодалов, между отдельными группами которого происходили бесчисленные столкновения. Борьба шла за политические привилегии, за военные и гражданские должности и командные посты в армии и государстве, а больше всего за землю и крестьян. Надо сказать, что аграрные отношения в годы крестьянской войны и иностранной интервенции оказались весьма запутанными ввиду часто противоречивших друг другу пожалований земель московскими правителями и самозванцами. Нередко на одни и те же земли предъявляли права различные владельцы, что порождало всякого рода судебные тяжбы и даже вооруженные схватки. В этих межфеодальных распрях побежденной стороной, как правило, оказывались мелкие дворяне, и они настойчиво добивались защиты от произвола боярской аристократии.

Особенно большого накала в тот период достигла борьба за рабочие руки, без которых земля теряла всякую ценность. Вот почему феодалы стремились навечно подчинить себе оказавшееся в их власти население. Но этому мешали урочные годы, ограничивавшие розыск убежавших и вывезенных крепостных определенным сроком.

Уместно еще раз подчеркнуть, что по вопросу об урочных летах среди господствующего класса отсутствовало единство во взглядах. Если одни феодальные владельцы были заинтересованы в сохранении коротких урочных лет, то другие, напротив, добивались их полной отмены. Как установлено А.А. Новосельским и В.И. Корецким, сохранение коротких урочных лет отвечало выгодам не только крупных феодалов, но и служилых людей южных уездов, куда направлялся значительный поток беглых крестьян[226]. Вероятно, дворяне и западных окраин Русского государства выступали против удлинения урочных лет. Так, в 1620 г. служилые люди Ельни «всем городом» подали коллективную челобитную, в которой настаивали на строгом соблюдении пятилетнего срока для сыска беглых. Далее пяти лет, говорилось в челобитной, исков не рассматривать и грамот из приказов по запоздавшим искам не давать[227]. Что касается основной массы дворян центральных районов страны, то их идеалом являлось установление бессрочного сыска беглых, без каких бы то ни было урочных лет, и они всеми силами стремились к достижению этой цели. Вся первая половина ХVII в. фактически заполнена борьбой служилых дворян за отмену урочных лет. Их борьба принимала различные формы, причем она то затухала, то разгоралась с новой силой по мере того, как положение дворян становилось сложнее и затруднительнее, а политический момент более благоприятным.

Большого успеха добились дворяне при В. Шуйском, когда Уложением от 9 марта 1607 г. была установлена 15-летняя исковая давность. Но Уложение В. Шуйского об удлинении урочных лет, как говорилось выше, практического применения не получило. С 1619 г. снова вступила в силу пятилетняя давность исков[228]. Своего рода исключение представлял лишь Троице-Сергиев монастырь, которому в 1613–1614 гг. правительство разрешило искать беглых крепостных в течение девяти лет[229]. Это явно не устраивало основную массу дворян, делало их беспомощными в борьбе с утечкой рабочей силы. Занятые военной службой, часто на отдаленных границах, средние и мелкие дворяне не успевали в течение пяти лет отыскать и вернуть своих беглых крепостных людей. Пока они собирались в Москву, чтобы начать дело и приняться за розыски, пока искали, проходило пять лет и беглецов уже нельзя было требовать обратно.

Необходимо отметить, что розыск и возвращение беглых крестьян был делом очень трудным даже для таких могущественных землевладельцев, как Троице-Сергиев монастырь, а для средних и мелких дворян он часто оказывался совершенно недоступным. Ведь простой заявки о побеге крестьянина было явно недостаточно. Истец должен был точно указать, где и у кого скрывается беглый. Небогатый помещик, ограниченный материально, к тому же большую часть времени находившийся на государевой службе, имел для этого очень мало возможностей, что было на руку крупным вотчинникам. Последние применяли всякие способы, чтобы переманить к себе чужих крестьян и удержать их за собой. Частое и длительное отсутствие служилых дворян в их поместьях было для этого весьма благоприятным условием. Богатые землевладельцы скрывали беглых и переманенных крестьян в своих отдаленных вотчинах. С истечением пяти урочных лет эти крестьяне уже по закону становились их собственностью. Нередко таких легализованных беглецов они использовали в дальнейшем в качестве агентов для переманивания новых крестьян. Случалось, и так, что крупные феодалы направляли в деревни служилых дворян своих приказчиков, и те, вооруженные, на лошадях, хватали крестьян, заковывали их, увозили к себе и опять-таки держали до пяти лет. В случае возбуждения дела о возвращении беглых и насильно увезенных они организовывали в московских приказ ах при помощи денег «волокиты» и т. д. Естественно поэтому, что мелким и средним помещикам было не под силу тягаться с крупными, богатыми землевладельцами. Их поместья, лишенные рабочих рук, нередко забрасывались, а сами они уходили «безвестно», «скитались меж дворы», т. е. нищенствовали и даже поступали в услужение к состоятельным людям в качестве холопов. Вот почему служилые дворяне настойчиво добивались отмены урочных лет. В одной из своих челобитных царю они писали: «В пять лет мы тех своих крестьян и людишек за твоею государевою беспрестанною службою и за московскою волокитою проведать не можем, а на них (сильных и богатых) не можем и суда добитца. А хто и суда добьетца, и мы… волочимся за судными делами на Москве и в приказах лет по 5 и по 10 и больши», а «беглые наши крестьяне из лет выходят»[230], т. е. выходят из-под действия урочных лет и легализуются на новых местах жительства.

Добиваясь полной отмены урочных лет, служилые дворяне подкрепляли свои требования различными способами: не являлись на службу, оказывали неповиновение воеводам и другим столичным чинам, выступали в роли уличных подстрекателей. Но, пожалуй, самой распространенной формой их оппозиционных действий по отношению к правительству являлась подача индивидуальных и коллективных челобитных. Иногда свои челобитья дворяне предъявляли в весьма бурной форме и в такие моменты, которые наиболее благоприятствовали для оказания давления на верховную власть.

В 1637 г. служилые дворяне ряда городов подали царю первую коллективную челобитную с требованием отменить урочные годы и произвести реорганизацию суда. Она представляет собою обвинительный акт против монастырей, митрополитов, архиепископов и «московских сильных людей всяких чинов», которые подговаривают чужих крестьян к побегу и укрывают их у себя. Эта петиция особого успеха не имела. Правительство Михаила Романова ограничилось тем, что продлило для служилых дворян срок сыска беглых и вывезенных крепостных до 9 лет, т. е. распространило на них ту льготу, которую Троице-Сергиев монастырь получил еще в 1613–1614 гг.[231]

Весной 1641 г. в связи со взятием донскими казаками Азова обстановка на юге страны резко обострилась. Для предотвращения ожидавшегося вторжения турецких войск вглубь русских владений в столице было собрано большое дворянское ополчение. Служилые люди решили не упустить удобного случая и попытались еще раз предъявить свои требования. Они «завели на Москве рокош», «с большим шумом» ворвались в царский дворец и от имени 44 городов подали новую челобитную с требованием установления бессрочного сыска убежавших и вывезенных крепостных. Дворяне настаивали на том, чтобы им было разрешено возвращать своих беглых крестьян и бобылей без урочных лет, «по поместных их и по вотчинным дачам и по писцовым книгам и по выписям, кто кому чем крепок…»[232]. Правительство опять пошло только на незначительную уступку. 9 марта 1642 г. появился указ, по которому срок сыска беглых крестьян был увеличен до 10 лет, а насильно вывезенных до 15 лет. Обнаруженные в чужих владениях крестьяне возвращались к прежним хозяевам вместе со всем своим имуществом. Кроме того, с лиц, державших у себя беглых, взыскивался штраф из расчета по пяти рублей за каждый год, прожитый теми на их землях[233]. Но и это не удовлетворило служилых дворян. В 1645 г., уже после вступления на престол Алексея Михайловича, они подали очередную коллективную челобитную с прежними требованиями. Как и раньше, дворяне сетовали на то, что «от службы обедняли, и одолжали великими долги, и коньми опали и поместья их и вотчины, и домы их оскудели и разорены без остатку от войны и от сильных людей»[234]. Подобно своему предшественнику, новый царь Алексей Михайлович оказался столь же неуступчивым. Он отклонил домогательства дворян, мотивируя тем, что урочные годы и без того увеличены вдвое.

Такая «неуступчивость» правительства в решении вопроса об урочных летах объясняется прежде всего его страхом перед крестьянскими массами, которые всеми доступными им средствами сопротивлялись натиску крепостничества. Поражение в восстании под предводительством И. Болотникова и последовавшие затем жесточайшие репрессии со стороны феодалов и карательных органов государственной власти не сломили их волю к борьбе со своими поработителями. Они поднимались вновь и вновь, и это вынуждало правящие верхи несколько сдерживать закрепостительную политику, заставляло господствующий класс затягиватъ петлю крепостного права медленнее, чем ему того хотелось бы.

Как уже подчеркивалось, крестьяне противоборствовали силам феодального лагеря всем, чем только могли. С целью «раскрепощения» они нелегально переходили на посады, стремились проникнуть в разряд служилых людей, широко использовали наборы «вольных и охочих людей» для отправки на Дон, становились бурлаками, ярыжниками и т. д. Их протест против крепостного права выражался также в «непригожих речах», отказе от выполнения феодальных повинностей, поджоге барских усадеб, убийстве наиболее ненавистных представителей господствующего класса. В годы правления Михаила Романова и Алексея Михайловича особенно широкие размеры приняло бегство крестьян. Спасаясь от крепостного права, крестьяне убегали на окраины Русского государства, в Сибирь и даже за рубеж, убегали в одиночку, небольшими группами и целыми деревнями. При этом беглецы захватывали с собой свой хозяйственный скарб, и никакие препятствия не могли удержать их. По справедливому замечанию Е.В. Чистяковой, бегство крестьян никогда не прекращалось. Менялись лишь густота потока беглецов и направление побегов[235]. Кроме отмеченных форм антикрепостнического протеста, происходил и также открытые выступления, различные по своим масштабам и значимости. Среди них наиболее крупным было казацко-крестьянское движение, которое возглавил крепостной Болдина монастыря Иван Балаш. Оно вспыхнуло вюго-западных районах Русского государства и продолжалось с 1632 по 1634 г.[236] Непрекращающаяся борьба крестьян против уз крепостничества в рассматриваемое время дополнялась и усиливалась выступлениями низов посадского населения. Все это и вынуждало правящие круги по возможности воздерживаться от слишком резких поворотов при завинчивании крепостного пресса.

Некоторое значение в закрепостительной политике правительства, вероятно, играло и то обстоятельство, что для организации бессрочного сыска крестьян, а именно этого добивались служилые дворяне центральной части страны, требовался крепкий административно-судебный аппарат. Последний же находился в состоянии развала, вызванного восстанием И. Болотникова и польско-шведской интервенцией. М.Н. Тихомиров писал: «Правление первого Романова было отмечено крайней слабостью царской власти и произволом сильных людей» [237]. Чтобы восстановить нормальную деятельность правительственных учреждений в центре и на местах, требовалось немало времени. Поэтому и преемник Михаила Романова Алексеи Михайлович продолжал тактику лавирования и обещаний, но по мере того, как осложнялся вопрос с рабочей силой, заявления дворян об отмене урочных лет становились все более настойчивыми. От подачи жалоб и просьб они перешли к угрозам, и это не могло не оказать своего влияния на действия государственной власти. В 1646 г. был принят наказ о составлении новых переписных книг, в котором правительство обещало, что впредь «по тем переписным книгам крестьяне и бобыли, и их дети, и братья, и племянники будут крепкими и без урочных лет»[238].

К исходу первой половины XVII в. правительство царя Алексея Михайловича оказалось в крайне затруднительном положении. Классовые и внутриклассовые противоречия в стране вновь накалились до предела. Особенно напряженная обстановка сложилась в городах, где трудовое население, кроме феодального, испытывало еще притеснения со стороны посадской верхушки. В 1648–1650 гг. волна народных восстании прокатилась по всему Русскому государству, охватив 21 город[239]. Наиболее значительные и опасные для правительства события произошли в Москве, которая в течение нескольких дней фактически находилась в руках восставших. Волнения в Москве длились с короткими перерывами свыше полугода (с 1 июня 1648 г. до конца января 1649 г.) и снова вспыхнули в 1650 г. одновременно с восстаниями в Новгороде и Пскове[240]. Главной движущей силой городских восстаний середины XVII в. были черные посадские люди, поддержанные крестьянами, холопами, стрельцами, а в южных городах некоторыми категориями провинциального дворянства. Наряду с городом «большая буря» поднималась в селах и деревнях, хотя в целом борьба крестьян, по мнению исследователей, шла тогда как бы параллельно с движением низов посада и не слил ась с ним в единый поток[241].

Таким образом, в середине XVII в. в Русском государстве сложилась остро кризисная ситуация, которая еще больше усугублялась угрозой нашествия орд крымского хана, требовавшего тройной дани, и развертывавшейся освободительной войной украинского народа под предводительством Богдана Хмельницкого. Эту ситуацию дворяне не замедлили использовать в своих интересах, и в 1648 г., в самый разгар массовых народных выступлений, опять обратились к царю с челобитной, подкрепляя ее на сей раз бряцаньем оружия. Они потребовали не только полной отмены урочных лет, но и строгого запрещения кому бы то ни было принимать беглых крестьян под страхом наказания, «чтоб в нашем Московском государстве промеж всяких чинов людей в том ссор и продаж не было». Кроме того, дворяне настаивали, чтобы правительство ввело пытку для крестьян, которые вздумали бы бежать от своих владельцев под чужим именем. Под свежим впечатлением только что разразившегося в Москве восстания правительство решило пойти навстречу служилым дворянам и в принятом на Земском соборе в 1649 г. новом Уложении законодательно закрепило все выдвинутые ими требования.

Глава III

Крепостное право в эпоху своего расцвета

1. Соборное Уложение 1649 г. и его место в истории крепостного права

Соборное уложение 1649 г. является крупной вехой в истории крепостного права. Она полностью удовлетворила требования дворян, которые те выставляли в своих челобитных. Согласно второй статье XI главы Уложения, урочные лета отменялись. Вводилась бессрочность сыска. Каждый беглый крестьянин подлежал возвращению к прежнему владельцу без всяких справок о давности побега. «Будет кто вотчинники и помещики, – говорится в Уложении, – учнут государю бити челом о беглых своих крестьянах и о бобылях… и тех крестьян и бобылей по суду и по сыску отдавати… А отдавати беглых крестьян и бобылей из бегов па писцовым книгам всяких чинов людем, без урочных лет»[242]. Уложение предписывало убежавших крестьян возвращать вместе со всем нажитым ими имуществом. Причем возврату на старые места подлежали не только крестьяне-тяглецы, но и их жены, дети, братья и племянники, жившие с ними в одном дворе и считавшиеся ранее людьми вольными. Этим самым, во-первых, устанавливалась наследственность крепостного состояния, во-вторых, расширялись права землевладельцев на имущество крестьян. Впредь категорически запрещалось принимать беглых крестьян под страхом сурового наказания. «А буде кто с сего государева Уложенья учет беглых крестьян, и бобылей, и их детей, и братью и племянников приимать и за собою держать, а вотчинники и помещики тех своих беглых крестьян за ними сыщут… и на тех, за кем учнут жить, за государевы подати и за помещиковы доходы, взяти за каждого крестьянина по десяти рублев в год, и отдавать истцом, чьи те крестьяне и бобыли»[243]. Если же кто на суде даст клятву, что у него нет беглых крестьян и бобылей, а потом таковые обнаружатся, то, как сказано в статье 27 Уложения, укрывателю «учинить жестокое наказание, бить его кнутом по торгом по три дни, чтобы про то было ведомо многим людем, за что ему такое наказание указано учинить, и бив его по торгом кнутом, по три дни, посадить его в тюрьму на год, и впредь ему ни в чем не верить, и ни в каких делах ни на кого суда не давать»[244].

Уложение 1649 г. узаконило полюбовные сделки между феодалами, касающиеся беглых крестьян, разрешило переводить крестьян из одних имений в другие и даже продавать. Оно допускало также раздробление крестьянских семей, насильственный отрыв детей от их родителей. В Уложении, например, записано, что если крестьянка выйдет в бегах замуж за чьего-либо крестьянина-вдовца, то владелец может вернуть ее к себе с мужем, но детей от первой жены крестьянина «истцу неотдавати, а быть им у того, у кого они в холопстве или во крестьянстве родилися»[245]. Уложение наделило феодалов правом суда над их крестьянами, за исключением важных уголовных преступлений. Вместе с тем оно предписывало не верить крестьянам-изветчикам в доносах на господ ни в каких делах, кроме государственной измены.

Усиливая правовой нажим на крестьян, Уложение ничем не гарантировало неприкосновенность их личности и имущества на случай злоупотребления со стороны феодала. Оно не установило наказания землевладельцам за жестокое обращение с крестьянами, даже причинявшее смерть, оставило без определения земельное обеспечение крепостных и их повинности в пользу феодалов. После издания Уложения, хотя крестьяне и владели имуществом, заключали сделки о купле-продаже, но все это они делали только с разрешения их владельцев. На крестьянские массы была возложена материальная ответственность за долги их господ. С крестьян же стали взыскивать штрафы и за «неты», т. е. за неявку владельцев на службу.

Следует обратить внимание еще на два важных аспекта Уложения, которые до недавнего времени обычно выпадали из поля зрения исследователей, а между тем без них, как заметил А.М. Сахаров, нельзя понять систему крепостного права во всей его многогранности[246]. Дело в том, что Уложение 1649 г. не только окончательно закрепило частновладельческих крестьян за боярами, монастырями, дворянами и другими личными собственниками земли, но и установило их зависимость от феодального государства. Наряду с этим оно «пристроило» к тяглу, т. е. прочно приковало к местам жительства черносошных и дворцовых крестьян, лишило их свободы передвижения и выбора занятий. В первой статье ХI главы Уложения говорится: «Которые… крестьяне и бобыли, выбежав из Государевых дворцовых сел и из черных волостей, живут за Патриархом, или за Митрополиты, и за Архиепископы, и за Епископом, или за монастыри, или за Бояры или за Окольничими и за Думными и за комнатными людьми и за Стольники, и за стряпчими и за дворяны Московскими, и за Дьяки, и за Жильцы, и за городовыми Дворяны, И детьми Боярскими и за иноземцы и за всякими вотчинники и помещики… и тех Государевых беглых крестьян и бобылей сыскивая, свозити в Государевы дворцовыя села и в черные волости, на старые их жеребьи, по писцовым книгам, с женами и с детьми и со всеми их крестьянскими животы без урочных лет»[247]. По существу аналогичные юридические нормы вводились также в отношении посадских людей. Известно, что русский город и ранее не был и не мог быть каким-то оазисом в бескрайней пустыне крепостничества. Его трудовое население постоянно испытывало на себе гнетущее воздействие растущего крепостничества. Уложение 1649 г. явилось в этом смысле новым и весьма существенным этапом. Оно завершило прикрепление ремесленно-торговых людей к посаду. Ушедшие с посада тяглецы подлежали теперь, как и крестьяне, бессрочному сыску и принудительному возвращению на прежние места жительства. Характерно, что Соборное Уложение не предусматривало никакой кары крестьянину за сам факт побега и не устанавливало никаких конфискаций владений феодалов за прием беглых крестьян. Иначе решался этот вопрос в случаях, связанных с бегством посадских людей и их укрывательством. Черным посадским людям категорически запрещалось выходить из тягла, они не должны были «ни за ково в закладчики не записыватися и ни чьими крестьяны и людьми не называтися. А будет они впредь учнут за ково закладыватися и называтися чьими крестьяны или людьми, – гласит тринадцатая статья XIX главы Уложения, – и им за то чинити жестокое наказание, бити их кнутом по торгом и ссылати их в Сибирь на житье на Лену. Да и тем людем, которые их учнут впредь за себя приимати в закладчики, по тому же быти от Государя в великой опале, и земли, где за ними те закладчики впредь учнут жити, имати на Государя»[248]. Из приведенного текста Уложения ясно видно, что расширяя и охраняя сословные выгоды феодальных владельцев, крепостническое государство не забывало и об интересах собственной казны, для которой посадские люди служили важным источником дохода.

Таким образом, Соборное Уложение 1649 г. – это крупная победа господствующего класса в целом и прежде всего дворян, итог их многолетней борьбы за отмену урочных лет, за расширение прав на личность, труд и имущество крестьян. Оно знаменовало собой вступление крепостного права в полосу расцвета, когда составные компоненты достигли полной зрелости и стали пронизывать все стороны хозяйственной жизни страны, ее культуру и быт. Но с принятием Соборного Уложения процесс закрепощения народных масс не приостановился. Крепостное право продолжало развиваться дальше, принимая, как уже подчеркивалось, все более жестокие и уродливые формы.

2. Характер и особенности развития крепостного права во второй половине XVII века

Вторая половина XVII столетия в истории Руссrого государства отличается глубокой противоречивостью. С одной стороны, феодализм к тому времени еще не исчерпал всех заложенных в нем прогрессивных возможностей. Он продолжал укрепляться и набирать силу. С другой стороны, в его недрах уже стали зарождаться ростки новых, буржуазных связей. С наибольшей рельефностью это проявилось в области промышленного производства.

Характерной чертой русской промышленности рассматриваемого периода был рост обрабатывающих промыслов. особенно городского ремесла, и постепенный переход ремесленников от работы на заказ к работе на рынок. Подъем городского ремесла, все большая его дифференциация и превращение в товарное производство подготовили почву для возникновения мануфактур с широким разделением труда. Правда, в XVII столетии мануфактур в России было еще немного и их удельный вес в общем объеме промышленного производства оставался незначительным[249]. Тем не менее возникновение первых мануфактур уже само по себе является знаменательным фактом и его нельзя не учитывать при решении поставленной нами задачи. Как указывал В.И. Ленин, мануфактура сыграла важную роль в развитии капиталистических форм промышленности, «будучи промежуточным звеном между ремеслом и мелким товарным производствам с примитивными формами капитала и между крупной машинной индустрией (фабрикой)»[250].

Возьмем теперь сельское хозяйство, рутинность и примитивность агротехники, которые были свойственны ему в предшествующую эпоху, во второй половина XVII в сохранились почти в полной мере. Но при всем там и здесь наблюдаются определенные сдвиги в сторону дальнейшего роста производительных сил. В это время происходит расширение посевных площадей и увеличение производства сельскохозяйственных продуктов в центральных, давно обжитых районах страны. Одновременно в результате народной колонизации и правительственных мероприятий, связанных с обороной пограничных рубежей, земледельческой культурой охватывались новые значительные территории. Пустовавшие в течение многих веков плодородные степи на юге, стали заселяться и осваиваться русскими и украинскими крестьянами. Колонизация развивалась и в других направлениях – за Волгу, в Зауралье, в Сибирь, где трудом народных масс поднимались к жизни глухие дотоле пространства. Вместе с тем все резче обозначались контуры производственной специализации отдельных районов страны. Повышалась, хотя и медленно, товарность сельскохозяйственного производства, укреплялась его связь с рынком. Среди крестьянского населения усиливалось имущественное неравенство и возникали зачатки социального расслоения.

Подъем производительных сил, углубление общественного и географического разделения труда сопровождались ростом товарного обращения, расширением обмена и усилением национальных связей между различными областями государства, увеличением численности профессионального купечества и началам складывания единого всероссийского рынка. Исчерпывающую оценку этих явлений дал В, И. Ленин в работе «Что такое «друзья народа» и как они, воюют против социал-демократов?». Выступая против идеалистических представлений Н.К. Михайловского о путях исторического развития России, В.И. Ленин писал: «… в средние века, в эпоху московского царства… о национальных связях в собственном смысле слова едва ли можно было говорить… государство распадалось на отдельные «земли», частью даже княжества, сохранявшие живые следы прежней автономии, особенности в управлении, иногда свои особые войска (местные бояре ходили на войну со своими полками), особые таможенные границы и т. д. Только новый период русской истории (примерно с 17 века) характеризуется действительно фактическим слиянием всех таких областей, земель и княжеств в одно целое. Слияние это вызвано было… усиливающимся обменом между областями, постепенно растущим товарным обращением, концентрированием небольших местных рынков в один всероссийский рынок. Так как руководителями и хозяевами этого процесса были капиталисты-купцы, то создание этих национальных связей было не чем иным, как созданием связей буржуазных»[251].

Необходимо подчеркнуть, что процесс формирования единого всероссийского рынка в XVII в. только начинался. Спорадически появлявшиеся ростки буржуазных связей с трудом пробивали себе дорогу сквозь толщу традиционных крепостнических отношений. Нередко эти ростки сразу погибали под давлением феодального пресса или же деформировались да неузнаваемости. Только некоторым из них удавалась выжить и не утратить своей первоначальной социальной основы. Но они были еще так слабы и малочисленны, что не могли поколебать устои безраздельно господствовавшего феодального базиса и порожденного им крепостного права[252].

Как уже говорилась, после принятия Соборного Уложения 1649 г. крепостное право не остановилось на достигнутом уровне. Охватывая своими щупальцами все новые слои населения в центре Русского государства, оно в то же время стремительно распространялось на его окраины. Экономической основой этого процесса явился дальнейший рост феодального землевладения. Во второй половине XVII в. общая земельная площадь, захваченная крепостниками, значительна расширилась. В их руках оказались необозримые земельные пространства. В центральных уездах страны практически уже не осталось так называемых «государевых волостей», т. е. земель, не принадлежавших частным владельцам. Словно грибы после дождя возникали огромные крепостнические латифундии, которые составляли отличительную черту русского аграрного строя периода позднего феодализма. С 1670-1680-х гг. крупное феодальное землевладение стало быстро продвигаться на юг, где до того времени оно несколько сдерживалось правительственными мерами оборонного характера.

Во второй половине XVII в. параллельно с ростом феодального землевладения стиралась грань между двумя его основными видами – поместьем и вотчиной. Непрерывное расширение права распоряжения поместными землями сближало их с вотчинами. На этой основе отдельные прослойки феодальных владельцев сливались в единый господствующий класс, процесс его консолидации вступал в завершающий этап, хотя внутриклассовая борьба не прекращалась и в ряде случаев принимала довольно острый характер. В то же время постепенно отмирала старая система служилых «чинов». Древняя боярская аристократия, претерпевшая сильные потрясения в XVI в., шаг за шагом сдавала свои позиции. Отмена местничества в 1682 г. нанесла ей новый непоправимый удар. Ведущее положение в государстве все более закреплялось за дворянством, которое настойчиво стремилось очистить свои ряды от «чужеродных» социальных элементов. Прежние пути проникновения в его среду для представителей низших категорий служилых людей и других промежуточных сословных групп теперь надежно перекрываются соответствующими нормами закона. Так, по указу 1674 г. был запрещен доступ в дворяне черносошным крестьянам, холопам, посадским людям и служилым людям «по прибору»[253]. Последние лишаются былых прав и становятся одним из разрядов податного населения, близкого по своему положению к крестьянам. Дворянство превращается в замкнутый привилегированный класс, прочно отгороженный от остальной массы народа многочисленными сословными перегородками.

Происходившие в стране социально-экономические сдвиги, обострявшаяся классовая борьба, большие осложнения внешнеполитического характера вызвали ряд изменений и в государственном строе России. Общее направление этих изменений заключалось в дальнейшей централизации аппарата управления и усиления царской власти, в перерастании сословно-представительной монархии, т. е. монархии «с боярской Думой и боярской аристократией» в монархию абсолютную[254]. Во второй половине XVII в. значение боярской Думы как высшего государственного органа, возглавляемого царем, постепенно падает, ее функции заметно ограничиваются. Прекращает свою деятельность и другой орган сословно-представительной монархии – земские соборы. Последний земский собор обычного типа, принявший решение о воссоединении Украины с Россией, состоялся в 1653 г. В дальнейшем укреплявшаяся самодержавная власть при решении важнейших государственных вопросов обходилась уже без созыва земских соборов, ограничиваясь иногда совещаниями с представителями отдельных сословий. Начало становления абсолютизма выражалось также в сокращении числа приказов и в их реорганизации, которая чаще всего сводилась к объединению управления несколькими приказами в руках одного лица. На местах усиливалась власть воевод как агентов центральной администрации. Все эти сдвиги в области экономики, классовой структуры общества и политического строя государства обусловили характер и особенности развития крепостного права в России во второй половине XVII в.

Соборное Уложение 1649 г. туго затянуло петлю крепостного права на шее крестьянских масс, погасив в их сердцах последнюю искру надежды на возможность восстановления правил Юрьева дня. Вместе с тем оно явилось исходным рубежом для дальнейшего усиления власти феодалов над непосредственными производителями и вовлечения в орбиту крепостнических отношений новых и новых групп населения. При этом открытое, самое грубое насилие, которое сопутствовало крепостному праву на всем пути его развития, начинает проявляться особенно отчетливо. Существовавшие и ранее разного рода юридические акты, оформлявшие наем лично свободных людей к феодалам, приобретают теперь ярко выраженный закрепостительный характер. Такими актами, в частности, являлись порядные грамоты или записи. В крестьянских порядных записях ХVI – первой половины XVII в. обычно оговаривалось предоставление феодалом новопорядчику участка земли, «подмоги» натурой или деньгами на обзаведение хозяйством и временной льготы от барщины и оброка, а иногда и от «государева тягла». Если крестьянин выполнял взятые обязательства или уплачивал феодалу неустойку, то он имел формальное право оставить старого владельца и уйти к новому. После Уложения 1649 г. содержание порядных грамот существенно меняется. Заключение договора о поступлении «вольных людей» в крестьянское тягло стало связываться с получением бессрочной ссуды, обязывавшей поряжавшихся никуда не уходить, жить у феодального владельца «вечно», «безвыходно». В результате порядные грамоты трансформируются в ссудные записи, которые зачастую не содержат в себе даже упоминаний о выдаче феодалом ссуды новопорядчику или предоставлении ему какой-либо оброчно-податной льготы. Система крепостного права в рассматриваемую эпоху достигает такой стадии развития, когда необходимость использования экономических факторов в качестве привлечения феодальными владельцами в их вотчины и поместья лично свободного населения уже отпадает.

Во второй половине XVII в. происходит дальнейшее стирание юридических граней между отдельными категориями зависимого населения, чему в немалой степени способствовало введение в 1679–1681 гг. подворного обложения. Переход от посошного обложения к подворному сопровождался привлечением к несению государственного тягла ранее свободных от него бобылей, половников, а также деловых и задворных людей, т. е. холопов, имевших земельные наделы и выполнявших крестьянскую работу. Этим самым был сделан новый шаг по пути слияния различных прослоек непосредственных производителей в одну бесправную массу тяглых людей, подчиненных общим для них законам крепостного права, а последнее начинает воспринимать самые жестокие черты рабства. Среди феодальных владельцев распространяются всевозможные сделки на крепостных. Их передают из рук в руки за долги в одиночку и целыми семьями. Крепостные становятся объектом заклада под взятую сумму денег. С середины 70-х гг. входит в обиход продажа крепостных.

Необходимо заметить, что такого рода факты во второй половине XVII в. были еще сравнительно редким явлением. Процесс только начинался. И в погашение долга, и в заклад, и в качестве объекта купли-продажи шли пока одни лишь вотчинные крестьяне. Бурное развитие этого процесса, его расцвет падает на XVIII в., когда поместья окончательно сольются с вотчинами, а крестьяне потеряют последние остатки человеческих прав и превратятся в простую материальную принадлежность их владельцев.

Крепостническое законодательство середины и второй половины XVII в. вызвало новый подъем классовой борьбы угнетенных слоев народа, которая, как и прежде, отличалась большим разнообразием форм – от всякого рода расправ с феодальными владельцами и раскольнических движений до открытых восстаний. Во второй половине XVII в. открытые народные выступления вспыхивали то в одном, то в другом месте. Характерно, что после принятия Соборного Уложения антикрепостнический протест крестьян в ряде случаев непосредственно смыкается с движением городских низов. Особенно глубоким и упорным проявлением борьбы народных масс против усиливавшегося крепостнического гнета была крестьянская война под предводительством С. Разина (1670–1671 гг.). Она охватила почти половину территории Русского государства и привлекла под свои знамена многие тысячи угнетенных людей. Правительство бросало на подавление народных выступлений огромные военные силы. Однако борьба закрепощенных масс против своих угнетателей, несмотря на самые жестокие карательные меры, не прекращалась ни на один день.

Говоря о резком обострении классовых противоречии в России после принятия Соборного Уложения, следует особо остановиться на крестьянских побегах, поскольку с отменой урочных лет они не только не прекратились, но, напротив, приняли невиданные до того размеры. Это тем более необходимо, что борьба с побегами крестьян, их сыск был тем стержнем, вокруг которого, как заметил А.Г. Маньков, наматывались важнейшие нити крепостного права на протяжении второй половины XVII и начала XVIII в [255].

По наблюдениям Т.И. Смирновой, крестьяне бежали главным образом из имений мелких и средних феодалов[256]. Причем одни из них, придерживаясь старой традиции, устремлялись на окраины государства, где крепостнический гнет был слабее, другие пытались найти лучшую долю в крупных вотчинах и поместьях центральных районов, в отличие от прошлого времени теперь крестьяне все чаще стали убегать большими группами, иногда целыми деревнями, унося с собой все необходимое для ведения сельского хозяйства на новых местах жительства. Такого рода побеги, нередко сопровождавшиеся полным разгромом барских усадеб, уничтожением крепостной документации, убийством ненавистных феодалов либо членов их семейств, по своему характеру далеко выходили за рамки обычного пассивного протеста. Чтобы обезопасить себя в бегах и затруднить установление своей личности, многие крепостные предварительно обзаводились поддельными отпускными грамотами, в которых значились под вымышленными именами. Средние и мелкие душевладельцы оказались не в состоянии приостановить бегство крепостных крестьян и холопов собственными силами и настойчиво требовали помощи от государственной власти. Используя всякий удобный случай, они прибегали к ставшему уже традиционным приему подачи коллективных челобитных правительству и самому царю. Эти челобитные дают яркое представление не только о существе жалоб феодалов и выдвигаемых ими требований, но и о характере крестьянских побегов того времени, Так, в челобитной поданной Алексею Михайловичу в 1657 г., дворяне и дети боярские Галича и других городов писали: «… крестьяне домишка наши разграбили, животы и пожитки наши побрали и сами от нас, холопей твоих, разбежалиси и, побежав, домы свои пожгли … Да те же, государь, наши разорители, приходя из побегов в наши поместьишко и вотчинишка, у нас, холопей твоих, и последних людишек и крестьянишек наших подговаривают и из поль лошади, приходя, крадут и всяким разореньем разоряют. А мы, холопи твои, коли излучимся в разоренных своих домишках, а не на твоей государевой службе и, увидав их побег и за ними сами в погоню ездим и людишек своих посылаем, и те наши беглые люди и крестьяне нас, холопей твоих, и людишек наших и крестьянишек до смерти побивают, стреляют из луков и ис пищалей. А где мы, холопи твои, беглых своих людей И крестьян и догоним, или в городех, или в чьем поместье и вотчине, и те наши люди и крестьяне с нами бьютца до смерти, а в городех, и в селах, и в деревнях на тех наших разорителей нам, холопем твоим, воеводы и прик зные люди споможения не чинят и их не имают…И ныне мы, холопи твои, оттех своих разорителей многие бродим по миру, скитаемся меж своею братью Христовым имянем…»[257]

Еще более яркий материал о характере крестьянских побегов содержится в «Изветной челобитной» дворян Новосельского уезда царю Федору Алексеевичу, датированной 1681 г. В ней говорится: «…В нынешнем, государь, во 189-ом (1681) году в розных месяцех и числех из Новосильского уезду, из сел и деревень люди и крестьяне, умысля вороски, бегут… в украинские городы. собрався человек по сту и больши, а дворы, государь, в тех селех жгут, и нас, хопопей твоих, крадут и разбивают, 11 ВС51кие разоренья чинят, и идут явно в день и ночьми, собрався большими обозы с ружьем, и с луки, и с пищали и з бердыши, и с копьем, и убииства чинят, и фалятся нас, холопей твоих, и женишак наших и детишак побить до смерти и домишка наши вконец разорить и огнем выжечь…»[258]

Такие и аналогичные жалобы служилых дворян красной нитью проходят через все их челобитные второй половины XVII в. Но жалобы являлись только как бы прелюдией к тем требованиям, которые они выдвигали в своих челобитных. Логика событий и прежде всего нараставший антикрепостнический протест крестьянских масс подсказывал им, что установившийся порядок, когда каждый из них индивидуально, на собственный страх и риск занимается поиском и возвращением беглых, не оправдывает себя. Напрашивался вывод о необходимости внесения коренных изменений в систему организации борьбы с побегами крепостных. И дворяне стали добиваться этого, требуя превращения сыска в постоянно действующую функцию государственного аппарата власти[259].

Учитывая реальную расстановку классовых и внутриклассовых сил в стране после принятия Соборного Уложения, правительство издало целую серию новых юридических актов, предписывавших меры взыскания и за побеги, и за укрывательство беглых. Одним из таких актов явился указ от 13 сентября 1661 г. Основное его содержание направлено против лиц, у которых оседали находившиеся в бегах крепостные люди. Указ предписывал: приказчиков частновладельческих имений (светских и духовных) за прием и укрывательство беглых без согласия их господ «бить кнутом нещадно», чтобы «иным впредь неповадно было чужих беглых людей и крестьян принимать». Если же приказчики действовали по воле своих владельцев, то последние обязаны были, во-первых, возвратить беглых крестьян за собственный счет и уплатить штраф по Уложению, во-вторых, за каждого беглого крестьянина отдать одного наддаточного с женою, детьми и имуществом. Приказные люди дворцовых сел и деревень, посадские и земские старосты за прием и укрывательство беглых крепостных также подлежали наказанию кнутом, но в более легкой форме. В случае наличия у приказных людей собственных поместий и вотчин телесное наказание для них заменялось взиманием сперва по одному, в дальнейшем по четыре наддаточных крестьянина за каждого беглеца в пользу владельца последнего[260]. Указ от 3 января 1683 г. отменил взимание наддаточных крестьян, но зато увеличил сумму зажилых денег или штафа до 20 руб. в год за одного беглого крепостного, мотивируя это тем, что «за многими всяких чинов людьми и у церквей за попами и за дьяками крестьян и бобылей нет, и наддаточных крестьян и бобылей у них имать некого, чтоб их великих государей указ был всем ровен»[261]

Как полагает А Г. Маньков, отмена наддаточных крестьян указом 3 января 1683 г. Была окончательной и к данной санкции против укрывателей чужих крепостных людей правительство фактически никогда больше не возвращалась. С тех пор единственным и «универсальным» средством взыскания за прием и держание беглых становятся зажилые деньги[262].

Во второй половине XVII в. правительство не только издавало грозные указы о борьбе с побегами крестьян и холопов, но и осуществляло массовый сыск беглых крепостных на огромной территории государства. Выполнение этой функции оно чаще всего поручало специальным сыщикам, рекрутировавшимся из числа дворян и стольников. Начиная с 1650-х гг. отправка сыщиков в места предполагаемого скопления беглых стала типичным явлением в деятельности центральных органов власти. Сыщики наделялись большими полномочиями, включая рассмотрение разбойных дел. При каждом сыщике находился целый аппарат, в состав которого входили дьяк, подьячие, несколько стрельцов, казаков и пушкарей. Сыщик имел право произвести обыск в любом поместье и вотчине. Уездные воеводы обязаны были создавать сыщикам все необходимые условия для поимки и привода беглых крепостных. Нередко сыщики предпринимали повальные обыски в округе радиусом до 20–30 верст. При этом они широко использовали добровольную поддержку со стороны служилых дворян, которые активно вмешивались в процесс розыска убежавших от них крестьян и холопов.

А.А. Новосельский писал, что сами феодальные владельцы или уполномоченные ими лица сопровождали сыщика в его разъездах по территории того или иного уезда. Как правило, они уже знали о местонахождении беглых. «Укрыться от бдительности этой добровольной агентуры беглецам было трудно»[263]. Правительство обычно не стесняло частную инициативу сыска, ограничивая ее лишь в тех случаях, когда феодальные владельцы пытались заняться поимкой и возвращением беглых в ущерб своим непосредственным служебным обязанностям. В результате объединения усилий правительства и служилых дворян многие десятки тысяч беглецов были пойманы и возвращены на их прежние места жительства.

