Иэн Макьюэн

Закон о детях

Рею Долану

При рассмотрении любого вопроса, касающегося… воспитания ребенка… первостепенной заботой суда должно быть благополучие ребенка.

Закон о детях (1989), раздел 1(а)

Ian McEwan

THE CHILDREN ACT

Copyright © 2014 by Ian McEwan

© Голышев В., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

1

Лондон. Летняя судебная сессия уже неделю как началась. Безжалостная июньская погода. Фиона Мей, судья Высокого суда, воскресным вечером лежит дома в шезлонге и смотрит поверх своих ступней в другой конец комнаты, на книжные полки в нише рядом с камином, сбоку высокое окно и маленькая литография Ренуара с купальщицей, куплена тридцать лет назад за пятьдесят фунтов. Возможно, фальшивая. Под ней в центре круглого орехового стола синяя ваза. Когда появилась, не вспомнить. И когда в ней цветы стояли последний раз. Камин не разжигали год. Почернелые дождевые капли изредка падают в топку, стучат по скомканной желтой газете. Широкие лощеные половицы застелены бухарским ковром. На краю поля зрения кабинетный рояль, на глубоком черном лаке крышки семейные фотографии в серебряных рамках. На полу рядом с шезлонгом, под рукой – проект судебного решения.

Фиона лежала в шезлонге, с желанием, чтобы все это провалилось в тартарары. В руке у нее был второй стакан разбавленного виски. Она еще не отошла после тяжелого объяснения с мужем – внутри затаилась дрожь. Она редко пила, но «Талискер» с водой из-под крана успокаивал, и она подумывала, не пойти ли ей к буфету за третьим стаканом. Поменьше виски, побольше воды, потому что завтра в суд, а сейчас она была дежурным судьей, и по срочному делу к ней могли обратиться в любое время – хотя она еще не оправилась. Он сделал возмутительное заявление, повесил на нее невыносимый груз. Впервые за много лет она кричала, и слабое эхо еще звенело у нее в ушах. «Идиот! Ты идиот, твою мать!» Она не ругалась вслух со времен беззаботной ранней юности, когда наездами бывала в Ньюкасле. Правда, в мыслях крепкое словцо возникало иной раз, когда слышала корыстные показания или ссылку на не относящуюся к делу статью закона.

А потом, после недолгой паузы, задыхаясь от негодования, сказала громко и не меньше, чем два раза: «Как ты смеешь!»

Это даже не было вопросом, но он спокойно ответил: «Мне это нужно. Мне пятьдесят девять лет. Это мой последний заход. Доказательств загробной жизни я пока не слышал».

Претенциозное замечание, и она не нашлась с ответом. Просто смотрела на него – возможно, раскрыв рот. Теперь, в шезлонге, задний ум сработал, реплика нашлась. «Пятьдесят девять? Джек, тебе шестьдесят! Это жалко, это пошло».

На самом деле ей удалось выдавить: «Это просто смехотворно».

«Фиона, когда мы последний раз спали?»

Когда? Он и раньше спрашивал об этом, иногда жалобно, а иногда ворчливо. Но недавнее прошлое, заполненное делами, бывает трудно разобрать в памяти. Отделение по делам семьи было загружено странными конфликтами, особыми ходатайствами со ссылками на новые факты, полуправдами об интимных делах, экзотическими обвинениями. Как и во всех других отраслях судопроизводства, тонкие детали и обстоятельства надо было схватывать быстро. На прошлой неделе она рассматривала спор разводящихся родителей-евреев, в разной степени ортодоксальных, по поводу образования их дочерей. Проект решения лежал рядом с ней на полу. А завтра снова предстанет перед ней отчаявшаяся англичанка, худая, бледная, образованная и, несмотря на заверения суда, убежденная в том, что дочь у нее отнимет отец, марокканский бизнесмен, правоверный мусульманин, и увезет в Рабат, где он намерен обосноваться и начать новую жизнь. В остальном – обычные тяжбы о местопребывании детей, о домах, пенсиях, заработках, наследствах. В Высокий суд обращаются обеспеченные люди. Богатство чаще всего не приносит продолжительного счастья. Родители быстро осваиваются с новым лексиконом и формальностями законоотправления и сами изумляются, что ведут ожесточенную борьбу с тем, кого они когда-то любили. А за кулисами мальчики и девочки, которых в документах называют по именам, испуганные маленькие Бены и Сары, прижавшись друг к другу, ждут, когда боги над ними доведут сражение до победного конца – в Суде по семейным делам, в Высоком суде и, наконец, в Апелляционном.

У всех этих горестей было много общего – люди похожи, – но она не переставала дивиться. Она верила, что вносит разумность в безнадежные ситуации. И в целом верила в нормы семейного права. В оптимистические минуты считала важной вехой в развитии цивилизации законодательный акт, поставивший нужды ребенка выше родительских. Дни ее были заполнены, а вечерами в последнее время – то разные ужины, иногда в Миддл-темпле[1], по случаю выхода коллеги на пенсию, то концерт в Кингс-Плейсе (Шуберт, Скрябин) – и такси, метро, забрать вещи из чистки, составить письмо насчет спецшколы для сына уборщицы, аутиста, и, наконец, сон. А когда был секс? Теперь уже и не вспомнить.

– Я не веду записей.

Муж развел руками: ваша честь, я закончил…

Он прошел в другой конец комнаты и налил себе виски – теперь он пил «Талискер». Последнее время он как будто стал выше, двигался живее. Пока он стоял спиной к ней, ее охватило ледяное предчувствие отверженности, унижения – ее оставят ради молодой женщины, покинут, ненужную и одинокую. Подумала: может, просто согласиться на все, чего он хочет, – но отбросила эту мысль.

Он вернулся к ней со своим стаканом. Белого вина не предложил, как обычно делал в это время.

– Чего ты хочешь, Джек?

– Я хочу завести роман.

– Ты хочешь развода?

– Нет. Хочу, чтобы все оставалось по-прежнему. Без обмана.

– Не понимаю.

– Понимаешь. Не ты ли однажды сказала, что в долгом браке пары приходят к отношениям брата и сестры? Мы пришли, Фиона. Я стал тебе братом. Это уютно и мило, и я люблю тебя, но, прежде чем умру, хочу большого страстного романа.

Она охнула от изумления, а он, услышав в этом насмешку, грубо сказал:

– Восторг, когда почти теряешь сознание от остроты происходящего? Помнишь, как это бывает? Хочу испытать напоследок, даже если ты не хочешь. Или, может быть, хочешь.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

– Вот так.

Тут к ней вернулся голос, и она сказала ему, какой он идиот. У нее были твердые представления о приличиях. И оттого, что он никогда ей не изменял, насколько она знала, его предложение прозвучало еще возмутительнее. А если изменял когда-то, то изумительно ловко. Она уже знала имя женщины. Мелани. Похоже на название смертельного рака кожи. Она понимала, что ее может раздавить этот его роман с двадцативосьмилетней девицей-статистиком.

– Если ты это сделаешь, между нами все кончено. Все очень просто.

– Это угроза?

– Торжественное обещание.

Но она уже взяла себя в руки. И в самом деле просто. Свободный брак следовало предлагать до свадьбы, а не тридцать пять лет спустя. Рискнуть всем, что у них было, ради краткого чувственного увлечения! Когда она пыталась вообразить нечто подобное для себя – «последний взбрык», а у нее первый, – мысли приходили только о раздрае, тайных свиданиях, разочаровании, телефонных звонках не вовремя. Липкие занятия с новым, непривычным партнером в постели, новоизобретенные нежности – все фальшь. А в конце – необходимость развязаться и тяжкий труд быть искренней и откровенной. Все уже будет не то после возвращения. Нет, она предпочитает несовершенное существование – то, что сейчас.

Но в шезлонге ей открылся подлинный размер обиды – его готовность уплатить за удовольствие ее страданием. Жестоко. Ей случалось видеть, как он идет напролом, не учитывая других, чаще – с благой целью. А это было что-то новое. Что изменилось? Наливая себе виски, он стоял с прямой спиной, расставив ноги; пальцы свободной руки шевелились в такт мелодии, звучавшей у него в голове, – может быть, песни, слышанной вдвоем, но вдвоем не с ней. Причиняет ей боль, и его это не волнует – вот что новое. Он всегда был добрым, верным и добрым, а доброта, как подтверждалось ежедневно в Отделении по делам семьи, была существенным человеческим качеством. Фиона обладала правом отобрать ребенка у недоброго родителя – и иногда отбирала. Но себя отнять от недоброго мужа? Когда она слаба и несчастна? Где судья, ее заступник?

Ей не нравилась в людях жалость к себе, и она себе этого не позволит. Она в третий раз налила себе виски. Налила символически, добавила воды побольше и опять легла. Да, такой разговор стоило бы записать. Важно запомнить его, точно оценить размер обиды. Когда она пригрозила разводом, если он настоит на своем, он только повторил свои слова – что он ее любит, всегда будет любить, что нет другой жизни, кроме этой, что его неудовлетворенные сексуальные потребности делают его несчастным, и теперь это последний шанс для него, он хочет им воспользоваться, не скрывая от нее, и, надеется, с ее согласия. Он с ней откровенен. Он мог бы сделать это «за ее спиной». За ее худой, непреклонной спиной.

– О, это порядочно с твоей стороны, Джек, – тихо сказала она.

– Ну в самом деле… – он не закончил.

Она подумала, что сейчас он скажет: у нас уже началось, – и не в силах была бы это услышать. Да и нужды в этом не было. Все было ясно. Хорошенькая женщина-статистик рассчитывает на то, что вряд ли муж вернется к озлобленной жене. Фиона мысленно видела все это: солнечное утро, незнакомая ванная комната, Джек, еще довольно мускулистый, нетерпеливо, как бывало, стягивает через голову полотняную рубашку, бросает в направлении корзины с грязным бельем, и рубашка, зацепившись только рукавом, сползает на пол. Конец. Это произойдет – с ее согласия или без.

– Ответ: нет. – Она произнесла это с повышением голоса, как строгая учительница. И добавила: – Какого еще ответа ты ожидал?

Она ощущала бессилие и хотела закончить разговор. К завтрашнему утру надо было отредактировать постановление суда для публикации в «Фэмили лоу рипортс». Решение о судьбе двух еврейских школьниц она уже вынесла в суде, но текст надо было пригладить, отдав должное благочестию семьи, чтобы не было повода для апелляции. Летний дождь стучал в окна; издали, из-за Грейз-инн-сквер, доносилось шипение шин по мокрому асфальту. Он уйдет от нее, а мир будет жить, как жил.

Лицо у него было жестким, он пожал плечами и пошел из комнаты. Она смотрела на его спину все с тем же холодным ужасом. Она бы окликнула его, но боялась, что он не обернется. И что она могла сказать? Обними меня, поцелуй, и будь по-твоему. Она услышала его шаги в коридоре, громко закрылась дверь их спальни, и в квартире повисла тишина; тишина, только дождь, не прекращавшийся месяц.

* * *

Сначала факты. Оба супруга – из ортодоксальной общины харедим на севере Лондона. Бернстайнов поженили родители, возражений не предполагалось. Поженили, но не насильно, с редким единодушием утверждали супруги. Прошло тринадцать лет, и сохранить брак стало невозможно – к такому выводу пришли и посредник, и социальный работник, и судья. Супруги расстались. Не без труда разделили обязанности по уходу за детьми. Рэчел и Нора жили с матерью и постоянно общались с отцом. Брак начал расстраиваться уже в первые годы. После сложных вторых родов и радикальной операции мать больше не могла зачать. Отец же мечтал о многодетной семье, и так начался болезненный распад. После периода депрессии (длительного, по утверждению отца, короткого, по словам матери) она приступила к занятиям в Открытом университете, получила хорошую квалификацию и, когда младшая дочь пошла в школу, стала учительницей младших классов. Отца и многих родственников это не устраивало. У харедим, сохранявших вековые традиции, женщинам полагалось растить детей – чем больше, тем лучше – и вести домашнее хозяйство. Университетский диплом и служба были чем-то весьма необычным. Это объяснил в суде пожилой и уважаемый член общины, которого отец пригласил свидетелем.

Мужчины тоже не получали обычного образования. Лет с пятнадцати им полагалось большую часть времени уделять изучению Торы. В университетах они, как правило, не учились. Отчасти поэтому харедим были люди скромного достатка. Но не Бернстайны, хотя и им это грозит после расплаты с юристами. У деда была доля в патенте на машину для извлечения косточек из оливок, и он передал деньги супругам в совместное пользование. Они предполагали истратить их все на своих адвокатесс – обеих судья хорошо знала. На первый взгляд спор шел об образовании дочерей. Но по сути под вопросом была вся ситуация взросления девочек. Это был бой за их души.

Обучение у мальчиков и девочек харедим было раздельным, дабы сохранить их чистоту. Модная одежда, телевизор и Интернет были под запретом, так же – и общение с детьми, которым дозволялись подобные развлечения. Так же и с семьями, где нестрого соблюдались кошерные правила. Все стороны повседневного существования были строго подчинены обычаям. Проблемы начались с матери, которая отошла от общины, но не от иудаизма. Вопреки воле отца она отправила девочек в еврейскую среднюю школу с совместным обучением, где были разрешены телевизор, поп-музыка, Интернет и общение с нееврейскими детьми. Она хотела, чтобы дочери продолжали учебу после шестнадцати лет и поступили в университет, если захотят. В заявлении она написала, что хочет, чтобы дочери больше узнали о жизни других людей, обладали терпимостью, чтобы перед ними открылись профессиональные перспективы, которых она сама была лишена, а когда вырастут, стали бы финансово независимыми и могли найти мужей, которые помогут им содержать семью. В отличие от ее мужа, изучающего и восемь часов в неделю преподающего Тору бесплатно.

При всей разумности ее доводов Джудит Бернстайн – худое бледное лицо, непокрытая голова с курчавыми рыжими волосами, забранными большой синей заколкой, – была фигурой, несколько обременительной в суде. Нервными веснушчатыми пальцами она беспрерывно передавала записочки своей защитнице, беззвучно вздыхала и закатывала глаза, когда говорила адвокатесса мужа, суетливо рылась в большой сумке из верблюжьей кожи и в какой-то неприятный момент посреди долгого слушания вынула пачку сигарет с зажигалкой – предметы, безусловно вызывающие, по понятиям мужа, – и положила их перед собой, дожидаясь конца заседания. Все это Фиона наблюдала сверху, но не показывала вида.

Муж в своем письменном заявлении стремился убедить судью, что его жена – эгоистичная женщина, «плохо владеющая собой» (в семейных делах – обычное и зачастую взаимное обвинение), она пренебрегла брачным обетом, спорила с его родителями и с общиной, отре́зала детей и от них, и от общины. Напротив, заявила Джудит, это свекор и свекровь, не признающие современного мира и в том числе средств информации, отказались видеть ее и детей, пока они не вернутся к надлежащему образу жизни и кошерной, в их понимании, кухне.

Мистер Джулиан Бернстайн, высокий, как тростинка вроде тех, где спрятали младенца Моисея, склонился над бумагами, свесив грустно покачивающиеся пейсы, между тем как его адвокатесса обвиняла жену в неспособности отличить интересы детей от своих интересов. То, в чем они, по ее словам, нуждаются, на самом-то деле хочется ей самой. Она хочет вырвать девочек из надежного, теплого, привычного мира, строгого, но исполненного любви, самобытного мира, чьи правила и обычаи предусмотрены на все случаи жизни, чьи методы проверены веками, чьи обитатели, как правило, реализуют себя полнее и более счастливы, чем в секулярном потребительском обществе, где духовная жизнь выхолощена, а массовая культура принижает женщин и девочек. Ее устремления легкомысленны, ее методы непочтительны и даже пагубны. Она любит детей гораздо меньше, чем себя.

На это Джудит хрипло возразила, что нельзя принизить человека – мальчика ли, девочку – больше, чем отказывая ему в приличном образовании и достойной работе, что все детство и раннюю юность она слышала, что единственная в ее жизни цель – хорошо вести домашнее хозяйство и заботиться о детях, и это тоже принижало ее, лишая права выбирать себе цели самостоятельно. Когда она с большими трудностями получала образование в Открытом университете, это было встречено насмешками, презрением и проклятиями. Она дала себе слово, что избавит девочек от подобных притеснений. Адвокаты тяжущихся были согласны в том (ибо таково, очевидно, было мнение судьи), что вопрос не только в образовании. Суд в интересах детей должен выбрать между полным соблюдением религиозных предписаний и чем-то менее строгим. Это выбор культуры, социальной принадлежности, менталитета, устремлений, характера семейных отношений, основополагающих принципов и пока неизвестного будущего.

В таких делах была подспудная предрасположенность к сохранению статус-кво, если оно выглядело благополучным. Постановление Фионы занимало двадцать одну страницу, они были веером разложены на полу, дожидаясь, когда она начнет брать их по одной и делать мягким карандашом пометки.

Из спальни ни звука, только шум машин на мокрой улице. Она злилась на себя, что прислушивается, затаив дыхание, не скрипнет ли дверь или половица. И хочет этого, и страшится.

Коллеги хвалили Фиону Мей – даже за глаза – за чеканную прозу, почти ироническую, почти душевную, и за умение сжато сформулировать суть спора. Слышали, как сам лорд главный судья за общим ужином отозвался о ней вполголоса: «Божественная дистанция, дьявольская проницательность и при этом красиво». По ее собственному мнению, она с каждым годом все больше склонялась к строгости, которую могли бы назвать педантизмом, к неопровержимому толкованию, которое может когда-то стать цитируемым, как Хоффман в «Пигловска против Пигловски», или Бингем, или Уорд, или непременный Скарман – здесь она всех их использовала. Невычитанная первая страница, выгнувшись, свисала с ее пальцев. Грядет перемена в ее жизни? Зашепчутся в ужасе ее ученые друзья за обедом – здесь или в Линкольнз-инне, или в Миддл-темпле: «И она вышвырнула его?» Из чудесной квартиры Грейз-инна, где она будет вековать одна, пока арендная плата или сами годы, набухая, как хмурая Темза в прилив, не вынесут и ее оттуда?

К делу. Первый раздел: «Предыстория вопроса». После обычных сведений о семейной ситуации, местожительстве детей и контактах с отцом она отдельно описала общину харедим, где религия полностью определяет образ жизни. Различие между кесаревым и Божьим лишено смысла так же, как для правоверного мусульманина. Карандаш ее завис над страницей. Подверстывать еврея к мусульманину – не лишнее ли, не покажется ли вызывающим, по крайней мере, отцу? Только если он неразумен, а ей он таким не кажется. Оставим как есть.

Второй раздел был озаглавлен: «Моральные противоречия». Суд просят выбрать форму образования для двух девочек, сделать выбор между ценностями. А в подобных делах апелляция к тому, что считается принятым в обществе, мало что дает. Здесь она и процитировала Хоффмана: «Это ценностные суждения, в которых разумные люди могут расходиться. Поскольку судьи тоже люди, это означает, что некоторые расхождения и у них неизбежны…»

В последнее время у нее появился вкус к подробным уточняющим отступлениям, и здесь она посвятила несколько сотен слов определению благополучия и критериев, по которым его надо оценивать. Следуя лорду Хейлшему, она писала, что этот термин неотделим от благосостояния и включает в себя все, что относится к развитию ребенка как личности. Сославшись на Тома Бингема, она писала, что вопрос следует рассматривать в средне– или долгосрочной перспективе, имея в виду, что сегодняшний ребенок может дожить до двадцать второго века. Она процитировала судебное решение лорда судьи Линдли от 1893 года, где говорилось, что благополучие нельзя понимать в чисто финансовом смысле или просто в плане физического комфорта. Она возьмет это понятие в как можно более широком смысле. Благосостояние, счастье, благополучие – все это должна охватывать философская концепция хорошей жизни. Она перечислила некоторые важные составляющие, цели, к которым может быть направлено развитие ребенка. Экономическая и нравственная свобода, добродетель, способность к состраданию и альтруизм, решение серьезных задач, приносящее удовлетворение, живой круг общения, уважение окружающих, стремление придать жизни высокий смысл и сохранить самые важные связи с небольшим количеством людей, которые определяются прежде всего любовью.