Большую роль в борьбе с побегами крепостных сыграл Наказ сыщикам от 2 марта 1683 г. Он представляет собой обширный свод юридических норм и положений, посвященных вопросам организации сыска беглых и урегулирования взаимных претензий феодальных владельцев на крепостных крестьян и холопов. Подтверждая и конкретизируя многие статьи ранее изданных правительственных указов, Наказ сыщикам вводил и некоторые новые юридические нормы, которые отсутствуют в прежнем законодательстве. Особенно важным новшеством явилось то, что теперь нести ответственность за держание беглых должны были не только владельцы вотчин и поместий, приказчики и земские старосты, но и крестьяне тех сел и деревень, где скрывались разыскиваемые крепостные[264].

Таким образом, с каждым новым правительственным указом всякого рода взыскания и строгости за прием чужих крепостных усиливались. Укрывательство последних становилось делом чрезвычайно опасным и материально убыточным, а это до крайности ограничивало возможности для беглых крестьян и холопов найти себе где-либо убежище.

Следует подчеркнуть, что идя навстречу пожеланиям и требованиям дворянства, правительство вместе с тем должно было учитывать и интересы обороны государственных границ. Ведь основной поток беглецов устремлялся на южные и юго-восточные окраины, где многим удавалось проникнуть в разряд служилых людей по прибору. Массовое возвращение их прежним владельцам нанесло бы серьезный ущерб гарнизонам пограничных городов и потому правительство воздерживалось от принятия решительных мер в этом районе. Потребности обороны южных границ вынуждали его частично оставлять на «черте» обосновавшихся там мелких служилых людей – вчерашних беглых. Так, по указу от 5 марта 1653 г. те из них, кто бежал в южные уезды до 1649 г., не подлежали возвращению, «чтоб черты не запустошить». Потерпевшие от побегов дворяне получали в таких случаях денежную компенсацию из казны (по 20 руб. за семейного и по 10 руб. за холостого)[265]. Это были отступления от провозглашенного Соборным Уложением принципа бессрочности сыска, но они не меняли общей крепостнической направленности политики верховной власти.

Очень большое беспокойство и тревогу среди феодальных владельцев и в правительственных кругах вызывали побеги крестьян и холопов в Область войска Донского. «Вольный» Дон издавна привлекал к себе взоры крепостных людей, где они надеялись найти «землю обетованную». Бегство их на Дон и его притоки никогда не прекращалось, но особенно оно усилилось в середине и во второй половине 80-х гг. XVII в. А.Г. Маньков связывает это прежде всего с теми крупными хозяйственными переменами, которые произошли в области войска Донского после русско-турецкой воины 1676–1681 гг. Суть последних заключалась в том, что правительство, подписав мир с Турцией, стало требовать от казаков прекращения набегов на берега Черного моря и тем побуждало их искать другие источники существования. В результате на Дону и его притоках начало «возникать пашенное земледелие, основной фигурой которого, – как пишет А.Г. Маньков, – становился русский беглый крестьянин». По мнению того же автора, усилению бегства крепостных крестьян на Дон способствовали также походы русских войск в Крым в 1686 и 1687 гг.[266]

Нам представляется, что в данном случае надо учитывать еще одно важное обстоятельство, а именно· автономное положение Области войска Донского по отношению к России. Ведь тот, кому удалось бежать в этот район, фактически оказывался вне досягаемости царского правительства и его многочисленных официальных сыщиков. Осуществить там непосредственно такой же массовый сыск беглых, как и на основной территории страны, верховная власть не могла, и данное обстоятельство крепостные люди широко использовали. Их бегство на Дон росло с каждым годом по мере того, как в центральных и пограничных уездах России укреплялась система обезличенного государственно– организованного сыска.

Не располагая возможностью прямого вмешательства в сыск беглых крепостных на территории Дона, правительство вынуждено было прибегать к средствам дипломатического характера. Оно направляло атаманам Войска Донского грамоты с предписанием не принимать русских беглецов, а задержанных возвращать обратно. Однако эти грамоты не имели успеха, поскольку донские казаки придерживались правила: «С Дону выдачи не бывает». Кроме дипломатических акций во второй половине 1680-х гг. правительство стало устраивать на южных границах заставы и сторожи. Персоналу пограничных заградительных пунктов и воеводам городов Белгородского полка было приказано принимать в отношении беглецов, устремляющихся на Дон, самые суровые меры наказания вплоть до смертной казни.

Под давлением дворянства, встревоженного ростом бегства их крепостных людей на Дон, действия правительства принимали все более решительный характер. В начале 1690 г. оно произвело расследование положения дел в Области войска Донского, а вслед за этим направило донским атаманам и казакам очередную грамоту, в которой настаивало, «чтоб они из великороссийских городов беглых дворцовых волостей и помещиковых и вотчинниковых людей и крестьян и жен их и детей на Дон к себе отнюдь не принимали и пристанища им и селитб… не давали и для пашни и всякой чернойработы у себя их не держали. А которые люди и крестьяне до того их, великих государей, указу из городов к ним на Дон бежали и на реках на Хопре и на Медведице поселились дворами и пашут пашню, и тех людей и крестьян с тех селищ збить и выслать по прежнему в городы на старые их жилища, хто от коле пришел. И впредь им и иным таким на Дону и в иных местах нигде жить не давати»[267]. Но и эта грамота не достигла поставленной цели. Положение изменилось только в конце XVII в., когда в результате Азовских походов Петра I Область войска Донского потеряла значительную долю своей прежней автономии. Теперь московское правительство получило возможность прямого вмешательства в дела «вольного» Дона, одним из проявлений которого явился боярский приговор 1698 г. о посылке сыщиков в Донские, Хоперские и Вахмутские городки для сыска беглых крестьян и холопов[268].

Завершающим актом в цепи правительственных мероприятий второй половины XVII в., относящихся к сыску крестьян и холопов, был царский указ от 23 марта 1698 г. В этом указе нашла свое концентрированное выражение долголетняя практика борьбы господствующего класса феодалов и правительства с побегами закрепощенных масс населения. Указом 23 марта 1698 г. правительство декретировало очередную посылку сыщиков во все города страны. При этом полномочия сыщиков как правительственных агентов значительно расширялись, а ответственность за держание беглых и за сопротивление их сыску еще больше повышалась[269].

Однако строгие меры правительства и организуемые им массовые сыски не могли остановить бегства крестьян и холопов от поработителей. Чем тяжелее и невыносимее становился феодальный гнет, тем чаще и решительнее закрепощенные массы поднимались на борьбу, одним из многочисленных проявлений которой являлись побеги. Б.Д. Греков, говоря о бегстве крепостных людей, очень верно предупредить и другие виды протеста, к какому прибегали всегда и везде угнетенные массы»[270].

3. Завершающий этап в развитии крепостного права

С наступлением XVIII в. феодализм в России еще не утратил всех своих прогрессивных возможностей. Примерно до начала или середины царствования Екатерины II он продолжал развиваться вглубь и вширь, а вместе с ним развивалось и крепостное право как его главнейший атрибут. Центральным событием этого периода явились преобразования Петра I, в результате которых отсталая средневековая Московская Русь превратилась в могущественную Российскую империю. Во всех сферах ее жизни: уровне и форме развития производительных сил, структуре и функциях органов власти, управления и суда, классовой структуре населения, в культуре и быту народа произошли огромные изменения.

Петровские преобразования способствовали решению исторической задачи, поставленной перед Россией всем ходом ее социально-экономического и политического развития. Однако будучи прогрессивными по своей объективной сущности, они проводились чрезвычайно жестокими методами, сопровождались еще большим расширением рамок крепостного права и резким усилением феодального гнета в его самых разнообразных формах и проявлениях.

Являясь сыном своего класса и своей эпохи Петр I не был и не мог быть личным противником крепостного права. Последнее представлялось Петру I сильным орудием управления и власти, мощным средством подчинения крестьян воле класса феодалов и он прочно опирался на него в своей государственной деятельности.

Какие же изменения произошли в судьбах крестьян нашей страны в XVIII столетии? Как отразились на их экономическом и правовом положении реформы Петра I?

Прежде всего заметим, что крестьяне в России подразделялись тогда на четыре больших разряда. В зависимости от того, кто являлся юридическим собственником обрабатываемой ими земли, они назывались помещичьими, церковно-монастырскими, дворцовыми и государственными. Последний разряд крестьян полностью оформился к концу петровского царствования. В него вошли остатки черносошных крестьян, половники Северного Поморья, сибирские пашенные люди, однодворцы и нерусские народности Поволжья и Приуралья. Все эти разряды крестьян фактически являлись феодально-зависимыми, крепостными, хотя степень их «крепости» земле и личности ее собственников не была одинаковой. С наибольшей силой крепостной пресс давил на плечи помещичьих крестьян, которых мы преимущественно и будем держать в поле своего зрения при дальнейшем изложении материала.

Как известно, материальной основой крепостного режима являлось феодальное землевладение. При Петре I и его преемниках оно непрерывно расширялось, а вместе с ним росло и число частновладельческого закрепощенного населения. Причем границы феодального землевладения в это время отодвигались все далее на окраины государства. Широко используя народную и правительственную колонизацию, феодалы устремлялись из суглинистого центра в черноземные южные уезды и в Поволжье. Там они захватывали уже освоенные земли и при поддержке царской администрации обращали в свою собственность жившее на ней крестьянское население.

В XVIII в. широкое распространение получает практиковавшееся и раньше пожалование государственных и дворцовых земель вместе с жившими на них крестьянами в частные руки дворян. Только за первую половину царствования Петра I дворянам было роздано около 175 тыс. крестьян мужского пола. Его Преемники, а наипаче преемницы, возле которых постоянно кружился целый рой жадных до наживы фаворитов эту раздачу продолжили ускоренными темпами. За 35 лет после Петра I до Екатерины II было роздано 500 тыс. крестьян. Екатерина II начала царствование пожалованием 18 тыс. душ в награду тем «сподвижникам», которые доставили ей престол и помогли на нем удержаться. В течение же всего своего царствования она передала в частные руки дворян 800 тыс. душ. Император Павел I, еще будучи наследником престола, выражал желание всех казенных крестьян раздать помещикам. Преждевременная смерть помешала ему вполне осуществить свою злополучную идею, тем не менее в его четырехлетнее царствование было роздано около 600 тыс. крестьян. Пожалование государственных и дворцовых крестьян в личную собственность дворянам было прекращено в царствование Александра I и заменено сдачей их в аренду, однако при этом менялась лишь форма отношений, а существо оставалось тем же.

Одновременно с расширением земельных владений феодалов укреплялись их права на земельную собственность. 23 марта 1714 г. Петр I издал указ «О порядке наследования в движимых и недвижимых имуществах», известный в истории под названием «Указа о единонаследии»[271]. Главное значение этого указа состояло в том, что он устанавливал одинаковый правовой режим для поместий и вотчин, объявляя их наследственными. Другими словами, по «Указу о единонаследии» дворянские поместья превращались в вотчины, земля и крестьяне переходили в полную собственность их бывших условных владельцев – помещиков. Таким образом, процесс слияния двух форм феодального землевладения, начавшийся в предшествующем столетии, при Петре I окончательно завершился. Право феодалов всех разрядов на землю, труд и личность крепостных крестьян становится неограниченным.

Важной вехой в закрепостительном процессе явилось введение подушной подати. В первой четверти XVIII в. стало ясно, что существовавшее с 1679 г. подворное обложение не оправдало тех надежд, которые возлагало на него правительство. Преследуя свои узкокорыстные цели, помещики обычно сселяли ряд крестьянских семей в один двор. Аналогичная картина наблюдалось в черносошной деревне и в городских посадах, где также одним двором жили по нескольку семей. В результате число податных дворов постепенно сокращалось, а вместе с этим уменьшалась и сумма взимаемых податей. Чтобы удовлетворить быстро растущие потребности государства в деньгах, Петр I заменил подворное обложение новым видом налога – подушной податью.

Подушная подать распространялась на всех лиц мужского пола, которые принадлежали к тяглым сословиям и были занесены в так называемые ревизские сказки в ходе проводившейся с 1718 по 1724 г. переписи населения. Она оказалась особенно разорительной для непосредственных производителей вследствие своей полной недифференцированности. При ее взимании не учитывалось ни материальное положение объекта обложения, ни его возраст. Подушной податью в одинаковой мере облагались зажиточные и малоимущие тяглецы, только что родившиеся младенцы, взрослые мужчины и неспособные к труду старики. Не освобождались от уплаты ее даже беглые и умершие, если бегство или смерть произошли после подачи ревизских сказок.

Введение подушной подати знаменовало собой завершение процесса слияния холопов с крестьянами, который довольно рельефно обозначился еще в последней четверти XVII в., когда при замене посошного обложения подворным были положены в тягло холопы, посаженные на землю и имевшие личное хозяйство. При Петре I подобная участь постигла холопов, входивших в состав дворовых. В 1722–1724 гг. они были обложены подушной податью наряду с крестьянами и другими категориями тяглого населения. Таким образом, если прежде у части холопов имелась некоторая возможность получить свободу после смерти господина, то теперь все они превращались в потомственных крепостных своих владельцев.

В первой четверти XVIII в. в сети крепостного права попали и так называемые «гулящие люди», под которыми подразумевалась довольно пестрая категория тяглого населения. К ним относились: отпущенные на волю кабальные холопы; выходцы из-за рубежа и лица, освободившиеся из плена; дети и другие родственники тяглых людей, не попавшие в писцовые книги; приборные служилые люди, от бедности оставившие службу, и их родственники, не поверстанные в службу, посадские люди, покинувшие тягло. Под этим названием нередко скрывались и беглые крестьяне. В понятие господствующего класса все они отождествлялись с бездельниками и ворами и потому решено было ликвидировать этот разряд населения. 1 июня 1722 г. Петр I издал указ, по которому «гулящие люди», годные к воинской службе, зачислялись в солдаты, остальные передавались в собственность частным владельцам. «Представителям всяких чинов» разрешалось записывать их за собой, и они стали смотреть па этих людей, как на своих крепостных. Несколько позже, в 1729 г., появился новый указ, предписывавший ссылать в Сибирь всех тех «гулящих людей», которых никто не хотел брать к себе на правах крепостной собственности.

Замена подворного обложения подушной податью и распространение ее на ранее свободные от несения государственного тягла группы населения, установление паспортной системы, крайне затруднявшей отход крестьян из деревень, и ряд других мероприятий Петра I ограничили до предела возможности удовлетворения промышленности кадрами вольнонаемной рабочей силы. Бурно развивавшееся тогда мануфактурное производство столкнулось с проблемой острого недостатка наемных рабочих. Стремясь преодолеть возникшее препятствие, правительство стало принудительно водворять на мануфактуры каторжников, нищих, бродяг, отставных солдат и солдатских детей. Массовое распространение получает приписка к промышленным предприятиям дворцовых и черносошных крестьян. К середине XVIII в. их число только в металлургии достигло 100 тыс. душ мужского пола[272]. Формально приписные крестьяне продолжали оставаться собственностью феодального государства и царской фамилии. Промышленники могли привлекать их на мануфактуры в месяцы свободные от сельскохозяйственных работ, и в пределах необходимых для отработки ими подушной подати и оброчных денег. Фактически же заводовладельцы обращались с приписными крестьянами, эксплуатировали и наказывали их как собственных крепостных. Но всего этого оказалось недостаточно. 18 января 1721 г. Петр I издал указ, разрешавший в целях «размножения заводов как шляхетству, так и купецким людям к тем заводам деревни покупать невозбранно с позволения берг-и-мануфактур коллегии, токмо под такою кондициею: дабы те деревни всегда были уже при тех заводах неотлучно»[273]. Так крепостное право просочилось в сферу промышленности и стало охватывать ее своими цепкими щупальцами.

Забегая вперед, отметим, что крестьяне, купленные к промышленным предприятиям, в конце XVIII столетия получили название посессионных и, по терминологии Свода законов Российской империи, были отнесены к «особому разряду ограниченного крепостного состояния». Они считались «крепкими» не владельцу, а предприятию и составляли с ним нераздельное целое. Их запрещалось продавать отдельно от предприятия или даже переводить с одного предприятия на другое. Производственный процесс на посессионных мануфактурах находился под контролем государства. В отличие от частновладельческих крепостных посессионные крестьяне имели право жаловаться на притеснения фабрикантов, их девушки и вдовы могли выходить замуж за посторонних без разрешения владельцев мануфактур. Однако и в данном случае ограничение «крепости» носило чисто формальный характер. В реальной повседневной жизни посессионные крестьяне подвергались такому же чудовищному крепостническому гнету, издевательствам и притеснениям, как и крестьяне частновладельческие.

При преемниках Петра I крепостные крестьяне потеряли последние остатки человеческих прав. Так, в 1741 г. они были устранены от присяги «на верность государю», т. е. вычеркнуты из числа граждан. По указу от 14 декабря 1747 г. помещики получили право продавать крестьян кому угодно для отдачи в рекруты. Особенно тяжело на положении закрепощенных масс отразился указ, изданный 13 декабря 1760 г. правительством императрицы Елизаветы Петровны. Он разрешал помещикам за так называемые «предерзостные поступки» по своему произволу, без суда, следствия и проверки причин ссылать крестьян в Сибирь с той лишь лицемерною оговоркою, чтобы ссылаемые крепостные люди были не старше 45 лет и годны к работе[274]. Однако ограничение никем не соблюдалось, как не соблюдалось и содержащееся в указе запрещение разлучать ссылаемых в Сибирь крестьян с их женами. В связи с изданием указа от 13 декабря 1760 г. помещики получили возможность избавиться от неугодных им или бесполезных в хозяйственном отношении крепостных людей, причем на весьма выгодных основаниях. Ведь за каждого сосланного крепостного помещику выдавалась рекрутская квитанция для зачета в будущий набор и, кроме того, денежное вознаграждение за малолетних членов крестьянской семьи, если последняя следовала за своим главою в Сибирь. На почве указа 1760 г. пышным букетом расцвели всякого рода злоупотребления. Всех тех крестьян, которые по старости лет или в связи с увечьем уже не могли работать или же отличались «предерзостным» поведением, помещики стали ссылать в Сибирь. Как правило, до места ссылки доходило не больше четверти, остальные погибали в пути. Но и те, кто оставался в Живых, не могли на новых местах заняться земледельческим трудом. Сибирский губернатор доносил центральной администрации, что они «стары и дряхлы, так что и движения не имеют, и в разных болезнях»[275]. Жестокость указа 13 декабря 1760 г. была настолько очевидной, что вызвала возражения даже со стороны отдельных представителей господствующего класса. Например, новогородский губернатор Сиверс в одном из писем Екатерине II заявлял: «Вследствие позволения, данного дворянству, произвольно, по своему усмотрению, отправлять в ссылку ему подвластных, причем суд даже не может спросить о причине ссылки и исследовать дело, ежедневно совершаются самые возмутительные дела. Все, кто не годится в рекруты по причине малого роста или другого какого недостатка, должны отправляться в ссылку в зачет ближайшего рекрутского набора, а зачетные квитанции многие продают. Признаюсь, не проходит дня, чтобы мое сердце не возмущалось против подобной привилегии»[276]. Однако «возмущение» Сиверса против бесчеловечного указа 13 декабря 1760 г. было гласом вопиющего в пустыне и не оказало никакого влияния на правительственное законодательство о крестьянах.

Екатерина II, придя к власти, сочла необходимым еще больше расширить права и привилегии помещиков. В 1765 г. она издала указ, по которому помещикам разрешено было ссылать крепостных люден не только на поселение в Сибирь, но и на каторгу, т. е. применять наказание, которое давалось лишь за самые тяжкие уголовные и государственные преступления. В указе говорилось, что «буде кто из помещиков люден своих, по предерзостному состоянию заслуживающих справедливое наказание, отдавать пожелает для лучшего воздержания в каторжную работу, таковых Адмиралтейской коллегии принимать и употреблять в тяжкую работу на толикое время, на сколько помещики их похотят», а когда помещики изъявят желание взять их обратно «то отдавать беспрекословно»[277]. Кроме ссылки на поселение и в каторжную работу, помещикам было дозволено сдавать своих крепостных в рекруты в зачет будущих наборов, а со времени издания в 1775 г. «Учреждения для управления губернии» – направлять в Смирительные дома, внося только плату за их содержание[278]. Жаловаться на притеснения и издевательства помещиков крестьянам категорически запрещалось. В законе, опубликованном в 1767 г., прямо указывалось, что если кто из крестьян или дворовых люден подаст жалобу на своего владельца, «то как челобитчики, так и сочинители сих челобитен наказаны будут кнутом и прямо сошлются в вечную работу в Нерчинск, с зачетом их помещикам в рекруты». Этот указ приказано было целый месяц читать в церквях по воскресениям и праздникам[279].

Итак, законодательство XVIII в. смешало в одну крепостную массу крестьян и холопов. Оно влило в нее «гулящих людей», однодворцев и многие другие группы населения. Крепостное право в это время охватило не только сельское хозяйство, но и сферу промышленного производства. В результате рамки крепостничества еще больше раздвинулись, численный состав закрепощенного частновладельческого населения значительно возрос, а эксплуатация его и всякого рода притеснения со стороны помещиков и феодального государства усилились до невиданных размеров. Неизбежным следствием этого явилось резкое обострение в стране классовых противоречий.

Следует подчеркнуть, что никогда в истории феодальной России классовые противоречия не достигали такого накала, как в XVIII в. Наряду с бесчисленным множеством мелких крестьянских бунтов на этот период приходятся такие крупные народные движения, как крестьянские восстания в северо-западных уездах Замосковского края (1705–1704 гг.), восстание в Астрахани (1705–1706 гг.), восстания в Башкирии (1705–1711, 1735–1740 и 1755 гг.), восстание под руководством К. Буланина на Дону, Среднем Поволжье и Слободской Украине (1707–1708 гг.), восстание крестьян в Кричевском старостве в Белоруссии (1740 – 1743 гг.), массовые волнения приписных крестьян на Урале (1760–1764 гг.), наконец, грандиозная крестьянская война под предводительством Е. Пугачева, бушевавшая с 1773 по 1775 г. и охватившая значительную часть территории страны. Можно сказать, что эта война синтезировала все классовые противоречия России того времени. В ней участвовали казаки, крестьяне, работные люди Урала, угнетенные национальные меньшинства Поволжья. Это было подлинно народное движение, наиболее крупная из крестьянских войн в истории феодальной Европы.

Разумеется, крепостным крестьянам нелегко было начать открытое восстание: помещики, их приказчики и представители царской администрации на местах зорко следили за ними и при малейшем неповиновении расправлялись с виновными самым жестким образом. Вследствие этого крестьяне не всегда решались на открытое сопротивление. Чаще всего они пассивно выражали свой протест, одной из наиболее распространенных форм которого по-прежнему оставались побеги. Не случайно поэтому сыск и возвращение беглых при Петре I и его преемниках, как и в предшествующее время, оставался основным вопросом правительственного законодательства о крестьянах. Только за первую четверть XVIII в. было издано 46 указов, направленных на преследование и возврат беглецов. Этими указами значительно повышались штрафы за прием и укрывательство убежавших крепостных, устанавливалась полная конфискация имений подговорщиков и укрывателей в пользу пострадавших владельцев, каторга и даже смертная казнь. Дело доходило до того, что некоторые помещики, опасаясь наказания, топили в прудах, озерах и реках скрывавшихся у них беглых крестьян. В 1722 г. вышло правительственное распоряжение, чтобы владельцы имений, а в их отсутствие священники и приказчики, при отпуске крестьян на сторонние заработки в обязательном порядке выдавали им «прокормежные письма». Эти «письма» должны были служить непосредственным удостоверением того, что нанимающийся на работу крестьянин – не беглый. «Прокормежные письма» являлись зародышем паспортной системы, введенной правительственным указом в 1724 г. С того времени крестьянам категорически запрещалось отлучаться из имений без письменного дозволения их владельцев; понятие о беглом человеке теперь полностью слилось с понятием о человеке беспаспортном.

Паспортная система, несомненно, облегчила помещикам и царской администрации поиск беглых. Однако, затрудняя перемещение крестьян, их отход на сторонние заработки, она этим самым задерживала формирование рынка рабочей силы, в которой остро нуждалось развивающееся мануфактурное производство.

Грозные предписания правительственных указов и распоряжений нередко приводились в исполнение. Но так как беглых принимали и скрывали у себя преимущественно богатые феодалы, лица, власть имущие, то борьба с ними не давала правительству желаемого результата. И. Посошков в свое время удачно заметил, что суровые меры оказывали действие «токмо на одних маломочных людей», а для влиятельных феодалов они имели ничтожное значение: «старых не отдадут, а вновь кто к ним придет принимать будут». Да и правительство действовало не всегда последовательно и твердо. Иногда оно само покрывало бегство крестьян к «сильным людям», а также на дворцовые земли и в украинные города, о чем уже говорилось выше. Зная виды правительства, местная администрация, особенно воеводы южных пограничных городов в свою очередь смотрели сквозь пальцы на запись в службу пришельцев, относительно вольного происхождения которых можно было сильно усомниться. Вот почему число беглых непрерывно росло. По данным первой ревизии, их официально значилось 198 876 душ[280]. В конечном итоге правительство Петра I вынуждено было признать тщетность всех своих репрессивных мер и в 1723 г. издало указ, которым повелевалось чтобы все беглые крестьяне оставались на тех местах, где их застанет этот указ. Таким образом, прежняя правительственная политика в вопросе о беглых и их укрывательстве потерпела полнейшее банкротство. Узаконив совершившиеся ранее беззакония, верховная власть одним ударом разрубила тот гордиев узел, в который запутаны были в прошлом многочисленные тяжбы о беглых. Этим самым она расчистила себе путь для борьбы с крестьянскими побегами в будущем.

Как и следовало ожидать, эффект от такой меры оказался более чем призрачным. Вместо одного разрубленного узла при преемниках Петра 1 завязалось много других. Волны беглецов, спасавшихся от невыносимого крепостного гнета, с нарастающей силой продолжали катиться по необъятным просторам русской земли. Перевалив через Уральский хребет, они достигли в это время Восточной Сибири и даже Камчатки. Причем, если одни крепостные крестьяне пытались найти лучшую долю в пределах своей страны, преимущественно на ее окраинах, то и другие убегали за границу, в Финляндию и особенно в Польшу. Согласно сведениям, содержащимся в наказах дворян в «Комиссию об Уложении» 1767–1768 г., из одной только Смоленской губернии скрывалось тогда в Польше более 50 тыс. русских и белорусских крестьян, убежавших от своих владельцев[281]. В поисках выхода из тупика правительство вновь и вновь издавало запретительные указы, устанавливая суровые меры наказания как беглецам, так и их укрывателям. Чтобы пресечь бегство крепостных за пределы России, по всей ее западной границе были размещены заградительные отряды. Время от времени в Польшу скрытно посылались специальные воинские команды для ловли и возвращения перебежчиков с их семьями и имуществом. Наряду с политикой «кнута» по отношению к беглым крепостным преемники Петра I широко применяли и тактику «пряника». Особыми манифестами они объявляли о «милостивом прощении беглецам их вины» и «дарованию» ряда льгот при условии возвращения на родину. В этом отношении чрезвычайно характерным является манифест от 13 мая 1763 г., изданный правительством Екатерины II. Он разрешал беглым крестьянам, возвратившимся нз Польши, селиться в государственных и дворцовых селах с освобождением на 3–5 лет от всяких податей и работ. «Пострадавшим» помещикам в таких случаях либо выплачивалась стоимость возвратившихся беглых, либо они зачислялись им за рекрутов[282]. Однако нельзя было одолеть неодолимое. В конце концов преемникам Петра I приходилось считаться с существующим фактом и, как это уже случалось не раз, оставлять беглых там, где они поселились.

Подводя итог сказанному, необходимо подчеркнуть, что антикрепостнические выступления крестьян рассматриваемого времени, какую бы форму они не принимали, не являлись даже в зачаточном состоянии выступлениями революционно-буржуазными. По своему объективному содержанию эти выступления, в том числе и крестьянская война под предводительством Е. Пугачева, не выходили еще за рамки господствовавших в стране феодальных отношений и не несли в себе того радикального начала, которое способно было преобразовать общество на капиталистическом основании. Но титанические усилия и безмерные жертвы угнетенных народных масс и прежде всего крестьян в борьбе с крепостным правом не прошли бесследно. Их историческое значение состоит в том, что они сдерживали эксплуататорские вожделения феодалов и способствовали установлению такого варианта феодальных производственных отношений, который до определенного времени обеспечивал рост производительных сил.

Глава IV

Крепостное право на стадии разложения и кризиса феодализма

Во второй половине ХVIII в. феодализм о России с присущим ему крепостным правом уже исчерпал заложенные в нем экономические возможности и из формы развития производительных сил превратился в их тормоз. Достигнув к тому времени зенита в своем многовековом развитии, он вступил в стадию упадка, стал разлагаться под влиянием формировавшихся в его недрах капиталистических отношений. К. Маркс в первом томе «Капитала» писал: «Экономическая структура капиталистического общества выросла из экономической структуры феодального общества. Разложение последнего освободило элементы первого[283]». Таким образом, развитие капитализма неотделимо от разложения феодализма. Это две стороны единого процесса, неразрывно связанные друг с другом.

Процесс разложения феодализма и формирование капиталистического уклада, начавшись во второй половине XVIII столетия, в XIX в. значительно углубился. Наиболее интенсивно он протекал в области промышленности. Так, согласно подсчетам М.Ф. Злотникова, за период с 1804 по 1860 г. количество мануфактур в России (не считая мелких промышленных заведений) увеличилось более чем в два раза (с 1200 до 2818), а число занятых на них рабочих возросло почти в четыре раза (с 222 882 до 809 950 чел.)[284]. Однако если в странах Западной Европы количественный рост мануфактур был равнозначен развитию капитализма, то в крепостной России этот критерий нуждается в существенных коррективах. Возьмем, к примеру, металлургическую промышленность Урала. Как известно, при Петре I и его преемниках она развивалась довольно быстрыми темпами. В результате в середине XVIII в. по производству чугуна и железа Россия вышла на первое место в мире и удерживала его до начала XIX в. Но это еще не означало роста капитализма, поскольку уральские металлургические предприятия использовали принудительный труд и были таким же придатком крепостной системы, каким являлись парусно-полотняные и суконные мануфактуры, на которых дворяне заставляли работать принадлежавших им крестьян и дворовых людей. В данном случае определяющее значение имеет состав рабочей силы, рост применения наемного труда. В 1860 г. на промышленных предприятиях России вольнонаемный труд уже преобладал над крепостным. На его долю приходилось 61,4 %[285]. Это средний показатель, касающийся сферы промышленного производства в целом. Если же взять хлопчатобумажные, шелковые, кожевенные и полотняные предприятия, то там вольнонаемный труд стал господствующей формой эксплуатации рабочей силы уже в конце XVIII– начале XIX в. Таким образом, в новых условиях, в обстановке широкого развития товарно-денежных отношений и появления рыночной конкуренции крепостной труд становился невыгодным и вытеснялся более производительным трудом вольнонаемных рабочих.

В последние десятилетия существования крепостного права очень серьезные изменения происходили и в технике промышленного производства. Сущность этих изменений состоит в том, что примитивная ручная техника, свойственная феодализму, начала уступать свое место машинам, мануфактура стала перерастать в фабрику. Страна вступила в полосу промышленного переворота или индустриальной революции, которая является одним из ярких показателей кризиса феодальной системы хозяйства. Заметим, что относительно начальной даты промышленного переворота в России среди ученых имеются разногласия. Одни за исходный рубеж берут 30-е гг., другие – 50-е гг. XIX в. Завершающая дата этого процесса не вызывает споров. Все историки и экономисты такой датой считают начало 1880-х гг.[286]

Промышленный переворот имел большие социально-экономические последствия. Он значительно ускорил экспроприацию ремесленников и кустарей. Мелкие товаропроизводители не в состоянии были конкурировать с крупным машинным производством и в массе своей разорялись, пополняя собой армию наемного труда. В ходе промышленного переворота создавалась техническая база капитализма, расширялся внутренний рынок, формировались свойственные капитализму общественные классы – буржуазия и пролетариат. Следовательно, с промышленным переворотом неразрывно связано складывание тех предпосылок, которые были необходимы для победы капиталистического способа производства.

В сельском хозяйстве в рассматриваемое время протекали в сущности те же процессы, что и в промышленности, только они были не так ярко выражены. Прежде всего обращает на себя внимание распространение различных хлебоуборочных машин и других усовершенствованных земледельческих орудий труда. Вместо устаревшей деревянной сохи, которая по образному выражению газеты «Воронежские губернские ведомости», «не пахала, а едва царапала землю», вместо серпа и ручного цепа в некоторых дворянских имениях и отдельных крестьянских хозяйствах начинают внедряться металлические плуги и бороны, молотилки, веялки, сортировки, сеялки, конные грабли и т. д. По мере приближения к середине XIX в. умножаются случаи разведения высокопродуктивных пород скота, применения удобрений, замены трехполья плодопеременной системой. Довольно широкое распространение получают посевы таких трудоемких технических культур, как подсолнечник, сахарная свекла, табак, лен, конопля, картофель. Весьма знаменательным является использование в сельском хозяйстве вольнонаемного труда. В последние предреформенные десятилетия труд вольнонаемных рабочих применялся не только на землях отдельных разбогатевших крестьян, иностранных колонистов, купцов и мещан, которые по закону не имели права владеть крепостными, но и в хозяйстве некоторых помещиков, особенно в малонаселенных районах Поволжья и Северного Причерноморья. Наряду с этим все резче обозначалась хозяйственная специализация населения, жившего в различных экономических регионах страны. В результате одни губернии или уезды становились преимущественно промышленными, другие животноводческими, третьи занимались выращиванием хлеба или технических культур. Все это является показателем роста производительных сил в сельском хозяйстве. Однако этот рост чрезвычайно сильно задерживался господством крепостного права, хозяйничаньем дворян-помещиков, строивших свое благополучие на чудовищной эксплуатации подвластных им крестьян. Причем тормозящее влияние крепостного права в сфере сельскохозяйственного производства сказывалось еще сильнее, чем в промышленности. Отсюда нет ничего удивительного в том, что вплоть до реформы 1861 г. сельское хозяйство в России продолжало оставаться невероятно отсталым. В целом оно велось на основании старых, вековых обычаев, чуждых всяким достижениям агрономической науки и техники.

Во второй половине XVIII и особенно в первой половине XIX в. помещики, подталкиваемые неудержимой силой экономического развития страны, все больше и больше вовлекались в орбиту товарных отношении. Пытаясь извлечь из принадлежавших им поместий максимум денежного дохода, они начали интенсивно производить хлеб и другие сельскохозяйственные продукты специально для продажи. Дворянский публицист славянофил А.И. Кошелев перед реформой 1861 г. писал: «Прежде хлеба у помещиков производилось гораздо меньше, чем ныне, и из этого количества большую часть поедали дворня да собаки; теперь же почти веcь хлеб идет в продажу и хлебные отвозы – повинность для крестьян крайне тяжелая – утроились и учетверились»[287]. Необходимо подчеркнуть, что рост товарности дворянских поместий, все большее вовлечение их в рыночные отношения подрывало присущую феодальной системе натуральную основу хозяйства и являлось одним из наглядных признаков ее упадка. В.И. Ленин в работе «Развитие капитализма в России» писал: «Производство хлеба помещиками на продажу, особенно развившееся в последнее время существования крепостного права, было уже предвестником распадения старого режима»[288].

Рост товарности дворянских имений в плодородных губерниях сопровождался непомерным расширением барской запашки. При этом помещики не считались ни с чем: более богатые из них захватывали землю у своих слабых соседей, вторгались на территорию казенной деревни. Под барскую запашку поднимались вековые степи и луга, вырубались леса, расчищались кустарники и т. д. Однако главным источником расширения барской запашки являлись надельные участки крепостного населения. Как правило, чем плодороднее была земля в той или иной местности, тем больше помещики отрезали ее у крестьян. В результате этого ко времени реформы 1861 г. во многих имениях черноземных губерний значительная часть крестьянской надельной земли перешла в руки дворян. Нередко наделы крестьян были совершенно недостаточны для удовлетворения даже минимальных продовольственных потребностей, не говоря уже о различных податях и оброках, взимавшихся с крепостных масс казной и дворянами. Например, в Воронежской губернии помещик В.И. Русанов оставил крестьянам села Васильевского (Землянский уезд) всего по 0,93 дес. на ревизскую душу. В с. Ксизово, принадлежавшем помещику Задаского уезда М.В. Бехтееву, крестьянский надел равнялся 0,9 дес. Душевой надел крепостных крестьян с. Горки– имения помещицы Воронежского уезда О.К. Дмитриевой, не превышал 0,86 дес. Помещица Т. Ростуновская сократила наделы крестьян хутора Олений Кут (Новохоперский уезд) до 0,7 дес. на ревизскую душу[289].

В безудержном стремлении к расширению собственной запашки помещики плодородных губерний широко практиковали перевод крепостного населения из разряда крестьян в группу дворовых людей, насильственно отрывая их от земли и лишая всех средств производства.

Численность дворовых людей особенно резко возросла в конце 50-х гг. XIX в., когда помещики стали ясно понимать необходимость наделения крестьян землей при их освобождении от крепостного права. Так, по данным 9-й ревизии (1850 – 1851 гг.) в России числилось дворовых людей 519 417 душ мужск. пола, а по 10-й ревизии (1858 – 1859 гг.) – 723 725 душ мужск. Пола[290]. Самое значительное количество дворовых оказалось у мелкопоместных дворян, которые пытались выжать из принадлежавших им крепостных максимум возможного. Например, в Воронежской губернии процент дворовых в мелкопоместных имениях в 1858 г. достиг 62,8, тогда как в целом по губернии он составлял 12,6[291].

Есть основание утверждать, что подавляющая часть крепостных, показанных по 10-й ревизии дворовыми, состояла из месячников. Последние не имели никаких средств производства и обязаны были ежедневно работать на барщине за полуголодный продовольственный паек, выдававшийся обычно помесячно. Об этом говорят факты. Например, 25 сентября 1861 г. мировой посредник Землянского уезда доносил в Воронежское губернское по крестьянским делам присутствие, что в его участке находится «очень много имений, где нет крестьян, а числятся по ревизии одни дворовые»[292]. У помещика Тулубьева в слободе Писаревке Острогожского уезда было 106 ревизских душ дворовых. Причем никто из них не имел ни усадьбы, ни пашни; все они работали на барщине, получая от своего владельца скудное месячное содержание. У помещиков того же уезда Фирсовых все дворовые – 371 ревизская душа – стояли на пашне. В слободах Нижняя Лубянка и Волоконовка, принадлежавших помещице Бирюченского уезда Синельниковой, 24 тягла дворовых отбывали барщину в форме месячины[293].

Увеличение количества дворовых людей и распространение месячины, стоявшей на рубеже между крепостным состоянием и рабством, было ярким показателем глубокого кризиса феодального хозяйства. В.И. Ленин, характеризуя это хозяйство, неоднократно подчеркивал, что одним из условий его существования являлось наделение крестьян землей, с чем, собственно, и была связана обязанность последних уплачивать ренту помещику. «Для получения дохода (т. е. прибавочного продукта), – писал он, – крепостник-помещик должен иметь на своей земле крестьянина, обладающего наделом, инвентарем, скотом. Безземельный, безлошадный, бесхозяйный крестьянин – негодный объект для крепостнической эксплуатации»[294]. Следовательно, насильственно лишая непосредственных производителей-крестьян средств производства, перечисляя их в разряд дворовых и месячников, помещики вольно или невольно подрывали самую основу крепостного строя.

В то время как землепользование крепостных масс быстро сокращалось, их повинности в пользу помещиков непрерывно возрастали и усложнялись. Преобладающей формой эксплуатации крестьян была барщина. По сведениям, собранным дворянскими губернскими комитетами, непосредственно перед реформой 1861 г. барщину отбывали свыше 70 % всего крепостного частновладельческого крестьянства России. Больше всего барщина была распространена в Черноземном центре страны, на Украине, в литовских и белорусских губерниях.

На последнем этапе существования крепостного права барщина стала прямо-таки невыносимой. Крестьяне, отбывавшие эту повинность, были совершенно лишены самостоятельности. Их жизнь подвергалась постоянному вмешательству и мелочной регламентации со стороны феодалов. В 1840-х гг. один из корреспондентов Вольного экономического общества писал: «Итак барщина, отнимающая возможность у бедного выйти~ из бедности, у зажиточного разбогатеть, у человека, одаренного каким-нибудь особенным талантом, развить талант этот, у промышленника заниматься своим промыслом, действует на всех крестьян подобно медленному яду, убивающему и тело и душу»[295].