Да, по этому последнему показателю она банкрот. Стакан с разбавленным виски, нетронутый, стоял рядом; желтый цвет, напоминавший мочу, и назойливый деревянный запах вызывали теперь отвращение. Ей бы сейчас как следует разозлиться, поговорить со старой подругой – таких еще несколько было, – войти в спальню, потребовать разъяснений… Но ощущение было такое, что сама она сжалась в геометрическую точку тревоги из-за неоконченного дела. К завтрашнему утру проект решения должен быть сдан в распечатку, она должна работать. Ее личная жизнь ничего не значит. Не должна значить. А мысли по-прежнему бегали между листком у нее в руке и закрытой дверью спальни. Она заставила себя прочесть длинный абзац, в котором засомневалась еще тогда, когда зачитывала его в суде. Но что плохого в решительной констатации очевидного? Благополучие – социально. Сложная сеть отношений с членами семьи и друзьями – критическая составляющая. Ни один ребенок не остров. Человек – общественное животное, по знаменитому выражению Аристотеля. С четырьмя сотнями слов на эту тему она пустилась в плавание, и паруса ей наполняли ученые ссылки (на Адама Смита, на Джона Стюарта Милля). Каждое хорошее решение требует цивилизованного кругозора.

Далее: благополучие – понятие изменчивое, оценивать его надо по меркам разумных мужчин и женщин своего времени. То, что устраивало в прошлом поколении, сегодня может оказаться недостаточным. Опять-таки не дело светского суда выбирать между религиозными верованиями, решать теологические споры. Все религии заслуживают уважения при условии, что они «приемлемы социально и с точки зрения законности», как выразился лорд судья Перчес, и, в более мрачной формулировке лорда судьи Скармана, не являются «нравственно и социально ущербными».

Суды должны с осторожностью отстаивать интересы ребенка вопреки религиозным принципам родителей. Но иногда обязаны. Когда же? Она привела цитату из своего любимца, мудрого лорда судьи Манби в Апелляционном суде: «Бесконечное разнообразие человеческих обстоятельств исключает произвольное толкование». Замечательный шекспировский штрих. «Ни за что не бросит. / Ни возрасту не иссушить ее, / ни вычерпать привычке не дано/ Ее бездонного разнообразья»[2]. Эти слова сбили ее с панталыку. Она знала речь Энобарба наизусть – играла его в студенчестве. Играли одни женщины, солнечным летним днем в сквере на площади Линкольнз-инн-филдс. Только что свалив последние экзамены с натруженных плеч. Примерно в это время влюбился в нее Джек, а вскоре – и она в него. Первый раз они легли в одолженной мансарде под раскаленной крышей. Неоткрывавшееся круглое окно смотрело на кусочек Темзы за Лондонским мостом.

Она подумала о будущей – или действующей – любовнице, статистичке Мелани – она видела ее один раз: молчаливая молодая женщина с тяжелыми янтарными бусами и пристрастием к туфлям на шпильках, губительницах дубовых полов. «В то время как другие пресыщают, / Она тем больше возбуждает голод, / Чем меньше заставляет голодать»[3]. Может быть, именно так – отравное наваждение, зависимость, оторвавшая его от дома, искривившая его, стершая все, что у них было, – и в прошлом, и в будущем, и в настоящем тоже. Или Мелани, как и сама Фиона, – из этих «других», которые пресыщают, и через две недели он вернется, насытившись, – и будет строить планы на выходные уже с ней.

И так, и эдак – невыносимо.

Невыносимо – и гипнотизирует. И не относится к делу. Она заставила себя вернуться к страницам, к сводке показаний обеих сторон – внятной и холодно сочувственной. Далее – отчет социального работника, назначенного судом. Полная доброжелательная молодая женщина, иной раз запыхавшаяся, с нерасчесанными волосами, с незастегнутой пуговицей на блузке, выбившейся из-под пояса. Неорганизованная, дважды опоздавшая на слушания из-за каких-то сложностей с ключами от машины, где были заперты документы, и с дочкой, которую надо было забрать из школы.

Но не в пример обычным гладким рапортам «и тот и другой родитель правы», оценка этой женщины из судебно-консультативной службы по делам детей и семьи была разумной, даже проницательной, и Фиона процитировала ее одобрительно. Далее?

Она подняла голову и увидела мужа в другом конце комнаты – он наливал себе виски – много, пальца на три, а то и на четыре. Босиком – профессор с богемными привычками, летом он часто ходил так по дому. Потому и вошел бесшумно. Видимо, лежал на кровати, полчаса смотрел на кружевную лепнину потолка и размышлял о ее неразумии. По напряжению в ссутуленных плечах, по тому, как вбил ладонью пробку в горлышко, понятно было, что пришел спорить. Знакомые признаки.

Не разбавив виски, он повернулся и пошел к ней. Еврейские девочки Рэчел и Нора, должно быть, парили у нее за спиной, как христианские ангелы, и ждали. У их мирской богини были свои затруднения. С ее позиции внизу ей были хорошо видны ногти на его ногах, аккуратно подстриженные, с чистыми молодыми лунками, без грибковых полосок, как у нее. Он поддерживал форму теннисом в университете и гантелями, делая с ними сто упражнений ежедневно. А она разве что таскала портфель с документами по судебным помещениям да по лестницам поднималась пешком, вместо лифта. Он был интересный мужчина, слегка встрепанный, с квадратным, несколько асимметричным подбородком и зубастой проказливой улыбкой, пленявшей студентов – их удивляла эта бесшабашность в профессоре древней истории. Фионе в голову никогда не приходило, что он способен завести шашни со студенткой. Теперь все выглядело иначе. Всю жизнь разбираясь с человеческими слабостями, она, возможно, оставалась наивной, бездумно делая исключение для себя с мужем. Его единственная не академическая книга – бойкая биография Юлия Цезаря – даже принесла ему нешумную, но почтительную славу. Какая-нибудь бесстыжая девчонка-второкурсница могла его соблазнить. У него в кабинете был или до сих пор есть диванчик. И табличка Ne Pas Déranger[4], украденная из отеля «Де Крийон» под конец их давнего медового месяца. Это были новые мысли – червь сомнения вползал в прошлое.

Он сел в ближайшее кресло.

– Ты не могла ответить на мой вопрос, поэтому я тебе скажу. Семь недель и один день назад. По правде – тебе этого довольно?

Она тихо сказала:

– Ты уже спишь с ней?

Он знал, что на трудный вопрос лучше всего ответить вопросом.

– Ты думаешь, мы стары? В этом дело?

Она сказала:

– Потому что, если вы уже, я хочу, чтобы ты собрал чемодан и ушел.

Предложение во вред себе, необдуманное, ее ладья в обмен на его коня – глупость, и нет пути назад. Если останется – унижение; уйдет – прóпасть.

Он сел поглубже в кресле – дерево, кожа, обойные гвозди, что-то от средневековых пыток. Она никогда не любила викторианскую готику, а сейчас – особенно. Он положил ногу на ногу и глядел на нее, наклонив голову набок, терпеливо или с жалостью, и она отвела глаза. Семь недель и один день – в этом слышалось тоже что-то средневековое, из приговора старинных ассизов. Ее беспокоило, что она должна дать ответ по иску. Много лет у них была приличная половая жизнь, регулярная, чувственная, без сложностей – в будни рано утром, как только просыпались, пока заботы рабочего дня не ворвались через плотные шторы спальни. По выходным – ближе к вечеру, иногда после тенниса на Мекленбург-сквер, парных игр, с обменом партнерами. Ошибки партнера зачеркивались сменой. На самом деле весьма приятная половая жизнь и функциональная – в том смысле, что плавно подвигала их к дальнейшему существованию. И не обсуждалась, что было еще одним ее достоинством. У них даже не было для этого лексикона – почему еще так больно стало, когда он об этом заговорил, и почему она почти не замечала убывания пыла и частоты.

Но она всегда любила его, всегда была ласкова, верна, внимательна – совсем недавно, в прошлом году, нежно ухаживала за ним, когда он сломал запястье и ногу в Мерибеле во время дурацкого лыжного спуска наперегонки со старыми школьными друзьями. Она тешила его, садилась верхом, и вспомнила сейчас, как он ухмылялся, лежа в своих гипсовых доспехах. Она не знала, как на все это сослаться в свою защиту, да и нападали на нее по другому поводу. Не преданности у нее не хватало, а страсти.

А потом – возраст. Не полное увядание, еще нет, но брезжило, проглядывало, как, бывает, проглянет при определенном освещении в лице десятилетнего взрослый. Если Джек, развалившийся напротив, выглядел нелепо с таким разговором, то насколько же нелепее выглядела, наверное, она в его глазах. Белые волосы у него на груди, которыми он все еще гордился, кудрявились в расстегнутом вороте, докладывая, что они уже не черные, макушка оголилась на монашеский манер – для компенсации, но неубедительной, он отрастил длинные волосы, икры стали менее мускулистыми и не заполняли штанины джинсов; в глазах уже тень будущей рассеянности и под стать ей слегка запавшие щеки. Так что сказать тогда о кокетливо оплывших щиколотках, кучевым облаком набухающем заде, раздавшейся талии, отступающих деснах? Все это пока – в параноидных миллиметрах. Что еще хуже – особая обида, припасенная годами для некоторых женщин, – углы рта у нее начали опускаться с выражением постоянной укоризны. Уместно у судьи, который хмурится со своего трона на адвоката. Но у возлюбленной?

И вот они, как юнцы, приготовились обсуждать друг друга в деле Эроса.

Сообразительный в тактике, он проигнорировал ее ультиматум. И сказал:

– Я не считаю, что мы должны отказаться друг от друга. Ты.

– Это ты уходишь.

– Думаю, и ты к этому причастна.

– Не я готова разрушить наш брак.

– Это твое мнение.

Он произнес эти три слова рассудительно, запустив их в дупло ее неуверенности, зная, что в любом сложном конфликте она склонна сомневаться в своей правоте.

Он осторожно глотнул виски. Он не собирался отстаивать свои потребности в пьяном виде. Он будет серьезен и рассудителен – она предпочла бы, чтобы он был скандально неправ.

Глядя ей в глаза, он сказал:

– Ты знаешь, что я тебя люблю.

– Но хочешь кого-нибудь помоложе.

– Я хочу половой жизни.