В изучаемое нами время помещики заставляли крестьян работать на барщине по 4 – 5 и даже по 6 дней в неделю. Встречались имения, в которых крестьяне отбывали «сквозную барщину», т, е. не имели для работы в личном хозяйстве ни одного дня. Чрезвычайно отрицательно сказывались на состоянии хозяйства барщинных крестьян так называемые «поголовные сгоны». Они назначались обычно в страдную пору, в погожие дни, когда крестьянам была дорога каждая минута. «Внезапные требования барщины, – писал А.П. Заблоцкий-Десятовский, имея в виду «поголовные сгоны», – особенно разорительны для крестьян в черноземных дачах. Крестьянам обыкновенно предоставляются отдаленнейшие поля. Они туда отправляются чуть свет. Вдруг скачет от барина ездок и требует на барщину, крестьяне бросают свою работу, едут на барщину, а на их поле хоть трава не расти»[296].

Расширяя собственную запашку и увеличивая число барщинных дней, феодалы вместе с тем применяли самые разнообразные, нередко издевательские методы интенсификации барщинного труда. Робкие попытки царского правительства одернуть слишком зарвавшихся крепостников в интересах всего господствующего класса обычно приводили к самым ничтожным результатам и потому безудержный произвол оставался единственным моральным принципом, которым руководствовались помещики. Изданный 5 апреля 1797 г. Павлом I пресловутый «Манифест о непринуждении крестьян работать в воскресные дни»[297] или «Закон о трехдневной барщине», как его иногда называют, существовал только на бумаге, а в реальной жизни никогда не соблюдался. Его неопределенность и расплывчатость позволяла помещикам при попустительстве местной администрации легко обходить установленные им ограничения, хотя эти последние сами по себе были очень незначительными. В манифесте, например, ничего не было сказано о том, в какие именно дни недели, кроме воскресенья, крестьяне должны работать на помещика и в какие на себя. Естественно поэтому, что многие помещики разрешали барщинным крестьянам приниматься за обработку и уборку своих полей не раньше, чем по окончании барских работ. Ничего не было сказано в манифесте и о продолжительности работы крестьянина на барщине в течение дня. А.Н. Радищев в своей статье «Описание моего владения» по поводу манифеста 1797 г. заметил: «Ныне только запрещено работать по воскресеньям, и советом сказано, что довольно трех дней на господскую работу; но на нынешнее время законоположение сие не великое будет иметь действие, ибо состояние ни землевладельца, ни дворового не определено»[298]. Предсказание А.Н. Радищева, что манифест 1797 г. останется мертвою буквою, полностью оправдалось. Даже при жизни автора этого манифеста, говорится в неопубликованной записке В. Малиновского «Об освобождении рабов», – «в окрестностях столицы крестьяне работали на господина не по три дня, как он (Павел I. – М. Ш.) указать изволил, а по целой неделе; мужику с барином тяжело тягаться»[299].

Настоящим бичом для барщинных крестьян была подводная повинность, становившаяся тем тяжелее и разорительнее, чем больше дворянские имения втягивались в товарно-денежные отношения. Да это и понятно, так как весь хлеб, который производился помещиками для продажи, должен был доставляться на рынки сбыта тягловой силой и транспортными средствами барщинных крестьян. Тяжесть указанной повинности усугублялась отсутствием сколько-нибудь сносных путей сообщения и большим расхождением в ценах на продукты сельского хозяйства в районах их производства и в потребляющих неземледельческих центрах страны. Располагая даровой силой барщинных крестьян, помещики стремились вывезти как можно больше своего хлеба на те рынки, где цены были выше, хотя бы эти рынки находились за тридевять земель. По свидетельству рязанского помещика князя Н. Волконского, подводная «повинность считалась вообще одною из тяжелых и подчас обращалась для крестьян в настоящую зимнюю страду»[300].

Особенно тяжелым было положение барщинных крестьян в имениях мелкопоместных владельцев. «Непосильною барщиной, – отмечал М. Е. Салтыков-Щедрин, – мелкопоместный крестьянин до того изнурялся, что даже по наружному виду можно было сразу отличить его в толпе других крестьян. Он был испуганнее, и тощее, и слабосильнее, и малорослее. Одним словом, в общей массе измученных людей был самым измученным. У многих мелкопоместных мужик работал на себя только по праздникам, а в будни – в ночное время. Так что летняя страда этих людей просто-напросто превращалась в сплошную каторгу»[301].

Одной из разновидностей барщины являлась работа на вотчинных промышленных предприятиях. Рабства более тяжелого и изнурительного нельзя было и придумать. «Я помню, – писал декабрист Н.И. Тургенев, – с каким ужасом отзывались крестьяне о заведениях такого рода. Они говорили: «в этой деревне есть фабрика» с таким выражением, как если бы хотели сказать: «в этой деревне чума»[302]. История сохранила немало леденящих душу фактов об условиях быта и труда крепостных крестьян и дворовых людей, вынужденных по милости их господ работать на вотчинных «фабриках». Эксплуатация подневольного труда здесь была доведена до крайнего предела. Рабочий день продолжался от 16 до 18 часов. По окончании фабричной работы крепостных обычно выгоняли еще в поле, на барскую запашку, если она имелась. Непосильный труд переплетался с самыми зверскими истязаниями. Провинившихся беспощадно наказывали. Пороли за все: за опоздание на «фабрику» или в поле, за плохо выполненный «урок», за дерзкое обращение с администрацией, за сон на работе и т. д.[303]

В эпоху разложения и кризиса феодальной системы хозяйства ухудшилось положение и тех крепостных крестьян, которые платили своим владельцам денежный оброк. Оброчная повинность больше всего была распространена в нечерноземных, малоплодородных губерниях, где земледельческий труд, да еще крепостной, оказывался особенно непроизводительным. Вот почему помещики в этих губерниях не стремились расширять собственную запашку. Они гнали подвластных им крестьян в отход, на всякого рода промыслы, чтобы можно было получить с них как можно больший денежный оброк. По данным В.И. Семевского, в 60-70-х гг. XVIII в., когда частновладельческие крестьяне пользовались еще довольно значительным количеством земли, средний оброк равнялся 2 – 3 руб., в конце царствования Екатерины II – 5 руб. с души[304]. На протяжении всей первой половины XIX в. оброк непрерывно повышался. В «Записке по уничтожению крепостного состояния в России», поданной Александру II в начале 1858 г., упоминавшийся уже либеральный помещик Рязанской губернии А.И. Кошелев писал, что «оброки по большей части дошли до размеров едва вероятных»[305].

и в этом нет ничего удивительного. Ведь никаких законодательных норм, которые ограничивали бы размер оброка, тогда не существовало. Все определялось произволом помещика, его способностью выколотить с крестьян ту или иную сумму. Согласно сведениям, собранным дворянскими губернскими комитетами, средний оброк с тягла накануне крестьянской реформы составлял 22 руб. 10 коп., достигая в отдельных случаях 160 и более рублей[306]. Кроме того, крестьяне-оброчники обязаны были еще снабжать помещиков мукой, крупой, яйцами, курами, гусями, баранами, грибами, ягодами, разным рукоделием и т. д.

Как правило, оброки и всякие другие денежные и натуральные повинности намного превышали платежеспособные средства крестьянского населения. Неизбежным следствием этого был рост недоимочности. В последние десятилетия существования крепостного права недоимки крестьян по уплате оброка приняли повсеместный характер. Один из активных членов Лебедянского общества сельского хозяйства в 1857 г. писал, что «в редком имении, состоящем на оброке, оный вносится исправно»[307]. Для понуждения к уплате оброка помещики заключали крепостных под стражу, переводили на барщину, пороли розгами, насильно отправляли неплательщиков в разные места на заработки, сдавали вне очереди в рекруты. Однако все это не давало положительного результата – недоимки росли из года в год. В конце концов отдельные представители господствующего класса вынуждены были признать тщетность всех своих попыток изменить положение с уплатой крепостными крестьянами оброка в лучшую для себя сторону. Например, воронежский губернатор в 1846 г. писал министру внутренних дел, что «доколе налоги несоразмерны с средствами, никакие меры строгости не в состоянии обеспечить бездоимочного взноса податей»[308].

Хронические недоимки свидетельствовали о том, что производительные силы крестьянского хозяйства были крайне истощены. Образовалось неразрешимое противоречие между желанием помещиков получить как можно больший оброк и реальными возможностями крепостных людей уплатить его. В неуплате оброка проявлялось также необычайно сильное, неодолимое стремление крестьян сбросить с себя ненавистное иго помещичьей власти, пассивная их борьба против крепостного права.

Во второй четверти XIX в. все большее распространение получает смешанная повинность. Она была прямым следствием проникновения товарно-денежных отношений в дворянские имения. Путем различной комбинации денежной и отработочной ренты помещики пытались выжать из дарового труда крепостных максимум дохода для удовлетворения своих потребностей. А.И. Кошелев писал: «Прежде бывали оброчные или барщинские имения; теперь, при малоземелии, заводятся оброчно-барщинские имения, т. е. один брат на оброке, а другой на барщине, первый платит по возможности больший оброк (вдвоем легко, говорят помещики, заплатить порядочный оброк за одного), а другой, в деловую пору, работает ежедневно на господина, потому что «ведь у него оброчный брат может убрать домашний хлеб»[309]. Смешанная повинность являлась одной из наиболее тяжелых разновидностей докапиталистической земельной ренты. Не случайно в тех имениях, где она была установлена, чаще всего возникали волнения крепостных крестьян и возбуждались дела о злоупотреблении помещичьей властью.

Разложение феодализма сопровождалось не только непомерным ростом эксплуатации труда закрепощенных масс, но и чудовищным надругательством над их личностью и человеческим достоинством. В это время частновладельческие крестьяне и дворовые по существу перестали считаться людьми. Они были превращены в простую материальную ценность, в обычную вещь, которой помещик распоряжался по своему усмотрению. Их свободно меняли на собак, проигрывали в карты, дарили, завещали и закладывали.

Особенно широкие размеры получила продажа крепостных, которая в конце XVIII и первой половине XIX в. превратилась в настоящую работорговлю. Указом от 4 декабря 1777 г. помещикам было предоставлено в этом отношении неограниченное право. Во многих больших городах, в том числе в Петербурге существовали специальные ярмарки, где продавали и покупали крепостных людей. Издававшиеся в то время газеты пестрели объявлениями такого рода: «Продается лет тридцати девка и молодая гнедая лошадь», «Продается пожилых лет девка и подержанные дрожки», «Продаются две девки и несколько сажен крупных каменьев, годных для фундамента». А.В. Никитенко писал: «Людей можно было продавать и покупать оптом и в раздробицу, семьями и по одиночке, как быков и баранов. Слова: «Я купил на днях девку или продал мальчика, кучера, лакея» произносились так равнодушно, как будто дело шло о корове, лошади, поросенке»[310]. Нельзя не отметин, того факта, что в некоторых местностях Российской империи продажа крестьян и дворовых людей практиковалась вплоть до отмены крепостного права.

Цены на крепостных колебались в больших пределах в зависимости от их возраста, пола, приобретенных трудовых навыков и т. д. Во второй половине XVIII в. за красивую девушку обычно брали 25 руб. Цена взрослого работника составляла 100–120 руб., рекрута – 400 руб., крепостного музыканта – 800 руб., а за породистого борзого щенка дворяне платили по 3000 руб. «Помещики-псари, – говорил один современник, – на одну собаку меняли сотни людей. Бывали случаи, что за борзую отдавали деревни крестьян»[311].

В рассматриваемое нами время помещик обладал правом перевести крепостного крестьянина с оброка на барщину и о6ратно, заставить его выполнять какую угодно работу, ВЗЯТЬ к себе в личное услужение, лишить имущества, отдать в солдаты. Он мог по своему произволу сечь крепостных, заковывать их в кандалы, сажать в темницы и т. д., не неся за это почти никакой ответственности. Согласно существовавшему тогда законодательству, помещику запрещалось только убивать крепостных. Но и здесь имелась веская оговорка: если помещик показывал, что убийство крепостного не входило в его намерения, то он не рассматривался как убийца. Эта оговорка имела крайне тяжелые последствия, что наглядно подтверждается изуверствами печально известной помещицы Дарьи Салтыковой, прозванной в народе Салтычихой. Салтыкова собственноручно истязала своих крепостных, била их скалкою, вальком, палками, поленьями, утюгом, кнутом, плетью; поджигала на их голове волосы, брала за уши раскаленными щипцами, лила на лицо горячую воду, била головою об стену. 75 человек, преимущественно женщин и девушек, она замучила насмерть. И это делалось не в какой-нибудь глуши, а в самой Москве, где Салтыкова проводила большую часть времени, или в ее подмосковном селе Троицком, в котором она жила летом. О злодеяниях Салтыковой 21 раз возбуждалось дело в судебно-административных учреждениях и всегда ей удавалось выйти сухой из воды. «Вы мне ничего не сделаете, – заявляла она тем, кто решался на нее жаловаться, – я никого не боюсь». В конце концов Салтыкова все же попала па скамью подсудимых. Но вся мера наказания убийцы свелась к тому, что она была лишена дворянского звания, выставлена на час к позорному столбу и затем заключена в тюрьму Ивановского женского монастыря в Москве для «покаяния В содеянных грехах»[312].

Таким образом, на последнем этапе существования крепостного права помещичьему произволу был открыт безграничный простор. Не случайно на вопрос французского просветителя Дени Дидро о правах и преимуществах помещиков в России Екатерина II откровенно заявила, что они «делают в своих поместьях все, что им заблагорассудится»[313]. В данном случае императрица не погрешила против истины. Поведение Дарьи Салтыковой не было каким-то кошмарным исключением. Безудержный произвол помещиков, чудовищное их издевательство над крепостными представляли собой явление массового характера.

Изощренность помещиков по части издевательства над крепостными людьми не имела предела. Например, в Воронежской губернии землянский помещик И. Зацепин своего крестьянина «Якова Понченкова, сковав со спиною сына его Константина, заставлял их в таком виде пахать землю»[314]. Помещик Бирюченского уезда той же губернии Синельников крепостного Якова Смеянова «лишил всякого имущества, наказывал его несколько раз, содержал закованным в железы за шею 42 дня, в коем положении Смеянов было решался той же цепью лишить себя жизни, наконец, не удовольствуясь этим, предал его суду и к ссылке в Сибирь»[315]. Более того, Синельников устроил в слободе Волоконовке, неподалеку от своего дома, настоящую тюрьму. Она помещалась в специальном дворе, обнесенном высокой оградой, «окошками забита была совершенно наглухо», дверь ее «снаружи заперта была замком и охранялась круглосуточным караулом». Вот в этой темнице без воздуха и света на одном черством хлебе и воде месяцами томились невинные жертвы разнузданного помещичьего произвола. В 1834 г. Синельников заточил сюда одновременно 17 крепостных крестьян, где они находились в течение года. В числе заключенных был 99-летний старик, который даже с помощью посторонних едва мог переступать с места на место, и 9 малолетних детей, из которых двое в тюрьме и умерли[316].

Особенно много истязаний приходилось претерпевать дворовым. Они постоянно находились на глазах у своего владельца, и все его капризы, прихоти и гнев обрушивались прежде всего на них. Хорошо еще если помещик был «нрава не слишком сурового», в противном случае жизнь дворовых превращалась в сплошную цепь невыносимых страданий. Так, в Богучарском уезде Воронежской губернии находилось имение помещицы М.Ф. Бедряги, у которой одно время служил А.В. Никитенко. Эта помещица была настолько свирепой и своенравной, что не могла себе и представить, чтобы какое-либо существо на земле смело дышать и двигаться не по ее воле. Она содержала огромную дворню и среди них человек до десяти одних горничных. «Бедняжки, – писал А. В. Никитенко, – с утра до ночи трепетали от страха не угодить барыне и навлечь на себя ее гнев», обычно оканчивавшийся жестоким наказанием[317].

Необходимо подчеркнуть, что царская администрация не только старалась всячески оправдать помещиков, скрыть их преступные дела, но порой и сама боялась подступиться к тем же помещикам, которые хорошо сознавали свою силу в государстве. В данной связи весьма уместно напомнить случаи, когда воронежский душевладелец граф Девиер в конце царствования Екатерины II перестрелял из двух пушек весь земский суд, ехавший к нему для расследования его злодеяний[318].

Резкое сокращение надельного землепользования, непомерный рост феодальных повинностей, безудержный произвол помещиков – все это переполняло чашу терпения закрепощенных масс и вызывало с их стороны решительное противодействие. Кратковременный спад антикрепостнической борьбы, наступивший после кровавого подавления правительством Екатерины II восстания под предводительством Е. Пугачева, сменился при Павле I новым подъемом. С конца XVIII до середины XIX в. кривая крестьянского движения неуклонно поднималась вверх. Согласно подсчетам исследователей, за период с 1796 по 1825 г. произошло 1290 крестьянских выступлений, а с 1826 по 1849 г. – 1904[319]. К. Маркс, очень внимательно следивший за развитием освободительного движения на международной арене, заметил, что в России с 1840-х гг. «восстания крепостных против своих помещиков и управляющих стали эпидемическим явлением»[320]. Как видно из источников, в последние предреформенные десятилетия крестьянские выступления не только нарастали количественно, но изменялись и качественно. Они становились все более упорными, затяжными и активными по своей тактике, причем лозунг: «Навсегда покончить с крепостной зависимостью!» начинал доминировать над всякими другими крестьянскими требованиями. Французский путешественник маркиз де Кюстин, посетивший нашу страну в 1839 г., писал: «Россия – это котел с кипящей водой, крепко закупоренный крышкой и поставленный на огонь, разгорающийся все сильнее и сильнее. Я боюсь взрыва и не один я боюсь»[321]. Такого же мнения придерживалось и вездесущее III отделение. В «Нравственно-политическом отчете за 1839 год» начальник III отделения и шеф корпуса жандармов граф А.Х. Бенкендорф доносил царю: «Простой народ ныне не тот, что был за 25 лет пред сим. Подьячие, тысячи мелких чиновников, купечество и выслуживающиеся кантонисты, имеющие один общий интерес с народом, привили ему много новых идей и раздули в сердце искру, которая может когда-нибудь вспыхнуть… Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же… Начать когда-нибудь и с чего-нибудь надобно, и лучше начать постепенно, осторожно, нежели дожидаться, пока начнется снизу, от народа»[322].

Антикрепостническая борьба угнетенных масс и прежде всего крестьян явилась той социальной почвой, которая в условиях разложения феодализма и вызревания в его недрах капиталистических отношений породила и питала своими соками освободительную, революционную идеологию. У ее истоков стоял А.Н. Радищев. В своем бессмертном произведении «Путешествие из Петербурга в Москву» А.Н. Радищев не только с беспощадной силой заклеймил крепостное право, но и теоретически обосновал необходимость его революционного уничтожения.

Дело, начатое А.Н. Радищевым, продолжили декабристы. Декабристы впервые создали революционную организацию, разработали конкретную программу и открыто, с оружием в руках выступили на борьбу с крепостным правом и защищавшим его царским самодержавием. Надо подчеркнуть, что задачи, поставленные декабристами, были чрезвычайно трудными. Они требовали мобилизации всех народных сил. Между тем декабристы, как отмечал В.И. Ленин, были «страшно далеки от народа». Их действия носили на себе печать классовой ограниченности. Однако подвиг декабристов не пропал даром. «С высоты своей виселицы эти люди пробудили душу у нового поколения; повязка спала с глаз», – писал о декабристах А.И. Герцен. Выдвинутые декабристами лозунги ликвидации крепостного права, свержения царского самодержавия и установления демократических свобод оказались глубоко жизненными. Они были подхвачены и развиты дальше А.И. Герценом, В.Г. Белинским, Н.П. Огаревым, петрашевцами и другими революционными деятелями России второй четверти XIX в. Причем горький опыт декабристов, не опиравшихся на народ, многому научил их преемников.

Формирование капиталистического уклада в недрах феодального строя, сопровождавшееся обострением классовой борьбы и распространением освободительной идеологии, не могло не оказать своего влияния на правительственную платформу по вопросу о дальнейших судьбах крепостного права. Уже Екатерина II вынуждена была сочетать откровенно крепостническую политику в отношении крестьянских масс с политикой обещаний и частичных уступок. Одной из таких уступок явилась секуляризация церковных и монастырских земель, проведенная в 1764 г. Конфискация государством церковно-монастырских земель несколько облегчила положение живших на этих землях крестьян, разумеется, пока они снова не попали в частные руки помещиков в ходе излияния «царских щедрот». «Манифест о непринуждении крестьян работать в воскресные дни», изданный Павлом 1, также можно отнести к уступкам «духу времени». Хотя названный манифест и остался мертвою буквою, тем не менее это была первая попытка законодательного ограничения повинностей крепостных крестьян. Правда, в XVIII в. подобных отступлений от традиционной закрепостительной политики, проводившейся на протяжении многих веков, было еще мало и они ни в какой мере не затрагивали основы крепостного права. В первой половине XIX в. их число заметно возросло, колебания правительственного курса усилились. От тактики наступления на закрепощенные массы правительство все чаще переходит к стратегии обороны. Оно учреждает различные секретные и сверхсекретные комитеты по крестьянскому вопросу, издает всякого рода указы, чтобы несколько подновить обветшалый фасад самодержавно-крепостнического здания и тем ослабить остроту классовых противоречий в стране. Все это свидетельствует о том, что крепостной пресс, завинчивавшиеся в течение нескольких столетии, начал давать срывы. В системе общественного строя, основанного на крепостном праве, появились зияющие трещины, дальнейшее разрастание которых создавало реальную угрозу для существования самого этого строя.

Глава V

Отмена крепостного права

1. Социально-экономические и политические предпосылки отмены крепостного права

Известно, что крепостное право в России отменено в результате проведения так называемой крестьянской реформы. Разумеется, эта реформа не была ни проявлением «великодушия» императора Александра II, ни следствием распространения в России западноевропейских либеральных идеи, как в свое время пытались доказать дворянско-буржуазные историки. В.И. Ленин в статье «Крестьянская реформа» и пролетарски-крестьянская революция» на поставленный им вопрос – «Какая же сила заставила их (крепостников – М.Ш.) взяться за реформу?», отвечал: «Сила экономического развития, втягивавшего Россию на путь капитализма. Помещики-крепостники не могли помешать росту товарного обмена России с Европой, не могли удержать старых, рушившихся форм хозяйства. Крымская война показала гнилость и бессилие крепостной России. Крестьянские «бунты», возрастая с каждым десятилетием перед освобождением, заставили первого помещика, Александра II, признать, что лучше освободить сверху, чем ждать, пока свергнут снизу»[323].

Как подчеркивалось выше, уже во второй половине XVIII в., крепостная система в России полностью исчерпала свои прогрессивные возможности. Свойственные ей формы хозяйства, основанные на подневольном труде и рутинной технике, рушились, поскольку они не способны были обеспечить дальнейшее развитие производительных сил, становившихся все более капиталистическими по своему существу. В результате между производительными силами и господствовавшим укладом жизни образовалось резкое, непримиримое противоречие. Закон обязательного соответствия производственных отношений характеру и уровню производительных сил явно нарушился. Для своего последующего роста производительные силы нуждались в известном просторе, в освобождении от сковавших их феодально-крепостнических пут. В 1860 г. в статье «Савойя, Ницца и Рейн» Ф. Энгельс писал, что в России «сельскохозяйственное и промышленное развитие достигло такой степени, при которой существующие социальные отношения не могут продолжаться. Устранение их, с одной стороны, необходимо, а с другой – невозможно без насильственного изменения»[324].

Тормозящее влияние феодально-крепостнических отношений сказывалось на всех областях народного хозяйства. Возьмем промышленность. Как известно, одним из непременных условий ее развития является наличие свободной рабочей силы, наличие резервной армии труда. Но такую армию нельзя было сформировать в условиях господства феодальной системы хозяйства, когда огромная масса населения была насильственно прикреплена к земле, являлась собственностью помещиков, императорского дома Романовых и помещичьего государства в целом. Вот почему развивавшаяся промышленность России испытывала тогда хронический недостаток рабочей силы. При этом надо иметь в виду, что даже так называемые вольнонаемные рабочие того времени не были еще настоящими пролет ариями. Значительную часть их составляли крепостные крестьяне, которых помещик мог в любое время отозвать с предприятия. Все это крайне отрицательна сказывалось на развитии промышленности, путало коммерческие расчеты предпринимателей.

Вторым основным условием, необходимым для развития промышленности, является наличие широкого внутреннего рынка. Выше уже отмечалось, что на протяжении всей первой половины XIX в. рыночные связи в России росли и крепли. Спрос на промышленные товары постоянно увеличивался не только со стороны господствующих классов, на и со стороны крестьян. И тем не менее внутренний рынок страны в силу господства феодально-крепостнических отношений оставался крайне узким. Почему? Да потому что покупательная способность широких народных масс была чрезвычайна низкой. Крестьяне и низы городского населения, задавленные крепостнической эксплуатацией и непосильными платежами, в большинстве своем не имели средств для покупки промышленных товаров и вынуждены были удовлетворять свои потребности изделиями собственного домашнего производства. Неудивительно поэтому, что промышленные предприятия испытывали в то время определенные затруднения в сбыте готовой продукции.

Наконец, третьим необходимым условием, без которого промышленность не может развиваться, является наличие свободных капиталов. Ведь чтобы построить фабрику или завод, надо было иметь денежные средства. Между тем господствовавшие в стране феодально-крепостнические отношения чрезвычайно сильно задерживали накопление денежных средств у нарождавшейся русской буржуазии. Многие ее представители были выходцами из крепостных крестьян, находились в личной зависимости у помещиков. Последние имели право лишить своих разбогатевших крепостных принадлежавшего им имущества, могли потребовать с них какой угодно оброк. Поэтому крепостные «капиталисты» стремились вложить накопленные деньги не в промышленность, а главным образом в торговлю и ростовщичество, где они меньше поддавались помещичьему учету и контролю. Далее, согласно дореформенному законодательству, крепостные предприниматели не имели права заключать коммерческие сделки от собственного имени. Это они вынуждены были делать через посредство своих помещиков или других подставных лиц, что лишало крепостных предпринимателей необходимой оперативности и нередко приводило к зависимости не только от помещика, но и от купца, от имени которого заключались сделки. Часто случалось, что эти подставные лица попросту обирали крепостных предпринимателей. Что касается выхода «на волю», то при тех требованиях, которые предъявлялись помещиками, он был возможен лишь для очень ограниченного числа крестьян-предпринимателей. Но и это не все. Как уже было сказано, при крепостном праве многие так называемые вольнонаемные рабочие являлись собственностью помещиков. В заработную плату таких рабочих, кроме средств, необходимых для их содержания, входил еще оброк, вносимый помещику. Следовательно, часть прибавочной стоимости, создававшейся в промышленности наемным и рабочими, вместо того, чтобы расходоваться на расширение производства, попадала в карман дворян-душевладельцев и расходовалась ими непроизводительно.

Так конкретно проявлялось тормозящее влияние феодально-крепостнических отношений в промышленности. Еще сильнее оно сказывалось в области сельского хозяйства.

В последние десятилетия существования крепостного права крестьяне, обремененные непомерно тяжелыми феодальными повинностями, не в состоянии были сводить концы с концами и в массе своей разорялись. Из года в год на них накапливались недоимки по платежу оброков и податей. Ухудшалась обработка полей, падала урожайность хлебов, сокращалось поголовье крестьянского скота. Недоедание и ужасные голодовки в крепостных селах стали хроническим явлением. Среди крестьян резко увеличилась смертность, а рождаемость непрерывно падала. По далеко не полным данным, только за два неурожайных года (1848–1849) и только в одной Воронежской губернии от голода и различных, болезней умерло 211 752 человека[325].

Разорение и обнищание крепостных крестьян не могло не сказаться самым отрицательным образом и на хозяйстве помещиков. И это закономерно, потому что крестьянское хозяйство в феодальную эпоху было основой существования крепостного помещичьего хозяйства.

В 40-50-х гг. XIX в. крепостное помещичье хозяйство зашло в безвыходный тупик. В проекте речи дворянам Рязанской губернии известный славянофил А.И. Кошелев писал: «Положение дворянских поместий вообще бедственно: никогда не было столько имений описанных и назначенных в продажу, как ныне; никогда кредит между дворянством не был бессильнее настоящего времени; никогда дворянство не было более, чем ныне, обременено долгами частными и казенными»[326]. Накануне реформы 1861 г. задолженность дворян исчислялась сотнями миллионов рублей. По данным на 1859 г., 65 % всех помещичьих крестьян были заложены и перезаложены в государственных кредитных учреждениях и у частных лиц[327]. Многие дворянские имения были взяты в опеку за неуплату долгов, некоторые из них поступали в продажу с молотка.

Отдельные, более передовые помещики пытались преодолеть кризис феодальной экономики путем перестройки своего хозяйства на научных началах. Они стали внедрять усовершенствованные орудия труда и многопольные севообороты, разводили гурты высокопродуктивного скота, устраивали в имениях разного рода обрабатывающие предприятия и т. д., полагая, что от этого доходы в их карман польются сами по себе как из рога изобилия. Однако опыты организации рационального земледелия и животноводства не прививались на крепостной почве и в большинстве случаев терпели крах. «Хлеб русский на иностранный манер не родится», – иронизировал А.С. Пушкин, рассказывая в повести «Барышня-крестьянка» как помещик Муромцев пытался вести свое хозяйство по английской методе, в результате сам разорился и крестьян своих довел до разорения[328].

В условиях господства крепостного права помещикам невыгодно было применять машинную технику. Ведь за каждую машину надо было платить большие деньги, а труд крепостных крестьян помещикам ничего не стоил. Да и вообще крепостной труд никак не подходил для машинной техники. Дело в том, что машина в руках крепостного крестьянина, не заинтересованного в результатах своего труда, часто ломалась и не оправдывала себя. Кроме того, крепостной крестьянин, трудившийся из-под палки, не только не хотел, но часто просто не мог обращаться с новой техникой, был не в состоянии овладеть ею в силу своей неграмотности и забитости.

Крепостное право стояло непреодолимой преградой и на пути внедрения многопольных севооборотов. Чтобы перейти от традиционного трехполья к плодопеременным севооборотам, необходимо было прежде всего ликвидировать вопиющую чересполосицу, а это невозможно было сделать без ликвидации помещичьего землевладения. Аналогичным было положение и с применением достижений агрономической науки. В дореформенную эпоху достижения агрономической науки не могли найти широкого применения ни в дворянских имениях, где хозяйством в большинстве случаев управляли невежественные бурмистры и приказчики, ни в хозяйстве крестьян, приниженных личной зависимостью и умственной темнотой.

Таким образом, весь ход экономического развития России требовал незамедлительной ликвидации феодально-крепостнических пут. Это и явилось главной экономической причиной, заставившей царя и помещиков взяться за подготовку крестьянской реформы.

Второй такой причиной, по определению В.И. Ленина, явилось поражение царизма в Крымской войне 1853–1856 гг. Развязанная господствующими кругами Турции и ведущих европейских государств, в том числе и царской России, Крымская война еще больше ухудшила и без того чрезвычайно тяжелое положение широких народных масс. Она сопровождалась значительным увеличением количества войск. За два года военных действий в армию и флот было призвано дополнительно около миллиона человек. Кроме того, из хозяйства страны на нужды фронта правительство изъяло до 150 тыс. лошадей. Для крепостного хозяйства, базировавшегося главным образом на применении мускульной энергии, это имело исключительно тяжелые последствия. Война потребовала, далее, громадных денежных средств. За два года войны на нее было истрачено около 500 млн. руб., т. е. почти трехлетний доход государства[329]. В связи с войной резко повысились государственные налоги и всякие другие сборы, для гражданского населения были введены специальные военные повинности: поставка подвод для войск, снабжение действующей армии и ополчения дровами, свечами, соломою, фуражом и даже продовольствием. Все это дополнительным бременем легло на плечи трудящихся и прежде всего крестьянства. В 1855 г., например, только с крестьян Воронежской губернии было взято на обмундирование ополченцев и фуражное довольствие лошадей 313 817 руб. серебром, 2737 четвертей овса и 41 055 пудов сена; сверх того было собрано и отправлено на крестьянских подводах в Крым для действующей армии разного хлеба и фуража до 162 252 четвертей[330]. «Война…, – писал К. Маркс, – потребовала огромных жертв от русских народных масс, жертв, о размерах которых можно судить на основании того простого факта, что в период между 1853 и 1856 гг. сумма необеспеченных бумажных денег, находившихся в обращении, возросла с трехсот тридцати трех миллионов рублей примерно до семисот миллионов рублей, причем это возросшее количество бумажных денег фактически представляло собой налоги, которые государство собрало вперед»[331].

В конечном итоге Крымская война оказала опустошительное воздействие на всю экономику России, поставила ее на грань финансовой катастрофы. Вместе с тем она значительно усилила все внутренние противоречия крепостного строя и еще больше обострила классовую борьбу. Крымская война вскрыла ужасающую технико-экономическую отсталость страны. По выражению В.И. Ленина, она показала всю гнилость и бессилие крепостной России. Война подорвала престиж русского царизма и на международной арене, и внутри страны, ослабила силу его сопротивляемости как главного оплота, стоявшего на защите изживших себя феодально-крепостнических отношений. Ф. Энгельс писал, что в этой войне русский царизм «скомпрометировал Россию перед всем миром, а вместе с тем и самого себя – перед Россией»[332]. На опыте поражения в Крымской войне правительство самодержавного царя лишний раз убедилось, что «жить и управлять по-старому» больше нельзя, что необходимы серьезные перемены в общественном строе государства. «Война доказала, – писал Ф. Энгельс, – что даже из чисто военных соображений Россия нуждается в железных дорогах и крупной промышленности. И правительство принялось выращивать класс русских капиталистов. Но такой класс не может существовать без пролетариата, а для того, чтобы создать элементы последнего, пришлось провести так называемое освобождение крестьян…»[333].

Третьей основной причиной отмены крепостного права в России было нараставшее из года в год крестьянское движение. Оно было той социальной почвой, которая неизбежно порождала, питала и демократизировала антифеодальную, антикрепостническую идеологию в стране. В 1871 г. К. Маркс писал 3. Мейеру: «Идейное движение, происходящее сейчас в России, свидетельствует о том, что глубоко в низах идет брожение. Умы всегда связаны невидимыми нитями с телом народа»[334]. Это положение Маркса целиком применимо и к предреформенной России.

Десятки и сотни раз крестьяне пытались разорвать тяжкие цепи крепостного рабства. Десятки и сотни раз они терпели неудачу и поражения, подвергаясь зверским преследованиям со стороны помещиков и карательных органов царизма. Однако никакие репрессии не могли остановить их на пути к заветной цели. Своей самоотверженной борьбой крестьяне до основания расшатали феодальную систему хозяйства и ускорили победу капиталистических производственных отношений.

Особенно большую остроту и широкий размах крестьянское движение получило в период Крымской войны. Эта война до такой степени накалила внутреннюю обстановку в стране, что достаточно было самого незначительного повода, самого нелепого слуха для взрыва стихийного протеста крестьян.

Крестьянское движение периода Крымской войны страдало теми же недостатками, какие были ему присущи на протяжении всей феодальной эпохи – стихийностью, неорганизованностью, локальностью, наивным монархизмом. Но вместе с тем в нем заметны такие черты, которых не наблюдалось в предшествующие десятилетия. Новое заключалось прежде всего в масштабе движения, его размахе. Крестьянское движение этого периода было самым значительным и массовым после восстания под предводительством Е. Пугачева. Оно с большой быстротой развернулось на огромной территории государства, охватив сплошным массивом несколько крупнейших, наиболее густо населенных губерний. В движении прямо или косвенно участвовало много сот тысяч крестьян, причем поведение их отличалось необыкновенной стойкостью и упрямством. Это свидетельствует о том, что классовый антагонизм в стране достиг последней степени напряжения. Казалось, еще одна капля, – и запылает пламя крестьянской войны. Правда, волнения крестьян не переросли тогда в крестьянскую войну, но реальная возможность такого развития событий существовала, что подтверждается многими наблюдательными современниками. Так, известный либерал западнического толка К.Д. Кавелин писал: «Нет такого нелепого слуха, нет такого подобного повода, который бы не служил для крепостных достаточным предлогом для предъявления старинных притязаний на освобождение. Зловещим предзнаменованием служит при этом то обстоятельство, что полумирное восстание крепостных постепенно принимает все более обширные размеры. Все это может убедить даже самого благородного и ослепительного, что народ сильно тяготится крепостной зависимостью, и при неблагоприятных обстоятельствах из этого раздражения может вспыхнуть и разгореться пожар, которого последствия трудно представить»[335].

Необходимо подчеркнуть и то, что в 1854–1855 гг. довольно ярко проявилась солидарность помещичьих, государственных и других разрядов крестьян. Это обстоятельство очень важно, поскольку царское правительство, придерживаясь в своей политике принципа «разделяй и властвуй», постоянно возводило между ними стену недоверия и вражды.

Таковы особенности крестьянского движения периода Крымской войны. Социальная же его направленность не вызывает никаких сомнений. Это была борьба за волю, за освобождение от мучительного крепостного гнета. Крестьяне готовы были претерпеть любые лишения, чтобы только получить желанную свободу. Ради этого они даже соглашались добровольно подставить свою грудь под неприятельские пули на фронте. Конечно, в движении тех лет были налицо и патриотические мотивы, т. е. стремление крестьян принять участие в борьбе с иностранными захватчиками. Однако эти мотивы не следует слишком преувеличивать, как то делают некоторые исследователи, в частности Я.И. Линков. В ходе Крымской войны, когда крестьяне всех центральных губерний России практически не ощущали реальной угрозы чужеземного порабощения, патриотические мотивы в их действиях занимало менее чем второстепенное место. Они являлись своего рода знамением, которым крестьянские массы прикрывали свою многовековую мечту сбросить с себя ненавистное ярмо помещичьей власти. Наглядным примером этого служит тот факт, что с просьбами о поступлении в ополчение, как, например, видно из донесения воронежского губернатора министру внутренних дел, обращались одни лишь помещичьи крестьяне, из других же сословий, за весьма редким исключением, желающих не оказалось[336]. Отмеченный факт, разумеется, не умаляет истинного патриотизма крепостных крестьян, их горячей любви и преданности Родине. Однако свою Родину они хотели видеть не только суверенной по отношению к другим державам, но и освобожденной от феодально-крепостнического рабства.

Крестьянское движение не прекратилось и после окончания Крымской войны. Напротив, вслед за подписанием Парижского мирного трактата в 1856 г. обстановка тревожного ожидания в стране сделалась еще более напряженной, а ничем непреодолимое стремление крестьян к освобождению усилилось как никогда.

Непрерывно нараставшие волнения крестьян и поражение царизма в Крымской войне привели в движение и дворянско-помещичий лагерь. Понимание невозможности сохранить в неизменном виде свое господство в это время глубоко проникает во все слои правящего класса России. В период Крымской войны и после ее окончания среди помещиков и чиновников все чаще начинают раздаваться голоса о необходимости в кратчайший срок покончить с крепостным правом и провести некоторые другие преобразования. Об этом заговорили даже те, кто ранее выступал за незыблемость самодержавно-крепостнических устоев России. Ярким примером в данном случае может служить известный историк М.П. Погодин, являвшийся В 1830–1840 гг. одним из идеологов теории официальной народности. В середине 50-х гг. от пропаганды этой теории он переходит к резкой критике внутренней и внешней политики правительства. В своих «Историко-политических письмах», написанных в период Крымской войны, Погодин приходит к выводу, что Россия переживает «ужасное состояние», что жить и управлять по-старому дальше нельзя, так как это грозит большой опасностью[337]. А опасность шла от крестьян, реальная угроза всеобщего восстания которых стала ощущаться с особой остротой. По свидетельству современников, «страх из-за неповиновения крестьян царил тогда всюду – в столицах и в самых отдаленных закоулках… Крестьянские бунты грезились во сне и наяву»[338].

В середине 50-х гг. XIX в. о необходимости отмены крепостного права стали поговаривать даже в придворных кругах. «Хорошо, что вы заключили мир, – сказал Александру II вернувшийся из Крыма князь М.Д. Горчаков, – больше воевать мы были бы не в силах. Мир даст нам возможность заняться внутренними делами, и этим должно воспользоваться. Первое дело – нужно освободить крестьян, потому что здесь узел всяких зол»[339].

Однако нельзя представлять себе дело таким образом, что все дворяне или, по крайней мере, большинство их уже осознало необходимость отмены крепостного права. Напротив, в массе своей они боялись всякого «колебания устоев», страшились перемен и надеялись палаческим способом отстоять старый порядок.