Тут бы ей дать ласковые обещания, привлечь его к себе, извиниться, что была занята, или устала, или была неотзывчива. Но она отвела взгляд и ничего не сказала. Она не собиралась обещать из-под палки, что оживит их постельные отношения, к которым не испытывала сейчас вовсе никакой тяги. Тем более подозревая, что он уже сошелся на стороне. Он не потрудился это отрицать, а она не желала спрашивать еще раз. Не только из гордости. Она страшилась ответа.

– Ну, – сказал он после долгой паузы. – Ты согласна?

– Под дулом пистолета?

– В каком смысле?

– Или я исправляюсь, или ты идешь к Мелани.

Она полагала, что он прекрасно понял смысл ее слов, но хотел услышать, как она назовет вслух имя женщины, чего она до сих пор избегала. При этом имени в лице его что-то дрогнуло слегка или напряглось – беспомощный маленький тик чувственного возбуждения. У нее вдруг закружилась голова, словно упало и тут же подскочило давление. Она села в шезлонге и опустила на ковер лист с текстом решения.

– Вопрос стоит не так, – сказал он. – Слушай, попробуем взглянуть с другой стороны. Поставь себя на мое место, а меня на свое. Как бы ты поступила?

– Я не стала бы искать мужчину, а потом вступать с тобой в переговоры.

– А что бы ты сделала?

– Я бы выяснила, что тебя беспокоит. – Собственный голос звучал официально в ее ушах.

Он картинно протянул к ней обе руки.

– Отлично! – Сократический метод. Без сомнения, он использовал его со студентами. – Так что же тебя беспокоит?

При всей глупости и нечестности диалога это был единственный вопрос, и она на него напросилась, но Джек раздражал, раздражала его снисходительность, и она не ответила, а посмотрела мимо него на рояль, к которому почти не подходила две недели, на фотографии в серебряных рамках, расставленные на нем как в загородном доме. Обе родительские пары, от дня свадьбы до нынешней старости, его три сестры, ее два брата, их мужья и жены, нынешние и бывшие (они, проявив нелояльность, никого не убрали), одиннадцать племянников и племянниц и тринадцать, в свою очередь, их детей. Жизнь разрослась до целой небольшой деревни на крышке рояля. В этом они с Джеком не поучаствовали никак, если не считать семейных сборов, почти еженедельных подарков на дни рождения, разновозрастных отпусков в недорогих замках. У себя в квартире они принимали многих родственников. В конце прихожей был глубокий стенной шкаф с раскладушкой, детским стульчиком, манежем и тремя корзинами с покусанными и полинялыми игрушками, дожидавшимися следующего прибавления. А этим летом ждал их решения замок в десяти милях к северу от Аллапула. Скверно отпечатанная брошюра обещала действующий подъемный мост надо рвом и подземелье с крюками и кольцами на стене. Вчерашние пытки захватывающе действовали на молодняк. Она опять вспомнила средневековую фразу «семь недель и один день» – период этот начался с заключительной стадии дела о сиамских близнецах.

Вся жуть, и жалость, и сама дилемма были запечатлены на фотографии, показанной судье и больше никому. Новорожденные сыновья ямайско-шотландской четы лежали валетом в реанимационной кровати, опутанные трубками системы жизнеобеспечения. Они срослись в области таза, у них был общий торс, и растопыренные ноги торчали под прямым углом к позвоночникам, наподобие морской звезды. Метр, прикрепленный сбоку к инкубатору, показывал, что этот беспомощный человеческий сросток имеет в длину шестьдесят сантиметров. Их позвоночники у них срослись у основания, глаза были закрыты, четыре руки подняты – они сдавались на милость суда. Их апостольские имена – Мэтью и Марк – не способствовали трезвой оценке ситуации некоторыми участниками. Голова у Мэтью была раздутая, уши – просто ямки в розовой коже. Голова Марка в чепчике новорожденного – нормальная. У них был один общий орган – мочевой пузырь, большей частью размещавшийся в брюшной полости Марка и, как отметил консультант, «опорожнявшийся свободно и самопроизвольно через две отдельные уретры». Сердце у Мэтью было большое, но «едва сокращалось». Аорта Марка соединялась с аортой Мэтью, и сердце Марка работало на обоих. Мозг Мэтью был сильно деформирован и несовместим с нормальным развитием, в его грудной полости не было функциональной легочной ткани. Как сказала одна из медсестер, «ему нечем кричать без легких».

Марк сосал нормально, питаясь и дыша за двоих, делая «всю работу», и потому был ненормально худ. Если оставить все как есть, сердце Марка рано или поздно не справится, и оба умрут. Мэтью вряд ли проживет больше шести месяцев. Он умрет и заберет с собой брата. Лондонской больнице срочно требовалось разрешение разделить близнецов, чтобы спасти Марка, у которого был шанс стать нормальным здоровым ребенком. Для этого хирургам надо было пережать, а затем перерезать общую аорту и тем самым умертвить Мэтью. А затем уже приступить к сложным восстановительным операциям на Марке. Любящие родители, набожные католики, отказались разрешить убийство. Бог дал жизнь, и только Бог может ее отнять.

В памяти жил и мешал сосредоточиться ужасный долгий гам, вопли тысячи автосигнализаций, тысячи исступленных ведьм, придававшие реальность заезженной фразе: «кричащий заголовок». Врачи, священники, теле– и радиоведущие, газетные комментарии, коллеги, родственники, таксисты – у всех в обществе было свое мнение. Детали истории были захватывающие: трагедия младенцев, добросердечные, серьезные, красноречивые родители, обожающие друг друга и своих детей, жизнь, любовь, смерть, время не терпит. Хирурги в масках против веры в сверхъестественное. Что до спектра мнений, на одном краю – прагматичная светская позиция с презрением к юридическим тонкостям и с простым моральным уравнением: один спасенный ребенок лучше двух мертвых. На другом – не только твердо убежденные в существовании Бога, но и уверенные, что понимают Его волю. В начале своего решения процитировав лорда судью Уорда, Фиона напомнила сторонам: «Этот суд – суд закона, а не морали, и задачей нашей было найти, а долгом – применить соответствующие принципы закона к данной ситуации – ситуации, не имеющей аналогов».

У этого мрачного спора был только один желательный, то есть менее нежелательный исход, но законный путь к нему был нелегок. В спешке, под шум общественности, ждущей решения, Фиона за неполную неделю и в тринадцати тысячах слов проложила приемлемый маршрут. По крайней мере, его счел таковым еще более стесненный во времени Апелляционный суд – на другой день после того, как она вынесла решение. Не может быть никаких оснований для вывода, что одна жизнь стоит больше другой. Разделить близнецов – значит умертвить Мэтью. Не разделить – убить обоих в результате бездействия. Юридический и моральный выбор крайне ограничен, и приходится выбрать меньшее из зол. И все же судья обязан максимально учесть интересы Мэтью. Ясно, что это не смерть. Но и жизнь – вариант исключенный. У него рудиментарный мозг, отсутствуют легкие, не работает сердце, возможно, он испытывает боль и обречен умереть, причем скоро.

Фиона утверждала – и ее необычная формулировка была принята Апелляционным судом, – что у Мэтью, в отличие от брата, нет интересов.

Но если меньшее из зол предпочтительно, это еще не значит, что оно законно. Как можно оправдать убийство – вскрытие тела Мэтью и перерезание аорты? Фиона отвергла аргумент, который предлагал ей юрист больницы: что разделение близнецов аналогично отключению жизнеобеспечивающей аппаратуры, которой служил для Мэтью Марк. Инвазивное вмешательство, нарушение целостности тела Мэтью нельзя рассматривать просто как прекращение лечения. Вместо этого она нашла аргумент в «доктрине необходимости», принципе общего права, что в некоторых исключительных обстоятельствах, определить которые не возьмется ни один парламент, допустимо нарушать уголовный закон, дабы предотвратить большее зло. Она сослалась на воздушных пиратов, которые захватили самолет, вынудили сесть в Лондоне, терроризировали пассажиров, но не были признаны виновными ни по одному пункту, поскольку действовали так, спасаясь от преследований на родине.

С точки зрения мотива – вопрос первостепенной важности, – цель хирургического вмешательства не убить Мэтью, а спасти Марка. Мэтью своей беспомощностью убивает Марка, и врачам должно быть позволено прийти на помощь Марку и предотвратить летальный исход. Мэтью умрет после разделения не потому, что будет умышленно убит, а потому, что самостоятельно существовать не может.

Апелляционный суд согласился, апелляцию родителей отклонил, и через два дня в семь часов утра близнецов привезли в операционную.

Коллеги, наиболее ценимые Фионой, искали ее, чтобы пожать ей руку, или присылали такие письма, какие не грех хранить в отдельной папке. По мнению посвященных, ее решение было отточенным и корректным. Восстановительные операции прошли для Марка успешно, интерес публики угас и переключился на другое. Но она была угнетена, не могла отделаться от мыслей, часами лежала по ночам без сна, прокручивала в голове детали, меняла формулировки в некоторых местах своего решения, пробовала другой подход. Или застревала на привычных мыслях, в том числе – о своей бездетности. В то же время стали приходить конвертики пастельных цветов с ядовитыми письмами истовых. Все они были недовольны ее решением и считали, что обоим детям надо было позволить умереть. Некоторые выражались оскорбительно, некоторые мечтали расправиться с ней. Кое-кто из них утверждал, что ему известен ее адрес.

Эти напряженные недели оставили свой след, он только-только начал стираться. Что именно ее беспокоило? Вопрос мужа она обращала к себе сама, а он сейчас ждал ответа. Перед разбирательством она получила представление от католического архиепископа Вестминстерского. В своем решении она отметила почтительным абзацем, что архиепископ предпочитает, чтобы Марк умер вместе с Мэтью, дабы не препятствовали Божьему замыслу. То, что священнослужитель готов зачеркнуть возможность полноценной жизни из теологических соображений, ее не удивило и не обеспокоило. У закона были похожие проблемы, когда он дозволял врачам допустить смерть безнадежного пациента от удушья, обезвоживания или голода, но не дозволял разом прекратить страдания смертельной инъекцией.