Одним из влиятельных столпов крепостнического лагеря являлся бывший главнокомандующий русской армией в Крыму светлейший князь А.С. Меншиков, который соглашался освободить крестьян не иначе, как с рассрочкой на 70 лет. Столь же заядлым крепостником в среде высшего чиновничества был московский генерал-губернатор граф Закревский, утверждавший, что отмена крепостного права приведет к крушению всего самодержавного строя в России. «Разве может держаться купол, – говорил он, – когда столбы, на которых он основан, будут уронены»[340]. Тем не менее и в центре, и на местах в это время существовали уже многочисленные сторонники буржуазных преобразований. В январе 1855 г. К.Д. Кавелин писал историку М.П. Погодину: «Даже английский клуб, эта помойная яма барства российского, не слишком враждебно говорит о предстоящей неизбежной развязке крестьянского вопроса»[341].

В середине 1850-х гг. особенно большое возбуждение наблюдалось в среде российских либералов, которые всем ходом экономического развития страны оказались вовлеченными в орбиту капиталистических отношений. В многочисленных рукописных записках, которые ходили по всей России, либералы выражали резкое недовольство внутренней и внешней политикой царского правительства и настаивали на необходимости скорейшего проведения реформ. Однако либералы, выступая против крепостного права и некоторых других безобразных сторон тогдашней российской действительности, хотели преобразовать Россию мирным путем. Они крайне отрицательно относились ко всяким насильственным средствам борьбы. Либералы смертельно боялись движения народных масс и в связи с этим стремились побудить правительство как можно скорее провести ряд реформ сверху.

Страх либералов перед народным движением и стремление их предотвратить революцию частичными уступками сверху – все это особенна ярко отразилось в «Записках» славянофила А.И. Кошелева. «Мы не столько стоим за предоставление людям свободы, – писал он, – сколько против того, чтобы люди у нас ее выхватили; и для того именно, чтобы они ее у нас не выхватили, мы настаиваем на том, чтоб приняты были решительные меры к прекращению крепостного состояния»[342]. «Боже сохрани, – подчеркивал в другом месте названный автор, – если явится какой-нибудь Пугачев: кровь польется рекою»; тогда не только дворяне, «но и само правительство не будет в состоянии защитить себя ни войсками, ни крепостями. Это обстоятельство так важно, что его одного достаточно, чтоб убедиться в необходимости всячески ускорить уничтожение крепостного состояния, как вернейшего и опаснейшего орудия в руках всякого, кто вздумает восстать против существующего строя»[343].

После Крымской войны положение царизма и помещиков в России стало особенно шатким. В стране явно начала складываться революционная ситуация.

Классическое определение революционной ситуации дал В.И. Ленин в работе «Крах II Интернационала». Характеризуя революционную ситуацию, В.И. Ленин выделил три ее главные признака: «1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или иной кризис «верхов», кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которою прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции писал В.И. Ленин, – обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется еще, чтобы «верхи не могли» жить по-старому. 2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов. З) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в «мирную» эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена, привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими «верхами», к самостоятельному историческому выступлению»[344].

К исходу 50-х гг. XIX все отмеченные Лениным признаки революционной ситуации, т. е. кризис «верхов», обострение, выше обычного, нужды и страданий крепостных масс и значительное повышение их активности, проявлявшейся в нараставших волнениях, в России были налицо. В такой обстановке самодержавное правительство и его ближайшее аристократически-чиновничье окружение, дабы предупредить революцию взрыв снизу, оказалось вынужденным приступить к подготовке крестьянской реформы.

Нужно подчеркнуть, что Александр II субъективно был далек от каких-либо реформаторских тенденций и настроений, от стремления что-либо изменить в той политической системе, которую он унаследовал от своего отца Николая I. Когда, например, в августе 1855 г. с поста министра внутренних дел был уволен Д.Г. Бибиков, то назначенный на его место С.С. Ланской своим циркуляром заявил, что государь император Александр II поручил ему «ненарушимо охранять права, венценосными его предками дарованные дворянству»[345]. Александр II являлся одним из самых убежденных почитателей николаевской системы и никогда не пытался стать по отношению к этой системе на критическую точку зрения. Напротив, по мере того как Николай I расширял его участие в разных государственных делах, он все более заявлял себя сторонником господствовавших в стране самодержавно-крепостнических порядков. К сказанному необходимо еще добавить, что по отношению к крестьянскому вопросу Александр II был даже реакционнее Николая. Во всех секретных комитетах, которые создавались во второй четверти XIX в., он неизменно поддерживал помещичьи права и интересы. Однако сложившаяся в стране напряженная обстановка заставила его нарушить волю обожаемого им родителя, завещавшего сохранение «во всем существующего порядка без малейшего изменения»[346]. Вопреки своим субъективным убеждениям он вынужден был начать ломку изживших себя феодально-крепостнических отношений, так как понял, что одними военно-полицейскими мерами и частичными уступками уже нельзя остановить назревавший революционный кризис. На повестку, дня необходимо было поставить основной жизненный вопрос государства – отмену крепостного права.

Первые туманные намеки правительства Александра II о его намерении покончить с крепостным правом содержатся в манифесте от 19 марта 1856 г., изданного в связи с подписанием Парижского мирного договора. «При помощи небесного Промысла, всегда благодеющего России, – говорилось в манифесте, – да утверждается и совершенствуется, ее внутреннее благоустройство; правда и милость да царствуют в судах ее; да развивается повсюду и с новою силою стремление к просвещению и всякой полезной деятельности, и каждый под сенью законов для всех равно справедливых, всем равно покровительствующих, да наслаждается в мире трудами плодов невинных»[347].

Вскоре после этого Александр II отправился в Москву, где генерал-губернатор граф Закревский попросил его успокоить московских помещиков, встревоженных распространившимися слухами о будто бы готовящемся в столице освобождении крестьян. 30 марта того же года царь выступил на собрании уездных предводителей дворянства Московской губернии и в своей речи оказался вынужденным открыто заявить: «Я узнал, господа, что между вами разнеслись слухи о намерении моем уничтожить крепостное право. В отвращение разных неосновательных толков па предмету столь важному, я считаю нужным объявить вам, что я не имею намерения сделать эта теперь. Но, конечно, господа, сами вы знаете, что существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным. Лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу. Прошу вас, господа, подумать о том, как бы привести это в исполнение. Передайте мои слова дворянству для соображения»[348].

Следует заметить, что московская речь царя произвела на дворян впечатление внезапно разорвавшейся бомбы. Даже министр внутренних дел С.С. Ланской сперва не поверил, когда ему передали о ней. Его сомнения рассеялись лишь после встречи с самим Александрам II, который заявил, что он действительно произнес эту речь и о сказанном не жалеет[349]. В том же 1856 г. царское правительство оказалась вынужденным провести ряд других мероприятий, знаменовавших собою начало подготовки крестьянской реформы, в результате осуществления которой крепостное право в России было отменено.

2. Подготовка отмены крепостного права

Царское правительства приступила к подготовке отмены крепостного права чрезвычайно осторожно и нерешительно. На первых парах оно пытал ась, не затрагивая основных устоев феодального строя, ограничиться проведением лишь довольно умеренных мероприятий по так называемому «улучшению быта помещичьих крестьян». С этой целью весной 1856 г. Александр II поручил министру внутренних дел С.С. Ланскому извлечь из архивов разных ведомств все материалы «по устройству» помещичьих крестьян и на их основании составить историческую записку о крепостном праве в России.

Одновременно, чтобы не вызвать недовольства со стороны дворян, правительство стремилась побудить их самих заняться вопросом преобразования крестьянского быта. Однако такая попытка, предпринятая летом 1856 г. во время коронационных торжеств в Москве, не увенчалась успехом. Помещики упорно уклонялись от предложений правительственных агентов. «Большая часть представителей поземельных владельцев, – вспоминал А.И. Левшин, – вовсе не была готова двинуться в новый путь, никогда не обсуждала крепостного состояния с точки зрения освобождения; и потому при первом намеке о том изъявляла удивление, а иногда и непритворный страх»[350]. Характерно, что не поддавались никаким уговорам даже те дворяне, которые совершенно ясно видели и понимали неизбежность отмены крепостного права. Как выразился Ю. Самарин, они опасались «одинаково народной расправы и внезапного, неподготовленного распоряжения правительства»[351].

В конце 1856 г. Министерства внутренних дел довело до сведения царя, что несмотря на неоднократные внушения дворянам через их предводителей о необходимости начать работу по подготовке крестьянской реформы, они продолжают отговариваться тем, что «не знают, на каких началах правительства желает устроить дело, а сами придумать не могут»[352]. Только помещики Виленской, Гродненской и Ковенской губерний, дабы избежать введения невыгодных для них инвентарных правил, выразили желание, по крайней мере на словах, пойти навстречу видам правительства. В связи с этим виленскому генерал-губернатору В.И. Назимовy было дано указание объявить Дворянам вверенного ему края, чтобы они, «не стесняясь прежними постановлениями и инструкциями», указали свой способ преобразований быта крепостных крестьян.

Между тем к осени 1856 г. все дела об устройстве помещичьих крестьян, производившиеся в разное время и в разных учреждениях, были сконцентрированы в Министерстве внутренних дел, которое составило о них отчет и соответствующую историческую записку. В этой записке, написанной товарищем министра внутренних дел А.И. Левшиным, была высказана мысль о целесообразности создания комитета из людей, «убежденных в необходимости идти к новому порядку, не останавливаясь ни на минуту». Такой комитет под председательством царя возник в начале 1857 г. и получил название секретного. Он был создан по образцу комитетов, заседавших при Николае I. Вновь созданный Секретный комитет, как и его предшественники, должен был заняться вопросом преобразования быта Помещичьих крестьян. 9 февраля 1857 г., сообщая матери о начале работы Секретного комитета, Александр II заявил, что причинами, толкнувшими его на создание этого комитета, послужили «неустойчивые отношения, которые теперь существуют между крестьянами и их собственниками, и страшное для государства движение крестьян»[353].

В секретный комитет вошли: председатель Государственного совета князь А.Ф. Орлов, шеф корпуса жандармов князь В.А. Долгоруков, министр государственных имуществ М.Н. Муравьев (вешатель), министр внутренних дел С.С. Ланской, главноуправляющий путями сообщения К.В. Чевкин, министр финансов П.Ф. Брок, член Государственного Совета князь П.П. Гагарин, граф В.Ф. Адлерберг, барон М.А. Корф, генерал-адъютант Я.И. Ростовцев (в 1825 г. выдавший декабристов) производителем дел комитета был назначен государственный секретарь В.П. Бутков. В большинстве своем это были отъявленные крепостники, крайне несочувственно относившиеся к освобождению крестьян. Вот почему работа вновь созданного Секретного комитета почти не двигалась с места. А.И. Левшин в своих воспоминаниях отмечал, и что по своему составу комитет «был весьма неудачный, и потому не мудрено, что он первое полугодие только смотрел на зверя, ему указанного, и ходил около него, не зная с какой стороны к нему подступить»[354].

На первом своем заседании, состоявшемся 3 января 1857 г., члены Секретного комитета приняли решение, что преобразование быта помещичьих крестьян должно быть произведено постепенно, «без крутых и резких поворотов», путем целого ряда мелких и мельчайших уступок и уступочек. При этом они делали упор на то, что крепостные крестьяне будто бы совершенно не готовы к получению «внезапно и вдруг» свободы, и что немедленное объявление их вольными «расстроит вековые отношения их к помещикам» и поколеблет «спокойствие и порядок в государстве»[355].

17 августа 1857 г. Секретный комитет, руководствуясь указанными выше соображениями, постановил подразделить преобразование крестьянского быта на три периода: подготовительный, переходный и окончательный. Подготовительный период решено было посвятить сбору необходимых сведений, которые могли понадобиться членам комитета впоследствии. В продолжение этого периода предполагалось «смягчить и облегчить крепостное состояние» главным образом путем предоставления помещикам более широких возможностей отпускать крестьян «на волю» по взаимным с ними соглашениям. Никакого конкретного срока для подготовительного периода комитет не назначил. В переходный период на основании собранного материала комитет намеревался составить временное законоположение о помещичьих крестьянах, дав последним право выкупа в собственность усадеб и право пользования некоторым Количеством полевой земли за оброк или барщину помещику. Переходный период намечалось растянуть приблизительно на десять лет. Крестьяне в это время обязаны были оставаться «более или менее крепкими земле». И только с наступлением третьего периода комитет обещал дать крепостным крестьянам «полную» личную свободу и места усадебной оседлости, тогда как вся полевая земля, сенокосные и прочие угодья объявлялись неограниченной собственностью помещиков[356]. При этом члены комитета лицемерно заявляли, что крестьяне «без нивы» якобы жить могут, но даровать им свободу без жилища, без крова, без гнезда было бы «не человеколюбиво»[357].

Тем не менее и такой архиреакционный план «освобождения» помещичьих крестьян члены Секретного комитета приняли с большим колебанием. Они явно стремились затянуть дело с подготовкой крестьянской реформы на неопределенно долгое время с тем, чтобы в удобный момент потопить его в море бумаг бюрократически-канцелярской переписки. Например, члены комитета – министр государственных имуществ М.Н. Муравьев и государственный секретарь В.И. Бутков летом 1857 г. разъезжали по России и прямо агитировали против предпринимавшейся реформы. В разговоре с предводителями дворянства Муравьев заявлял во всеуслышание, что крепостное право отменено не будет[358].

Складывавшаяся в стране революционная ситуация сорвала все замыслы замаскированных и открытых крепостников. Под ее непосредственным давлением 20 ноября 1857 г. Александр II вынужден был подписать на имя виленского генерал-губернатора В.И. Назимова специальный документ, вошедший в историю под названием рескрипта. В рескрипте повелевалось открыть в трех литовских губерниях подготовительные комитеты и одну общую комиссию в Вильне для составления проекта положения «об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян». При этом члены на– званных комитетов обязаны были руководствоваться следующими основными принципами, изложенными в царском рескрипте:

«1. Помещикам сохраняется право собственности на всю землю, но крестьянам оставляется их усадебная оседлость, которую они, в течение определенного времени, приобретают в свою собственность посредством выкупа; сверх того, предоставляется в пользование крестьян надлежащее, по местным удобствам, для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиком, количество земли, за которую они или платят оброк, или отбывают работу помещику.

2. Крестьяне должны быть распределены на сельские общества, помещикам же предоставляется вотчинная полиция; и

3. При устройстве будущих отношений помещиков и крестьян должна быть надлежащим образом обеспечена исправная уплата государственных и земских податей и денежных сборов»[359].

Рескрипт Назимову явился первой официальной правительственной программой крестьянской реформы 1861 г. Анализируя его содержание, мы видим, что в тот период царское правительство еще не ставило вопрос об отмене крепостного права. Напротив, в рескрипте недвусмысленно подчеркивалось, что крестьянская реформа нисколько не должна нарушить существовавшего тогда хозяйственного устройства помещичьих имений[360]. Рескрипт Назимову оставлял крестьян в полной экономической и юридической зависимости от их владельцев. Не случайно поэтому само слово «освобождение» отсутствует в рескрипте. Вместо него употреблена крайне неопределенная фраза – «улучшение быта помещичьих крестьян», хотя и она далеко не отвечала духу документа.

24 ноября 1857 г. копии с рескрипта Назимову правительство разослало «для сведения и соображения» всем губернаторам и губернским предводителям дворянства. 5 декабря Александр II подписал аналогичный по содержанию рескрипт на имя петербургского генерал-губернатора П.Н. Игнатьева. Спустя три дня копии с рескрипта Игнатьеву были также отправлены во все губернии. Наконец, 17 декабря 1857 г. правительство напечатало рескрипты в газетах. Таким образом, крестьянский вопрос впервые за всю свою историю был вынесен из тиши секретных комитетов. Царское правительство полагало, что сделавшись гласным, рескрипты внесут успокоение в среду угнетенных масс. Но его расчеты оказались явно ошибочными. Открытая постановка крестьянского вопроса еще больше обострила классовые противоречия между помещиками и их крепостными. После опубликования рескриптов правительство не могло уже повернуть вспять без риска вызвать взрыв всеобщего народного восстания и вынуждено было поторопиться с подготовкой крестьянской реформы.

Рескрипты Александра II произвели на помещиков России очень грустное и тревожное впечатление. Эти рескрипты, заявил товарищ министра внутренних дел А.И. Левшин, могут произвести в стране такое сальто-мортале, от которого все государственное устройство полетит вверх дном[361]. 10 декабря 1857 г. министр внутренних дел Ланской секретно запрашивал губернаторов и губернских предводителей дворянства об отношении дворян разных районов к царским рескриптам. Но общий тон ответов был далеко неутешительным: «идеи крепостников торжествовали почти всюду»[362]. Шеф корпуса жандармов в своем отчете за 1858 г. писал, что большая часть помещиков рассматривает крестьянскую реформу как «несправедливое отнятие у них собственности» и как «будущее разорение»[363].

Встревоженные началом подготовки крестьянской реформы, отождествляя собственные интересы с потребностями народа, крепостники пытались доказать, что малейшее нарушение их владельческих прав чревато гибельными последствиями для всей нации, поставит страну перед катастрофой. Например, воронежский губернский предводитель дворянства князь И.В. Гагарин в конфиденциальном донесении министру внутренних дел заявлял, что от намеченной правительством реформы помещичье хлебопашество и животноводство совершенно разрушатся, «промышленность заводская и фабричная будет парализована», «города и армия останутся без снабжения», а освобожденные от дворянской опеки крестьяне «впадут в разорение и обнищание»[364]. Выступая против реформы, крепостники до небес превозносили господствовавшие в стране порядки, уверяли всех и вся, что крестьяне вполне довольны «крепкой связью» с помещиками и не имеют ни малейшего желания освободиться от их попечительства.

Известный деятель Земского отдела Министерства внутренних дел Я.А. Соловьев в своих «Записках» отмечал, что ни в одной губернии не обнаружилось безусловного сочувствия и желания помещиков к освобождению крестьян на предложенных в рескриптах условиях, что отовсюду поступали отзывы о невероятных затруднениях и даже совершенной неприменимости указанных в рескриптах начал[365].

Оппозиция дворянства, разумеется, не представляла серьезной опасности для правительства, что прекрасно понимало III отделение. «Хотя почти все дворяне недовольны и хотя некоторые из них выражаются иногда с ожесточением, – писал начальник III отделения в отчете за 1858 г., – но подозревать их в злоумышленном противодействии правительству или в наклонности к каким-либо тайным замыслам нет еще основания. Весь ропот их проистекает от опасений, что достаток их уменьшается, а у многих даже уничтожается, и эти опасения столь близки сердцу каждого, что ропот дворян есть явление весьма естественное»[366]. Такого же мнения о дворянской оппозиционности был и сам Александр II. Несмотря на то, что «значительная часть дворянства упрямится, не понимая всей важности работы и крича о несправедливости, – писал царь своему наместнику на Кавказе А.И. Барятинскому, – он (Александр II – М. Ш.) все же надеется, что все со временем успокоится и правительство намерено твердо идти своим путем»[367].

Итак, мы остановились на первых рескриптах Александра II, содержавших основные начала крестьянской реформы, и на отношении к ним поместного дворянства. В течение 1858 г. идентичные по содержанию рескрипты были даны всем губернаторам и генерал-губернаторам России в соответствии с предписанием этих рескриптов на местах стали создаваться специальные губернаторские комитеты.

Формально губернские комитеты открывались как будто бы по «ходатайствам» самого дворянства. Обычно дворяне каждой губернии направляли на имя царя адрес с просьбой разрешить им заняться составлением проекта крестьянской реформы. Рескрипты Александра II являлись своеобразным ответом царского правительства н а эти «всеподданнейшие» адреса поместного дворянства.

По своему составу губернские комитеты были чисто дворянскими. В них входили депутаты, избиравшиеся помещиками из своей среды (два депутата от каждого уезда) и два так называемых члена от правительства, назначавшихся губернаторами. Члены от правительства также являлись местными помещиками, но в силу своего официального положения они обязаны были защищать не личные, а общегосударственные интересы. Председателями комитетов назначались губернские предводители дворянства.

Между прочим, некоторые дворяне пытались протестовать против назначения в губернские комитеты членов, от правительства, видя в этом знак недоверия к себе со стороны верховной власти. Энергичнее других протестовал в письме к Министру внутренних дел воронежский губернский предводитель дворянства И.В. Гагарин. В связи с этим Министерство внутренних дел выступило с таким лицемерным заявлением, что поскольку крестьяне не входят в состав губернских комитетов, то члены от правительства должны отчасти заменить представительство их интересов.

Открытию губернских комитетов предшествовали уездные дворянские собрания, на которых были предварительно обсуждены важнейшие вопросы крестьянской реформы и приняты соответствующие наказы депутатам. В результате депутаты от уездов прибыли в губернские комитеты с готовыми постановлениями, которые фактически играли роль императивных мандатов.

8 января 1858 г. на базе бывшего Секретного комитета был образован Главный комитет по крестьянскому делу он руководил деятельностью всех губернских комитетов. В его состав вошли генерал-адъютант Я.И. Ростовцев, граф Блудов, граф Адлерберг, барон Корф, министр внутренних дел Ланской, князь П. П. Гагарин и ряд других лиц. Председателем Главного комитета первоначально являлся граф А.Ф. Орлов, а затем великий князь Константин Николаевич.

На первых порах предполагалось, что каждый губернский проект в отдельности будет рассматриваться и утверждаться непосредственно Главным комитетом по крестьянскому делу с участием депутатов, командированных местным дворянством. Но в связи с усилившейся угрозой всеобщего крестьянского восстания дело приняло несколько иной оборот. Осенью 1858 г. правительство вынуждено было внести существенные изменения в первоначальную программу реформы.

Согласно новым правительственным указаниям:

1. Личная зависимость крестьян от помещиком упразднялась. Крестьяне должны были получить «права свободных сельских сословий личные, по имуществу и по праву жалобы», а также право самоуправления в их сельском быту. В постановлении Главного комитета, утвержденном Александром II 4 декабря 1858 г., говорится: «Власть над личностью крестьянина, по пополнению или нарушению им обязанностей члена сельского общества, сосредоточивается в мире и его избранных. Помещик должен иметь дело только с миром, не касаясь личностей».

2. Барщина подлежала уничтожению в кратчайшее время путем перевода барщинных крестьян на оброк.

3. Конечной целью реформы был признан выкуп крестьянами не только их усадебной оседлости, но и полевых наделов при содействии казны гарантиями, посредничеством и кредитом[368].

С точки зрения новых правительственных установок проекты многих губернских комитетов, составленные по первоначальной программе, оказались устаревшими и требовали переработки. Тогда решено было создать при Главном комитете в Петербурге Редакционные комиссии, открытие которых состоялось 4 марта 1859 г. В состав этих комиссий, кроме чиновников различных центральных учреждений, вошли «опытные эксперты» от помещиков – всего 31 человек. Председателем Редакционных комиссий был назначен Я.И. Ростовцев, который принадлежал к либерально-настроенным чиновникам, понимавшим необходимость отмены крепостного права. Редакционные комиссии подразделялись на четыре отделения: юридическое, административное, хозяйственное и финансовое.

Задача Редакционных Комиссий заключалась в том, чтобы свести воедино проекты, выработанные губернскими комитетами, и затем, учитывая последние распоряжения правительства, составить проект одного общего для всей империя положения о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости, и особые местные положения, которые регулировали бы поземельные отношения и повинности крестьян в отдельных регионах страны.

Редакционные комиссии работали с 4 марта 1859 г. по 10 октября 1860 г. Их заседания, как и заседания губернских комитетов, протекали в обстановке ожесточенных споров и столкновений между представителями различных помещичьих группировок.

Как уже говорилось, под давлением складывавшейся революционной ситуации царское правительство вынуждено было пойти на большие уступки, чем это предусматривалось первыми рескриптами Александра II. Поэтому проект реформы, составленный Редакционными комиссиями с учетом изменившейся правительственной программы, существенно отличался от проектов губернских комитетов. Так, Редакционные комиссии несколько сократили повинности крестьян в пользу помещиков. Размеры же земельных наделов, установленные ими, напротив, превышали более чем вдвое нормы большинства губернских комитетов. Разумеется, Редакционные комиссии в данном случае абсолютно не намерены были «обобрать» Помещиков. Как подчеркивал Я.И. Ростовцев, самую мысль об Этом они считали «бесчеловечною и бесцельною, тем более, что 8/10 членов комиссии суть сами помещики, а некоторые из них из них и весьма богаты»[369]. Тем не менее проект Редакционных комиссий вызвал среди помещиков настоящий переполох. Например, богучарский уездный предводитель дворянства доносил воронежскому губернатору, что местные помещики пришли «в ужас и уныние» от постановлений Редакционных комиссии. Если эти постановления, «чего боже сохрани», осуществляется, заявлял он, дворянство окажется нищим и «никогда уже не поправится»[370].

Желая рассеять возникший среди дворян страх и возможно лучше учесть их запросы, правительство разрешило губернским комитетам по окончании работы избрать из своей среды по два депутата и прислать в Петербург. Депутаты от губернских комитетов рассчитывали принять широкое участие при окончательном обсуждении проекта крестьянской реформы в высших правительственных инстанциях. Такого рода обещание Александр II дал дворянству еще летом 1858 г. во время своего путешествия по России. Однако в дальнейшем, в связи с тем, что точка зрения правительства на содержание реформы вследствие роста крестьянских волнений заметно изменилась и пришла в известное противоречие с решениями губернских комитетов, полномочия депутатов с мест решено было ограничить. Согласно особой инструкции, подписанной Александром II, губернским депутатам запрещалось касаться общих начал реформы. Их роль по существу была сведена к обязанности давать письменные ответы и устные объяснения на вопросы, предложенные Редакционными комиссиями.

Избранные губернскими комитетами депутаты были вызваны в Петербург двумя потоками: первый (от 21 комитета) в августе 1859 г. и второй (от остальных 24 комитетов) – в феврале 1860 г. Прибыв в Петербург, губернские депутаты подвергли проект Редакционных комиссий резкой критике и справа, и слева. Почти все они считала нормы крестьянские наделов, определенные Редакционными комиссиями, слишком высокими, а размеры оброка – явно низкими, возражали против установления неизменности крестьянских повинностей, доказывая, что при непрерывном возрастании цен на землю такая мера несправедлива. При этом одна часть депутатов, преимущественно от промышленных губерний, требовала обязательного выкупа крестьянами полевой земли, другая, напротив, добивалась возвращения ее в полное распоряжение помещика по истечении временнообязанного периода. Некоторые из губернских депутатов выразили полное несогласие с Редакционными комиссиями и пытались заново перекроить составленный ими проект реформы. Особенно ожесточенным атакам они подвергли принцип обязательного наделения крестьян полевою землею в постоянное пользование. Например, депутат от Воронежского комитета И.В. Гагарин, выступая на заседании Редакционных комиссий 24 октября 1859 г., заявил, что даровать крестьянам право бессрочного пользования полевыми угодьями – это значит вводить добровольно повсюду «начала коммунизма»[371]. Гагарин назвал действия Редакционных комиссий произвольными, а их проект абсолютно неприемлемым для помещиков Воронежской губернии. Он требовал сокращения крестьянских наделов, определенных Редакционными комиссиями, по крайней мере, наполовину и одновременно добивался повышения размера повинностей в пользу помещиков. Вместе с тем Гагарин упорно настаивал на том, чтобы после окончания переходного периода вся поместная земля была признана исключительной собственностью дворянства.

Крепостнические притязания дворянских депутатов от губернских комитетов привели к тому, что Редакционные комиссии должны были несколько изменить ранее принятые постановления. Эти изменения касались преимущественно экономической стороны проекта реформы. В частности, размеры душевого оброка для многих местностей были повышены, а нормы крестьянских наделов урезаны. Под прямым давлением депутатов от губернских комитетов Редакционные комиссии, отказавшись от принципа неизменности крестьянских повинностей в пользу помещиков, установили 20-летний срок для их переоценки.

В феврале 1860 г. вместо умершего Я.И. Ростовцева председателем Редакционных комиссии был назначен реакционер В.Н. Панин, при поддержке котоого крепостники надеялись похоронить реформу. Не случайно А.И. Герцен поместил известие о назначении Панина председателем Редакционных комиссии в траурной рамке.

10 октября 1860 г. Редакционные комиссии были закрыты. Выработанный ими проект реформы поступил в главный комитет, где он обсуждался, причем опять в строгой тайне, на 45 заседаниях. Характерно, что секрет распространялся и на бывших членов Редакционных комиссий. Ради удовлетворения алчности помещиков-крепостников члены Главного комитета еще раз пересмотрели нормы крестьянских земельных наделов в сторону их сокращения, а размер оброка повысили. Особенно непримиримую позицию в Главном комитете занял граф Панин. Он решительно отказался признать заключения Редакционных комиссий, которые в течение шести месяцев находились под его председательством. Спешно перекраивая нормы крестьянских наделов, определенных Редакционными комиссиями, Панин засиживался до глубокой ночи. По ироническому замечанию современников, «только позднее время спасло русского крестьянина от еще худшего»[372].

27 января 1861 г. проект реформы поступил в Государственный совет и рассматривался там с 28 января по 17 февраля. На первом заседании с речью выступил Александр II, который потребовал от членов совета, чтобы обсуждение «крестьянского дела» было завершено ими «в первую половину февраля и могло быть объявлено к началу полевых работ… Всякое дальнейшее промедление, – сказал царь, – может быть пагубно для государства»[373]. Наряду со страхом перед возможностью взрыва всеобщего крестьянского восстания речь Александра II выражала всемерную заботу об охране интересов помещиков. «Я надеюсь, господа, – заявил он, – что при рассмотрении проектов, представленных в Государственный совет, вы убедитесь, что все, что можно была сделать для ограждения выгод помещиков, сделано, если же вы найдете нужным в чем-либо изменить или добавить представляемую работу, то я готов принять ваши замечания»[374]. Члены Государственного совета не замедлили воспользоваться случаем и по предложению князя П.П. Гагарина к выработанному Редакционными комиссиями проекту приняли еще одно дополнение, направленное на защиту интересов дворян. Это дополнение вводило четвертные или «дарственные» наделы, а которых будет сказано далее.

19 февраля 1861 г. Александр II подписал, наконец, законопроекты о крестьянской реформе, которые вошли историю под названием «Положений 19 февраля». В тот же день был подписан специальный манифест, возвещавший об отмене крепостного права в России.

3. Военно-полицейские мероприятия царского правительства перед объявлением крепостным крестьянам «воли»

Царское правительства прекрасна понимало, что «Положения 19 февраля» с точки зрения крестьянских представлений о воле совершенно неудовлетворительны и что обнародование этих документов может вызвать повсеместно взрыв народного возмущения. Не случайно поэтому даже к войнам с внешними врагами оно никогда не готовилось так тщательно и лихорадочно, как ко дню объявления крепостным крестьянам «воли».

В начале февраля 1861 г., когда составленный Редакционными комиссиями проект реформы обсуждался в Государственном совете, правительство приняло решение командировать во все губернии по одному светскому генерал-майору или флигель-адъютанту для оказания помощи местной администрации па проведению в жизнь новых законоположений о крестьянах и по сохранению в дворянских имениях «порядка и спокойствия». Время пребывания этих лиц в губерниях не ограничивалась каким-либо определенным срокам, а ставилось в зависимость от конкретных обстоятельств.

Наряду с этим была произведена перегруппировка войск соответственно количеству крепостного населения к той или иной местности и степени напряженности обстановки в помещичьих имениях.

Стремясь любыми средствами не дать пламени народной борьбы разгореться до степени революционного пожара, департамент полиции секретным отношением от 16 февраля 1861 г. сообщил всем губернаторам, что за содействием воинских команд для подавления крестьянских волнений следует обращаться, с целью «выигрывания времени», не по инстанции, а непосредственно к командирам ближайших воинских частей и подразделений[375]. В свою очередь Военное министерство издало приказ о «непременном и безотлагательном» исполнении начальникам воинских команд всех требований гражданских властей.

Накануне обнародования манифеста и «Положении 19 февраля» особенно экстраординарные меры правительство принимало в столице Российской империи – Санкт-Петербурге. Здесь во всех казармах пехотных и гвардейских полков личному составу были розданы боевые патроны, заряжены орудия, приготовлены необходимые средства к защите Зимнего дворца, Петропавловской крепости, Адмиралтейства, телеграфной станции, вокзалов и других наиболее важных пунктов и Учреждений. Вместе с тем в каждом полицейском участке столицы царская администрация заблаговременно заготовила по несколько возов розог и скрытно расположила там по одной роте солдат с заряженными винтовками. Офицерам этих рот было велено во всем повиноваться участковому полицейскому начальству и немедленно стрелять, в кого он прикажет[376]. 4 марта генерал-губернатор Петербурга граф Игнатьев разослал командирам частей столичного гарнизона специально и приказ с подробным указанием, в какие именно пункты города отряжать войска и как им поступать «при первых признаках уличного смятения»[377]. Так, по этом приказу 4 батальона пехоты, 24 орудия и 6,5 эскадронов кавалерии лейб-гвардии Преображенского полка обязаны были сосредоточиться на Дворцовой площади Подразделениям лейб-гвардии Семеновского полк предписывалось занять мосты и подъезды к зимней резиденции царя. Вместе с тем корпус жандармов получил задание задерживать всех «подозрительных» людей и никого не впускать в столицу, а также не выпускать из нее без особой предосторожности[378].

Для борьбы с ожидавшимися массовыми народными волнениями была привлечена и церковь. Согласно правительственным указаниям, духовенство обязывалось применять все средства религиозного воздействия на крестьян, дабы «отвратить их от неповиновения властям предержащим».

Таким образом, для предотвращения крестьянской революции был приведен в состояние мобилизационной готовности весь гигантский аппарат самодержавно-полицейской власти как в центре страны, так и на периферии. Тем не менее это не могло рассеять опасений помещиков, что неудовлетворительность реформы вызовет «поножовщину». 16 апреля 1861 г. в газете «Русская речь» появилась статья под названием «Письмо из Воронежа». У «некоторых господ, – сообщал автор данной статьи, – неуверенность в волнении народном дошла до такой степени, что они переселились из деревень в города»[379]. Многие помещики запасались в то время оружием. В этом отношении характерным является донесение одного из агентов III отделения который еще в 1859 г. писал своему начальству: «В здешних оружейных магазинах требование на оружие увеличилось. Покупают в особенности помещики и большей частью револьверы. Все вообще покупающие сильно беспокоятся о самосохранении и ожидают непременно стычек со своими крестьянами при решении крестьянского вопроса, почему и запасаются оружием. Из разговоров со многими покупателями слышны жалобы, что все крестьяне теперь уже вышли из всякого повиновения…, если же будет объявлено освобождение, то они готовы будут перерезать всех помещиков»[380].

Накануне обнародования манифеста и «Положений 19 февраля» в ряде местностей дворянские семьи поспешно укладывали дорожные чемоданы и готовились к бегству за границу. На случаи народного восстания была приготовлена к эвакуации из столицы и царская семья. Некоторые помещики составляли даже завещания. Воронежский штаб-офицер корпуса жандармов в одном из секретных донесений в III отделение писал, что помещики губернии ощущают столь сильный инстинктивный страх за последствия подготовленной реформы, что придают второстепенное значение собственным материальным выгодам и заботятся теперь лишь о том, как бы «остаться живыми»[381].

Как уже отмечалось, манифест и проект «Положений» о крестьянах Александр II подписал 19 февраля 1861 г., но обнародование их началось только спустя две недели. Главной причиной этого была общая неподготовленность правительства.

В самом деле, чтобы обнародовать манифест и «Положения 19 февраля», следовало их сперва размножить в достаточном количестве экземпляров и затем доставить во все присутственные места, церковные приходы и те многочисленные дворянские поместья, на которые они распространялись. Однако при тогдашнем состоянии полиграфической промышленности, путей сообщения и средств передвижения, разумеется, невозможно было столь обширные документы быстро напечатать и разослать по необъятным просторам Российский империи. Но это не все. Двухнедельный срок со дня подписания манифеста до объявления крестьянам «воли» оказался нужным царскому правительству еще и для того, чтобы завершить неоконченную передислокацию войск, а также подготовить соответствующим образом армию чиновников и духовенство к проведению в жизнь новых законоположений о крестьянах.

Обнародование «Положений 19 февраля» началось 5 марта 1861 г. в Москве и Петербурге, а закончилось 2 апреля в Кишиневе. Как свидетельствуют современники, в день объявления крепостным крестьянам «воли» обе столицы выглядели словно крепости, оказавшиеся на осадном положении. Всюду по их улицам и площадям непрерывно курсировали пешие и конные патрули, а церкви, пока там шло чтение манифеста, были окружены значительными отрядами войск.

Что же представляла собой та «воля», которую столь продолжительное время готовили закрепощенными массам дворяне и правительство самодержавного царя? Другими словами, каково содержание «Положений 19 февраля»?

4. Содержание «Положений 19 февраля 1861 года» и некоторые итоги их реализации

В первой и второй статьях «Общего положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости», провозглашалось, что «крепостное право на крестьян, водворенных в помещичьих имениях, и на дворовых людей отменяется навсегда… Крестьянам и дворовым людям, вышедшим из крепостной зависимости, предоставляются права… свободных сельских обывателей, как личные, так и по имуществу»[382]. Это значит, что крестьян нельзя было больше продавать, дарить, завещать, закладывать, обменивать на собак или проигрывал в карты. Из простой материальной вещи помещика, его фактического раба крестьянин превращался в личность, наделенную определенными гражданскими правами. Не спрашивая согласия помещика, он мог теперь приобретать на свое имя движимое и недвижимое имущество, строить всякого рода промышленные предприятия, заниматься торговлей и промыслами, заключать коммерческие договоры, брать подряды, предъявлять, иски, подавать жалобы, жениться и выходить замуж и т. д. Такого рода изменения в положении крестьянских масс были, несомненно, прогрессивным явлением, поскольку объективно они способствовали более быстрому развитию в стране капиталистических производственных отношений. В.И. Ленин писал: «Поскольку крестьянин вырывался из-под власти крепостника, постольку он становился под власть денег, попадал в условия товарного производства, оказывался в зависимости от нарождавшегося капитала»[383].

Согласно «Общему положению», бывшие крепостные крестьяне получили право создавать свои органы управления. Низшей ступенью этих органов являлись сельские общества, в состав которых входили все крестьяне-домохозяева. Члены каждого сельского общества периодически созывались на сходы, где они избирали сельского старосту и сборщика податей. В крупных населенных пунктах крестьянам разрешалось также избирать смотрителей хлебных запасных магазинов, смотрителей училищ и больниц.

Ряд смежных сельских обществ объединялись в волость, которая территориально обычно совпадала с церковным приходом. В волости в свою очередь созывались сходы, которые составлялись из сельских и волостных должностных лиц и из крестьян, избиравшихся от каждого селения или поселка, к волости принадлежавшего, по одному от десяти дворов. Волостной сход избирал волостного старшину, волостное правление и волостной крестьянский суд для рассмотрения мелких гражданских и уголовных дел. Волость представляла собою вторую и последнюю ступень крестьянского «самоуправления», введенного «Положениями 19 февраля»[384].

Однако в области правовых принципов, как и во всех других отношениях, реформа 1861 г. оказалась однобокой, непоследовательной, убогой. Она сохранила в неприкосновенности значительное количество тех ограничений, каким помещики и царское правительство подвергали крестьян при крепостном строе. Прежде всего следует подчеркнуть, что, провозгласив уничтожение крепостного права, реформа 1861 г. не освободила полностью крестьян от постылой власти помещиков. Сразу

После обнародования «Положений 19 февраля» крестьяне из крепостных превращались во временнообязанных. Это значит, что впредь до выкупа земельных наделов они обязаны были, как и раньше, отбывать в пользу помещика барщину или же платить ему оброк. А поскольку никакого конкретного срока для перехода на выкуп «Положения 19 февраля» не установили, то временнообязанные отношения для крестьян могли превратиться в бессрочные, постоянные.

В пореформенный период крестьян по-прежнему не принимали на государственную службу. Их прочно приковали к общине с ее архаическими формами землепользования. Без согласия общины или мира крестьянин не мог бросить свой земельный надел, взять паспорт и уйти из села, чтобы переменить род своей деятельности. Для крестьянского населения, за исключением престарелых лиц, были сохранены телесные наказания, глубоко оскорблявшие человеческое достоинство. К тому же крестьян насильно связали круговой порукой, заставив отвечать друг за друга своим имуществом при выполнении различных натуральных и денежных повинностей. С помощью общины и круговой поруки правительство надеялось предотвратить появление бездомных пролетариев и обеспечить исправную уплату крестьянами многочисленных налогов и оброков.

Далее, создав органы крестьянского «самоуправления», «Положения 19 февраля» наделили их чрезвычайно узкой компетенцией, носившей ярко выраженный фискальнo-полицейский характер, и поставили в полную зависимость от дворянства. Сельские и волостные должностные лица обязаны были заниматься раскладкой и сбором помещичьих и казенных податей и оброков, поддерживать «порядок, спокойствие и благочиние» в общественных местах, объявлять правительственные указы и распоряжения, пресекать распространение среди крестьян «вредных слухов», задерживать беглых, бродяг и военных дезертиров. По закону, помещики имели право приостановить исполнение любого приговора, принятого сельским сходом, когда этот приговор был им не выгоден. Если помещик находил присутствие какого-либо крестьянина в пределах своего имения «опасным», он мог возбудить дело о передаче того крестьянина в распоряжение правительства, т. е. выслать его. Располагая такими прерогативами вотчинной власти, многие помещики продолжали смотреть на временнообязанных крестьян как на крепостных и не стремились изменить своего прежнего отношения к ним.

Во время проведения реформы появились новые должностные лица и учреждения, которые были поставлены над крестьянами и которым последние должны были беспрекословно подчиняться. Это мировые посредники, уездные мировые съезды и губернские по крестьянским делам присутствия. Мировые посредники назначались губернаторами из числа местных дворян, обладавших определенным имущественным цензом. Уездный мировой съезд составлялся под председательством предводителя дворянства из всех мировых посредников уезда и члена от правительства, назначавшегося губернатором из местных чиновников. Губернские по крестьянским делам присутствия были также преимущественно дворянскими по своему составу с небольшой примесью чиновничьего элемента. Непременными их членами являлись: губернатор (в качестве председателя), губернский предводитель дворянства, управляющий палатой государственных имуществ, губернский прокурор, четыре представителя от местных дворян-помещиков, из которых двое по рекомендации губернатора назначались министром внутренних дел и утверждались царем и двое избирались собранием губернского и уездных предводителей дворянства.

Мировые посредники вместе с уездными мировыми съездами и губернскими по крестьянским делам присутствиями являлись специальным орудием, призванным во время реализации «Положений 19 февраля» оказать содействие помещикам. По выражению В.И. Ленина, в «объегоривании» крестьян. Они отменяли неугодные для помещиков постановления сельских и волостных сходов, утверждали и смещали выборных лиц крестьянского «самоуправления», наказывали их и т. д.[385]

Таким образом, реформа 19 февраля 1861 г. не дала крестьянам настоящей или, как говорили в народе, чистой воли, не избавила их от постылой власти помещиков и беззастенчивого произвола чиновников. В статье «Пятидесятилетие падения крепостного права» В.И. Ленин писал: «Крестьяне остались и после освобождения, «низшим» сословием, податным быдлом, черной костью, над которой измывалось поставленное помещиками начальство, выколачивало подати, пороло розгами, рукоприкладствовало и охальничало»[386].

Посмотрим теперь, как «Положения 19 февраля» решали самый животрепещущий для крестьян вопрос, а именно: вопрос о земле.

Согласно «Общему положению», вся поместная земля, которую крепостные крестьяне в течение многих веков поливали своим потом и кровью, объявлялась собственностью дворян-помещиков. Однако полностью лишить крестьян земли правительство не могло, так как это неизбежно вызвало бы взрыв народной революции и нарушило поступление казенных податей. Именно поэтому «Положения 19 февраля» обязывали помещиков некоторую площадь земельных угодий выделить в постоянное пользование крестьян. Статья 3 «Общего положения» гласит: «Помещики, сохраняя право собственности на все принадлежащие им земли, предоставляют, за установленные повинности, в постоянное пользование крестьян, усадебную их оседлость, и, сверх того, для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством, то количество полевой земли и других угодий, которое определяется на основаниях, указанных в местных положениях»[387]. В свою очередь и крестьяне, хотели они того или нет, должны были в обязательном порядке взять и обрабатывать выделенные им участки. Только спустя 9 лет со дня подписания манифеста и «Положений 19 февраля», т. е. с 1870 г. они имели право отказаться от полученных наделов. Однако это право являлось на деле фикцией, так как осуществление его было обставлено чрезвычайно тяжелыми, прямо-таки невыполнимыми условиями.

Таковы основные начала поземельного устройства крестьян, изложенные в «Общем положении». Детально этот вопрос определялся местными положениями, которых было издано четыре. В них нашли свое отражение физико-географические, экономические и общественно-политические особенности дворянских имений, находившихся в различных регионах России. Важнейшая задача местных положений заключалась в определении размера и состава тех земельных угодий, которыми наделялось крестьянское население.

Для примера мы рассмотрим одно местное положение, касавшееся великороссийских, новороссийских и белорусских губернии и впредь для краткости будем его называть Великороссийским местным положением[388]. Согласно этому положению, территория великороссийских, новороссийских и белорусских губерний делилась на нечерноземную, черноземную и степную полосы, каждая из которых в свою очередь подразделялась на ряд местностей. В местностях нечерноземной и черноземной полос было установлено два вида душевых наделов – высший, который в зависимости от местности колебался от 2 дес. 1800 кв. сажен до 7 дес., и низший – от 2200 кв. сажен до 2 дес. 800 кв. сажен. Низший надел составлял 1/3 часть высшего. Для местностей степной полосы, где господствовавшая переложная система полеводства не позволяла с достаточной точностью определить границы дореформенного крестьянского землепользования, устанавливался один вид надела – указный (от 3 до 12 дес.). Следовательно, по разным местностям великороссийских, новороссийских и белорусских губерний норма крестьянского земельного надела на одну ревизскую душу была определена от самой минимальной в 2200 кв. сажен до самой высокой – в 12 дес.

Спрашивается, зачем были установлены высший, низший и указный виды наделов? По замыслу составителей «Положений 19 февраля», их роль заключалась в ограничении определенными рамками взаимных требований крестьян и помещиков. Это значит, что крестьяне при своем освобождении от крепостной зависимости не могли требовать себе земельного надела больше высшей нормы. В свою очередь и помещики формально лишены были права сокращать или урезать дореформенные крестьянские наделы ниже минимальной нормы, установленной законом.

Необходимо подчеркнуть, что нормы душевых наделов, определенные «Положениями 19 февраля», нисколько не были сообразованы с трудовыми силами и материальными потребностями крестьянского населения. Они зависели исключительно от существовавших цен на землю. Как правило, чем дороже ценилась земля в каждой данной местности, тем ниже для той местности был назначен размер крестьянского душевого надела.

Великороссийское местное положение допускало сохранение за крестьянами земельных наделов в дореформенных размерах. Если же они оказывались больше высшей нормы, то помещику разрешалось, не спрашивая согласия крестьян, весь так называемый «излишек» отрезать в свою пользу (ст. 18). Помещик, у которого после отвода земли сельскому обществу оставалось менее 1/3 всех удобных угодий (в нечерноземной и черноземной полосах) и менее 1/2 (в степной полосе) имел право урезать крестьянские наделы, хотя бы они и не достигали высшей нормы (ст. 20). Например, в имении помещика Никулина в Бобровском уезде Воронежской губернии всей удобной земли было 1200 дес. Из этого количества до реформы 1861 г. в крестьянском пользовании состояло 900 дес. (по 3 дес. на одну ревизскую душу) и 300 дес. находилось в непосредственном владении помещика, т. е. под барской запашкой. Бобровский уезд входил в состав четвертой местности черноземной полосы, для которой высший душевой надел был определен в 3,5 дес. Несмотря на то, что душевые наделы крестьян в этом имении не только не превышали высшую норму, но были даже несколько ниже ее, тем не менее помещик Никулин, опираясь на ст. 20 Великороссийского местного положения, мог отрезать в свою пользу часть их земли, именно: 100 дес. Более того, Великороссийское местное положение разрешало помещикам, в случае согласия крестьян, сокращать их наделы до 1/2, а при выкупе – до 1/3 высшей нормы (ст. 121, 122). Наконец, согласно ст. 123 Великороссийского местного положения, помещик мог урезать наделы крестьян даже до 1/4 высшей нормы. По официальной терминологии такого рода наделы назывались четвертными или «дарственными». Они давались крестьянам как бы в «дар», т. е. без обязательства выполнить в пользу помещика те или иные повинности. Статья 123 Великороссийского местного положения фактически сводила на нет значение низшей нормы как предела, за который, по мысли царских реформаторов, не должно было опускаться обеспечение крестьян землею.

Таким образом, в деле захвата крестьянских земель «Положения 19 февраля» предоставили помещикам очень широкие возможности. И эти возможности они постарались использовать с исчерпывающей полнотой, что привело к еще большему сокращению и без того совершенно недостаточных дореформенных крестьянских наделов. Особенно значительными были отрезки в черноземных, плодородных губерниях. Например, в Самарской губернии они составляли 41,32 %, в Саратовской – 42,9 %, в Воронежской – около 29,6 %[389].

В состав отрезков помещики обычно включали ту часть земли, без которой самостоятельное крестьянское хозяйство было немыслимо. Это прежде всего выгоны, сенокосы, пастбища, прогоны, водопои. Лес, как правило, исключался из крестьянских наделов. В результате при проведении реформы 1861 г. произошло не только количественное сокращение крестьянского землепользования, но и резкое ухудшение его качественного состава.

Пользуясь беззащитностью крестьян, помещики отрезали себе всю лучшую их землю. Часто случалось, что пореформенные крестьянские наделы оказывались вообще непригодными для ведения хозяйства. Это можно подтвердить многочисленными фактами. Остановимся лишь на некоторых из них, взятых из жизни бывшей Воронежской губернии. Так, помещица Землянского уезда Исленьева наделила своих крестьян деревни Приволье и хутора Медвежьего одними буграми и солончаком. На этой земле, как можно судить по жалобе крестьян губернатору, нельзя было даже скот пасти[390]. Аналогичный факт имел место в селе Староживотинном Воронежского уезда. Владелицы этого села помещицы Оленины вместо земли отвели крестьянам песчаный пустырь. С таких наделов, жаловались крестьяне, они едва могут «пропитывать семейства»[391]. Или возьмем слободу Подосиновку, принадлежавшую помещице Новохоперского уезда Раевской. Из состава, которыми до реформы 1861 г. пользовались крепостные крестьяне, Раевская бесцеремонно вырезала в виде «конфорок очажной плиты» наиболее хлебородные участки и присоединила их к собственной запашке. Оставшиеся же бесплодные пространства – бугры и овраги отвела в надел крестьянам[392].

В руках помещиков отрезки превратились в сильнейшее орудие экономического угнетения и притеснения «освобожденной» деревни. Они были одной из главных опор, на которой в пореформенный период базировались исключительно тяжелые, кабальные виды аренды и средневековые «отработки». В.И. Ленин писал: «Русская земско-статистическая литература обогатила науку политическую экономию описанием замечательно оригинального, самобытного, едва ли где-нибудь виданного еще на свете, способа ведения помещичьего хозяйства. Это – хозяйство посредством отрезных земель»[393].

Кроме отрезков настоящим бедствием для крестьян явился обмен угодий. Согласно Великороссийскому местному положению, обмен угодий разрешался при обнаружении в недрах крестьянских наделов минеральных источников или каких-либо полезных ископаемых, в том числе и торфа, а также в случае намерения помещика провести по земле крестьян дорогу, ирригационные каналы и т. д. Фактически же дворяне могли провести обмен угодий всегда, когда это было им выгодно.

Обмен угодий служил еще одним средством, при помощи которого дворянство грабило массы крепостного народа. Нередко обмен угодий сопровождался насильственным перенесением крестьянских усадеб с одних мест на другие. Необходимость этого помещики чаще всего обосновывали правилами противопожарной безопасностью в связи с близостью расположения крестьянских изб от барских строений. Но это был лишь официальный предлог, под прикрытием которого они захватывали старинные усадьбы крестьян. В результате крестьяне вынуждены были оставлять давно обжитые, веками ухоженные места и поселяться на участках малоудобных или совсем плохих. Так, помещик Воронежского уезда Д.П. Шуринов выбрал самую солонцеватую землю, какую только можно было найти в имении, и отвел ее под новые усадьбы крестьянам с. Казанская Хава[394]. Помещик Задонского уезда князь Л.С. Волконский перенес усадьбы крестьян сельца Гороховка на узкую полосу сильной супеси и песка, где не существовало ни водопоя, не прогона. Это место было настолько плохим, что даже становой пристав и мировой посредник признали его абсолютно непригодным для поселения. «Вопиющее по своей несправедливости» решение князя Волконского относительно сельца Гороховка, писал мировой посредник в конфиденциальном донесении губернатору, угрожает крестьянам окончательным разорением и нищенством[395].

Огромный вред крепостным крестьянам причинила пресловутая 123 статья Великороссийского местного положения о четвертном или «дарственном» наделе. Многие помещики, особенно в черноземных губерниях, применяли эту статью очень широко. Чтобы сохранить за собой максимум плодородной земли и одновременно обеспечить себя дешевыми рабочими руками, они очень часто насильственно принуждали подвластное им население подписывать «дарственные» акты. Вот один из типичных случаев. Помещик Задонского уезда Д.В. Викулин довольно упорно домогался согласия крестьян с. Троицкого взять в «дар» одну четвертую часть высшего надела, но крестьяне не менее упорно отказывались. Озадаченный поведением крестьян, Викулин потребовал содействия полиции, которая, прибыв в имение, подвергла телесному наказанию «виновников» и обещала вызвать на постой воинскую команду. После таких истязаний и угроз крестьяне, естественно, вынуждены были Принять «даренку». Между прочим, это не помешало уездной администрации сообщить губернскому начальству, что договор о «даре» между крестьянами с. Троицкого и помещиком Викулиным «заключен по добровольному и непринужденному согласию обеих сторон»[396].

Иногда крестьяне сами настойчиво стремились получить «дарственные» наделы. Это объясняется тем, что поземельная арендная плата в целом ряде мест России в начальный период проведения реформы была значительно ниже оброка, установленного «Положениями 19 февраля». Поэтому крестьянам казалось более выгодным принять «даровый» надел и потом свободно арендовать недостающие для ведения хозяйства угодья. Кроме того, крестьянское население, чрезвычайно сильно прельщала возможность путем заключения «дарственной» сделки сразу разорвать ненавистные обязанные отношения. Однако все расчеты н надежды крестьянских масс были глубоко ошибочными, так как благодаря ничтожным размерам душевых наделов вообще и большому контингенту «дарственников» в частности арендные и продажные цены на землю начали быстро расти и вскоре стали совершенно недоступными для большинства из них. Это поставило крестьян-«дарственников» (а их насчитывалось в стране 461 224 ревизских души[397]) в исключительно тяжелое положение, что находит свое подтверждение в тех многочисленных жалобах, с которыми они обращались в различные правительственные инстанции. Так, крестьяне Новочигольской волости Бобровского уезда, при надлежавшие графине Кушеневой-Безбородко, согласно «дарственной записи», совершенной в 1863 г., получили по 2080 кв. сажен земли на душу. Имея столь мизерные наделы, которые к тому же непрерывно сокращались вследствие прироста населения, они попали в полную зависимость от соседних помещиков. Зная острую нужду крестьян в земле, дворяне теснили их со всех сторон. «В таком положении, – писали крестьяне Александру II в 1883 г., – мы находимся в продолжении 20 лет и окончательно разорены»[398].

По официальной терминологии четвертные наделы назывались «дарственными», народ же весьма метко окрестил их нищенскими, сиротскими, кошачьими. Именно о таких наделах в одном журнале была помещена карикатура под названием «Аграрное». Крестьянин, обутый в лапти, стоит на одной ноге. Помещик спрашивает у него: «Что ты, мужичок, на одной ноге стоишь?» Крестьянин отвечает: «Да другую, вишь, поставить некуда: везде вашей милости землица. Боюсь, еще за потраву судить будете».

Трагичность положения крестьян заключалась также в том, что «Положения 19 февраля» не дали им права требовать отмежевания надельной земли от барской. Разверстание земельных угодий всецело зависела от усмотрения дворян, которые подчас считали излишним изменять старый порядок. Поэтому чересполосица, существовавшая при феодальном строе, полностью сохранилась и после реформы, а в некоторых имениях благодаря образкам была еще больше усугублена.

Чересполосица являлась страшным бичом для крестьянского хозяйства. Она неизбежно вызывала лоскутность, раздробленность мирской земли на несколько несвязанных между собой мелких клочков. Сплошь и рядом такие клочки находились на значительном удалении от усадебных мест крестьян и имели самую уродливую конфигурацию. Это, естественно, затрудняло своевременную обработку крестьянами своих полей, приводило к напрасным затратам рабочего времени, тормозило реорганизацию и интенсификацию земледельческого производства.

Помещичьи земли, вклиненные в мирские наделы, держали крестьян в непрерывном напряжении и в постоянном страхе перед опасностью штрафов. Угроза последних представлялась тем более серьезной, что 18 июля 1862 г. царское правительство издало специальный указ о мерах охраны владений дворянства от крестьянского скота и птицы. В соответствии с этим указом в губерниях была разработана подробная такса взысканий с крестьян за потраву помещичьих полей, лугов, огородов и даже стерней жнивья. Стремясь избежать разорительных штрафов, крестьяне вынуждены были на любых условиях арендовать у помещиков «угрожаемые» участки, хотя для ведения хозяйства такие участки нередко оказывались совершенно непригодными.

Во время проведения реформы 1861 г. часто случалось, что полевые наделы отводились крестьянам особняком, вдали от усадеб, а непосредственно вокруг деревни располагались дворянские угодья. В этих случаях крестьянские усадьбы попадали в полное окружение помещичьих владений. Нередко кольцо помещичьей земли столь тесно сжимало деревню, что крестьянам буквально курицу некуда было выпустить. К тому же к полевым наделам крестьян очень часто отсутствовали погоны или они оказывались слишком неудобными. Как жилось в таких случаях крестьянам, хорошо описал А.И. Эртель в романе «Гарденины». Можно привести и другие факты. Так, крестьян хут. Волчьего Валуйского уезда с внешним миром и пахотными угодьями связывала единственная дорога, проходившая по земле помещика Шидловского. При крепостном праве и года три после его падения, сообщали крестьяне губернскому начальству, «мы беспрепятственно пользовались этой дорогой, но потом Шидловский запретил нам гонять скот наш на поля наши и теперь держит нас, как будто, в осадном положении». Крестьяне неоднократно предлагали Шидловскому за крайне необходимую им дорогу в четыре раза больше земли и гораздо лучшего качества. Однако помещик категорически отверг просьбу крестьян, в результате чего они продали всех своих волов и овец, а сами оказались вынужденными в барской экономии «принимать на себя работы или вовсе бесплатные, или мало оплачиваемые»[399].

«Помещики, – писал В. И. Ленин, – не только награбили себе крестьянской земли, не только отвели крестьянам худшую, иногда совсем негодную землю, но сплошь да рядом понаделали ловушек, то есть так размежевали землю, что у крестьян не осталось то выпасов, то лугов, то леса, то водопоя»[400]. Все это создало многостороннюю и чрезвычайно тесную зависимость крестьянского хозяйства от соседних дворян, зависимость, которая представляла собой живое воплощение остатков крепостной эпохи. Ободранные до нищеты крестьяне, выйдя из крепостного рабства у помещиков, после реформы попали в не менее тяжелую экономическую кабалу к тем же помещикам и их ставленникам. Безысходная экономическая кабала и отработки «… вот чем оказался на деле тот «свободный труд», призвать на который «божие благословение» приглашал крестьянина манифест, составленный попом-иезуитом»[401].

Рассмотрим теперь вопрос о крестьянских повинностях, установленных в пользу дворян Великороссийским местным положением. Одним из видов этих повинностей, как и при крепостном праве, являлся денежный оброк. Размер его определялся не только доходностью предоставленных крестьянам наделов, но и стоимостью их личности. Поэтому и после реформы 1861 г. оброк имел типичные свойства феодальной ренты.

По различным местностям великороссийских, новороссийских и белорусских губерний оброк колебался в пределах от 8 до 12 руб. за высший душевой надел. Восьмирублевый оброк был установлен для Витебской, Вятской, Могилевской, Олонецкой, некоторых уездов Казанской, Орловской, Псковской и Тамбовской губерний. Десятирублевый – для Петербургской, Московской, Ярославской, а также для отдельных имений Владимирской и Нижегородской губерний, располагавшихся по берегам Волги и отстоявших от нее не далее 15 верст. Самый большой оброк – 12 руб. за высший душевой надел должны были платить крестьяне, жившие в окрестностях Петербурга. Для остальных местностей всех трех полос Великороссийское местное положение определило душевой оброк в размере 9 руб. Из этого следует, что оброк назначался тем выше, чем больше в той или иной местности были развиты крестьянские промыслы и чем дороже ценилась личность крепостных крестьян. Если помещик отводил крестьянам урезанные против высшей нормы участки, то оброк понижался обратно пропорционально изменению величины надела, т. е. чем меньше земли получал крестьянин, тем большую сумму оброка ему приходилось платить за каждую десятину. Это объясняется тем, что по Великороссийскому местному положению сумма оброка, установленная за высший надел, распределялась далеко не равномерно на все десятины надела. В нечерноземной полосе за первую десятину надела полагалось платить 50 % общей суммы оброка, за вторую – 25 %, остальные 25 % равномерно распределялись между всеми оставшимися десятинами надела. Например, в Мышкинском уезде Ярославской губернии высший душевой надел составлял 4 дес., оброк – 10 руб. Как распределялся оброк в данном случае? Произведем подсчет. За первую десятину Крестьянин должен был платить 5 руб. оброка, за вторую – 2 руб. 50 коп., за третью и четвертую десятины – по 1 руб. 25 коп. В среднем же на каждую десятину надела приходилось оброка по 2 руб. 50 коп. Теперь допустим, что помещик отвел крестьянину урезанный надел, всего две десятины. Какую же сумму за такой надел должен был платить крестьянин? При подсчете получается: за первую десятину – 5 руб., за вторую – 2 руб. 50 коп., всего 7 руб. 50 коп., а в среднем за десятину 3 руб. 75 коп., тогда как при наделе в 4 дес. – только 2 руб. 50 коп. Так обстояло дело в нечерноземной полосе.

В черноземной и степной полосах расчет оброка был несколько иным. Здесь из общей суммы оброка в 9 руб. за первую десятину полагалось платить 4 руб., оставшиеся 5 руб. равномерно распределялись на прочие десятины надела.

Эта система исчисления оброка, заимствованная членами Редакционных комиссий у дворян Тверской губернии и одобренная царским правительством, получила название градаций. Для нечерноземной полосы была введена 3-степенная градация, для черноземной и степной – 2-степенная. Система градаций давала возможность помещикам плодородных губерний предельно сократить крестьянские наделы и в то же время почти полностью сохранять свои прежние доходы, а иногда даже повысить их. Поясним на конкретном примере. До падения крепостного права крестьяне слобод Алексеевки и Колтуновки Бирюченского уезда совместно с крестьянами окрестных хуторов, имея на 11 912 ревизских душ 26 638 дес. Земли, платили в год 65 330 руб. оброка. Во время проведения реформы 1861 г. граф Д.Н. Шереметьев оставил крестьянам указанных населенных пунктов 22 548 дес., а сумму оброка определил в 74 411 руб. 76 коп.[402]

В черноземных, малоплодородных с помощью системы градаций помещики получили возможность ненужную им землю сбыть крестьянам и получить за нее большой выкуп. В самом деле, при системе градаций крестьянам было выгоднее выкупать полные и высшие наделы, а не урезанные, что отвечало интересам помещиков.

Оброчная подать помещику вносилась от всего сельского общества через старосту или особого сборщика при круговом ручательстве крестьян друг за друга. Несвоевременная уплата оброка обычно приводила к публичной продаже крестьянского имущества и принудительной отдаче должников на сторонние заработки. Наряду с этим помещик мог лишить крестьянина должника земельного надела и даже подвергнуть его с помощью полиции телесному наказанию.

Вторым видом пореформенных крестьянских повинностей продолжала оставаться барщина, исчисление которой производилось также по системе градаций. За каждый высший душевой надел, независимо от его величины, крестьяне должны были отработать со своим живым и мертвым инвентарем 40 мужских дней и 30 женских. Эти дни подразделялись на летние и зимние. Отработки 3/5 общего количества барщинных дней помещик имел право требовать в летнее полугодие, когда крестьянам дорога была каждая минута, и двух пятых – в зимнее. Порядок распределения барщинных дней в течение недели зависел исключительно от воли помещика.

В пореформенный период крестьяне отбывали барщину преимущественно на основании урочных положений, составленных на местах губернскими по крестьянским делам присутствиями. В урочных положениях определялся характер и объем работы, которую каждый трудоспособный мужчина в возрасте от 18 до 55 лет и женщина – от 17 до 50 лет должны были выполнить в течение дня. Нормы дневной барщины, установленные урочными положениями, сплошь и рядом были непосильными для крестьян, что не отрицали даже некоторые помещики. В тех случаях, когда барщинная повинность не поддавалась регламентации урочного положения, она измерялась рабочими часами. Для летнего полугодия продолжительность рабочего дня была установлена в 12 часов, для зимнего – 9 часов. В это число не включалось время, положенное среди дня на отдых и затраченное крестьянами на переход к объекту барщины, если расстояние не превышало шести верст.

По «Положениям» крестьянам разрешалось вместо отработки барщины платить дворянам оброк. Однако крестьянин имел право это сделать только при отсутствии казенных и помещичьих недоимок и не ранее чем через два года со дня обнародования «воли». Вместе с тем о своем желании перейти на оброк крестьяне должны были заявить помещику за год вперед.

Помимо оброка и барщины крестьяне обязаны были еще платить чрезвычайно обременительную подушную подать, вносить мирские и земские сборы, ограждать помещиков от всяких «насильственных действий», помогать им в случае стихийных бедствий и т. д. Вряд ли следует доказывать, что совокупность всех тех повинностей, которые были возложены на крестьян, нередко значительно превышала их фактические возможности.

Между прочим, после отмены крепостного права барщинная повинность за надельную землю во многих дворянских имениях очень скоро изжила себя. Она стала невыгодна помещикам из-за ограничения их произвола «Положениями 19 февраля» и волнений временнообязанных крестьян. Не совсем удобным для дворянства оказался и оброк, ибо получение его было сопряжено с множеством серьезных затруднений и большими хлопотами, в частности такими, как выколачивание недоимок. Поэтому некоторые помещики предпочитали отказаться от сохранения временнообязанных отношений и принуждали крестьян выкупать предоставленные им наделы. Это диктовалось также реорганизацией государственных кредитных учреждении, начавшейся еще в 1859 г. До ее окончания выкуп крестьянами надельной земли являлся единственным источником удовлетворения острой потребности дворян в денежных средствах.

Каковы же были условия и порядок осуществления выкупа?

Усадебную оседлость крестьянам разрешалось выкупать в любое время, если за ними не числилось недоимок. Однако выкуп одних усадеб не играл для крестьянских масс существенной роли, ибо не избавлял их от ярма обязанных отношений. Чтобы сбросить это тяжкое ярмо, необходимо было кроме усадебной оседлости выкупить в собственность и полевые наделы. На выкуп полевых наделов допускался только с согласия помещика или по его одностороннему требованию.

Таким образом, помещики, руководствуясь личными интересами, могли отказать своим бывшим крепостным людям в продаже наделов и тем самым увековечить обязанный период. Ведь никакого конкретного срока для перевода крестьян на выкуп не было установлено «Положениями 19 февраля». В то же время помещики имели право силой заставить крестьян покупать выделенные им участки. «Принудительная продажа в интересах государства, – писал по этому поводу К. Маркс, – существовала у всех цивилизованные наций; но принудительная покупка – русское изобретение»[403]. Только в 1881 г. под давлением второй революционной ситуации был издан закон о прекращении временнообязанных отношений. По этому закону все крестьяне переводились на обязательный выкуп. К 1 января 1883 г. временнообязанные отношения прекратили свое существование.

Чем же определялась та сумма, которую крестьяне должны были уплатить при выкупе за надельную землю?

Размер выкупной суммы в каждом отдельном дворянском имении определился путем капитализации крестьянского оброка из 6 % годовых, т. е. путем умножения суммы годового оброка на постоянную величину – 16 2/3. Как это понимать? Из чего исходили реформаторы, чем они руководствовались? Составители «Положений 19 февраля» больше всего заботились о том чтобы помещики при переводе крестьян на выкуп не понесли никакого материального убытка. В связи с этим они установили, что выкупная сумма должна составить такой капитал, который приносил бы помещику в форме процентов доход, равный крестьянскому оброку. Рассмотрим это на конкретном примере. Возьмем сельцо Михайловское Нижнедевицкого уезда Воронежской губернии. В этом сельце во время реализации «Положений 19 февраля» землю получили 28 ревизских душ, по 2 десятины на каждую. Высший надел для Нижнедевицкого уезда был установлен в 3 десятины. В соответствии с системой градаций крестьяне сельца Михайловского платили своему бывшему владельцу оброк по 6 руб. 50 коп. с каждого надела, а со всех 28 наделов – 182 руб. в год. Чтобы определить выкупную сумму для крестьян этого сельца, надо годовой оброк капитализировать из расчета 6 %, т. е. 182 руб. умножить на 16 2/3 или, что одно и то же, 182Х100:6 = 3033 руб. 33 коп.

Совершенно естественно, что крестьяне в подавляющем большинстве не имели возможности всю сумму капитализированного оброка внести единовременно. Дворяне же, напротив, были заинтересованы в получении выкупных платежей не по частям, а сразу. В связи с этим самодержавное государство в период проведения реформы 1861 г. выступило в качестве финансового посредника между помещиками и крестьянами. Указанное посредничество заключалось в том, что 75 т– 80 % выкупной суммы уплачивала помещикам казна. Крестьянское население в таком случае становилось должником государства, с которым оно обязано было рассчитаться в течение 49 лет[404].

Выкуп представлял собой двойной грабеж, поскольку крестьяне должны были выкупать свою же собственную землю и притом по ценам, значительно превосходившим рыночную стоимость надельных участков. Так, по рыночной оценке надельная земля крестьян стоила 544 млн, руб., а выкупная цена за нее была установлена в размере 867 млн. руб. Следовательно, выкупная цена земли превышала ее рыночную стоимость на 323 млн. руб. Эта сумма являлась замаскированной данью помещикам за «освобождение» личности их рабов. Но это еще не все. Как было сказано выше, в период проведения реформы 1861 г. самодержавное государство выступило в качестве финансового посредника между помещиками и крестьянами. Но за свое посредничество оно содрало с крестьян огромные, ростовщические проценты, сумма которых составила 703 млн. руб.[405]

Итак, вместо 544 млн, руб. действительной стоимости надельной земли крестьяне должны были уплатить за нее 1 млрд. 570 млн. руб., а вместе с другими начислениями (уплата оброка до перехода на выкуп) – свыше 2 млрд. руб. Вскрывая грабительский характер реформы 1861 г., В.И. Ленин писал: «По случаю «освобождения» крестьян заставили «выкупать» их собственные земли, причем содрали вдвое и втрое выше действительной цены на землю»[406]. От уплаты грабительских выкупных платежей крестьян освободила только первая русская буржуазно-демократическая революция. С 1 января 1907 г. выкупные платежи были отменены. Советские экономисты подсчитали, что если бы в России не произошла революция, то крестьяне смогли бы расплатиться за полученную ими в 1861 г. «волю» лишь к 1956 г.

Несколько слов об «освобождении» крестьян мелкопоместных владельцев. В отношении этой категории крепостных были изданы особые «Дополнительные правила»[407]. Как известно, мелкопоместными дворянами считались те, у которых по 10-й ревизии 1858 г. было менее 21 мужской души крепостных и ограниченное количество земли. «Дополнительные правила», ограждая интересы мелкопоместных дворян, установили для них ряд льгот, что создавало еще более тяжелые условия для крестьян. Так, в статье 4-й говорится, что если крестьяне мелкопоместного владельца до реформы 1861 г. пользовались землею в размере менее низшего или указного надела, то они не имели права требовать «прирезки». Мелкопоместным дворянам разрешалось совсем не наделять своих крестьян землей при их освобождении, если к моменту обнародования «Положений 19 февраля» они ею не пользовались. Такие крестьяне, по желанию, могли переселиться на казенные земли. Это разрешалось и тем крестьянам, которым были даны незначительные наделы, но лишь с согласия помещика. Наконец, мелкопоместный помещик имел право передать крестьян с их полевыми наделами в казенное ведомство, за что получал единовременное вознаграждение в сумме капитализированного оброка из 6 % годовых.

Особые «Дополнительные правила» были изданы для вотчинных и посессионных рабочих.

Рабочие вотчинных предприятий при выходе на «волю» получали усадьбы и полевые наделы лишь тогда, когда они пользовались ими до реформы. В противном случае они приравнивались к дворовым и освобождались без земли. В течение двух лет барщина на вотчинных предприятиях уничтожалась. Если вотчинные рабочие получали земельные наделы, то они переводились на оброк, а на предприятии могли продолжать работу в качестве вольнонаемных[408].

Посессионные рабочие подразделялись на две категории: мастеровых и сельских работников. Мастеровые, работавшие непосредственно на заводах и в рудниках и имевшие ранее земельные наделы, получали их в постоянное пользование за повинности, однако выкупу эти наделы не подлежали. Мастеровые имели право отказаться от полевых наделов, что освобождало их и от связанных с наделами повинностей. Но отказаться от усадеб мастеровые не могли: они обязаны были или выкупить их или же выполнять за них определенные повинности. Закрепление за мастеровыми усадеб фактически прикрепляло их к заводу. Те мастеровые, которые не имели усадеб и полевой земли и жили в заводских помещениях, при освобождении приравнивались к дворовым, т. е. получали «волю» без земли. Сельские работники выполняли на заводах различные вспомогательные работы, занимаясь одновременно хлебопашеством. Во время проведения реформы они получали в постоянное пользование усадьбы и полевые наделы и могли приобретать их в собственность, как и остальные крестьяне[409].

При проведении реформы 1861 г. особенно печальная участь постигла дворовых, оказавшихся наиболее обездоленными людьми среди всех разрядов крепостного населения[410]. Первые два года после обнародования «Положений 19 февраля» дворовые люди должны были оставаться целиком в распоряжении своих прежних владельцев, отбывать у последних ненавистные феодальные повинности и выполнять самые разнообразные барские прихоти. В указанный 2-летний период помещики творили суд и расправу над дворовыми людьми совершенно так же, как это они делали до обнародования царского манифеста о «воле».

По истечении переходного периода помещики, согласно «Положениям 19 февраля», отпускали дворовых на «волю», но без земли и жилищ, без рабочего скота и других принадлежностей крестьянского хозяйства. Только те дворовые, которые пользовались землей до издания указа от 2 марта 1858 г., имели право на получение наделов. Однако и это право на деле оказалось голой декларацией, так как, не имея ни кола, ни двора, дворовые вынуждены были бросать отведенные им клочки земли. Следовательно, огромная масса дворовых людей, которых по 10-й ревизии 1858 г. насчитывалось 1 467 378 душ обоего пола[411], в результате реформы 1861 г. была в буквальном смысле выброшена на улицу, оказалась обреченной на беспросветное нищенство и горькую жизнь бездомных батраков.

Глава VI

Классовая борьба в России во время отмены крепостного права и ее историческое значение

Дворянские и либерально-буржуазные историки, занимавшиеся изучением реформы 1861 г., создали легенду об «умиротворенном» русском крестьянине. Они доказывали, что в период подготовки этой реформы крестьяне будто бы прекратили всякую борьбу против помещиков и с великим упованием возложили все свои надежды на царя. Так, профессор Санкт-Петербургского политехнического института И.И. Иванюков в книге «Падение крепостного права в России» писал: «Водворившееся с этого момента (после опубликования первых царских рескриптов. – М. Ш.) вдруг и повсеместно и не нарушавшееся вплоть до объявления манифеста 19 февраля 1861 г. спокойствие народа, поистине цивическое, поразило всех и причинило немалую досаду врагам реформы. В этом спокойствии выразилась вера народа в царское слово»[412].

Иванюкову вторил другой либерально-буржуазный историк Г.А. Джаншиев. В работе «Эпоха великих реформ» он заявлял, что крепостные крестьяне и дворовые люди, почуяв близость и неотвратимость реформы, якобы «подтянулись напоследях» и «терпеливо выносили последние обиды и жестокости», наносимые им помещиками. «Редко когда в истории можно встретить картину, – восторгался Джаншиев, – равную по силе и назидательности этой грандиозной картине 23-миллионного народа, в сосредоточенном безмолвии словно по предварительному уговору ждущего свободы и, несмотря на трехвековое бесправное положение свое, не утратившего еще веры в силу права и торжество правды»[413].

Всячески обходи и замалчивая многочисленные случаи крестьянских волнений, дворянско-буржуазные историки в то же время непомерно раздували и преувеличивали борьбу между крепостниками и либералами.

Однако факты говорят о другом, ведь как крепостники, так и либералы являлись помещиками и, естественно, помещичьи интересы были им одинаково дороги. Никто из них без крайней необходимости не хотел жертвовать собственными выгодами. Они расходились друг с прутом только по вопросам второстепенного порядка, а именно: в какой форме и в каком размере необходимо пойти на уступки назревшим потребностям времени. Во всем остальном разница между либералами и крепостниками почти стирается. Как первые, так и вторые объективно защищали прусский путь развития капитализма в сельском хозяйстве, путь, при котором помещичьи имения медленно перерастают в буржуазные, юнкерские экономии за счет разорения и кабалы основных масс крестьянства, путь, при котором сохраняются многочисленные остатки крепостничества.

Во время подготовки реформы 1861 г. основная линия борьбы проходила не между либералами и крепостниками, как утверждала дворянско-буржуазная историография, а между классом помещиков в целом, с одной стороны, и крестьянскими массами, с другой.

Крестьяне не принимали непосредственного участия в подготовке реформы. Они были совершенно отстранены от решения животрепещущих для них вопросов. Все дело, связанное с их освобождением, правительство передало исключительно в руки дворян и чиновников. Крестьяне не имели возможности даже со стороны следить за ходом подготовки реформы. Ввиду своей почти поголовной неграмотности и той ничтожной гласности, которая была допущена царизмом, они не знали достоверно, что делалось в губернских Комитетах п в Редакционных Комиссиях. Но крестьяне на собственной спине ощущали, какой чудовищный грабеж против них замышляли помещики и с новой силой поднимались на борьбу.

Опубликование рескриптов еще больше усилило нетерпение крестьян, обострило до предела их жажду освобождения от крепостного рабства. С конца 1857 г. в Петербург стали поступать многочисленные донесения с мест, что крепостные крестьяне изо дня на день ждут объявления воли. 1 января 1858 г. церкви повсеместно были заполнены крестьянами, надеявшимися услышать чтение манифеста об отмене крепостного права. Кое-где народ начал поговаривать, что «вольность уже объявлена, но только паны спрятали указ»[414].

С первых же дней подготовки реформы крестьяне поднялись на борьбу за «чистую волю», под которой они понимали безусловное освобождение их от барщины и постылой власти помещиков. При этом многие из них были уверены, что вся поместная земля останется за миром. «Мы господские, а земля наша», – так издавна говорили крестьяне. В архивном фонде III отделения сохранилось секретное донесение штаб-офицера корпуса жандармов из Воронежа, датированное 122 декабря 1857 г. «Между простым народом…, – сообщал жандарм князю Долгорукову, – почти повсеместно распространено убеждение, что с нового 1858 г. помещичьи крестьяне будут вольными, и что им будет отдана в собственность земля. Относительно последней крестьяне заходят так далеко в своем заблуждении, что уверены в поступлении в их владение даже собственно господской земли, со всеми угодьями. Убеждение это не имеет никакого определенного источника и образовалось из слепой, бессмысленной молвы; но оно так сильно между крестьянами, что входит в их соображения в домашних расчетах и сделках. Многие дела их откладываются до нового года и предполагаемого изменения порядка вещей[415].

Среди многочисленных форм антикрепостнического протеста во время подготовки реформы самое широкое распространение получили: самовольная смена крестьянами вотчинной администрации, отказ платить оброк и выполнить барщину. «Беспорядки, наиболее теперь случающиеся», констатировало III отделение в политическом обозрении за 1858 г., состоят в том, что крепостные люди уклоняются от взноса оброка и отправления других повинностей или вообще выходят из всякого подчинения старостам и своим владельцам[416].