Ночью она мысленно возвращалась к той фотографии близнецов и еще десятку таких же, которые ей пришлось изучать, и к детальной технической информации, которую она выслушала от медиков, – о том, что не так у младенцев, о том, как будут резать, разделять и сшивать детскую плоть, чтобы дать нормальную жизнь Марку, реконструировать его внутренние органы, поворачивать его ноги, гениталии и кишечник на девяносто градусов. В темной спальне тихо похрапывал рядом с ней Джек, а она словно заглядывала вниз, стоя на краю утеса. Фотографии Мэтью и Марка всплывали перед ее глазами, и она видела в них только слепое бессмысленное ничто. Микроскопическая яйцеклетка не разделилась вовремя из-за какого-то сбоя в последовательности химических событий, крохотного непорядка в структуре белковой цепи. Молекулярный дефект разросся как взорвавшаяся вселенная, приняв масштабы человеческой беды. Ни жестокости, ни отмщения, никакого духа с неисповедимыми путями. Только ошибка, записанная в гене, неправильная формула энзима, разрыв химической связи. Ошибка природы, столь же безразличная к человеку, сколь и бесцельная. Только ярче оттеняющая здоровую, правильно сформированную жизнь, так же случайно сложившуюся, так же без умысла. Слепой случай – явиться на свет со здоровыми органами на правильных местах, у любящих, а не у жестоких родителей, и по географической или социальной случайности избежать несчастья войны или нищеты. И насколько же легче тогда дается добродетель.

На какое-то время после этого суда она окоченела внутренне, стала равнодушнее, бесчувственнее, занималась делами, ни с кем не делилась. Но человеческое тело вызывало брезгливость, она не могла смотреть ни на свое, ни на его тело без отвращения. Как сказать об этом? Трудно поверить, что при ее юридическом опыте именно этот случай, один из множества, его тяжесть, анатомические подробности, шум вокруг него так глубоко ее проймут. На какое-то время что-то в ней окоченело вместе с бедным Мэтью. Это она отправила ребенка в мир иной, на тридцати четырех страницах четко обосновала ненужность его существования. Неважно, что с раздутой своей головой и бездействующим сердцем он был обречен умереть. Она была ничуть не более разумна, чем архиепископ, и стала думать, что окоченение ей поделом. Это чувство прошло, но рубец в памяти оставило, и не только на семь недель и один день.

Лучше всего не иметь бы тела и вольно парить, сбросив бремя плоти.

* * *

Стакан Джека, звякнув о стеклянную крышку стола, вернул Фиону в комнату и к его вопросу. Он все еще смотрел на нее. Если бы она и знала, в каких словах сделать признание, желания объясниться у нее не было. И вообще показать свою слабость. Ей надо закончить работу, дописать заключение и перечитать, ангелы ждут. Дело было не в ее душевном состоянии. А в том, что выбрал ее муж, и в том, что он оказывает нажим. Она вдруг опять разозлилась.

– В последний раз, Джек. Ты встречаешься с ней? Молчание я сочту за «да».

Но он тоже рассердился: встал с кресла, отошел от нее к роялю, положил ладонь на поднятую крышку клавиатуры и подождал, чтобы остыть перед тем, как повернется к ней. Молчание затянулось. Дождь перестал, дубы в парке застыли.

– Я думал, что выразился ясно. Пытаюсь быть откровенным с тобой. Мы с ней обедали. Ничего не было. Я хотел поговорить с тобой сначала. Хотел…

– Ты поговорил, и ты получил ответ. Что дальше?

– Дальше – скажи мне, что с тобой происходит?

– Когда был этот обед? Где?

– На прошлой неделе, на работе. Ничего не было.

– За таким «ничего» следует роман.

Он продолжал стоять в дальнем конце комнаты.

– Значит, так.

Он произнес это без выражения. Разумный человек, его терпение истощилось. Удивительно, он думает отделаться этой театральщиной. В свое время на выездных сессиях пожилые неграмотные рецидивисты, иногда даже беззубые, играли лучше, размышляя вслух на скамье подсудимых.

– Значит, так, – повторил он. – Жаль.

– Ты понимаешь, что ты намерен разрушить?

– Могу спросить то же самое. Что-то происходит, а ты не желаешь мне сказать.

Пусть уходит, сказал голос в голове, ее собственный голос. И тут же ее охватил давний страх: она не может, не хочет коротать век одна. Две близкие подруги, ее сверстницы, давно лишившиеся мужей из-за развода, до сих пор страдают, входя в людную комнату без сопровождающих. И, помимо светских условностей, была еще любовь – она знала, что любит его. Хотя сейчас любви не чувствовала.

– Вот в чем твоя проблема, – сказал он оттуда, – ты никогда не считаешь нужным объясниться. Ты отдалилась от меня. Могла бы догадаться, что я это чувствую и огорчаюсь. Можно было бы перетерпеть, если бы думал, что это – временное, или понимал бы причину. Так что…

Тут он пошел к ней, но она так и не услышала конца фразы и не успела дать выход раздражению, потому что в эту секунду зазвонил телефон. Автоматически она взяла трубку. Она была дежурным судьей, и в самом деле – звонил ее секретарь Найджел Полинг. Как всегда, неуверенный до заикания. Но дельный и, что приятно, всегда держит дистанцию.

– Извините, что беспокою так поздно, миледи.

– Ничего. Я слушаю.

– Звонил адвокат, представитель больницы имени Эдит Кейвелл в Вандсворте. Требуется срочное переливание крови онкологическому пациенту, семнадцатилетнему мальчику. Он и его родители не дают согласия. Больница хочет…

– Почему они отказываются?

– Свидетели Иеговы, миледи.

– Понятно.

– Больнице нужно постановление суда, что процедура против воли родителей законна.

Она посмотрела на часы. Половина одиннадцатого.

– Сколько у нас времени?

– После среды, они говорят, будет опасно. Крайне опасно.

Она огляделась. Джека уже не было в комнате. Она сказала:

– Тогда поставьте слушание со срочным уведомлением на вторник, в два часа. И оповестите ходатаев. Проинструктируйте больницу, чтобы сообщила родителям. Они вправе подать заявление. Пусть мальчику назначат представителя в суде. Проинструктируйте больницу, чтобы завтра к четырем часам представила подтверждающие документы. Лечащий онколог должен представить письменное заявление.

На секунду она потеряла нить. Потом выдохнула и продолжала:

– Я захочу знать, почему необходимы препараты крови. А родители пусть приложат усилия, чтобы представить свои показания к полудню вторника.

– Будет сделано.

Она подошла к окну и посмотрела на площадь; в поздних июньских сумерках кроны деревьев налились чернотой. Но желтые уличные фонари пока что освещали только круги под собой на мостовой и тротуаре. Воскресным вечером машин было мало, и почти никаких звуков не доносилось сюда с Грейз-инн-роуд и с Хай-Холборн. Только шелест затихающего дождя в листьях да тихое музыкальное бульканье водосточной трубы. Соседская кошка щепетильно обогнула лужу и растворилась в темноте под кустом. Исчезновение Джека не огорчило. Их разговор приближался к мучительной откровенности. Конечно, облегчение – остаться на нейтральной территории, на голой пустоши наедине с проблемами других людей. Опять религия. У нее свои утешения. Мальчику почти восемнадцать – возраст, когда по закону наступает автономия личности, – поэтому во главе угла будут стоять его желания.

Возможно, это извращение – увидеть в нежданной помехе перспективу свободы. На другом краю города подростка ждет смерть из-за того, во что верит он сам и его родители. Ее дело и обязанность не спасать его, а решить, что предписывают закон и разум. Ей захотелось увидеть мальчика своими глазами, вырваться из домашней трясины, а также из зала суда – хотя бы на час или на два, – поехать, разобраться в хитросплетениях, сформировать решение исходя из увиденного. Верования родителей могут быть подтверждением верований сына, а могут быть смертным приговором, которого он не смеет оспорить. По нынешним временам такое личное ознакомление весьма необычно. В восьмидесятые годы судья мог взять несовершеннолетнего под опеку суда и посещать его в камере, дома или в больнице. Благородный идеал как-то дожил до нового времени, помятый и заржавелый, как доспехи. Судьи замещали монарха и на протяжении веков были опекунами детей. Теперь эта обязанность перешла к социальным работникам CAFCASS[5], которые докладывают суду. В прежней системе, неповоротливой и неэффективной, была человеческая составляющая. Теперь меньше задержек, больше надо проставить галочек, больше полагаться на чужие слова. Детские жизни хранятся в компьютерной памяти, аккуратно, но тепла там изрядно меньше.

Визит в больницу – это сентиментальная прихоть. Она отвернулась от окна и решила пока не ложиться. Села с недовольным вздохом и взяла текст решения по родительской тяжбе о воспитании еврейских девочек из Стамфорд-Хилла. Она снова держала в руках последние страницы с выводами, но не находила сил взглянуть на свою прозу. Не в первый раз на нее нападала оторопь из-за нелепости и бессмысленности своего вмешательства. Родители выбирают школу для своих детей – невинное, важное, будничное, частное дело из-за смертельной комбинации взаимного ожесточения и непосильных трат преобразуется в чудовищный канцелярский труд, в папки с юридическими документами, такие многочисленные и такие тяжелые, что их привозят в суд на тележках, в многочасовые ученые препирательства, отложенные решения, предварительные слушания. И все это дело медленно поднимается внутри судебной иерархии, разбухая, словно кривобокий воздушный шар. Если родители не могут прийти к согласию, решение вынужден принять закон. Фиона рассмотрит дело с серьезностью и скрупулезностью физика-ядерщика. Рассмотрит то, что родилось из любви и закончилось ненавистью. Это дело следовало бы поручить социальному работнику, который за полчаса нашел бы разумный выход. Фиона вынесла решение в пользу Джудит, нервной рыжей женщины, которая, как сообщил секретарь, в каждом перерыве устремлялась по мраморным полам и через арки суда на Стрэнд, чтобы выкурить сигарету. Девочки будут по-прежнему учиться в выбранной матерью школе совместного обучения. Вплоть до восемнадцатилетия – после чего могут продолжить образование, если захотят. Фиона отдавала дань уважения общине харедим, сохраняющей вековые традиции и обычаи, и поясняла, что суд не касается конкретно вопросов веры, отмечая только, что она несомненно искренняя. Однако свидетели из общины, приглашенные отцом, отчасти подорвали его аргументацию. Один уважаемый член общины заявил, возможно, с излишней гордостью, что женщинам харедим надлежит посвятить себя созданию «надежного дома», и образования после шестнадцати лет для этого не требуется. Другой сказал, что даже мальчикам не принято давать профессию. Третий с несколько чрезмерной горячностью заявил, что мальчиков и девочек надо обучать раздельно, дабы они сохранили чистоту. Все это, написала Фиона, сильно расходится с доминирующей родительской практикой и общепринятым воззрением, что детей надо поощрять в их устремлениях. Такого взгляда и следует придерживаться рассудительному родителю. Она согласилась с мнением социального работника: если девочек вернут в закрытое общество их отца, они будут оторваны от матери. В противном случае это менее вероятно.

Но, самое главное, суд должен дать возможность детям по достижении ими совершеннолетия самим выбрать себе жизнь. Девочки могут предпочесть отцовский или материнский вариант религии, а могут искать удовлетворения в жизни как-то иначе. После восемнадцатилетия ни родители, ни суд решать за них не вправе. На прощание Фиона легонько дала по рукам родителю, заметив, что мистер Бернстайн прибег к услугам адвоката-женщины и воспользовался опытом назначенного судом социального работника – проницательной и неорганизованной дамы из CAFCASS. А также подразумевается, что он будет связан решением судьи-женщины. Ему следовало бы спросить себя, почему он отнимает у дочерей возможность получить профессию.

Конец. Завтра рано утром поправки будут внесены в окончательный текст решения. Она встала и потянулась, потом взяла стаканы из-под виски и понесла на кухню мыть. Теплая вода лилась на руки и успокаивала, и Фиона на минуту застыла в забытьи перед раковиной. Но прислушивалась – что там Джек? Урчание старого бачка сообщило бы ей, что он готовится ко сну. Она вернулась в гостиную, чтобы погасить свет, и ее почему-то опять потянуло к окну.

На площади, недалеко от лужи, которую обогнула кошка, муж вез чемодан на колесиках. На ремне через плечо висел портфель, с которым он ходил на работу. Он подошел к своей машине – к их машине, – открыл ее, положил багаж на заднее сиденье, сел и завел мотор. Зажглись фары, повернулись передние колеса, чтобы он мог выбраться с тесного парковочного места, и она услышала слабый звук радио. Поп-музыка. А ведь он терпеть не мог поп-музыку.

Видимо, чемодан он собрал загодя, еще до разговора. Или же в перерыве, когда ушел в спальню. Она не испытывала ни смятения, ни злости, ни печали – только усталость. Подумала, что надо быть практичной. Если лечь сейчас, удастся обойтись без снотворного. Она вернулась на кухню, внушая себе, что не идет искать записку на сосновом столе, где они всегда оставляли друг другу записки. Ее и не было. Она заперла входную дверь и выключила свет в передней. В спальне был порядок. Она отодвинула дверцу гардероба и женским взглядом определила, что взял он три пиджака – самый новый был кремовый, от Гривса и Хоукса. В ванной она удержалась от того, чтобы открыть его шкафчик и узнать, что взято из несессера. Знала уже достаточно. В постель легла с единственной трезвой мыслью: очень старался пройти по передней тихо, чтобы она не услышала, и дверь закрывал воровато, сантиметрик за сантиметриком.

Даже это не остановило ее погружения в сон. Но спасительным сон не был, потому что через час ее окружили обвинители. Или просящие помощи. Их лица сливались и разделялись. Маленький близнец Мэтью с раздутой безухой головой и вялым сердцем просто смотрел на нее. Сестры Рэчел и Нора звали ее печальными голосами, перечисляли упущения, то ли ее, то ли свои. Подходил Джек, прижимался наморщенным лбом к ее плечу и ноющим голосом объяснял, что ее долг – предоставить ему более широкий выбор будущего.

В шесть тридцать зазвонил будильник, она порывисто села и непонимающим взглядом уставилась на пустую сторону кровати. Потом пошла в ванную готовиться к рабочему дню в суде.

2

Она отправилась обычным маршрутом от Грейз-инн-сквер к суду, стараясь не думать. В одной руке она несла портфель, в другой – раскрытый зонт. Свет был уныло зеленый, городской воздух холодил щеки. Она вошла через главную арку и, не желая вступать в пустячный разговор, только кивнула дружелюбному швейцару Джону. Она надеялась, что неприятности не очень отразились на ней внешне. Чтобы отвлечься, она стала мысленно играть сочинение, которое знала на память. Сквозь шум часа пик она слышала идеальную себя, пианистку, какой не суждено ей было стать, – безупречно исполняющую вторую партиту Баха.

Лето выдалось дождливое, городские деревья как будто разбухли, их вершины раздались, тротуары отмылись, машины в автосалоне на Хай-Холборн стояли чистенькие. Последний раз, когда она смотрела на Темзу, был прилив, река тоже вздулась, стала темно-коричневой, мрачная и мятежная, она всползала на опоры мостов, готовясь хлынуть на город. Но все спешили по своим делам, ворча, промокшие, но решительные. Струйное течение в верхней атмосфере нарушилось, отклонилось к югу и не пускает летнее тепло с Азорских островов, а засасывает морозный воздух с севера. Техногенные изменения климата, возмущение атмосферы из-за тающих океанских льдов, необычная солнечная активность, в которой никто не виноват, или непостоянство природы, ее древние ритмы – что-то из этого сказалось на планете. Или и то, и другое, и третье. Но что толку от объяснений и теорий в такой ранний час? Фионе и всему Лондону надо было на работу.

Когда она переходила Хай-Холборн к Чансери-лейн, дождь усилился и стал косым от вдруг подувшего холодного ветра. Потемнело, ледяные капли стучали по ее ногам, люди шли мимо, торопливо, молча, погруженные в себя. Потоком ехали машины по Хай-Холборн, шумно, напористо, безразличные к погоде; асфальт блестел в свете их фар, а у нее в голове снова звучало вступление, величественное адажио во французском стиле со смутным обещанием джаза в увеличенных аккордах. Но избавления не было: музыка тут же вернула ее к Джеку, потому что она выучила ее в подарок ему на день рождения, в апреле. Сумерки на площади, оба только что с работы, горят настольные лампы, у него бокал шампанского в руке, ее бокал на рояле, и она играет то, что терпеливо разучивала последние недели. После – его благодарные и радостные восклицания, слегка преувеличенное изумление перед ее памятью, их долгий поцелуй в конце, ее поздравление тихим голосом, его увлажнившиеся глаза, звон хрустальных бокалов.

Так заработал механизм жалости к себе, и она беспомощно стала вспоминать, как и чем его ублажала. Список был болезненно длинный – сюрпризом приглашения в оперу, поездки в Париж и Дубровник, в Вену и в Триест, Кит Джарретт в Риме (Джек, не ожидавший этого, попросил собрать маленький чемодан и с паспортом ждать его прямо с работы в аэропорту), ковбойские сапоги тисненой кожи, фляжка с гравировкой и – в честь проснувшейся у него страсти к геологии – геологический молоток девятнадцатого века в кожаном чехле. Чтобы порадовать его второе отрочество в пятьдесят лет – труба, когда-то принадлежавшая Гаю Баркеру. Эти приношения были лишь долей счастья, к которому она его влекла, а секс – лишь частью этой доли и только в последнее время – прорухой, раздутой им в огромную несправедливость.

Печаль и подсчет обид – но настоящий гнев еще был впереди. Женщина пятидесяти девяти лет покинута в младенчестве преклонного возраста и только учится ползать. Заставив себя снова вспомнить партиту, она свернула с Чансери-лейн в узкий проход, который вел к архитектурным великолепиям Линкольнз-инн. Проходя мимо Большого зала, она слышала сквозь стук капель по зонту живое, в темпе ходьбы анданте – редкое нотное указание у Баха – и шагала в такт неземной беззаботной мелодии над неторопливым басом. Ноты тянулись к какому-то ясному человеческому смыслу, но ничего не означали. Только чистую красоту. Или любовь, размытую, абстрактную, ко всем людям без разбора. К детям, может быть. У Иоганна Себастьяна их было двадцать в двух браках. Работа не мешала ему любить и обучать детей – тех, что выжили, – заботиться о них и сочинять для них. Вернулась неизбежная мысль вместе с началом трудной фуги, которой она овладела из любви к мужу и сыграла на полном ходу, без помарок, с внятным разделением голосов.

Да, сама бездетность ее была фугой – бегством, – сейчас она отгоняла от себя эту назойливую мысль: бегством от истинного своего назначения. Не смогла стать женщиной в том смысле, как понимала это слово ее мать. Пришла она к этому в медленном, двадцатилетнем контрапункте с Джеком; возникали диссонансы, уходили, и она вносила их снова, под влиянием тревоги, даже ужаса: детородные годы пролетали и кончились, за делами она почти и не заметила – как.

Эту часть лучше рассказать быстро. После выпускных другие экзамены, принята в коллегию адвокатов, стажировка, счастливое приглашение в престижные корпорации барристеров, очень рано успешные защиты в безнадежных делах – разумно, казалось, отложить ребенка до после тридцати. А когда наступили эти «после» – новые, серьезные, стоящие дела, новые успехи. Джек тоже колебался, считал, что стоит отложить еще на год или два. Затем середина четвертого десятка, он преподавал в Питтсбурге, она работала по четырнадцать часов в сутки, все больше смещаясь в область семейного права, между тем как мысль о собственном ребенке тускнела, несмотря на визиты племянников и племянниц. В последующие годы – первые слухи, что ее могут раньше обычного выбрать судьей с выездами по округам. Но приглашение задерживалось. На пятом десятке возникли страхи перед поздней беременностью и возможным аутизмом у будущего ребенка. А вскоре новые юные гости на Грейз-инн-сквер, шумные и деятельные, внучатые племянники и племянницы напомнили ей, как трудно было бы втиснуть младенца в ее жизненный распорядок. Затем – печальные мысли о приемном ребенке, неуверенное наведение справок и, в ускоряющемся беге лет, мучительные приступы сомнения, твердые ночные решения насчет суррогатного материнства, отметаемые в утренней спешке перед работой. И когда, наконец, в девять тридцать утра, в Доме правосудия, лорд главный судья привел ее к присяге на верность короне и к судейской присяге перед двумя сотнями коллег в париках, и она гордо стояла перед ними в мантии, слушая остроумную речь о себе, ей окончательно стало ясно, что песенка спета, что вся она принадлежит закону, наподобие невест Христовых в Средние века.