Одним из проявлений классовой борьбы в период подготовки реформы было так называемое трезвенное движение, т. е. выступление крестьян против винных откупов. Как известно, откупщики, получая монопольное право на продажу вина в той или иной губернии, становились ее полными хозяевами. Кроме производительного увеличения цен на вино при плохом его качестве, они подкупали взятками местную администрацию, систематически спаивали население сел и городов, наживая на этом огромные барыши. Движение против винных откупов впервые обнаружилось в 1858 г. в литовско-белорусских губерниях (Ковенской, Виленской и Городненской). Особенно большие размеры оно приняло в 1859 г., охватив 23 губернии, в том числе Рязанскую, Тульскую, Калужскую, многие губернии Поволжья, промышленного центра и Украины. На мирских сходках крестьяне составляли приговоры об отказе от вина, назначали денежные штрафы и даже телесные наказания нарушителям принятого решения. «В течение 1859 года, – доносил царю шеф корпуса жандармов, – случилось у нас событие, совершенно неожиданное. Жители низших сословий, которые, как прежде казалось не могут существовать без вина, начали добровольно воздерживаться от употребления крепких напитков»[417]. В ряде мест трезвенное движение вылилось в бурные формы: толпы крестьян громили кабаки, избивали откупщиков и поддерживавших их чиновников. В отдельных случаях происходил и столкновения крестьян с вызванными для их усмирения воинскими командами.

Трезвенное движение 1858–1859 гг. было массовым протестом крестьян не только против винных откупов, но и против феодально-крепостнического строя в целом, одним из институтов которого являлась откупная система. Н.А. Добролюбов в статье «Народное дело» писал, что трезвенное движение «доказывает способность народа к противодействию незаконным притеснениям и к единодушию в действиях»[418]. Движение против винных откупов было свидетельством огромной потенциальной энергии, таившейся в крестьянских массах, показателем сложившейся в стране революционной ситуации.

Подлинными защитниками интересов многомиллионных крестьянских масс, истинными выразителями их надежд и чаяний были в тот период революционные демократы во главе с Н.Г. Чернышевским. В работах: «О новых условиях сельского быта», «Суеверие и правила логики», «Критика философских предубеждений против общинного владения», «·Материалы для решения крестьянского вопроса», «Труден ли выкуп земли?» и в других сочинениях, опубликованных в «Современнике» Чернышевский показал, что подготавливаемая правительством и помещиками реформа явится на деле обманом и ограблением крестьян. Еще до опубликования рескриптов в статье «О поземельной собственности» Чернышевский изложил свою программу по крестьянскому вопросу. Ее основные положения сводились к следующему: ликвидация помещичьей собственности на землю без всякого выкупа, национализация земли и передача ее крестьянам на правах общинного владения[419]. В период подготовки реформы идею ликвидации помещичьего землевладения и национализации земли Чернышевский неустанно старался довести до сознания передовой общественности, полагая, что только такая мера приведет к окончательной ликвидации крепостничества. Чернышевский беспощадно бичевал либералов за трусость и предательство, за узость и ограниченность их реформаторских планов. В противоположность либералам, шедшим на сделку с царизмом, Чернышевский боролся за революционный выход из кризиса. Он страстно ожидал народного восстания и всемерно готовился к нему. «Чернышевский понимал, – писал В.И. Ленин, – что русское крепостническо-бюрократическое государство не в силах освободить крестьян, т. е. ниспровергнуть крепостников, что оно только и в состоянии произвести «мерзость», жалкий компромисс интересов либералов (выкуп – та же покупка) и помещиков, компромисс, надувающий крестьян призраком обеспечения и свободы, а на деле разоряющий их и выдающий с головой помещикам. И он протестовал, проклинал реформу, желая ей неуспеха, желая, чтобы правительство запуталось в своей эквилибристике между либералами и помещиками и получился крах, который бы вывел Россию на дорогу открытой борьбы классов»[420].

Наряду с революционным лагерем внутри России на защиту интересов крестьян выступил А.И. Герцен, находившийся в то время за рубежом. Будучи не стесненным условиями царской цензуры, Герцен развернул страстную революционную агитацию. Для этого он основал в Лондоне в 1853 г. «Вольную русскую типографию». С 1855 г. Герцен стал выпускать сборник «Полярная Звезда», а с 1 июля 1857 г. вместе с Н.П. Огаревым приступил к изданию знаменитого журнала «Колокол». «Герцен, – писал В.И. Ленин, – создал вольную русскую прессу за границей – в этом его великая заслуга. «Полярная Звезда» подняла традицию декабристов. «Колокол» (1857 – 1867) встал горой за освобождение крестьян. Рабье молчание было нарушено[421].

А.И. Герцен очень внимательно следил за ходом обсуждения крестьянского вопроса. На страницах «Колокола» он неустанно разоблачал всевозможные махинации крепостников против освобождения крестьян, предавал гласности многочисленные случаи казнокрадства, мошенничества, лихоимства чиновников и безудержного произвола помещиков. Несмотря на таможенные преграды и полицейские рогатки, «Колокол» Герцена неудержимым потоком проникал в самые отдаленные уголки необъятной Российской империи. Как утверждал Катков, «Колокол» постоянно лежал на столе у председателя Редакционных комиссий Ростовцева «для справок по крестьянскому вопросу». Его, несомненно, читал и Александр II. По свидетельству современников, дворяне и чиновники боялись разоблачений «Колокола» гораздо больше, чем коронного суда. «Вы – сила, вы – власть в русском государстве»[422], – заявил в 1858 г. А.И. Герцену либерал Б.Н. Чичерин.

Правда, Герцен не всегда шел прямым путем. Он допускал колебания в сторону либерализма. В первый период подготовки реформы Герцен считал, что отмена крепостного права может произойти мирным путем, и в силу этого его требования первоначально были ограничены тем минимумом уступок, на которые, как он полагал, могут добровольно согласиться помещики. Эти требования сводились к следующему: 1. Отмена телесных наказаний; 2. Свобода слова и 3. Полное освобождение крестьян от помещичьей власти с наделением их за выкуп теми участками земли, какими они фактически пользовались. Так смотрел в то время на крестьянский вопрос и друг А.И. Герцева Н.П. Огарев. «Внутренне, – писал Огарев, – я очень согласен на безвозмездное наделение крестьян землею… Но опыт доказывает, что применение его невозможно. Большинство помещиков не согласится не только на безвозмездное наделение землею, но едва согласится на выкуп»[423].

Признавая возможность отмены крепостного права путем реформ, Герцен апеллировал к либерально-настроенным помещикам. Он надеялся на способность передовой части русского дворянства подняться выше своих классовых интересов. Большие надежды возлагал Герцен и на царя Александра II. В первой книжке «Полярной Звезды» Герцен обратился к Александру II с открытым письмом, заключавшем в себе целую программу реформ. «Государь, – писал он, – дайте свободу русскому слову. Уму нашему тесно, мысль наша отравляет нашу грудь от недостатка простора, она стонет в цензурных колодках. Дайте нам вольную речь… Нам есть что сказать миру и своим.

Дайте землю крестьянам. Она и так им принадлежит; смойте с России позорное пятно крепостного состояния, залечите синие рубцы на спине наших братий – эти страшные следы презрения к человеку. <… >

Торопитесь! Спасите крестьянина от будущих злодейств, спасите его от крови, которую от должен будет пролить…»[424].

На рескрипт Назимову Герцен откликнулся статьей «Через три года», в которой назвал Александра II «царем-освободителем». «Имя Александра II, – писал он, – отныне принадлежит истории; если б его царствование завтра окончилось, если б он пал под ударами каких-нибудь крамольных олигархов, бунтующих защитников барщины и розог, – все равно. Начало освобождения крестьян сделано им, грядущие поколения этого не забудут»[425]. Эта апелляция к «верхам» объясняется тем, что Герцен не видел тогда в России реальной силы, способной обеспечить подлинное освобождение крестьян. Кроме того, он не понимал классовой сущности царского самодержавия. Герцен ошибочно рассматривал его как силу, стоящую над классами и способную в одинаковой мере защищать интересы всех слоев общества.

Либеральные колебания Герцена вызвали резкую критику со стороны революционно-демократического лагеря в России. 1 марта 1860 г. в № 64 «Колокола» было опубликовано «Письмо из провинции» за подписью «Русский человек». Личное авторство этого «Письма», насколько нам известно, пока не установлено, но определенно можно утверждать, что оно написано единомышленником Чернышевского и Добролюбова и отражало их точку зрения. «Вы, смущенные голосами либералов-бар, – говорилось в «Письме», – после первых номеров «Колокола» переменили тон. Вы заговорил благосклонно об августейшей фамилии… Зато с особенной яростью напали на Орловых, Паниных, Закревских. В них беда, они мешают Александру II!… Мне жаль его… Он желает России добра, но злодеи окружающие мешают ему! И вот вы, автор «С того берега» и «Писем из Италии» поете ту же песню, которая сотни лет губит Россию. Вы не должны ни минуты забывать что он самодержавный царь, что от его воли зависит прогнать всех этих господ, как он прогнал Клейнмихеля… Нет, не обманывайтесь надеждами и не вводите в заблуждение других, не отнимайте энергии, когда она многим пригодилась бы. Надежда в деле политики – золотая цепь, которую легко обратит в кандалы подающий ее… Нет, наше положение ужасно, невыносимо, и только топор может нас избавить, и ничто, кроме топора, не поможет… Вы все сделали, что МОГЛИ, чтобы содействовать мирному решению дела, перемените же тон, и пусть ваш «Колокол» благовестит не к молебну, а звонит в набат! К топору зовите Русь.

Прощайте и помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царей! Не Вам ее поддерживать»[426]. В ответ на это «Письмо» Герцен в том же номере «Колокола» писал: «Но к топору, к этому ultima ratio притесненных, мы звать не будем до тех пор, пока останется хоть одна разумная надежда на развязку без топора»[427].

Герцен всегда, даже в период наибольших колебаний в сторону либерализма, оставался искренним защитником крестьянских интересов. Он боролся за победу народа над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии с помещичьим царем. Несмотря на некоторую боязнь «кровавых переворотов», Герцен согласен был отстаивать любые революционные средства борьбы, когда надежды на мирное удовлетворение требований народа не оправдались. Еще в статье «Через три года», написанной по поводу опубликования рескриптов, Герцен заявлял: «Что касается до нас – наш путь вперед назначен, мы идем с тем, кто освобождает и пока освобождает; в этом мы последовательны всей нашей жизни»[428].

Под влиянием происходивших в России событий надежда Герцена на Александра II все больше угасала и вместе с тем изживались либеральные иллюзии. 15 апреля 1860 г. в статье «Письма из России» Герцен писал: «Нас упрекнуть нельзя. Мы держались до последней крайности, до открытой измены, до преступного назначения Панина, до самоуправства в деле Унковского и Европеуса, до полицейского заговора, вследствие которого нахватали студентов, профессора Качановского, и мы не знаем кого еще…

Прощайте, Александр Николаевич, счастливого пути! Bon voyage!… Нам сюда»[429].

После обнародования «Положений 19 февраля» и последовавших за этим событий Герцен окончательно покончил с либеральными колебаниями и целиком перешел на позиции революционного демократизма.

Итак, подготовка реформы 1861 г. сопровождалась повсеместно самой напряженной борьбой крестьян против помещиков и царских чиновников. Эта борьба не давала ни минуты покоя всему господствующему классу дворян. Она была грозным предзнаменованием возможного краха царизма, ярким проявлением сложившейся в стране революционной ситуации. Под ее непосредственным давлением правительство Александра II вынуждено было изменить первоначальный план реформы и ускорить ее проведение.

Однако образовавшаяся на том этапе исторического развития России революционная ситуация не переросла в революцию. В стране тогда не было такого общественного класса, который мог бы сплотить все демократические слои населения и повести их за собой на штурм самодержавия и крепостного права. Именно поэтому конфликт между развивавшимися производительными силами и феодальными производственными отношениями привел в России не к революции, как это было в некоторых западноевропейских государствах, а к реформе, имел своим следствием не решительное и быстрое уничтожение крепостнических порядков, а постепенную их ликвидацию с сохранением многочисленных средневековых пережитков.

Как же встретили крестьяне реформу, подготовленную помещиками и царским правительством?

Официальные идеологи самодержавия уверяли, что крепостные люди с радостью одобрят «Положения 19 февраля». Например, историк М.П. Погодин посвятил этому вопросу специальную статью под названием «Красное яичко», опубликованную в «Северной пчеле». «Отдаю голову на отсечение, – писал он, – что вся Европа умилится перед удивительным торжественным зрелищем, которое представит ей Россия». Погодин рисовал чарующую картину того, как в прекрасный «Александров день» крестьяне оденут свои лучшие одежды и, пригладив волосы квасом, пойдут молиться богу. И это будет, восторгался Погодин, «святая минута, которой ангелы на небеси возрадуются»[430].

Однако лирико-слащавые прогнозы Погодина и других идеологов самодержавия оказались насквозь фальшивыми. «Положения 19 февраля» в корне противоречили вековым чаяниям крестьян и их представлениям о воле. Поэтому вместо праздничных торжеств они вызвали мощный взрыв крестьянского движения, разлившегося широкой рекою по необъятным просторам Российской империи. Согласно подсчетам исследователей, только за первые пять месяцев 1861 г. в стране произошло 1 370 волнений крестьян, из которых 718 были подавлены с помощью войск[431]. В. И. Ленин подчеркивал, что «падение крепостного права встряхнуло весь народ, разбудило его от векового сна, научило его самого искать выхода, самого вести борьбу за полную свободу»[432].

М.Е. Найденов подразделил крестьянское движение, связанное с реализацией «Положений 19 февраля» на три этапа. Первый этап – с марта по май 1861 г., второй – с июня по сентябрь 1861 г. и третий – с октября 1861 г. по февраль 1863 г.[433]

Как нам представляется, в этойй периодизации второй этап выделен искусственно. Его исходными факторами М.Е. Найденов считает разлагающую деятельность мировых посредников и должностных лиц крестьянского «самоуправления», усиление репрессий к участникам движения со стороны царизма и распространение идеи «слушного часа», что привело к спаду крестьянских волнений. Все это так. Но ведь отмеченные факторы оставались в силе, к примеру, и в 1862 г., когда кривая крестьянского движения опять взметнулась вверх. К тому же вряд ли можно рассматривать тот или иной этап в выступлениях крестьян только как взлет или спад. Очевидно, всякому этапу присуши элементы того и другого.

В периодизации М Е. Найденова не бесспорной является и конечная грань крестьянского движения периода реализации реформы 1861 г. Оно обрывается на феврале 1863 г. Однако известно, что введение уставных грамот не было закончено к 19 февраля 1863 г., как рассчитывало царское правительство; оно продолжалось до конца того же года и сопровождалось борьбой крестьян. Явный спад в крестьянском движении обозначился лишь к концу 1863 – началу 1864 г.

С нашей точки зрения, крестьянское движение рассматриваемого периода следует подразделять не на три, а на два этапа. Первый этап включает в себя весну и начало лета 1861 г., второй – продолжался с лета 1861 г. до конца 1863 – начала 1864 г.

На первом этапе крестьяне, объявив манифест 19 февраля подложным, пытались самочинным путем провести в жизнь свои представления о воле. В большинстве своем они всерьез верили, что тот манифест, которым царь будто бы даровал им настоящую волю, помещики умышленно спрятали и читают подложный, барский. Поверив в это, крестьяне отказывались от работы на барщине и от уплаты оброка, производили потравы господских полей и вообще выходили из всякого повиновения помещичьей администрации.

Путем расстрела, массового применения розог и других карательных мер царская администрация постаралась убедить крестьян в истинности манифеста и «Положений 19 февраля». В связи с этим необходимо подчеркнуть, что никогда в дворянских имениях розги не применялись столь часто, как во время объявления крепостным крестьянам «воли». Порядочная доза ударов розгами, горько иронизировали современники, являлась для темного люда наглядным доказательством подлинности «высочайшего» манифеста.

Исходным и определяющим моментом второго этапа была настойчивая борьба крестьян против уставных грамот.

Что такое уставные грамоты?

Это документы, регламентировавшие те «новые» отношения, которые склады вались между помещиками и их бывшими крепостными при проведении в жизнь «Положений 19 февраля». В них фиксировались размер отводимой крестьянам земли, величина и состав отрезков, характер и объем повинностей, сумма выкупных платежей и т. д. Таким образом, уставные грамоты непосредственно затрагивали жизненные интересы крестьян, юридически закрепляя тот неслыханный грабеж, который учинили помещики во время проведения реформы 1861 г.

Уставные грамоты, как правило, составлялись самими помещиками или управляющими их имениями. Каждая такая грамота распространялась или на целое селение, или только на часть его, если селение принадлежало нескольким владельцам, или же на ряд смежных селений, входивших в состав одного имения. Введение уставных грамот в действие намечено было завершить к 19 февраля 1863 г., однако расчеты царских реформаторов разбились об упорное сопротивление крестьянских масс. Среди последних в то время распространились слухи, что обнародованные «Положения» являются всего-навсего предварительным распоряжением правительства, а закон о настоящей воле появится через два года. Причем, согласно этим слухам, настоящая воля ожидает только наиболее выдержанных и стойких. Те же крестьяне, которые поддадутся давлению помещиков и примут уставные грамоты, непременно лишатся предстоящих царских милостей и их закрепостят снова.

Такого рода слухи, показывающие силу наивно-монархических иллюзий крестьянства, были явлением повсеместным, всероссийским, в связи с чем Александр II вынужден был откликнуться на них. 15 августа 1861 г., выступая перед депутацией волостных старшин, он заявил: «До меня доходят слухи, что вы ожидаете другой воли. Никакой другой воли не будет, кроме той, которую я вам дал. Исполняйте требование законов. Трудитесь и работайте. Будьте послушны властям и помещикам»[434].

Многочисленные документальные материалы свидетельствуют, что эта речь Александра II, которая была напечатана во всех газетах, не рассеяла народных толков. Крестьяне по-прежнему с большим нетерпением ожидали издания закона о настоящей воле и упорно отказывались принимать уставные грамоты. Бойкотируя их, они тем самым выступали против сохранения помещичьих латифундий и вотчинной власти, против оброка, барщины и выкупных платежей, за свободное и независимое от дворян развитие своего хозяйства. Особенно большое упорство крестьяне проявляли в тех случаях, когда введение уставных грамот сопровождалось переселением их с одних мест на другие.

Итак, грабительская реформа 1861 г. повсеместно вызвала глубокое разочарование, острое недовольство и массовые волнения среди крестьян, стремившихся к решительной и полной ликвидации феодального строя. Эти волнения принимало самые разнообразные формы. Нередко они были чрезвычайно упорными и продолжительными, а по своему масштабу в несколько раз превосходили освободительное движение дореформенных лет.

Борьба крестьян против грабительских условий реформы 1861 г. нашла горячий отклик и поддержку в лагере дореволюционных демократов. Вожди революционно-демократического лагеря ясно видели ограниченность «Положений 19 февраля» и использовали все возможности для разоблаения их речувством глубокого возмущения и негодования писал в «Колоколе» А.И. Герцен. Такую же оценку дал реформе 1861 г. и Н.П. Огорев. В работе «Разбор нового крепостного права, обнародованного 19 февраля 1861 г. в Положениях о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости», Огрев писал: «С горечью в сердце и глубокой печалью мы должны сознаться, что кроме дозволения крестьянам вступать в брак без согласия помещика, что и без того делалось в имениях, где помещики не жили, личных прав для крестьян, вышедших из крепостной зависимости, не существует, потому что из крепостной зависимости не вышли.

Взрыв крестьянских волнений после обнародования «Положений 19 февраля» и кровавое подавление их царскими войсками сыграли важную роль в выпрямлении политической линии А.И. Герцена, в переходе его последовательные революционно-демократические позиции. Весной 1861 г. он решительно отмежевывается от либералов – Кавелина, Корша, Кетчера и «всей сволочи», которая приветствовала реформу и прославляла царя. После бездненской трагедии, обращаясь к крестьянину – «труженику и страдальцу земли русской», А.И. Герцен писал: «Ты ненавидишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их – и совершенно прав; но веришь еще в царя и архирея… не верь им. Царь с ними и они его»[435]. Герцен напряженно следил за ростом политического возбуждения в России и звал молодежь идти «в народ», чтобы связать свое дело с делом народа.

Н.Г. Чернышевский, скованный цепями царской цензуры, вынужден был облечь свой протест против «Положений 19 февраля» в форму молчания. В мартовской книжке «Современника» за 1861 г. он писал: «Вы, читатель, вероятно, ожидаете, что я поведу с вами речь о том, о чем трезвонят, поют, говорят теперь все журналы, журнальцы и газеты, т. е. о дарованной крестьянам свободе. Напрасно. Вы ошибаетесь в ваших ожиданиях. Мне даже обидно, что вы так обо мне думаете»[436]. Эта лаконичная заметка лучше пространных статей свидетельствует, как отнесся вождь и идейный вдохновитель революционно-демократического лагеря к реформе 1861 г. Красноречиво замалчивая «Положения 19 февраля», Чернышевский в то же время публиковал данные, посвященные черным невольникам в Соединенных Штатах Америки. Этим самым он давал понять демократическому читателю, что жизнь русских крестьян фактически мало чем отличается от жизни негров-рабов.

Н.Г. Чернышевский оценил реформу 1861 г. как мерзость и величайший обман крестьян. В замечательной статье «Письма без адреса», написанной в начале 1862 г., но не пропущенной царской цензурой, он с фактами в руках показал, что «Положения 19 февраля» изменили только форму отношений между помещиками и крестьянами, а существо их осталось почти прежним[437].

Н. Г. Чернышевский беспощадно разоблачал предательство, трусость и политическое убожество либералов, вскрывал узость их реформаторских планов и вред монархических иллюзий. Он доказывал, что только низвержение царского правительства и уничтожение помещичьего землевладения посредством народной революции могут явиться условием и необходимыми предпосылками социально-экономического и политического прогресса России.

В.И. Ленин очень высоко оценил позицию, занятую русскими революционными демократами при проведении крестьянской реформы. Он подчеркивал, что в условиях жесточайших преследований и травли «… Добролюбов и Чернышевский умели говорить правду то молчанием о манифесте 19 февраля 1861 г., то высмеиванием и шельмованием тогдашних либералов…»[438].

Есть основания предполагать, что великие русские революционные демократы не только горячо сочувствовали многомиллионным массам крестьян, но и стремились возглавить их стихийную борьбу. Об этом свидетельствует появление целой серии прокламаций к различным слоям русского общества. Среди них следует прежде всего назвать прокламацию Н.Г. Чернышевского «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Как известно, эта прокламация не вышла тогда в свет. Она попала в руки В. Костомарова, который должен был напечатать ее в Москве. Но Костомаров оказался злостным предателем и вместо публикации передал рукопись Чернышевского в III отделение. Впервые она появилась в печати в 1906 г. в № 4 журнала «Былое».

Прокламация Н.Г. Чернышевского, написанная накануне обнародования «Положений 19 февраля», является замечательным памятником революционно-демократической мысли в России. Она характеризуется отчетливо выраженной антицаристской направленностью. Ясным, доходчивым языком Чернышевский объяснял крестьянам, что царское правительство – их злейший враг и верный защитник помещиков. «Ждали вы, что даст вам царь волю, – говорилось в прокламации, – вот вам и вышла от царя воля». Чернышевский призывал крестьян запасаться оружием, сближаться с солдатами, передовой частью офицерства и упорно готовиться к всероссийскому восстанию против дворян и правительства самодержавного царя. Прокламация отмечала общность интересов всех разрядов крестьян (помещичьих, государственных, удельных) и указывала на необходимость согласованных действий. «Что толку-то, – писал Чернышевский, – ежели в одном месте булгу поднять, когда в других селах готовности еще нет? Это значит только дело портить да себя губить». Чернышевский советовал крестьянам начинать выступление всем одновременно, по сигналу, который будет дан центральной революционной организацией[439].

Под влиянием крестьянского движения и агитации революционеров-демократов в стране широко развернулось студенческое движение. Так, 16 апреля 1861 г. в ответ на кровавый расстрел крестьян в Бездне студенты Казанского университета и духовной академии устроили демонстративную панихиду по «в смятении за свободу убиенным». На этой панихиде, получившей название Куртинской (так называлась кладбищенская церковь, где служилась панихида), присутствовало несколько сот человек, в подавляющем большинстве студенты и частично «городские обыватели разных сословий».

В сентябре и октябре произошли уличные студенческие демонстрации в Москве и Петербурге, закончившиеся столкновением с полицией. Волнения студентов имели место также в Харькове, Киеве и в других городах. Решающую роль в этих волнениях играл новый тип студента – студент-разночинец.

Во время проведения крестьянской реформы в состоянии брожения находился и либеральный лагерь. Во главе либеральной оппозиции стояли дворяне Тверской губернии. Однако в целом либеральные оппозиционеры вели себя крайне трусливо. Проповедуя терпение, они выступали заклятыми врагами насилия, революции, предавали и оплевывали ее организаторов и вдохновителей.

Необыкновенная накаленность обстановки, сложившаяся во время проведения реформы, выдвинула перед революционными демократами вопрос об оформлении организации, которая возглавила бы стремительно нараставшее движение народных масс. Создание ее подготавливалось уже с конца 1850-х гг. Н.Г. Чернышевским, Н.А. Добролюбовым, А.И. Герценом, Н.П. Огаревым и их сторонниками. Такай революционной организацией явилась «Земля и воля».

«Земля и воля» была самой крупной нелегальной революционной организацией в России после восстания декабристов. Она родилась на базе слияния ряда мелких кружков и комитетов, возникших в России в период первой революционной ситуации. «Земля и воля» сложилась во второй половине 1861 г., что наиболее вероятно, на название свое она получила только в августе 1862 г. Наиболее активными организаторами ее явились братья Александр и Николай Серно-Соловьевичи. Крупная роль в «Земле и воле» принадлежала А. Слепцову, Л. Пантелееву, С. Рымаренко, П. Пушторскому.

Общество «Земля и воля» имело свои отделения в Москве, Казани, Нижнем Новгороде, Саратове, Твери и других городах. Во главе общества стаял Центральный комитет, опиравшийся на областные организации и руководивший ими. Военные кружки и комитеты не входили в областные организации и сносились непосредственно с ЦК. К самым деятельным местным организациям следует отнести казанскую и московскую, а из военных выделялся кружок А. Потебни.

«Земля и воля» организовала издание журнала под тем же названием (вышел один номер), выпустила два номера листка «Свобода», наладила перевозку литературы из-за границы, оказывала помощь политическим ссыльным. Кроме того, в качестве легальных пунктов своей работы она создала в Петербурге библиотеку, читальню, шахматный клуб, книжный магазин. Большую деятельность «Земля и воля» развернула в связи с польским восстанием 1863 г.

«Земля и воля» имела своей целью: путем народного восстания свергнуть царское самодержавие, уничтожить помещичье землевладение и установить в стране демократические порядки. «Мы требуем, – говорилось в первом номере «Свободы», – разрушения самодержавия, передачи земли крестьянам, созыва народного собрания».

Из сказанного следует, что «Земля и воля» поставила перед собой громадные задачи, которые не находились в соответствии с наличными силами, способными их решить. Вместе с тем условия работы землевладельцев осложнялись спадам крестьянского движения. Общего восстания крестьян, на которое ориентировалась «Земля и воля», не произошло. К этому необходимо добавить еще и то обстоятельство, что революционное подполье вскоре лишилось своих лучших сил. Так, в конце 1861 г. умер Н.А. Добролюбов, осенью того же года были арестованы М.Л. Михайлов, Н.В. Шелгунов, В.А. Обручев и др. В середине 1862 г. были арестованы Н.Г. Чернышевский, С.С. Рымаренко и Н.А. Серно-Соловьевич, а А.А. Серно-Соловьевич, спасаясь от ареста, вынужден был эмигрировать за границу. На смену выбывшим пришли молодые кадры, не умудренные практическим опытам. Борьба осложнялась фактом подавления польского восстания 1863 г. В такой обстановке усилились разногласия внутри «Земли и воли». Все это привела к тому, что в 1864 г. Центральный комитет принял решение о самоликвидации общества.

Таким образом, революционная ситуация, сложившаяся в России в период отмены крепостного права, как уже говорилось, не переросла в революцию. Первый натиск демократических сил был отбит самодержавием. В стране все сильнее и сильнее стала укрепляться реакция. Эта объясняется тем, что кроме крестьянства, в России тогда не было других революционных классов. Но крестьянские выступления по-прежнему оставались стихийными, неорганизованными, не освещенными никаким политическим сознанием. В. И. Ленин писал: «В России в 1861 году народ, сотни лет бывший в рабстве у помещиков, не в состоянии был подняться на широкую, открытую, сознательную борьбу за свободу. Крестьянские восстания того времени остались одинокими, раздробленными, стихийными «бунтами», и их легко подавляли»[440].

Однако, несмотря на поражение, крестьянское движение тех лет, поддержанное революционными демократами, не прошло бесследно. Оно помешало помещикам в ходе реализации «Положений 19 февраля» еще больше усилить их крепостнические черты и вместе с тем заставило царское правительство ускорить проведение ряда других реформ, способствовавших утверждению в России капиталистического способа производства.

А.В. Чаянов. К вопросу теории некапиталистических систем хозяйства

В современной политической экономии стало обычным мыслить все экономические явления исключительно в категориях капиталистического хозяйственного уклада.

Основы нашей теории – учение об абсолютной земельной ренте, капитале, цене, а также прочие народно-хозяйственные категории – сформулированы лишь в приложении к экономическому укладу, который зиждется на наемном труде и ставит своей задачей получение максимального чистого дохода (т. е. максимального уровня остающейся части валового дохода за вычетом вещественных издержек производства и заработной платы).

Все прочие (некапиталистические) типы экономических укладов считаются несущественными или находящимися в стадии отмирания; по крайней мере, им отказывают в праве влиять на основополагающие явления современной экономики, и в результате они утрачивают какой-либо теоретический интерес.

Если мы и вынуждены признать это последнее утверждение, поскольку речь идет о неоспоримом господстве финансового и торгового капитала в мировых экономических отношениях и его в настоящий момент бесспорно ведущей роли в организации мировой экономики, то нам ни в коем случае не должно распространять его (это утверждение) на вообще все явления нашей народно-хозяйственной жизни. Одними только категориями капиталистического экономического строя нам в нашем экономическом мышлении не обойтись хотя бы уже по той причине, что обширная область хозяйственной жизни, а именно аграрная сфера производства, в ее большей части строится не на капиталистических, а на совершенно иных, безнаемных, основах семейного хозяйства, для которого характерны совершенно особые мотивы хозяйственной деятельности, а также специфическое понятие рентабельности. Известно, что для большей части крестьянских хозяйств России, Китая, Индии и большинства неевропейских и даже многих европейских государств чужды категории наемного труда и заработной платы.

Уже поверхностный теоретический анализ хозяйственной структуры убеждает нас в том, что свойственные крестьянскому хозяйству экономические феномены не всегда вмещаются в рамки классической политэкономической или смыкающейся с ней теории.

Но нам придется выйти еще дальше за рамки привычных понятий политической экономии, когда мы обратимся к теоретической трактовке нашего экономического прошлого.

Даже исчезнувшие в не столь далеком прошлом системы крепостного права в России и рабовладения в Америке уже ставят под сомнение применимость экономического мышления, принятого в нашей сегодняшней системе понятий (капитал, процент, абсолютная рента, заработная плата).

Заработная плата как народно-хозяйственная категория в современном смысле слова, вероятнее всего, отсутствует в этих экономических укладах, а с ней неизбежно исчезает и привычное теоретическое содержание прочих категорий наших политэкономических систем, ибо рента и процент как теоретические конструкции неразрывно связаны с категорией заработной платы. С другой стороны, из наших теоретических рассуждений возникает новая, совершенно не известная нашим теоретическим системам категория – цена на раба.

В еще более трудном положении мы оказываемся перед лицом экономических укладов первобытных народов, в которых зачастую отсутствует категория рыночной цены, столь принципиально важная для нашего теоретического мышления. В этом смысле экономическая структура Римского колоната как натурального хозяйства первобытных народов полностью выходит за рамки современной экономической теории. Но в отношении эпохи Средневековья нам будет трудно при помощи имеющихся у нас в арсенале средств ответить на вопрос о процессе ценообразования, ну, например, о характере ценообразования на продукты, которые феодал взыскивает в форме натуральной подати и шлет продавать на отдаленных рынках.

Немецкой исторической школе, без сомнения, принадлежит исключительно высокая заслуга в описании экономических систем прошлого (в частности, германо-романских и античных народов) и их детального морфологического анализа. Однако даже самое глубокое и точное описание как таковое не в состоянии дать теорию описанного (в данном конкретном случае конкретного экономического содержания).

Но экономическая наука остро нуждается в теоретическом осмыслении нашего прошлого в экономическом плане: Для каждого типа экономического уклада, частично уже нами обрисованного, должна быть создана отвечающая его своеобразию экономическая система.

Как нам кажется, соответствующее этой цели исследование, пусть даже напоминающее любительское собирательство древностей, могло бы стать весьма существенным: будучи своеобразной экономической палеонтологией, оно не только способствовало бы сравнительному анализу существующих экономических структур, но и сослужило бы хорошую службу достижению практических целей экономической политики. Ибо не только тип семейного хозяйства, точное определение понятия которого мы постараемся дать ниже, но и прочие типы укладов прошлых времен поныне представлены достаточно широко в неевропейских странах, и их теоретическое осмысление путем оформления в характерные для них категории дало бы значительно больше для изучения колониальной политики, чем, к примеру, впихивание экономики страны Замбии в прокрустово ложе экономических категорий современного манчестеризма.

К сожалению, ни Аристотель, ни другие античные писатели не оставили нам экономической теории (в современном смысле слова) окружавшей их действительности. Отцы церкви, современники феодализма, часто затрагивая в своих трактатах проблемы экономики, концентрировали, как известно, все внимание на этической стороне хозяйственной деятельности. Экономическая литература России на рубеже XVII–XVIII веков, представленная именами Сильвестра, И. Т. Посошкова и А. П. Волынского, обращалась к рассмотрению частноэкономических отношений или проблем государственного управления. Рабовладельческое хозяйство Соединенных Штатов, как и экономика эпохи крепостничества в России, также не оставили нам никакой единой, соответствующей их характерным структурам экономической теории. Наше, к сожалению весьма ограниченное, знакомство с литературой Японии и Китая не позволяет сказать ничего о том, как там обстояло дело с попытками теоретически отобразить формы экономических систем прошлых времен.

Такое полное отсутствие выросших на естественной почве давних эпох теорий исчезнувших экономических укладов заставляет нас пытаться, теперь уже оглядываясь назад, реконструировать соответствующие теории.

Мы знаем, что ключом к пониманию экономической деятельности капиталистического общества является характерная для него форма расчета экономической рентабельности, согласно которому предприятие считается доходным, рентабельным и выгодным, если его валовой доход (ВД) за вычетом авансированного оборотного капитала, т. е. годовых вещественных затрат (ВЗ) и заработной платы (ЗП), дает сумму стоимости (СС), равную или превышающую процент на общий (основной и оборотный) капитал (К) предприятия, рассчитанный по действующей на данный момент процентной ставке (а):

ВД – (ВЗ + ЗП) > К х а/100

Все существующие положения нашей теоретической экономики гласно или молчаливо, но исходили из приведенной формулы.

Элементы этой формулы – меновая стоимость (рыночная цена) валового дохода и вещественных затрат, заработная плата и процент на капитал – все это не какие-то случайные величины частновладельческой экономики, а явления социально-экономического строя, основные национально-экономические реальности, научный анализ которых и составляет содержание и основную задачу политической экономии.

Экономическая теория современного капиталистического общества представляет собой сложную систему неразрывно связанных между собой категорий (цена, капитал, заработная плата, процент на капитал, земельная рента), которые взаимно детерминируются и находятся в Функциональной зависимости друг от друга. И если какое-либо звено из этой системы выпадает, то рушится все здание, ибо в отсутствие хотя бы одной из таких экономических категорий все прочие теряют присущие им смысл и содержание и не поддаются более даже количественному определению.

Так, например, к экономической формации без категории цены, т. е. системе экономических единиц, по своей организации абсолютно натуральных и служащих исключительно удовлетворению собственных потребностей либо семьи, ведущей хозяйство, либо хозяйствующего коллектива, неприложима ни одна из перечисленных национально-экономических категорий в обычном смысле слова.

Так как в условиях натурально-хозяйственной структуры требования системы спроса каждой отдельной производственной единицы, являющейся одновременно и единицей потребляющей, целиком и полностью определяют хозяйственную деятельность людей, то в этом случае эта последняя носит в значительной степени качественный характер: любая потребность семьи должна быть удовлетворена из собственного хозяйства и продукт нужного качества должен быть произведен в натуральной форме.

В этом случае количество может быть учтено (измерено) только с учетом каждой отдельной потребности, и расчет этот звучит следующим образом: «хватает», «не хватает», «на столько-то и столько-то не хватает», а благодаря гибкости самих потребностей такой расчет не требует большой точности.

Таким образом, в системе натурального хозяйства не может возникнуть вопрос о сравнительной рентабельности различных затрат, к примеру вопрос о том, что рентабельнее, выгоднее возделывать коноплю или оставить луг под сенокос, ибо конечные продукты взаимно не заменяемы и не могут поэтому иметь единого масштаба для сравнения.

В соответствии со сказанным вся экономика натурального хозяйства, ее представление об экономичности, ее понятие рентабельности, а также специфические «законы», определяющие ее социальную жизнь, как мы постараемся доказать в дальнейшем, принципиально отличаются от основополагающих понятий и принципов общепринятой экономической науки, которые обычно излагаются в курсах основ политической экономии.

Только с развитием менового и денежного хозяйства хозяйственная деятельность утрачивает свой качественный характер. Теперь на первый план выступает количественный интерес, заинтересованность в том, чтобы получить максимальное количество, которое в результате обмена может принимать любые качественные формы. При этом в процессе денежно-меновых отношений (товарность хозяйства) само количество все более теряет связь с качеством и постепенно приобретает все более абстрактный характер стоимости, оторванной от ее конкретного содержания и смысла для данных потребностей. Вступает в силу категория цены и в сочетании с другими категориями (если таковые имеются) дает ту экономическую систему, которая, как правило, только и рассматривается в политической экономии.

Такая же катастрофа ожидает обычную теоретическую систему, если из нее выпадает какая-либо иная категория, к примеру категория заработной платы. И даже если из всех возможных народно-хозяйственных систем, которым эта категория чужда, мы сделаем объектом анализа ту, в которой во всей полноте представлены меновые отношения и кредит, а следовательно, категории цены и капитала, например систему крестьянских и ремесленных семейных хозяйств, связанных меновыми и денежными отношениями, то даже и в этом случае мы легко сможем убедиться в том, что структура такого хозяйства лежит вне рамок привычной системы, политэкономических понятий, характерных для капиталистического общества.

Достаточно беглого взгляда на внутреннюю структуру семейного трудового крестьянского хозяйства, где семья, вооруженная средствами производства, прикладывает свою рабочую силу к земле и в результате года труда получает определенную массу продукции, чтобы убедиться в полной невозможности, не прибегая к категории заработной платы, привнести в ее структуру чистый доход, вытекающую из него ренту и процент на капитал как реальные экономические категории в капиталистическом смысле слова.

На самом деле крестьянин или ремесленник, который трудится в собственном хозяйстве без привлечения наемного труда, получает в результате года труда определенное количество продукции (изделий), которое, будучи обменено на рынке, создает валовой доход его хозяйства. Из валового дохода можно вычесть стоимость вещественных затрат, которая обеспечила функционирование хозяйства в течение года; в результате получим прирост стоимости натуральной продукции, произведенный семьей в течение года путем затраты собственного труда, или, иначе, трудовой доход.

Этот трудовой доход семьи является единственно возможной в крестьянском или ремесленном хозяйстве категорией дохода, ибо он не допускает никакого объективного расчленения. Поскольку социальный феномен «заработная плата» отсутствует, то должен отсутствовать также и социальный феномен «чистая прибыль», и, таким образом, капиталистический метод расчета рентабельности также неприложим.

К этому необходимо, конечно, добавить, что этот нерасчленимый трудовой доход не будет всегда одним и тем же для всех семейных предприятий. Он будет варьироваться в зависимости от рыночной конъюнктуры, отдаленности от рынка, степени оснащенности средствами производства, численности и состава семьи, качества земли и прочих условий производства.