Через Нью-сквер она подошла к книжному магазину «Уайлдис». Партита в голове стихла, но началась другая старая тема: самообличение. Она эгоистка, придира, холодная, честолюбивая. Преследует собственные цели, притворяясь перед собой, будто ее работа не просто самоудовлетворение, ради которого она отказала в жизни двум или трем душевным и талантливым существам. Если бы ее дети существовали, страшно было бы подумать, что их могло не быть. И вот ее наказание: встретить беду в одиночестве, без разумных взрослых детей, их телефонных звонков и заботы – сейчас они оставили бы работу ради срочного совещания за кухонным столом и вразумляли глупого отца, чтобы вернулся? Но приняла бы она его обратно? Им пришлось бы и ее вразумить. Почти воплотившимся детям: хриплоголосой дочери, может быть, музейному куратору, и талантливому, еще не вполне нашедшему себя сыну, слишком разнообразно одаренному, бросившему учение, но гораздо лучшему пианисту, чем она. Оба всегда нежны с ней, украшение жизни в рождественские дни, в отпусках (летом в замках), в играх с маленькими родственниками.

Она прошла мимо книжного магазина, не соблазнившись юридическими книгами в витрине, перешла Кейри-стрит и через задний подъезд вошла в Дом правосудия. По сводчатому коридору, потом по другому, вверх по лестнице, мимо судебных залов, потом вниз, через двор, и остановилась перед лестницей, чтобы стряхнуть зонт. Здесь атмосфера напоминала о школе – запах сырого холодного камня, легкая нервная дрожь страха и возбуждения. Она не поехала на лифте, а поднялась пешком и, тяжело ступая по красному ковру, повернула направо к широкой площадке, куда выходили двери многих судей – наподобие рождественского календаря, думалось ей иной раз. В просторных солидных кабинетах ее коллеги ежедневно углублялись в дела, в лабиринты аргументов и контраргументов, и развеяться помогала только шутливая болтовня, ирония. Большинство ее знакомых судей упражнялись в изощренном юморе, но сегодня утром поблизости не нашлось желающих ее позабавить, и это радовало. Наверное, она пришла первой. Ничто так живо не выгонит из постели, как семейная буря.

Она остановилась в дверях. Учтивый и нерешительный Найджел Полинг, склонившись над ее столом, раскладывал документы. Последовал, как всегда по понедельникам, ритуальный обмен впечатлениями от выходных. Ее прошли «тихо», и, произнеся это слово, она вручила ему исправленный текст решения по делу Бернстайнов.

Сегодняшние дела. В марокканском, назначенном на десять часов, подтвердилось, что отец вывез девочку в Рабат, несмотря на обязательство явиться в суд, неизвестно их местонахождение, никаких известий от отца, его адвокат в недоумении. Мать наблюдается у психиатра, но в суд явится. Предполагается действовать в соответствии с Гаагской конвенцией – Марокко, к счастью, единственная исламская страна, ее подписавшая. Все это Полинг проговорил торопливо, извиняющимся тоном, нервно проводя рукой по волосам, словно он был братом похитителя. Несчастная, бледная, исхудавшая женщина, университетская преподавательница, специалист по сказаниям Бутана, дрожавшая в суде, обожающая единственного ребенка. И отец, тоже любящий дочь на свой кривой лад, спасающий ее от пороков неверного Запада. Документы ждали ее на столе.

Остальные сегодняшние дела были ей уже ясны. Подойдя к столу, она попросила документы по делу иеговистов. Родители подадут ходатайство о срочной правовой помощи, и врачебное свидетельство будет представлено во второй половине дня. У юноши, сообщил секретарь, редкая форма лейкоза.

– Дадим ему имя, – резко сказала она, и сама удивилась своему тону.

Под нажимом Полинг становился более спокойным, даже слегка язвительным. И теперь сообщил больше информации, чем ей требовалось.

– Разумеется, миледи. Адам. Адам Генри, единственный ребенок. Родители – Кевин и Наоми. Мистер Генри – хозяин небольшой компании. Земляные работы, дренаж и тому подобное. По-видимому, виртуоз землеройной машины.

Просидев двадцать минут за столом, она вышла на площадку и по коридору дошла до ниши с кофейным автоматом. Гиперреальные кофейные зерна, коричневые и посветлее в стеклянных конусах, подсвеченные изнутри, выглядели живописно в сумраке ниши, точно иллюминированный манускрипт. Капучино, еще с добавкой, может, с двумя. Лучше начать пить прямо здесь – здесь без помех она могла представить себе с отвращением, как Джек сейчас вылезет из непривычной постели и будет собираться на работу, а рядом с ним полусонное существо, хорошо обслуженное в предрассветные часы, завозится в липких простынях, пробормочет его имя, позовет обратно. В яростном порыве она выхватила телефон, пролистала номера до слесаря на Грейз-инн-роуд, дала ему четырехзначный ПИН и попросила сменить замок. Конечно, мадам, не задержим. Ключи от старого у них есть. Новые ключи будут доставлены сегодня же на Стрэнд и больше никому. Затем, сразу же, с горячей пластиковой чашкой в руке, пока не передумала, она позвонила помощнику управляющего зданиями, добродушному мужику, и предупредила, чтобы ждали слесаря. Ну что ж, она злая, и это ей было приятно. Должна быть расплата за то, что ее бросили, – изгнание, пусть еще постучится в прошлую жизнь. Она не позволит ему роскошь двух адресов.

Возвращаясь по коридору с чашкой, она уже удивлялась своему нелепому правонарушению: воспрепятствование законному доступу – стереотипная ситуация при распаде семей; адвокат всегда посоветует – жене, как правило, – воздержаться от этого до судебного распоряжения. Профессиональная жизнь прошла над схваткой – в качестве советчика, а потом судьи – с высокомерными разговорами в частном порядке о злобе и нелепости разводящихся супругов, а теперь и сама туда же, по той же безотрадной дорожке.

Мысли ее были неожиданно прерваны. Повернув на площадку, она увидела в двери судью Шервуда Ранси, он поджидал ее, с ухмылкой потирая руки в подражание театральному злодею – показывая, что имеет нечто сообщить. Шервуд был в курсе всех местных сплетен и с удовольствием их передавал. И он был одним из немногих коллег – если не единственным, – кого она старалась избегать. Не потому, что он был неприятен. Наоборот, он был очаровательным мужчиной и все свободные часы посвящал благотворительной организации, которую давно основал в Эфиопии. Но у Фионы с ним было связано тяжелое воспоминание. Четыре года назад он разбирал дело об убийстве – история, о которой до сих пор было жутко думать и мучительно – молчать, как принято. И это – в славном маленьком мирке, в деревне, где они привычно прощали друг другу оплошности, где всем иногда доставалось от Апелляционного суда, грубо отменявшего их решения. Но то была одна из тяжелейших ошибок правосудия в современности. И у Шервуда! К всеобщему изумлению и ужасу, он с необъяснимой доверчивостью принял мнение математически невежественного свидетеля-эксперта и отправил невиновную безутешную мать в тюрьму за убийство собственных детей – чтобы ее травили сокамерницы и демонизировала бульварная пресса. Первая ее апелляция была отклонена. Когда ее, наконец, освободили, она спилась и умерла.

Дикая логика, приведшая к этой трагедии, до сих пор не давала Фионе спать по ночам. На суде сообщили, что вероятность синдрома внезапной детской смерти – одна девятитысячная. Следовательно, утверждал эксперт обвинения, вероятность смерти двух детей одних и тех же родителей – это число, умноженное на себя. Восемьдесят одна миллионная. Почти невероятное событие, то есть мать, очевидно, приложила к этому руку. Мир за стенами суда был в изумлении. Если причина синдрома генетическая, она относится к обоим детям. Если причина – в окружающей среде, она тоже относится к обоим детям. Если обе эти причины – они относятся к обоим детям. И напротив: какова вероятность того, что в благополучной, нормально обеспеченной семье двое младенцев будут убиты матерью? Но возмущенные статистики, эпидемиологи и специалисты по теории вероятности были бессильны вмешаться.

В минуты разочарования в правосудии ей достаточно было вспомнить дело Марты Лонгман и ошибку Ранси в подтверждение мысли, что закон, как ни любила его Фиона, в худших своих проявлениях не осел, а змея, ядовитая змея. На беду, Джек заинтересовался тем делом и, когда ему хотелось, когда у них случались размолвки, темпераментно поносил ее профессию и ее причастность к ней, словно она своей рукой написала то решение.

Но кто мог оправдать судейских, если первую апелляцию Марты Лонгман отклонили? Дело исходно было фикцией. Патолог по необъяснимой причине умолчал о решающем факте – агрессивной бактериальной инфекции у второго ребенка. Полиция и Королевская прокурорская служба вопреки всякой логике добивались осуждения, медицинское сообщество было обесчещено показаниями его представителя, и вся система – сборище безответственных профессионалов – обрушилась на добрую женщину, уважаемого архитектора, довела ее до отчаяния и до смерти. Столкнувшись с противоречивыми заключениями нескольких экспертов-медиков о причине смерти детей, суд глупо предпочел вердикт «виновна» вместо того, чтобы занять позицию скептицизма и неопределенности. Ранси, по общему мнению, был милейшим человеком и добросовестным, трудолюбивым судьей. Но когда Фиона услышала, что оба патолога и врач вернулись к работе, она не могла с собой справиться. Это дело вызывало у нее тошноту.

Ранси приветственно поднял руку, и ничего не оставалось, как остановиться и быть любезной.

– Дорогая.

– Доброе утро, Шервуд.

– Прочел чудесный маленький диалог в новой книжке Стивена Сэдли. Прямо для вас. На суде в Массачусетсе. Придирчивый адвокат на перекрестном допросе спрашивает патологоанатома, был ли он вполне уверен, приступив к вскрытию, что пациент мертв. Тот отвечает: абсолютно уверен. Да, но как можно быть уверенным? А так, отвечает патологоанатом, что мозг пациента находился в банке, которая стояла у меня на столе. Однако, говорит адвокат, не мог ли пациент еще быть жив тем не менее? Что ж, отвечает тот, мог быть жив и заниматься где-то адвокатской практикой.