Тем не менее, как мы увидим позже, дополнительный доход, полученный за счет более выгодного положения или лучшей оснащенности хозяйства средствами производства, ни по своей природе, ни по величине не идентичен абсолютной ренте и проценту на капитал, характерным для капиталистического хозяйства.

Величина трудового дохода определяется прежде всего численностью и составом трудящейся семьи, в частности числом ее трудоспособных членов, затем производительностью трудодня и, что особенно важно, степенью напряженности рабочей силы, степенью самоэксплуатации, которая заставляет работающих вырабатывать в течение года более или менее значительное число трудодней.

Глубокое изучение обширного эмпирического материала по крестьянскому хозяйству в России и других странах дает право предполагать, что упомянутая нами степень самоэксплуатации в процессе труда определяется совершенно специфическим равновесием между уровнем удовлетворения потребностей семьи и тяжестью (обременительностью) самого труда.

На самом деле каждый следующий выработанный рубль трудового дохода семьи можно рассматривать с двух точек зрения. Во-первых, с точки зрения значения, которое он имеет для потребления, для удовлетворения потребностей семьи; во-вторых, с точки зрения напряженности, тяжести прилагаемого труда, необходимого для того, чтобы выработать этот рубль. Понятно, что по мере увеличения прибавки произведенной массы продукта субъективная оценка потребительского значения каждого следующего Рубля будет снижаться, а вот тяжесть его добывания, требующего все большего напряжения сил и все более тяжелой самоэксплуатации, станет возрастать. До тех пор пока между обоими элементами оценки не наступит равновесия и напряженность труда не будет ниже в своей оценке, чем значение потребностей, ради удовлетворения которых приходится испытывать это напряжение, до тех пор семья, работающая без привлечения наемного труда, имеет полное основание продолжать свою хозяйственную деятельность. Но как только это равновесие достигнуто, продолжение трудовой деятельности становится бессмысленным, ибо каждое следующее трудовое усилие будет с точки зрения хозяина тяжелее, чем отказ от вытекающего из этого усилия экономического эффекта.

Как показывают наши собственные исследования, а также работы профессоров А. И. Челинцева, Н. П. Макарова и Б. Д. Бруцкуса, момент наступления равновесия сильно колеблется и определяется, во-первых, конкретными для каждого хозяйства условиями производства, рыночной конъюнктурой, удаленностью от рынка, которые влияют на степень тяжести труда, и, во-вторых, размером и составом семьи и неотложностью ее потребностей, которые обусловливают уровень оценки потребления. Так, например, следствием любого роста производительности труда является возможность производить то же самое количество продукции меньшими усилиями, что позволяет хозяйству повысить доход и удовлетворить потребности семьи в полном объеме. С другой стороны, наличие в хозяйстве нетрудоспособных членов семьи повышает потребительское значение каждого выработанного рубля валового дохода и побуждает к увеличению степени самоэксплуатации семейной рабочей силы, для того чтобы хоть в какой-то мере поддержать жизненный уровень семьи, которому грозит снижение в результате возросших потребностей.

Исходя из описанной выше природы основополагающих экономических постулатов крестьянское семейное хозяйство вынуждено так использовать рыночную конъюнктуру и естественные условия производства, чтобы иметь возможность обеспечить внутреннее равновесие при максимально возможном уровне благосостояния семьи. Это достигается внедрением таких технологий в организацию производства в хозяйстве, которые обеспечивают максимальный заработок на трудодень.

Таким образом, не объективный арифметический расчет максимально возможной чистой прибыли в соответствии с особенностями народно-хозяйственной конъюнктуры определяет приемлемость или неприемлемость тех или иных хозяйственных мер или процессов, а также все содержание семейного хозяйства, но внутрихозяйственное противостояние субъективных оценок, хотя и с учетом объективно данных условий конкретного хозяйства.

От предприятия, построенного по описанным выше принципам, не следует ожидать никаких экстравагантностей в отношении ведения хозяйства, ибо обычно объекты, обеспечивающие максимальный заработок на затраченный трудодень и обеспечивающие капиталистическому хозяйству максимальную прибыль, располагаются в одной плоскости. Однако эмпирические исследования свидетельствуют, что в ряде случаев структурные особенности крестьянского семейного хозяйства вынуждают крестьянина отказываться от образа действий, диктуемого обычной формулой расчета капиталистической прибыли.

Подобные различия выражены особенно четко в густонаселенных районах, где недостаток земли лишает крестьянскую семью возможности полностью реализовать свою рабочую силу в условиях оптимальных форм организации труда, т. е. таких, которые обеспечивают максимальный заработок. Для капиталистического хозяйства такие оптимальные формы организации, при которых достигается оптимальный уровень производственной интенсификации, являются обязательной нормой. Ибо в условиях дальнейшей интенсификации, согласно закону убывающего плодородия, постоянно снижается эффект от увеличения затраты труда и, следовательно, неотвратимо уменьшается чистая прибыль. Наоборот, в крестьянском хозяйстве, страдающем от малоземелья, стремление к покрытию потребностей в течение года заставляет семью прибегать даже к малорентабельной интенсификации и ценой снижения заработка на трудодень добиваться роста валового трудового дохода за год.

Так, в обследованных проф. Э. Лауром малоземельных хозяйствах Швейцарии крестьяне утраивали интенсивность. При этом они существенно теряли в заработке на единицу выработки, но зато выигрывали возможность на очень ограниченном участке земли полностью использовать свою рабочую силу и прокормить семью. Таким же образом малоземельные крестьяне северной и западной России расширяют посевы льна и картофеля, часто менее рентабельные по сравнению с овсом, но за этот счет обеспечивают более высокую производительность труда и повышают валовой заработок семьи.

Другими словами, капиталистическое хозяйство может повышать интенсивность выше оптимальной лишь в том случае, если изменившаяся конъюнктура рынка сама сдвигает этот оптимум в направлении более высокой интенсивности. В семейном же трудовом хозяйстве интенсификация возможна без каких-либо рыночно-конъюнктурных изменений и только под нажимом внутрихозяйственных сил: в первую очередь вследствие неблагоприятного соотношения между размерами семьи и земельного надела. Описанные здесь особенности крестьянского семейного хозяйства, безусловно, накладывают отпечаток на всю национально-экономическую систему, если эта последняя складывается исключительно на базе семейного хозяйства и в силу этого лишена категории заработной платы.

Эта специфика выступает особенно четко при анализе ренты в условиях семейного хозяйства.

Абсолютная рента как объективная народно-хозяйственная категория дохода, которая складывается из валового дохода за вычетом вещественных издержек производства, заработной платы и обычного процента на капитал, естественно, невозможна в семейном хозяйстве просто потому, что вычитаемые величины в этом случае отсутствуют. Тем не менее для товарных семейных хозяйств обычные рентообразующие факторы, конечно, сохраняются, в том числе более высокое плодородие земли, меньшая удаленность от рынка, и продолжают все сильнее влиять на доходы и размер выработки на единицу труда.

Более глубокий анализ показывает, однако, следующее: один только неделимый трудовой доход семейного хозяйства и соответственно благополучие хозяйствующей семьи не увеличиваются в такой степени, в какой растет рента капиталистического предприятия под действием тех же факторов, ибо трудящийся крестьянин, констатируя рост производительности труда, безусловно, постарается добиться равновесия внутрихозяйственных факторов еще раньше, т. е. при меньшей степени самоэксплуатации своей рабочей силы. Он удовлетворяет потребности семьи несколько полнее в условиях меньшего напряжения ее усилий и как следствие – снижает техническую интенсивность хозяйства в целом.

Однако, по мнению А. Н. Челинцева и Н. П. Макарова, эта напоминающая ренту ситуация, выражающаяся в несколько более высоком жизненном уровне, не является продолжительной, ибо территории, где такое возможно, без сомнения, привлекут поток населения из менее благополучных зон, в результате чего произойдет дальнейшее мельчание земельных наделов, что, в свою очередь, повлечет за собой интенсификацию крестьянского труда и соответствующее снижение благосостояния до обычного уровня.

Если в таких условиях начнут действовать аренда и свободная продажа земли, то, естественно, цена на нее будет определяться капитализацией ренты, так как категория ренты даже в нашем нынешнем понимании этого слова, как мы только что видели, вообще отсутствует в исследуемом нами хозяйственном укладе.

Тем не менее совершенно бесспорно, что при землепользовании в условиях товарно-денежных отношений переход наделов из одних рук в другие не может происходить безвозмездно. Таким образом, перед нами встает основной вопрос экономики семейного хозяйства: чем определяется цена земли? Что может заплатить крестьянское хозяйство за землю и за сколько оно ее отдаст?

Мы сможем ответить на поставленный вопрос, если подойдем к нему, отталкиваясь от понятия специфической рентабельности, которую мы выявили для трудового семейного хозяйства. При таком подходе следует, что аренда или приобретение земли будут выгодными для крестьянской семьи, только если с ее помощью можно будет добиться равновесия в хозяйстве либо за счет более высокого, чем до сих пор, уровня жизни, либо за счет меньшего напряжения рабочей силы.

Крестьянские хозяйства, владеющие значительными наделами и, следовательно, имеющие возможность использовать всю рабочую силу семьи при оптимальном уровне интенсивности сельскохозяйственных работ, не нуждаются в аренде или покупке земли с целью ее производственного использования, и любая затрата в этом направлении представляется крестьянину нерациональной, ибо она не способствует улучшению материального благополучия семьи и ведет лишь к расходованию средств.

Для семьи же, владеющей малым наделом, на котором может быть использована лишь часть ее рабочей силы, приобретение нового объекта с целью реализации неиспользованных трудовых ресурсов представляется очень важным, так как позволяет приблизить степень интенсификации хозяйства к оптимальному уровню, а зачастую и использовать рабочее время, ранее обреченное на вынужденную потерю.

В обоих случаях увеличение заработка на выработанную единицу и, следовательно, подъем благосостояния могут быть столь значительными, что семейное хозяйство получит возможность значительную часть валового дохода, полученного с вновь приобретенного участка, использовать на уплату аренды или покупки.

Несмотря на кажущуюся парадоксальность, мы смеем даже утверждать, что крестьянское хозяйство будет готово платить за землю тем больше, чем ее у него меньше и чем оно беднее. В результате нам придется признать, что цена на землю как объективная народно-хозяйственная категория зависит от сложившейся конъюнктуры земельного рынка, т. е. от степени и остроты нужды в земле среди малоземельных, а также от предложения оставшейся по каким-то причинам свободной земли.

Таким образом, в системе семейного хозяйства уровень Цен на землю зависит не только от рыночной конъюнктуры сельскохозяйственных продуктов и вытекающей из нее рентабельности аграрного производства, а в еще большей степени от увеличения плотности сельского населения региона.

Исследования проф. В. А. Косинским динамики земельных и арендных цен в России, а также соответствующие Работы Э. Лаура по крестьянскому хозяйству в Швейцарии свидетельствуют, что цены, которые малоземельные крестьянские хозяйства платят за землю, значительно превышают капиталистическую абсолютную ренту и могут служить эмпирическим подтверждением наших теоретических постулатов.

Чрезвычайно интересно, что обстоятельства, связанные с другой народно-хозяйственной категорией – с обычным для товарного рынка процентом на капитал, в рамках семейного предприятия проявляют себя аналогично.

Ясно, что использование капитала будет выгодным семейному хозяйству, только если в результате оно получит возможность при более высоком благосостоянии, чем прежде, обеспечить равновесие между тяжестью труда и степенью удовлетворения потребностей.

Во всех случаях, когда новые затраты капитала – будь то за счет повышения производительности труда или расширения зоны его приложения – обещают подъем благосостояния, семья готова платить на него очень высокий процент. Но, естественно, он не должен быть столь высоким, чтобы свести на нет выгоду, ожидаемую от нового приложения капитала.

Возникающие по описанной выше схеме спрос, с одной стороны, и предложение – с другой, определяют ценообразование на рынке в условиях нормального рыночного процента на ссуду.

Другими словами, согласно вышесказанному нам следует предположить, что хотя «оборот капитала» в семейном хозяйстве не дает дохода с капитала в форме некоторого особого объективно существующего вида, но зато оказывает существенное влияние на производительность труда, а тем самым и на уровень неделимого трудового дохода, а также на момент наступления внутрихозяйственного равновесия. Нормальный уровень рыночного процента по ссуде определяется, однако, не целиком всем продуктивным кругооборотом капитала в стране (который, очевидно, осуществляется не по классической формуле (Д – Т – Д + П), а только конъюнктурой спроса и предложения в той части национального капитала, которая находится в кредитном обращении.

Совершенно особенно происходит в семейном хозяйстве и внутрихозяйственный оборот капитала. Если семейное хозяйство не пользуется ссудным кредитом посторонних источников, то оно вынуждено удовлетворять требованию, согласно которому любая капитальная затрата на хозяйство, как при первоначальном его накоплении, так и при его воспроизводстве, не только должна сулить выгоду, но, кроме того, семья должна быть в состоянии выделить на эту затрату требуемую сумму из своего трудового дохода, что, разумеется, возможно только за счет собственного потребления.

Это, разумеется, возможно, только если потребительское значение суммы, предназначенной для производства, в глазах трудящейся семьи представляется меньшим, чем ее значение для производства.

Ясно, что средства для создания капитала семья сможет выделить из своего годового дохода тем легче, чем он выше. В тяжелые периоды недородов или неблагоприятной рыночной конъюнктуры бывает очень трудно при низких заработках семьи изымать какую-то часть дохода из потребления, чтобы использовать ее для создания новых капитальных стоимостей или даже просто направить на замену оборотного капитала. Согласно сказанному в национально-экономической системе трудового семейного предприятия, или, иначе, в экономической структуре общества, в котором производство реализуется в форме крестьянского или ремесленного предприятия и где полностью отсутствует институт наемного труда, существуют следующие экономические категории:

1. Единый неделимый трудовой доход семьи, реагирующий на рентообразующие факторы.

2. Товарные цены.

3. Процесс воспроизводства средств производства (образование капитала в широком смысле слова).

4. Цены на капиталы, находящиеся в кредитном обращении.

5. Цена на землю.

Еще более необычную картину мы увидим, если усложним рассматриваемую здесь форму семейного хозяйства тем, что уберем из нее категорию рыночной цены, т. е. факт товарообмена. На первый взгляд могло бы показаться, что почти натуральное в этом случае семейное хозяйство не носит никаких признаков народно-хозяйственного уклада. На самом же деле более пристальное наблюдение свидетельствует, что это вовсе не так. В социально-экономическом массиве, состоящем сплошь из интегрированных трудовых хозяйств, покрывающих свои потребности в натуральной форме, оказывается все-таки возможным проследить целый ряд социально-экономических отношений, которые упорядочивают организацию каждой отдельной натурально-хозяйственной единицы и унифицируют ее производственную структуру.

На самом деле внутренняя частнохозяйственная структура отдельных натуральных семейных предприятий здесь та же, что и там, где она включена в меновые отношения, за исключением некоторых особенностей в расчете рентабельности, о которых уже сказано в начале данной статьи. Определяющим остается здесь то же понятие рентабельности, только еще более четко выступает невозможность применения формулы рентабельности капиталистического предприятия. Здесь также определяется равновесие между степенью удовлетворения потребностей и степенью тяжести труда. Так же точно происходят здесь процессы образования и замены средств производства. И если здесь отсутствует рентообразующий фактор отдаленности рынка, то все же различия в почвенно-климатических условиях, без сомнения, вносят в натуральное хозяйство определенный связанный с рентой момент.

Наибольшее значение для структуры натурального хозяйства имеет, однако, то обстоятельство, что интенсивность сельскохозяйственного производства и его организационные формы в наибольшей степени зависят от размеров земельного надела, которым располагает трудящаяся семья, и от уровня ее потребностей, т. е. от ее внутренних факторов (численность и состав семьи, соотношение между размерами семьи и надела, используемого в сельскохозяйственном производстве).

В этой связи плотность населения и формы землепользования приобретают значение исключительно важного социального фактора, который принципиально определяет народно-хозяйственный уклад. Другим, менее важным, но также существенным социальным фактором является традиционный образ жизни, связанный с привычками и обычаями и определяющий уровень потребностей, а следовательно, и напряженность рабочей силы.

Формулируя мысль иначе, можно сказать, что если представить себе некоторую территорию с натуральным крестьянским хозяйством и проанализировать этот социально-экономический массив, то можно увидеть, что, несмотря на отсутствие транспортных связей, на некоторую народно-хозяйственную диссоциацию отдельных хозяйственных единиц, внутри этой территории имеет место Целый ряд сложных экономических процессов, а их определяющим фактором являются демографические особенности, влияющие на плотность населения и его миграцию. Эти моменты определяют выбор системы земледелия, уровень благосостояния, а следовательно, и форму накопления капитала в каждом конкретном случае, а также возможности налогообложения населения, которое создает базу для государственной и культурной организации нации.

Независимо от демографических факторов в нашем примере выделятся области более высокого благосостояния там, где рентообразующие факторы (качество земли и т. д.) особенно сильны. Как показывают эмпирические исследования в аграрных странах с полунатуральным укладом, исключительное значение приобретает здесь почти всегда (вследствие отсутствия регулирующего действия конъюнктуры рынка и ее экономического давления) внеэкономический пресс в форме административного регулирования землепользования, а иногда и «воинствующего регулирования» миграционных волн населения.

В странах с абсолютно натуральной хозяйственной структурой мы можем выделить следующие категории социально-экономического характера, определяющие устройство конкретных хозяйств:

1. Неделимый трудовой доход семьи, который определяется: а) плотностью населения, б) традиционным уровнем потребностей, в) рентообразующим воздействием более благоприятных почвенно-климатических условий.

2. Возможность капиталообразования и налогообложения населения, зависящие от уровня благосостояния.

3. Экономические меры, предпринимаемые государственной администрацией, которая регулирует землепользование и миграционные процессы путем внеэкономического воздействия.

Абсолютным антиподом системе семейного хозяйства является другой тип хозяйствования, также не содержащий категории заработной платы, – рабовладельческое хозяйство.

Различие бросается в глаза уже при первом сравнении частнохозяйственной морфологии структурных типов предприятий в том и другом случаях. Крестьянин и ремесленник являются самостоятельными хозяевами. Они самостоятельно распоряжаются и организуют производственную и прочую хозяйственную деятельность, получают в свое полное распоряжение и в полном объеме продукт своего труда соответствующей производительности, к которой их вынуждают и которую определяют потребности их семей, степень удовлетворения которых ограничивается только лишь тяжестью самого труда. Все эти моменты полностью отпадают в рабовладельческом хозяйстве.

Раб трудится в производстве, зависящем от чужой воли; он является лишь слепым орудием этой чужой воли, не имеет права на продукт своего труда, побуждается к труду только угрозой применения наказания и удовлетворяет свои потребности в зависимости от произвола рабовладельца и только в той мере, какая необходима для поддержания его (раба) работоспособности.

Для рабовладельца использование раба имеет смысл лишь постольку, поскольку после покрытия издержек производства и затрат на содержание раба у него остается прибавочный продукт, который, будучи реализован на рынке, дает объективный доход от рабовладения. Как уже было показано Г. И. Нибуром, институт рабовладения появляется в тот момент, когда развитие производительных сил человечества достигло такой стадии, когда упомянутый прибавочный продукт уже может быть произведен.

Так как стоимость содержания рабов определяется физиологическими нормами и характером выполняемой работы и не является народно-хозяйственной категорией, за которой скрываются сложные социально-экономические зависимости (как это видно на примере категории заработной платы), то раб, если абстрагироваться от этических норм патриархального жизненного уклада, которые приобретают большое значение, например, в рабовладельческом обществе мусульманского мира, с точки зрения организации труда мало чем отличается от рабочего скота.

Изложенные здесь особенности частнохозяйственной организации рабовладельческого предприятия имеют многочисленные и для национальной экономики существенные последствия.

Из валового дохода своего предприятия после покрытия вещественных издержек производства и расходов на содержание раба рабовладельцу остается некоторая сумма дохода. Если из этой суммы вычесть обычный процент, рассчитанный на вложенный основной и оборотный капитал, а не на стоимость раба, то, очевидно, остаток следует отнести к доходу раба.

В капиталистическом обществе этот причитающийся трудящемуся остаток составил бы часть его заработной платы, которая (часть) превышает стоимость пищи, одежды и жилья, предоставляемых предпринимателем. В системе же рабовладельческого хозяйства эта часть дохода, чисто экономически выработанная в процессе рабского труда, в силу положения рабовладельца присваивается им, а не рабом, и превращается в совершенно новый вид нетрудового дохода, который для рабовладельца есть цель и смысл.

Этот доход, уже более не представляющий собой чисто техническую норму (как, например, затраты на содержание раба), определяется сложной системой целого ряда социально-экономических взаимозависимостей, представляет собой народно-хозяйственную категорию и образует рабовладельческую ренту, поступающую владельцу в силу права собственности. Если рабовладельческое предприятие является аграрным хозяйством, то нетрудовой доход из рабовладения будет расти одновременно с превращением менее благоприятных условий производства и транспортных возможностей в более благоприятные. Но так как раб и его производительность остаются при этом неизменными и доход рабовладельца при замене одного раба другими не снижается, то образовавшийся здесь прибавочный доход не следует связывать с рабовладением как таковым, а нужно отнести за счет земли (ибо он образовался благодаря более высокому плодородию почвы или близости земельного надела к рынку) и рассматривать как обычную дифференциальную ренту. До тех пор пока сохраняется возможность на основе рабского труда получать такой же технический результат, как и на основе труда наемного, эта земельная рента будет количественно соответствовать земельной ренте капиталистического сельского хозяйства.

Таким образом, в теории рабовладельческого хозяйства могут сохраняться все социально-экономические категории капиталистического хозяйства с той только разницей, что категория наемного труда заменяется рабовладельческой рентой. Эта последняя присваивается рабовладельцем, и ее капитализированная стоимость дает цену на раба, которая является объективным рыночным феноменом.

Размер рабовладельческой ренты определяется продуктивностью ее использования (определение заработной платы через производительность предельного рабочего аналогично схеме, принятой в системах англо-американских теоретиков). Сложнее представляется определение рыночной цены на раба. Как уже указывалось, она имеет тенденцию, с одной стороны, достигать размера капитализированной ренты предельного раба, которая является, так сказать, потребительской ценой, в то время как, с другой стороны, себестоимость «производства рабов» образует цену предложения. Здесь нам следует различать две системы рабовладельческого хозяйства:

1. Система, в которой пополнение армии рабов происходит путем доставки взрослых людей, плененных в чужих странах в ходе войн, а эксплуатация ориентирована на полный и быстрый износ рабочей силы при отсутствии расходов на воспитание детей (воспроизводство) и длительное поддержание жизни взрослых.

2. Система, в которой пополнение армии рабов происходит путем воспроизводства человеческого материала внутри семьи раба, т. е. естественным путем, что, конечно, требует затрат на воспитание потомства, а также предполагает меньшую степень эксплуатации рабочей силы рабов, в частности женщин.

В первом случае себестоимостью приобретения раба являются затраты на его пленение. Во втором – затраты на взращивание и воспитание, которые, как правило, значительно выше. В исторические периоды, благоприятствовавшие приобретению человеческого материала путем пленения противников в ходе войны, например в Древнем Риме, в античных государствах Передней Азии и даже в первые десятилетия в испанской Америке, цена по себестоимости, т. е. издержки производства человеческого материала, была очень низка и обычная капитализированная рабовладельческая рента превосходила ее во много раз. Доказательством тому является высокая рыночная цена патентов на приобретение рабов испанской короны, на основании которых в первоначальный период импорта негров в Америку выдавалось право на поимку и ввоз рабов.

Дешевизна человеческого материала позволяла расширять рабовладение и использовать рабов при постоянном снижении производительности труда, но, естественно, лишь до того момента, когда неуклонно падающая рабовладельческая рента уравнивалась с себестоимостью приобретения. Этот момент определял рыночную цену раба и размер рабовладельческого хозяйства. В той мере, в какой скудеют источники захвата рабов в результате частых войн и разорения, все выше растет себестоимость их приобретения, все быстрее растет рыночная цена, а применение рабов, дающее низкую рабовладельческую ренту, становится нерентабельным и постепенно отмирает. В результате объем рабовладения сокращается.

Согласно всему сказанному важным обстоятельством гибели античной рабовладельческой системы можно считать то, что при переходе от приобретения рабов путем пленения в процессе войн к мирному, т. е. путем естественного воспроизводства, античное хозяйство столкнулось со столь высокой себестоимостью приобретения рабов, что она уже начала превышать капитализированную ренту.

Во всяком случае цена на раба как феномен, подчиняющийся закономерности рынка, представляет собой объективную категорию, которая определяет производство раба в частнохозяйственной системе учета. Очевидно, что с позиции частнохозяйственной рабовладельческое хозяйство выгодно лишь постольку, поскольку приобретение раба обеспечивает рабовладельцу чистый доход, не меньший, чем рабовладельческая рента, которая в данный момент существует как объективная народно-хозяйственная данность и материализуется через рыночные отношения как цена за раба.

Следует еще напомнить, что рабовладение (или в более общем определении – подневольность человека в ее экономическом выражении) существует в целом ряде весьма отличных друг от друга вариантов.

Так, например, русское крепостное право в форме оброка является полной противоположностью описанной выше системе рабовладения. Эта форма есть совершенно особое сочетание семейного трудового хозяйства с рабовладельческим и представляет чрезвычайный теоретический интерес.

Сельскохозяйственное предприятие оброчного крестьянина было организовано в обычной для семейного трудового хозяйства форме. Трудящаяся семья всю свою рабочую силу использовала только в собственном сельскохозяйственном или каком-либо другом промысле. Однако в силу внеэкономического давления такое предприятие было вынуждено отдавать владельцу крепостной семьи определенную сумму произведенной стоимости, которая называлась «оброк» и представляла собой крепостную ренту.

Несмотря на сходство правового положения раба и крепостного, экономические структуры рабовладельческого и крепостного хозяйств совершенно различной природы, а оброк ни качественно, ни количественно не совпадает с рабовладельческой рентой.

Хозяйство крепостного оброчного крестьянина ни в чем не отличается по своей внутренней частнохозяйственной структуре, как это уже подчеркивалось, от обычной и уже известной формы семейного трудового хозяйства.

При этом режиме семья на свой страх и риск ведет собственное хозяйство, получает в собственное распоряжение произведенный продукт, стимулируется собственными потребностями к затрате своей рабочей силы, а количество продукта, которое должно быть произведено, определяется специфическим для данного семейного трудового хозяйства равновесием между степенью тяжести труда и удовлетворением потребностей семьи.

В данном случае вследствие внеэкономического пресса семья вынуждена так регулировать это равновесие, чтобы за счет произведенного продукта помимо удовлетворения собственных потребностей можно было выделить средства на уплату помещику оброка.

Из-за такой более напряженной потребности в материальной стоимости в данном типе по сравнению со свободным крестьянским хозяйством равновесие между тяжестью труда и степенью удовлетворения потребностей достигается за счет более высокой степени самоэксплуатации труда, чем в свободном крестьянском хозяйстве. При этом, однако, большее напряжение рабочей силы не позволяет создавать столько добавочного продукта, сколько необходимо на покрытие оброка, а, следовательно, часть требуемой стоимости неизбежно изымается из потребностей семьи, что влечет за собой снижение уровня благосостояния оброчной семьи по сравнению с семьей свободного крестьянина.

Выплачивая помещику оброк частично ценой ужесточения напряженности рабочей силы, частично за счет ограничения удовлетворения собственных потребностей, крепостное хозяйство создает одну национально-экономическую категорию – нетрудовой доход помещика, т. е. крепостную ренту.

Без учета выплаты этой ренты оброчное хозяйство в любом другом отношении остается обычным семейным трудовым хозяйством со всеми присущими ему и показанными выше организационными особенностями.

Если обратиться теперь к факторам, определяющим высоту оброка, то сначала необходимо рассмотреть его особую природу. Оброк, выплачиваемый под давлением внеэкономических рычагов, в его количественном отношении определяется волей помещика. Интересы его требуют доведения оброка до возможного максимума. Единственным естественным ограничением является угроза разорения крепостного хозяйства и утраты им способности к налогообложению.

Таким образом, высоту оброка можно будет считать нормальной до тех пор, пока он выплачивается за счет увеличения напряжения трудовых усилий крепостных и снижения их собственного потребления, но не за счет замены или вынужденного создания нового капитала.

Если налоговый пресс приостанавливает замену и создание нового капитала в крестьянском хозяйстве, то оброчная система начинает подрывать собственные корни.

Разумеется, что оброчные хозяйства, находящиеся в более благоприятных рентообразующих условиях, могут выплачивать помещику и относительно более высокий оброк. Однако такое увеличение оброка следует отнести не за счет производительности труда человека, а за счет земли, и оно являет собой обычную дифференциальную земельную ренту.

В условиях свободной купли-продажи земли и крепостных работников часть оброка, образующаяся за счет земли и, в свою очередь, образующая земельную ренту, капитализируется и определяет цену на землю, тогда как прочая часть, создающаяся трудом крепостного и представляющая собой крепостную ренту, капитализируясь, определяет товарную цену на крепостного работника.

Не требует доказательства, что крепостная рента определяется способностью предельного крестьянина платить оброк, производя продукцию в наиболее неблагоприятных условиях, тогда как дифференциальная земельная рента определяется соответствующей разницей между способностью к налогообложению предельного крестьянина и любого другого крестьянского хозяйства.

Учитывая существенные качественные различия между образованием и формой уплаты оброка, с одной стороны, и рабовладельческой ренты – с другой, а также различия в организации производства рабовладельческого и мелкого крепостного хозяйства, нельзя ожидать, что крепостная и рабовладельческая ренты будут количественно равны.

Еще значительнее различия в ценообразовании на крепостного работника и раба. Как мы могли уже заметить, в образовании цены на раба очень существенную роль играет себестоимость его приобретения. В крестьянском крепостном хозяйстве на оброке помещик не несет никаких расходов на воспроизводство человеческого материала – причина, почему число крепостных не определяется (как это характерно для рабовладельческого хозяйства) равновесием между предельными доходами и предельной себестоимостью раба. Воспроизводство потомства, а следовательно, и численность крепостных определяют сами крепостные. Поэтому способность к налогообложению, а тем самым и рента предельного крепостного определяются некоторым данным количеством крепостных в данной стране и в данное время.

Сказанного достаточно для морфологической характеристики оброчного крестьянского хозяйства. Противопоставляя эту систему экономическому типу рабовладельческого хозяйства, наглядно убеждаешься в том, что, несмотря на некоторое внешнее сходство правового положения, эти системы принципиально различны и определяются совершенно различными экономическими зависимостями.

В своем понимании рентабельности владелец рабовладельческого хозяйства приближается к несколько видоизмененной формуле капиталистического расчета этого показателя. В графу затрат на место заработной платы он ставит технико-физиологически обусловленные затраты на содержание раба. Чистый доход он расчленяет на три составные: процент на капитал, абсолютная рента и рабовладельческая рента.

Иначе обстоит дело с крепостным оброчным хозяйством, специфической особенностью которого является некоторая расчлененность хозяйственного субъекта и в котором понятие рентабельности в понимании крестьянской семьи сближается с типом рентабельности трудового семейного хозяйства, в то время как система расчета рентабельности, как ее понимает крепостник – помещик и землевладелец, является типичной для ренты и выражает стремление к поиску наиболее рентабельного вложения капитала.

Исследованное здесь различие в природе оброчного и рабовладельческого хозяйства ведет к двум весьма своеобразным выводам национально-экономического порядка. То обстоятельство, что владелец оброчного крестьянина, являясь субъектом собственности и права на присвоение ренты, не является одновременно субъектом собственно производства (каким является владелец рабовладельческого хозяйства), весьма необычно проявляется в том, что оброк в сильной степени подвержен воздействию демографических факторов, от которых рабовладельческая рента совершенно не зависит.

На самом деле, в организации рабовладельческого хозяйства численность рабов всегда может быть приведена в соответствие с потребностью в труде, которая возникает в хозяйстве при оптимальной, т. е. обеспечивающей максимальную рабовладельческую ренту, степени интенсивности. Напротив, в крестьянском хозяйстве соотношение между наличной рабочей силой и размером используемой земельной площади в значительно меньшей степени поддается регулированию со стороны землевладельца и крестьян в направлении оптимума, ибо за редким исключением движение населения при крепостном режиме носит чисто натурально-элементарный характер. Поэтому здесь существует опасность относительного перенаселения, которое, как мы видели при анализе семейного трудового хозяйства, вызывает рост интенсификации выше оптимальной, снижает благосостояние населения и его способность нести налоговое бремя.

Возникает своеобразный феномен отрицательной ренты перенаселения, которая поглощает значительную часть оброка. Единственным выходом из этого положения является переселение части крепостного населения с перенаселенной земли и его использование в целях колонизации малонаселенных районов. Совершенно очевидно, что в этом случае существенно возрастает крепостная рента, которую производит переселенное население, количество которого приведено в оптимальное соотношение с площадью земли. С ростом ренты возрастает и образующаяся в результате капитализации цена на крепостного работника.

Этот рост делает переселение и колонизацию чрезвычайно выгодными как для землевладельца оброчной зоны, так и для самих затронутых этим процессом крестьян.

Завершая сравнительный анализ рабовладельческого и оброчного крепостного хозяйств, подчеркнем, что при прочих равных условиях рыночной конъюнктуры в равных исторических и природных условиях величина образовавшейся в том и другом случае ренты (рабовладельческой и крепостной) не всегда совпадает и, более того, значительно расходится. Не вдаваясь в подробный анализ этой исключительно интересной проблемы, который потребовал бы эмпирического исследования обширного материна, ограничимся лишь упоминанием, что с учетом этого различия в старой России времен крепостного права просматривались зоны преимущественно оброчного хозяйства и зоны с преимуществом хозяйств, для которых был характерен некоторый переход к барщине – форме организации хозяйства, приближающейся к рабовладельческой. Со временем эти зоны меняли свои географические границы под воздействием различных факторов, так как рабовладельческая рента то здесь, то там уступала место оброчной, зачастую превосходя первую, и, приспосабливаясь к этим изменениям, помещики переводили своих крестьян в зависимости от «конъюнктуры» с барщины на оброк и обратно.

Большой теоретический интерес представляет анализ часто встречающегося в истории ленного владения аграрным районом с натуральным хозяйством особого вида феодального уклада, при котором несущий производительный слой – облагаемые налогом крестьяне – остается абсолютно натурально-хозяйственным и выплачивает феодальному сюзерену налоги в натуральной форме, а получатели налога – князья, графы, монастыри и т. д. – «реализуют» собранную в натуральной форме земельную и крепостную ренты на отдаленных рынках.

В этой системе, общая экономическая структура которой соответствует изученному нами типу оброчного крепостного хозяйства, особый интерес представляет ценообразование на те из продуктов, которые феодал собирает в форме натурального налога и реализует на отдаленных рынках. Факт себестоимости продукта не может играть здесь никакой роли, если не считать себестоимостью содержание внеэкономического аппарата налоговых сборщиков и контингентов для подавления волнений.

Как известно, владелец оброчных крепостных, феодального поместья весьма слабо участвует в организации производства. Продукция, составляющая его феодальную ренту, является для него величиной, представленной в натуральной форме в результате уплаты налогов верноподданным ему населением поместья, и эту величину нельзя форсировать; не рискуя, конечно же, феодал может до определенной степени изменять состав продуктов, сдаваемых подневольными в качестве натурального налога, и пытаться привести его в соответствие с рыночной конъюнктурой. Но, учитывая слабую организационную гибкость крестьянского хозяйства, эта форма хозяйственной активности землевладельца также сталкивается с существенными препятствиями. Поэтому почти всегда хозяйственная деятельность феодала и его появление на рынке обречены на пассивность. Цены на его товар не связаны с его производством и диктуются только емкостью рынка сбыта. Это цены реализации некоторого количества определенных товаров.

В соответствии с этим в системе денежно-меновых отношений рента, поступающая феодалу только в силу его феодального права владения, зависит не только от количества натурального налога, но и от конъюнктуры этой продукции на рынке. Колебания рыночной конъюнктуры, несмотря на постоянство количества продукции, могут влиять на ренту, а тем самым и на цену даже самого феодального владения в ту и другую сторону.

Единственно возможная хозяйственная деятельность феодала ограничивается поэтому лишь некоторыми политико-экономическими мероприятиями, которые представляются ему необходимыми, чтобы поднять благосостояние его подданных и, следовательно, их способность к налогообложению.

Кроме перечисленных пяти основных типов некапиталистической организации хозяйства в прошлом и даже в настоящем нашей экономики имеется целый ряд других переходных и даже самостоятельных форм.

Так, в основном массиве крестьянского аграрного хозяйства мы находим вкрапления полутрудовых хозяйств – фермерского хозяйства как варианта семейного трудового хозяйства. В этом варианте наряду с рабочей силой семьи используется наемный труд, хотя и не в такой степени, чтобы придать ему капиталистический характер. В теоретическом плане наличие в этом варианте категории заработной платы должно, по-видимому, несколько изменить содержание прочих категорий трудового хозяйства, но не может полностью заменить их категориями капиталистического уклада.

Далее приходится, без сомнения, признать, что барщина периода крепостного права в России не является рабовладением в смысле негритянского рабовладения в Америке или рабовладельческих систем античного мира, хотя и сближается с ними, и что регулирующие барщину экономические закономерности не совпадают более с теми, которые выявлены нами в крепостном оброчном хозяйстве.

Невозможно также втиснуть античный ойкос (имущество, род, дом, жилище. – Ред.) целиком ни в один из типов изученных нами чисто экономических систем.

[…] Изложенные выше обстоятельства, очевидно, уже не однажды обращали на себя внимание научных кругов, и в последнее время нередко выражалась мысль о том, что было бы весьма полезно создание универсальной экономической теории, понятия и законы которой охватывали бы все возможные структуры экономической жизни человеческого общества.

Попытаемся выяснить, возможно ли построение подобной универсальной теории и может ли она служить средством научного познания.

С этой целью проведем сравнение уже изученных нами вариантов народно-хозяйственных формаций и выделим общие для всех их принципы и явления, которых оказалось пять:

1. Необходимость с целью организации производства вооружить человека как рабочую силу различными средствами производства и направить на их создание и замену часть годового производственного дохода.

2. Возможность благодаря применению принципа разделения труда значительно повышать как производственно-техническую, так и понимаемую в социальном смысле производительность труда.

3. Возможность осуществлять сельскохозяйственное производство с различной степенью напряженности труда и при различном уровне удельной концентрации средств производства на единицу площади, а также путем интенсификации предприятия увеличивать массу продукции на единицу площади и рабочей силы. Следует при этом учесть, что доход увеличивается менее быстро, чем затраты труда и средств производства.

4. Рост производительности труда и массы продукции на единицу площади как следствие более плодородной земли, более благоприятного рельефа и прочих природно-климатических условий.

5. Как следствие относительно более высокой производительности труда человека возможность производить одним работником большую массу продукции, чем необходимо для поддержания его жизни, трудоспособности, воспроизводства потомства и содержания семьи. Это обстоятельство является условием всякого социального и государственного строительства.

Анализируя приведенные выше пять универсальных принципов экономической деятельности людей, легко заметить, что во всех случаях речь идет о явлениях натурально-технического порядка. Это экономика вещей в натуре.

Эти явления зачастую игнорируются экономистами-теоретиками и считаются интересными только с точки зрения производственной техники, а ведь они чрезвычайно важны. Среди хаоса послевоенных событий их значение представляется нам особенно четко после того, как сложная конструкция народно-хозяйственного аппарата капиталистического общества надломилась и деньги утратили присущее им свойство быть абстрактным выражением стоимости.

В пяти приведенных нами принципах не содержится никакого элемента оценки вещей и явлений. Если такая оценка появляется и на ее основе формируется социально-экономический феномен объективной стоимости, то все вещи как бы обретают вторую сущность. Они превращаются в стоимости, а процесс производства наряду со своим натуральным приобретает также и стоимостное выражение.

И только тогда появляются все те выявленные нами народно-хозяйственные категории, которые в соответствии с социально-правовой структурой общества образуют одну из изученных нами специфических стоимостно-экономических систем народного хозяйства.

«Стоимостная» система охватывает своими категориями первоначально натуральные производственные процессы и подчиняет все специфическому для себя экономическому стоимостному учету.

Каждая из этих систем по своей природе глубоко индивидуальна, и попытка обобщить все системы в рамках какой-либо одной общеупотребительной теории может породить лишь общие, лишенные смысла фразы вроде известных и идеально типичных «преувеличивающих» констатации фактов, что, мол, во всех системах предприятие стремится добиться максимального эффекта при минимальных затратах, и тому подобные сентенции.

Поэтому в теоретической экономике представляется более рациональным для каждого народно-хозяйственного режима разрабатывать частную политическую экономию.

Единственной трудностью на этом пути является то, что в реальной экономической жизни мы очень редко встречаем какой-либо народно-хозяйственный уклад в виде (пользуясь термином биологии) «чистой культуры». Экономические системы сосуществуют обычно рядом и порождают весьма сложные конгломераты.

Даже в наше время в мировое капиталистическое хозяйство вкраплены значительные массы крестьянских трудовых семейных хозяйств, а в колониях и азиатских государствах все еще распространены экономические структуры, близкие к рабовладельческим или феодальным.

Анализируя прошлое экономики, мы еще долго и часто, если не постоянно, будем свидетелями такого сосуществования форм – либо первоначального капитализма с феодальным и крепостническим, либо рабовладельческого хозяйства с крепостным и свободным трудовым семейным производством и т. д.

В этих случаях каждая система, оставаясь замкнутой в себе, будет соприкасаться с другими объективно общими народно-хозяйственными элементами, которые в нашей таблице при сравнении систем совпадают. Этот контакт будет обычно иметь место на уровне рыночных товарных цен и цен на землю.

Так, например, в России в период начиная с освобождения крестьян (1861) и до революции 1917 года в аграрном секторе существовало рядом с крупным капиталистическим крестьянское семейное хозяйство, что и привело к разрушению первого, ибо сравнительно малоземельные крестьяне платили за землю больше, чем давала капитализированная рента капиталистического сельского хозяйства, что неизбежно вело к распродаже крупной земельной собственности крестьянам.

Иное дело, когда высокая земельная рента, которую давало в Англии XVIII веке крупное капиталистическое овцеводство, обусловливала ограбление крестьянского арендаторства, которое не было в состоянии обеспечить латифундистам столь же высокую ренту.

Не менее характерна замена барщины оброком и наоборот в различные периоды истории русского крепостного права, что каждый раз было вызвано превышением рабовладельческой ренты оброком и соответственно наоборот. И не исключено, что экономическую причину уничтожения рабовладения следует искать в том, что рента капиталистического предприятия, основанного на наемном труде, превышала сумму земельной и рабовладельческой ренты. Это, а также ряд аналогичных примеров исключают сомнения в огромном значении проблемы сосуществования различных хозяйственных систем. Ныне, когда наш мир постепенно перестает быть миром лишь европейским и когда Азия и Африка с их своеобычным и экономическими формациями вступают в круг нашей жизни и культуры, мы вынуждены ориентировать наши теоретические интересы на проблемы некапиталистических экономических систем.

Литература

1. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв. Сб. документов Л., 1958, с. 96.

2. Карамзин Н.М. История государства Российского. СПб., 1824, т. Х, с. 208 – 209.

3. См. Пажитнов К.А. Дворянская историография о происхождении крепостного права в России (в дореформенный период). В кн.: Вопросы истории народного хозяйства СССР. М., 1957, с. 50–51.

4. Арцыбашев Н.С. Повествование о России. М., 1843. Т. III, с. 342.

5. Пажитнов К.А. Указ. соч., с. 51.

6. Чичерин Б. Н. Опыты по истории русского права. М., 1858, с. 175.

7. Там же, с. 191.

8. См. Чичерин Б.Н. Указ. соч., с. 227 – 228.

9. Там же, с. 228–229.

10. Соловьев С.М. Истории России с древнейших времен. М., 1960, кн. IV, с. 296.

11. Соловьев С.М. Указ. соч., кн. IV, с. 296.

12. Погодин М.П. Должно ли считать Бориса Годунова основателем крепостного права? – Русская беседа, 1858, кн. 12, отд. 2, с. 120.

13. См. Погодин М.П. Указ. соч., с. 124.

14. См. Пажитнов К.Л. Указ. соч., с. 69.

15. См. Сперанский М.М. Историческое обозрение изменений в праве поземельной собственности и в состоянии крестьян. – Архив исторических и практических сведений, относящихся до России. СПб., 1859, кн. 2, отд. 1, с. 28–30.

16. Сперанский М.М. Указ. соч., с. 42.

17. Там же.

18. См. Беляев И.Д. Крестьяне на Руси. М., 1903, с. 43, 47

19. Беляев И.Д. Крестьяне на Руси, с. 49.

20. Беляев И.Д. Крестьяне на Руси, с. 55 – 56.

21. Беляев И.Д. Крестьяне на Руси, с. 95.

22. См. Беляев И.Д. Законы и акты, устанавливающие в древней Руси крепостное состояние. – Архив исторических и практических сведений, относящихся до России. СПб., 1859, кв. 2, отд. 3, с. 90.

23. Беляев И.Д. Крестьяне на Руси, с. 104.

24. Беляев И.Д. Крестьяне на Руси, с. 97.

25. Там же, с. 191–300.

26. Беляев И.Д. Законы и акты…, с. 90.

27. Там же, с. 92.

28. Радищев А.Н. Избранные философские и общественно-политические произведения. М., 1952, с. 137.

29. Там же, с 135 – 136.

30. Там же, с. 1З8.

31. Восстание декабристов. Материалы. М. – Л., 1927, т. 4, с. 90.

32. Восстание декабристов. Документы. М., 1958, т. 7, с. 156.

33. Муравьев Н.М. Проект конституции. – Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М., 1951, т. 1, с. 301.

34. Цит. по: История русской экономической мысли. М., 1958, т. 1, ч. 2, с. 166.

35. Цит. по: Волк С.С. Исторические взгляды декабристов. М.-Л., 1958, с. 378.

36. Тургенев Н.И. Нечто о крепостном состоянии в России. – Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. М., 1951, т. 1, с. 218.

37. Цит. по: Базанов В.Г. В.Ф. Раевский. М.-Л., 1949, с. 108.

38. Фонвизин М.А. Из «3аписок». – Избранные социально-политические и философские произведения декабристов, т. 1, с. 367.

39. См. Волк С.С. Исторические взгляды декабристов, с. 366.

40. См. Пажитнов К.А. Дворянская историография о происхождении крепостного права (в дореформенный период), с. 56–57.

41. Цит. по: Истории русской экономической мысли. М., 1958, т. 1, ч. 2, с. 170.

42. Герцен А.И. Юрьев день! Юрьев день! – Собр. соч. в 30-ти т. М., 1957, Т. XII, с. 81.

43. Белинский В.Г. Борис Годунов. – Собр. соч. в 3-х т. М., 1948, т. 3, с. 585.

44. См. Герцен А.И. О развитии революционных идей в России. – Собр. соч. в 30-ти т. М., 1956, т. VII, с. 154–155.

45. Герцен А. И. Крещеная собственность. – Там же, т. XII, c. 100.

46. Там же.

47. См. Герцен А.И. Письмо А.А. Герцену от 2 декабря 1858 г. – Собр. соч., т. XXVI, с. 229.

48. Герцен А.И. Русское крепостничество. – Там же, т. XII, с. 37.

49. См. Герцен А.И. Письмо А.А. Герцену от 2 декабря 1858 г. – Там же, т. XXVI, с. 229.

50. См. Герцен А.И. О развитии революционных идей в России. – Там же, т. VII, с. 168.

51. Герцен А.И. Крещеная собственность. – Там же, т. XII, с. 100.

52. Герцен А.Н. Крещеная собственность, с. 83, прим.

53. Чернышевский Н.Г. Избранные экономические произведения. М., 1948, т. II, с. 295.

54. Там же, с. 611.

55. Чернышевский Н.Г. Указ. соч., с. 628 – 629.

56. См. Иллерицкий В.Е. История России в освещении революционеров-демократов. М., 1963, с. 195–198.

57. Чернышевский Н.Г. Заметки по поводу статьи Бланка «Русский помещичий крестьянин». – Избранные экономические произведения. М., 1948, т.1, с. 76.

58. Добролюбов Н.А. Полн. собр. соч. М., 1935, т. II, с. 486.

59. Огарев Н.П. Избранные социально-политические и философские произведения. М., 1952, т. I, с. 527–528.

60. Цит. по: Иллерицкий В.Е. Революционная историческая мысль в России. М., 1974, с. 272.

61. Цит. по: Иллерицкий В.Е. Революционная историческая мысль в России, с. 272; ср. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1960, КН. IV, с. 296.

62. Ключевский В.О. Происхождение крепостного права в России. – Соч. в 8-ми т. М., 1959, т. 7, с. 246.

63. Ключевский В.О. Указ. соч. с. 251.

64. Ключевский В.О. Указ. соч. с. 251 – 252.

65. См. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв. Сб. документов. Л., 1958, с. 66–67, 90–91.

66. Ключевский В.О. Указ. соч. с. 243 – 244.

67. Дьяконов М.А. К. истории крестьянского прикрепления. СПб., 1893, с. 34.

68. Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя древней Руси. М.-Л., 1926, с. 270–271.

69. Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. СПб. – Киев, 1888, с. 137.

70. Там же, с. 154.

71. Там же, с. 137.

72. Михайлов П.Е. Обычный институт старожильства в процессе образования крепостного права. – Журнал Министерства народного просвещения, 1912, с.80 и сл.

73. Сергеевич В. И. Древности русского права. СПб., 1909 т. 1, с. 279.

74. Там же, с. 280.

75. Там же, с. 45.

76. Там же, 1903, т. 3, с. 160.

77. Адрианов С.М. К вопросу о крестьянском прикреплении. – Журнал Министерства народного просвещения, 1895, январь, с. 251.

78. Адрианов С.М. Указ. соч., с. 245–246.

79. См. Одынец Д.М. К истории прикрепления владельческих крестьян. – Журнал Министерства юстиции, 1908, № 1; Самоквасов Д.Я. Крестьяне древней Руси. – Архивный материал. М., 1909, т. II, ч. 1.

80. См. Самоквасов Д.Я. Указ. соч., с. 45–48.

81. Литвинов М.А. История крепостного права в России. М., 1897, с. 2–6.

82. Любовский М.К. Начало закрепощения крестьян. – В кн.: Великая реформа. М., 1911, т. 1, с. 1, 2.

83. Адрианов С.М. Квопросу о крестьянском прикреплении. – Журнал министерства народного просвещения, 1895, январь, с. 241.

84. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 247.

85. Там же, т. 20, с. 161.

86. Там же, т. 39, с. 71.

87. См. Маньков А.Г. Вопросы крепостного права и крепостничества в России в трудах В.И. Ленина. – В кн.: В.И. Ленин и проблемы истории. Л., 1970, с. 315–316.

88. История СССР с древнейших времен до наших дней в 2-х сериях, в 12-ти т. Первая серия. М., 1966, т. 1, с. 375–376.

89. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 25, с. 237.

90. См. Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в древней Руси. М. – Пг., 1922, с. 88–89.

91. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII в. М. – Л. 1946, с. 619–620.

92. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 6, с. 314–315.

93. См. там же, т. 1, с. 342.

94. См. там же, т. 39, с. 75–76.

95. См. там же, т. 3, с. 185.

96. Платонов С.Ф. Борис Годунов. Пг., 1921, с. 76.

97. Платонов С.Ф. Указ. соч., с. 77.

98. Гейман В.Г. Новое освещение вопроса о прикреплении крестьян. – Русский исторический журнал, 1922, № 8, с. 292.

99. Платонов С.Ф. Иван Грозный (1530–1584). Пг., 1923, с. 144.

100. См. Пресняков А.Е. Закрепощение крестьян в императорской России. – Архив истории труда в России, 1922, № 4.

101. Кулишер И.М. Несвободное состояние крестьян и один из признаков его – юридическое и фактическое прекращение перехода в 16–17 вв. – Труд в России, 1924, кн. 1, с. 189.

102. Покровский Н.М. Очерки истории русской культуры. Пг., 1923, ч. 1, с. 59.

103. Там же, с. 61.

104. См. Очерки истории исторической науки в СССР. М., 1966, т. IV, с. 278.

105. См. Греков Б.Д. Юрьев день и заповедные годы. – Известия АН СССР, 1926, т. ХХ, № 1 – 2.

106. См. Греков Б.Д. Происхождение крепостного права в России. – В кн.: Крепостная Россия. Л., 1930, с. 47.

107. Там же, с. 62.

108. Там же, с. 65–66.

109. Пресняков А Е. Вотчинный режим и крестьянская крепость. – Летопись занятий постоянной историко-археографической комиссии за 1926 год. Л., 1927, вып. 34, е. 174, 176.

110. Дубровский С.М. К вопросу о сущности «азиатского» способа производства, феодализма, крепостничества и торгового капитала. М., 1929, с. 95.

111. Дубровский С.М. Указ. соч., с. 94.

112. См. Историк-марксист, 1930, т. 16, с. 139.

113. Малышев А. О феодализме и крепостничестве. – Историк-марксист, 1930, т. 15, с. 56–57.

114. См. Историк-марксист, 1930, т. 16, с. 127.

115. Греков Б.Д. Очерки по истории феодализма в России. Система господства и подчинения в феодальной деревне. – Известия Государственной академии истории материальной культуры. М. – Л., 1934, вып. 72, с. 46.

116. Там же, с. 82.

117. Там же, с. 70.

118. Мы не останавливаемся сейчас специально на анализе содержания монографии Б.Д. Грекова «Крестьяне на Руси…», поскольку в процессе дальнейшего изложения материала нам придется ссылаться на нее неоднократно.

119. Вопросы истории, 1963, № 12, с. 48.

120. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975, с. 3 – 4.

121. См.

122. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII века. М. – Л., 1946, с. 781.

123. СИЭ. М., 1965, т. 8, с.68.

124. БСЭ. М., 1973, т. 13, с. 388.

125. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России. М., 1975, с. 3.

126. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 25, ч. II, с. 353–354.

127. См. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 3, с. 183–185.

128. Тихомиров М.Н. Пособие для изучения Русской Правды. М., 1953, С. 83, 104, ст. 31–32 Краткой Правды и ст. 71–72 Пространной Правды.

129. Там же, с. 80–81, ст. 18, 21, 23 Кратной правды и ст. 10, 11, 13 Пространной Правды.

130. См. там же, с. 106, ст. 85–86 Пространной правды.

131. См. Тихомиров М.Н. Пособие для изучения Русской Правды, с. 99 – 101, ст. 52 – 55, 57 – 59 Пространной Правды.

132. Рыбаков Б.А. Первые века русской истории. М., 1964.

133. Юшков С.В. Очерки по истории феодализма в Киевской Руси. М. – Л., 1939, с. 127.

134. См. Будовниц И.У. Монастыри на Руси и борьба с ними крестьян в XIV–XV вв. М., 1966, с. 47.

135. Будовниц И.У. Указ. соч., с. 361–362.

136. Дьяконов М.А. Обычный институт старожильства в процессе образования крепостного права. Журнал ме

137. См. Михайлов П.Е. Обычный институт старожильства в процессе образования крепостного права. Журнал Министерства народного просвещения, 1912, январь, с. 80 – 82.

138. См. Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного строя древней Руси. М. – Л., 1926, с. 270–271.

139. Михайлов П.Е. Указ. соч., с. 87–89.

140. Мавродин В.В. Образование единого Русского государства. Л., 1951, с. 22.

141. Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства, с. 210–211.

142. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 635–641.

143. Там же, с. 641.

144. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 731.

145. См. Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства XIV–XV вв., с. 218–221.

146. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 694.

147. См. Сергеевич В.И. Древности русского права. СПб., 1909. т, 1. с. 243 – 244.

148. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 678–679.

149. См. Беляев И.Д. Крестьяне на Руси. М., 1903, с. 34.

150. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 634.

151. См. Павлов-Селиванский Н.П. Феодализм в древней Руси. М. – Пг., 1923, с. 73–75.

152. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 630.

153. Там же.

154. См. Черепнин Л.В. Образование Русского централизованного государства в XIV–XV вв., с. 249.

155. См. Очерки истории СССР. Конец XV – начало XVII в. М., 1955, с. 81.

156. См. Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства В XIV – ХVII вв. М., 1969, с. 77.

157. См. очерки истории СССР. Конец ХV – начало XVII В., с. 81.

158. Смирнов И.И. Восстание Болотникова (1606–1607). Л., 1949, с. 39–40.

159. Судебники ХV-ХVI веков. М. – Л., 1952, с. 27.

160. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 643

161. Судебники ХV-ХVI веков, с. 172–173.

162. Цит. по: Любавский М.К. Начало закрепощения крестьян. – В кн.: Великая реформа. М., 1911, т. 1, с. 12.

163. Литвинов М.А. История крепостного права в России. М., 1897, с. 72–73.

164. См. Платонов С.Ф. Очерки по истории смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. СПб., 1910, с. 156–157; Павлов-Сильванский Н.П. Феодализм в древней Руси, с. 49.

165. Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1975, с. 142–143.

166. Зимин А.А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964, с. 389

167. Скрынников Р.Г. Россия после опричнины. Л., 1975, с. 164.

168. Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в., с. 89.

169. Скрынников Р.Г. Иван Грозный, с. 221.

170. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 797.

171. Там же, с. 794–795.

172. Там же, с. 849

173. Там же, с. 850.

174. Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в., с. 124.

175. Б.Д. Греков также не исключал, что в 1592 г. могло быть издано «какое-то новое распоряжение» по вопросу о заповедных летах (см. Греков Б.Д. Происхождение крепостного права в России. – В кн.: Крепостная Россия. Л., 1930, с. 72).

176. См. Корецкий В.И. Из истории закрепощения крестьян в России в конце XVI – начале ХVII в. (К проблеме «заповедных лет и отмены Юрьева дня). – История СССР, 1957, № 1, с. 182; Он же. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в., с. 145; Он же. Новое о крестьянском закрепощении и восстании И.И. Болотникова. – Вопросы истории, 1971, № 5, с. 134.

177. Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в., с. 148–149.

178. См. Скрынников Р.Г. Заповедные и урочные годы царя Федора Ивановича. – История СССР, 1973, № 1.

179. См. Скрынников Р.Г. Заповедные и урочные годы царя Федора Ивановича, с. 99 – 129; Он же: Россия после опричны. Л., 1975, с. 183–216.

180. Греков Б.Д. Очерки по истории феодализма в России. Система господства и подчинения в феодальной деревне. – Известия Государственной академии истории материальной культуры. М. – Л., 1934, вып. 72, с. 138.

181. См. Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в., с. 92

182. См. Платонов С.Ф. Иван Грозный (1530–1584). Пг., 1923, с. 143–144.

183. Цит. По: Литвинов М.А. История крепостного права в России, с. 74.

184. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 867.

185. Смирнов И.И. Классовые противоречия в феодальной деревне в России в конце XVI в. – Проблемы истории материальной культуры, 1933, № 5–6, с. 71.

186. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 888.

187. См. Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России во второй половине XVI в., с. 264–300.

188. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв. Л., 1958, с. 96

189. Там же.

190. См. Пажитнов К.А. Как и когда произошло прикрепление крестьян к земле в Московской Руси. – Исторический журнал, 1940, № 9, с. 62.

191. Ключевский В.О. Происхождение крепостного права в России. – Соч. в 8-ми т. М., 1959, т. 7, с. 276.

192. См. Новосельский А.А. К вопросу о значении «урочных лет» в первой половине XVII в. – В кн.: Акад. Б.Д. Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952, с. 183.

193. Смирнов И.И. Краткий очерк истории восстания Болотникова. М., 1953, с. 136, прим. 1.

194. Анпилогов Г.Н. К вопросу о законе 1592–1593 гг., отменившем выход крестьянам, и урочных летах в конце XVI – начале

195. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 874–875.

196. См. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России, с. 87–88.

197. См. Колычева Е.И. Холопство и крепостничество (конец XV–XVI в.) М., 1971, с. 29.

198. См. Зимин А.А. Холопы на Руси (с древнейших времен до конца XV в.). М., 1973, с. 375.

199. Там же.

200. Колычев Е.И. Холопство и крепостничество (конец XV–XVI в.), с. 23.

201. Панеях В.М. Холопство в XVI – начале XVII века. М., 1975, с. 12.

202. См. Беляев И.Д. Законы и акты, устанавливающие в древней Руси.

203. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 668.

204. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв., с. 66–67.

205. Памятники русского права. М., 1956, вып. 4, с. 374.

206. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси…, с. 879.

207. Цит. по Готье Ю.В. Крестьяне в XVII столетии. – В кн.: Великая реформа, т. 1, с. 17.

208. См. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России, с. 127, 131

209. Там же, с. 129.

210. Литвинов М.А. История крепостного права в России, с. 81.

211. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России, с. 131.

212. Там же, с. 192 и сл.

213. Черепнин Л.В. Об изучении крестьянских войн в России XVII–XVIII вв. (К теории проблемы). – Крестьянские войны в России XVII–XVIII веков: проблемы, поиски, решения. М., 1974, с. 13.

214. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв., с. 98.

215. См. Греков Б.Д. Главнейшие этапы в истории крепостного права в России. М. – Л., 1940, с. 67–68,

216. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России, с. 160.

217. Там же, с. 164.

218. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв., с. 97–98, 100–102.

219. См. материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв., с. 102–103.

220. См. Корецкий В.И. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России, с. 229.

221. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв., с. 103–104.

222. Там же, с. 106.

223. Там же, с. 107.

224. Черепнин Л.В. Об изучении крестьянский войн в России XVII–XVIII вв., с. 19.

225. См. Чистякова Е.В. Городские восстания в России в первой половине XVII века. Воронеж, 1975, с. 24.

226. См. Новосельский А.А. К вопросу о значении «урочных лет» в первой половине XVII в. – В кн.: Академику Борису Дмитриевичу Грекову ко дню семидесятилетия. М., 1952, с. 179; Корецкий В.И. Закрепощение крестьян и классовая борьба в России, с. 157–158; Он же. Формирование крепостного права и первая крестьянская война в России, с. 87 – 88.

227. См. Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в., М., 1955, с. 178.

228. См. Чистякова Е.В. Городские восстания в России в первой половине XVII в., с. 30.

229. См. Памятники русского права. М., 1959, вып. 5, с. 10.

230. Цит. по Б.Д. Грекову. Крестьяне на Руси…, с. 919.

231. См. Новосельский А.А. Побеги крестьян и холопов и их сыск В Московском государстве второй половины XVII века. – Труды Института истории РАНИОН. М., 1926, т. 1, с. 328.

232. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв., с. 122.

233. Там же, с. 124.

234. Цит. по: Греков Б.Д. Происхождение крепостного права в России, с. 92–93.

235. См. Чистяков Е.В. Городские восстания в России в первой половине XVII в., с. 31.

236. См. Памятники русского права, вып. 5, с. 13–14; История СССР с древнейших времен до наших дней в 2-х сериях, в 12-ти т. Первая серия. М., 1966, т. II, с. 303.

237. Тихомиров М.Н. Классовая борьба в России в XVII в., М., 1969, с. 23.

238. Материалы по истории крестьян в России XI–XVII вв., с. 130.

239. Чистякова Е.В. Воронеж в середине XVII в. и восстание 1648 г. Воронеж, 1953, с. 11; Тихомиров М.Н., Епифанов П.П. Соборное уложение 1649 г., М., 1961.

240. См. Чистякова Е.В. Городские восстания в России в первой половине XVII века, с. 103–104.

241. Там же, с. 96.

242. Памятники русского права. М., 1957, вып. 6, с.165–166.

243. Там же, с. 168.

244. Там же, с.172.

245. Там же, с. 169.

246. См. Сахаров А.М. Образование и развитие Российского государства в XIV–XVII вв. М., 1969, с. 141.

247. Памятники русского права, вып. 6, с. 165.

248. Там же, с. 309–310.

249. См. Переход от феодализма к капитализму. Материалы Всесоюзной дискуссии. М., 1969, с. 22.

250. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 3, с. 385.

251. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 153–154.

252. См. Дружинин Н.М. Генезис капитализма в России. М., 1955, с. 12; Переход от феодализма к капитализму, с. 11–12, 30.

253. Памятники русского права. М., 1963, вып. 7, с. 11.

254. См. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 17, с. 346.

255. См. Маньков А.Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М. – Л., 1962, с. 19.

256. См. Смирнова Т.И. Побеги крестьян накануне выступления С. Разина. – Вопросы истории, 1956, № 6, с. 13

257. Новосельский А.А. Коллективные челобитные о сыске беглых крестьян и холопов во второй половине XVII в. – В кн.: Дворянство и крепостной строй в России XVI–XVIII вв., М., 1975, с. 304–305.

258. Там же, с. 320.

259. Новосельский А.А. Побеги крестьян и холопов и их сыск в Московском государстве во второй половине XVII века. Труды Института истории РАНИОН. М., 1926, вып. 1, с. 331.

260. См. Маньков А.Г. Указ. соч., с. 41–43.

261. Там же, с. 60.

262. Там же, с. 77, 118–119.

263. Новосельский А.А. Отдаточные книги беглых как источник для изучения народной колонизации на Руси в XVII в. – Труды Историко-архивного института. М., 1946, т. II, с. 143–144.

264. См. Памятники русского права, вып. 7, с. 188.

265. Чистякова Е.В. Городские восстания в России в первой половине XVII века. Воронеж, 1975, с. 110.

266. Маньков А.Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII века, с. 172–173.

267. Цит. по: Маньков А.Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII века, с. 173.

268. См. Памятники русского права, вып. 7, с. 206.

269. См. Там же, с. 932.

270. См. Греков Б.Д. Крестьяне на Руси с древнейших времен до XVII в. М. – Л. 1946, с. 619–620

271. См. Памятники русского права, М., 1961, вып. 8, с. 246–251.

272. История СССР с древнейших времен до наших дней. М., 1967, т. III, с. 207.

272. Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II. СПб., 1881, т. 1, с. 394.

274. См. Дворянская империя XVIII века (основные законодательные акты). Сб. документов/Сост. М.Т. Белявский. М., 1960, с. 19.

275. Цит. по: Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, т. 1, с. 167.

276. Там же, с. 160.

277. Дворянская империя XVIII века (основные законодательные акты), с. 22.

278. См. там же, с. 103–104.

279. См. там же, с. 24.

280. Бочкарев В.Н. Крестьяне при Петре Великом. – В кн.: Крепостное право и реформа 19 февраля, М., с. 43.

281. Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, т. 1, с. 338.

282. Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, т. 1, с. 337; Белявский М.Т. Крестьянский вопрос в России накануне восстания Е.И. Пугачева. М., 1965, с. 43.

283. Маркс К., Энгельс Ф., Соч. 2-е изд., т. 23, с. 727.

284. Злотников М.Ф. От мануфактуры к фабрике. – Вопросы истории, 1946, № 11–12, с. 36, 39.

285. Там же, с. 39.

286. См. Переход от феодализма к капитализму в России. Материалы Всесоюзной дискуссии. М., 1969, с. 74 – 75.

287. Кошелев А.И. Записки. Берлин, 1884, прил. 5, с. 88.

288. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 3, с. 184.

289. См. Приложения к трудам Редакционных комиссий. Сведения о помещичьих имениях. Воронежская губерния СП б., 1861, т. 1, с. 30 – 31; Государственный архив Воронежской области (ГАБО), ф. 5, оп. 2, д. 606. Уставная грамота; д. 597. Уставная грамота; оп. 3, д. 231. Уставная грамота.

290. Тройницкий А.Г. Крепостное население в России по 10-й народной переписи. СПб., 1861, с. 57–60.

291. См. Тройницкий А.Г. Указ. соч., с. 26, 30, 49; Скребицкий А.И. Крестьянское дело в царствование императора Александра II. Бонн-на-Рейне, 1866, т. III, с. 1253.

292. ГАВО, ф. 5, оп. 1, д. 94, л. 13.

293. Шевченко М.М. Воронежская губерния в период кризиса феодально-крепостнической системы хозяйства. – В кн.: История Воронежского края, Воронеж, 1961, т. 1, с. 72.

294. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 17, с. 72.

295. Труды вольного экономического общества, 1845, часть вторая, раздел второй, с. 138.

296. Заболоцкий-Десятовский А.П. Граф П.Д. Киселев и его время. СПб., 1882, т. IV, с. 278–279.

297. См. Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830, т. XXIV, № 17909, с. 587.

298. Радищев А.Н. Избранные философские и общественно-политические произведения. М., 1952, с. 440.

299. Семевский В.И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX в. СПб., 1888, с. 233.

300. Волконский Н. Условия помещичьего хозяйства при крепостном праве. – Труды Рязанской ученой архивной комиссии. Рязань, 1897, т. XII, вып. 2, с. 142.

301. Щедрин Н. (М. Е. Салтыков). Собр. соч. в 12-то т. М., 1951, т. 12, с. 8.

302. Тургенев Н.И. Россия и русские. М., 1907, т. II, с. 86–87.

303. Воронежский краеведческий сборник. Воронеж, 1925, вып. 1, с. 12–13.

304. Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, т. 1, с. 50.

305. Кошелев А.И. Записки, прил. 5, с. 87.

306. Федоров В.А. Падение крепостного права в России. Документы и материалы. М., 1966, вып. 1, с. 38–44.

307. Записки Лебедянского общества сельского хозяйства за 1857 год. М., 1858, ч. 1, с. 254.

308. ЦГТА СССР, ф. 1281, 1846 г., оп. 4, д. 49, л. 15.

309. Кошелев А.И. Записки, прил. 5, с. 88.

310. Никитенко А.В. Записки и дневник. СПб., 1893, т. 1, с. 43.

311. См. Боголюбов В.А. Крепостное право в XVIII в. – В кн.: Крепостное право в России и реформа 19 февраля. М., 1911, с. 68.

312. Семевский В.И. Крестьяне в царствование императрицы Екатерины II, т. 1, с. 199 – 203.

313. Орлов В.С. Отмена крепостного права в Смоленской губернии. Смоленск, 1947, с. 46.

314. ГАВО, ф. 9, 1852 г., оп. 54, д. 5, л. 7.

315. Там же, 1835 г., оп. 38, д. 35, л. 8.

316. Там же, 1852 г., оп. 54, д. 5, л. 3 – 5.

317. Никитенко А.В. Записки и дневник, т. 1, с. 44, 46.

318. См. Боголюбов В.А., Указ. соч., с. 72.

319. См. Крестьянское движение в России в 1796 – 1825 гг. Сб. документов. М., 1961, с. 18 – 19; Крестьянское движение в России в 1826–1849 гг. Сб. документов. М., 1961, с. 817.

320. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 12, с. 701.

321. Де Кюстин. Николаевская Россия. М., 1930, с. 259.

322. Крестьянское движение 1827–1869/Под ред. Е.А. Мороховца. М. – Л., 1931, вып. 1, с. 31 – 32.

323. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 173.

324. Маркс К., Энгельс Ф., Соч. 2-е изд., т. 13, с. 635–636.

325. ЦГИА СССР, ф. 1281, 1850 г., оп. 5, д. 55, л. 29.

326. Кошелев А.И. Записки. Берлин, 1884, прил. 1, с. 7.

327. Федоров В.А. Падение крепостного права в России. Документы и материалы. М., 1966, вып. 1, с. 30–31.

328. Пушкин А.С. Полн. собр. соч. в 10-ти т. М., 1957, т. 6, с. 145–146.

329. Бестужев И.В. Крымская война. М., 1956, с. 160 – 161.

330. ЦГИА СССР, ф. 1281, 1856 г., оп. 6, д. 44, л. 11–12.

331. Маркс К., Энгельс Ф., Соч. 2-е изд., т. 12, с. 607.

332. Там же, т. 22, с. 40.

333. Там же, т. 22, с. 41.

334. Там же, т. 33, с. 147.

335. Кавелин К.Д. Собр. соч., в 4-х т. СПб, 1898, т. II, с. 32–33.

336. ЦГИА СССР, ф. 1286, 1855 г., оп. 16, д. 1194, л. 9.

337. См. Погодин М.П. Историко-политические письма и записки в продолжение Крымской войны. М., 1874, с. 218, 259 – 261, 267 – 268.

338. Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1962, с. 50.

339. Материалы по истории к крепостного права в Саратовской губернии. Саратов, 1911, с. 11.

340. Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М., 1962, с. 59.

341. Там же, с. 60.

342. Кошелев А.И. Записки, прил. 5, с. 78.

343. Там же, с. 91.

344. Ленин В.И. Полн. Собр. соч., т. 26, с. 218.

345. Корнилов А.А. Крестьянская реформа. СПб., 1905, с. 33–34.

346. Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг., с. 94.

347. Корнилов А.А. Крестьянская реформа, с. 34.

348. Иванюков И.И. Падение крепостного права в России. СПб., 1903, с. 10–11.

349. См. Корнилов А.А. Курс истории России XIX в., М., 1918, ч. II, с. 137.

350. Левшин А.И. Достопамятные минуты в моей жизни. – Русский архив, 1885, кн. 8, с. 484.

351. Самарин Ю.Ф. Соч. М., 1878, т.2, с. 137.

352. Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг., с. 95.

353. Там же.

354. Там же.

355. Журналы Секретного и главного комитетов по крестьянскому делу. Пг., 1915, т. 1, с. 18 – 19.

356. См. Материалы для истории упразднения крепостного права в России. Берлин, 1860, т. 1, с. 133.

357. Журналы Секретного и Главного комитетов по крепостному делу, т. 1, с. 133.

358. См. Соловьей Я.А. Записки сенатора Я.А. Соловьева. – Русская старина, 1881, № 2, с. 243.

359. Скребицкий А.И. Крестьянское дело в царствование Александра II. Бонн-н а-Рейне, 1862, т. 1, с. II.

360. Там же.

361. См. Джаншиев Г.А.М. Унковский и освобождение крестьян. М., 1894, с. 51.

362. Никонов С.П. Основные начала Положений 19 февраля. Одесса, 1911, с. 7.

363. ЦГАОР, ф. 109, оп. 85, д. 23, л. 123.

364. ЦГИА СССР, ф. 1291, 1857 г., оп. 16, д. 13, л. 4 – 5.

365. Русская старина, 1881, № 4, с. 738.

366. Революционная ситуации в России в 1859–1861 гг., с. 67.

367. Там же, с. 96.

368. Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому делу, т. 1, с. 297–300.

369. Новиков С.П. Основные начала Положения 19 февраля, с. 13.

370. ГАВО, ф. 8, 1859 г, оп. 66, д. 37, л. 65.

371. Семенов Н.П. Освобождение крестьян в царствование императора Александра II. СПб., 1890, т. 2, с. 121.

372. Покровский М.Н. Крестьянская реформа. – В кн.: История России в XIX в. М., б. г., т. 3, с. 171.

373. Федоров В.А. Падение крепостного права в России. Документы и материалы, вып. 1, с. 67.

374. Там же.

375. ГАВО, ф. 26, 1861 г., оп. 1, д. 3, л. 1.

376. См. Игнатович И.И. На другой день после освобождения. М., 1931.

377. Мельгунов С.П. 5-ое марта 1861 г., – В кн.: Великая реформа. М., 1911, т. V, с. 167.

378. Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России. М., 1968, с. 154–155.

379. Русская речь, 1861, № 31, раздел «Смесь», с. 492.

380. Федоров В.А. Падение крепостного права в России, вып. 1, с. 100.

381. ЦГАОР СССР, ф. 109, оп. 32, д. 321, ч. 6, л. 2.

382. Крестьянская реформа в России 1861 года. Сборник законодательных актов. М., 1954, с. 39.

383. Ленин В.И. Полн. Собр. соч., т. 20, с. 174.

384. См. Крестьянская реформа в России 1861 года, с. 43–46, 47–62.

385. Крестьянская реформа в России 1861 года, с. 135–137.

386. Ленин В.И. Полн. Собр. соч., т. 20, с. 140.

387. Крестьянская реформа в России 1861 года, с. 39.

388. См. там же, с. 179–241.

389. См. Федоров В.А. Падание крепостного права в России. Документы и материалы. М., 1968, вып. III, с. 75; Крестьянское движение в Воронежской губернии в 1861–1863 годах. Документы и материалы. Воронеж, 1961, с. 17 – 18.

390. ГАВО, ф. 26, 1862 г., оп. 2, д. 55, л. 14.

391. Там же, д. 90, л. 10, 23–25.

392. ЦГИА СССР, ф. 1291, 1863 г., оп. 52, д. 72, л. 6.

393. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 17, с. 66.

394. ГАВО, ф. 26, 1862 г., оп. 1, д. 121, л. 14.

395. Там же, 1862 г., оп. 2, д. 640, л. 131.

396. Броневский Д. Ложь проникает и в мировые учреждения. – Мировой посредник, 1862, № 15, с. 299 – 300; 1863, № 2, с. 20.

397. Федоров В.А. Падание крепостного права в России, вып. III, с. 76;

398. ГАВО, ф. 26, 1862 г., оп. 2, д. 370, л. 111.

399. ГАВО, ф. 26, оп. 6, д. 58, л. 5.

400. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 140.

401. Там же, т. 4, с. 430 – 431.

402. ЦГИА СССР, ф. 1088 (

403. Архив Маркса и Энгельса. М., 1952, т. XII, с. 35.

404. См. Крестьянская реформа в России 1861 года, с. 106, 118.

405. Лосицкий А. Выкупная операция, СПб., 1906, с. 16–17.

406. Ленин В.И. Полн, собр. соч., т. 20, с. 173.

407. См. Крестьянская реформа в России 1861 года, с. 391 – 399.

408. См. там же, с. 421–423.

409. См. там же, с. 403–410.

410. Там же, с. 83–89.

411. Тройницкий А.Г. Крепостное население в России по 10-й народной переписи. СПб., 1861, с. 46

412. Иванюков И.И. Падение крепостного права в России. СПб., 1903, с. 32.

413. Дженшаев Г.А. Эпоха великих реформ. СПб., 1905, с. 49.

414. ЦГИА СССР, ф. 1291, 1857 г., оп. 16, д. 13, л. 4.

415. ЦГАОР СССР, ф. 109, 1857 г., оп. 197, д. 160, л. 60.

416. См. Крестьянское движение 1827–1869. М., 1931, вып. 1., с. 124.

417. Там же, с. 124.

418. Добролюбов Н.А. Собр. соч. в 9-ти т. М. – Л., 1962, т. 5, с. 271.

419. См. Чернышевский Н.Г. Избранные экономические произведения. М., 1948, т. 1, с. 228 – 372.

420. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 292.

421. Там же, т. 21, с. 258–259.

422. Цит. по кн.: Эльсберг Я. Герцен. Жизнь и творчество. М., 1963, с. 460.

423. Огарев Н.П. Письмо к автору «Возражения на статью «Колокола». – Избранные социально-политические и философские произведения. М., 1952, т. 1, с. 305.

424. Герцен А.И. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1957, т. XII, с. 274.

425. Там же, т. XIII, с. 196.

426. Чернышевский Н.Г. Избр. Экономические произведения. М., 1948, т. II, с. 382–384.

427. Герцен А.И. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1958, т. XIV, с. 239.

428. Там же, т. XIII, с. 197.

429. Там же, т. XIV, с. 256–257.

430. Цит. по: Великая реформа. М., 1911, т. V, с. 166.

431. Крестьянское движение в России в 1857 – мае 1861 гг. Сб. документов. М., 1963, с. 736.

432. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 141.

433. См. Найденов М.Е. Классовая борьба в пореформенной деревне (1861–1863 гг.). М., 1955, с. 320–321.

434. Северная пчела, 1861, № 257.

435. Герцен А.И. Собр. соч. в 30-ти т. М., 1958, т. XV, с. 135.

436. Современник, 1861, № 3, с. 101–102.

437. См. Чернышевский Н.Г. Избранные экономические произведения. М., 1948, т. II, с. 629.

438. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 30, с. 251.

439. Чернышевский Н.Г. Избранные экономические произведения, т. II, с. 606–616.

440. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 20, с. 140.

Content

Сергей Георгиевич Кара-Мурза, Михаил Минович Шевченко, Александр Васильевич Чаянов
Крепостная Россия. Мудрость народа или произвол власти?

С.Г. Кара-Мурза. Социальный расизм и русофобия

М.М. Шевченко. История крепостного права в России

Глава I Дореволюционная и советская историография о крепостном праве в России

Глава II Ранние этапы в истории крепостного права

Глава III Крепостное право в эпоху своего расцвета

Глава IV Крепостное право на стадии разложения и кризиса феодализма

Глава V Отмена крепостного права

Глава VI Классовая борьба в России во время отмены крепостного права и ее историческое значение

А.В. Чаянов. К вопросу теории некапиталистических систем хозяйства

Литература