Он расхохотался, закончив рассказ, но при этом смотрел ей в глаза – передалось ли ей его веселье. Она постаралась как могла. Юристы больше всего любят анекдоты о своей профессии.

Наконец она села за стол с чашкой чуть теплого кофе и занялась судьбой ребенка, увезенного из страны. Она делала вид, что не замечает Полинга в другом конце кабинета – тот кашлянул, намереваясь что-то сказать, но передумал и исчез. Она отвлеклась от собственных забот, заставила себя вернуться к заявлениям и стала быстро читать.

В десять зал встал при ее появлении. Она выслушала адвоката расстроенной матери – он требовал вернуть ребенка, ссылаясь на Гаагскую конвенцию. Когда встал адвокат марокканского мужа и попытался убедить Фиону в неясности некоторых моментов, касающихся действий его клиента, Фиона его оборвала.

– Я ожидала, что вы будете краснеть за своего клиента, мистер Сомс.

Вопрос был технический, многосложный. Худенькая мать была почти не видна за адвокатом и как будто еще съежилась, когда спор принял более абстрактный характер. Похоже, после этого заседания Фиона ее больше не увидит. Печальное дело перейдет к марокканскому судье.

Затем срочное заявление адвоката о взыскании алиментов. Судья выслушала, задала вопросы, приняла иск, назначила слушание. В обед ей хотелось побыть одной. Полинг принес сэндвичи, шоколадку, и она поела за своим столом. Телефон лежал где-то под бумагами; в конце концов она не выдержала и проверила, нет ли писем и пропущенных звонков. Ничего. Сказала себе, что не испытывает ни разочарования, ни облегчения. Выпила чай и дала себе десять минут на чтение газет. По большей части – Сирия: репортажи и мрачные фотографии – правительство обстреливает из орудий гражданское население, беженцы на дороге, беспомощные протесты министров иностранных дел со всего света, восьмилетний мальчик лежит с ампутированной левой ногой, бесцветный Асад с безвольным подбородком пожимает руку русскому чину, слухи о нервно-паралитическом газе.

В других местах несравненно большие несчастья, но после обеда она опять занялась здешними. Она с пренебрежением отнеслась к ходатайству ex parte[6] о выдворении мужа из семейного жилища. Заявление было растянутое, очкастый адвокат нервно моргал, и это еще больше ее раздражило.

– Почему вы не уведомили другую сторону? В документах ничто не указывает на необходимость такого рода действий. Вы пытались связаться с другой стороной? Нет, насколько я вижу. Если муж рад дать такое обязательство вашей клиентке, вам не следовало меня беспокоить. Если нет – вручите уведомление, и я выслушаю обе стороны.

Заседание закончилось, она решительно вышла. Потом вернулась, чтобы заслушать ходатайство о запретительных мерах, поданных от лица мужчины, опасавшегося, что любовник его бывшей жены может применить к нему насилие. Подробная аргументация, ссылки на тюремный срок у любовника, но судим тот был за мошенничество, а не за физическое насилие – и в итоге ходатайство отвергла. Достаточно было бы взять с него письменное обязательство.

Чашка чая в кабинете, потом снова в зал: мать разводится, срочное заявление в суд о выдаче паспортов троим детям. Фиона склонялась к тому, чтобы согласиться, но, выслушав доводы насчет осложнений, которые за этим последуют, отказала.

Без четверти шесть обратно в кабинет. Она сидела за столом, бессмысленно глядя на книжную полку. Когда вошел Полинг, она вздрогнула и подумала, что, наверное, задремала. Он сказал, что пресса сильно заинтересовалась делом свидетелей Иеговы. Материалы будут в большинстве утренних газет. На их сайтах фотографии мальчика и семьи. Источником могли быть сами родители или родственник, которому быстренько заплатили. Секретарь передал ей в руки газеты и коричневый конверт – когда она его распечатывала, в нем что-то загадочно звякнуло. Письмо со взрывчаткой от недовольного истца? Было такое – когда бомба, неуклюже снаряженная разгневанным мужем, не взорвалась в руках ее тогдашнего секретаря. Ах, да – новые ключи к ее другой жизни, перемене существования.

И через полчаса она направилась к этой новой жизни, но кружным путем – не хотелось входить в пустую квартиру. Она вышла через главный подъезд и пошла по Стрэнду к Олд-вич, потом на север по Кингзуэй. Небо было шарового цвета, дождь почти не чувствовался, понедельничная толпа в час пик – реже обычного. В перспективе – еще один долгий хмурый летний вечер с низкой облачностью. Темнота ее больше устроила бы. Когда проходила мимо слесарной мастерской, где делали ключи, сердце забилось чаще: вообразила ссору с изгнанным Джеком, лицом к лицу на площади, с криками, под каплющими деревьями, на слуху у соседей, притом коллег. И она будет кругом неправа.

Она повернула на восток, мимо Лондонской школы экономики, мимо Линкольнз-инн-филдс, перешла Хай-Холборн, потом, чтобы оттянуть возвращение домой, снова пошла на запад по узким улочкам викторианских ремесленных мастерских, а теперь – парикмахерских, гаражей, закусочных. Прошла по Ред-Лайон-сквер, мимо мокрых алюминиевых кресел и столиков кафе, мимо Конвей-Холла, где стояла, дожидаясь входа, небольшая толпа приличных, седых, озабоченных людей, возможно, квакеров, собравшихся вечером, чтобы возражать против теперешнего положения вещей[7]. Ну, ей самой предстоит такой вечер. Но, служа закону со всеми его историческими накоплениями, ты крепче привязан к теперешнему положению вещей. Даже если этому противишься или не признаешь этого. Сейчас на полированном ореховом столике в прихожей на Грейз-инн-сквер лежит с полдюжины тисненых пригласительных билетов. Судебные инны, разные королевские общества, именитые знакомые приглашают Джека и Фиону Мей, тоже превратившихся с годами в миниатюрный институт, явиться публике в лучших нарядах и поддержать своим авторитетом, поесть, выпить, поговорить и вернуться домой до полуночи.

Она медленно прошлась по Теобалдс-роуд, все еще оттягивая возвращение и снова задавая себе вопросы: не столько ли утрата любви ее гнетет, сколько потеря респектабельности в современном понимании; не столько ли презрение и остракизм страшат, как в романах Флобера и Толстого, сколько чужая жалость. Стать предметом общей жалости – это род смерти в обществе. Девятнадцатый век ближе, чем кажется большинству женщин. Выступать перед людьми в трафаретной роли – признак не морального прегрешения, а плохого вкуса. Неугомонный муж, стойкая жена, сохранившая достоинство, безвинная молодая соперница где-то там. А она думала тогда на летней лужайке, перед тем, как влюбилась, – с ролями покончено.

Оказалось, что вернуться домой вовсе не так трудно. Она нередко приходила с работы раньше Джека и, ступив в алтарный сумрак прихожей с запахом лавандового полироля, неожиданно ощутила успокоение и почти внушила себе, что ничего не изменилось или что все образуется. Прежде чем включить свет, она поставила сумку на пол и прислушалась. Из-за холодной погоды заработало отопление, и сейчас батареи пощелкивали, остывая. Из квартиры внизу слабо доносилась оркестровая музыка. Малер, langsam und ruhig[8]. Чуть громче певчий дрозд педантично повторял одну и ту же орнаментированную фразу, отчетливо доносившуюся через дымоход камина. Потом она прошлась по комнатам, включая свет, хотя не было еще половины восьмого. Вернувшись в прихожую за сумкой, она заметила, что слесарь не оставил никаких следов своей работы. Даже стружки. Да и с чего бы, если он только поменял цилиндр замка? И не все ли ей равно? Но отсутствие следов его визита напомнило об отсутствии Джека, и рывочком снизилось настроение. Чтобы не поддаваться этому, она принесла свои бумаги на кухню и, пока закипал чайник, листала одно из завтрашних дел.

Она могла позвонить какой-нибудь из трех подруг, но невыносима была мысль, что будет рассказывать о своей ситуации и тем сделает ее необратимо реальной. Рановато для сочувствий и советов, рано выслушивать от верных подруг проклятия ее Джеку. Поэтому провела вечер в состоянии пустоты и одеревенелости. Поела хлеба с сыром и оливами, выпила бокал белого вина и долго сидела за роялем. Сначала из духа противоречия сыграла всю партиту Баха. Иногда с барристером Марком Бернером они исполняли песни, а сегодня днем она прочла, что завтра он будет представлять больницу в деле свидетелей Иеговы. До следующего концерта оставалось еще много месяцев, он состоится перед Рождеством в Большом зале Грейз-инна, и им предстояло еще договориться о программе. Но они уже выучили несколько песен для бисов, и сейчас она сыграла их, мысленно слыша партию тенора, задержавшись на «Der Leierman» – «Шарманщике» Шуберта, бедном, несчастном, всеми пренебрегаемом. Сосредоточенность на музыке защищала ее от мыслей, и время пролетело незаметно. Когда она встала наконец с банкетки, оказалось, что бедра и колени затекли. В ванной она откусила половину от снотворной таблетки, посмотрела на обгрызенную в руке и проглотила ее тоже.

Двадцатью минутами позже она лежала на своей половине кровати и с закрытыми глазами слушала известия по радио, прогноз погоды для судоходства, национальный гимн, а потом Всемирную службу Би-би-си. Дожидаясь забытья, послушала известия еще раз, потом, наверное, третий, потом спокойные голоса, обсуждавшие сегодняшние дикости: взрывы террористов-смертников в людных местах в Пакистане и Ираке, артиллерийские обстрелы жилых кварталов в Сирии, война ислама с собой в виде искореженных машин, щебня, разбросанных по базарам частей человеческих тел, горестного воя простых людей. Потом голоса занялись обсуждением американских беспилотников над Вазиристаном, кровавого нападения на свадьбу. Под ночные рассудительные голоса она свернулась калачиком и уснула беспокойным сном.

Утро прошло, как сотни других. Ходатайства, письменные заявления быстро приобщены, аргументы выслушаны, решения вынесены, судебные приказы вручены. Фиона ходила из кабинета в зал и обратно, сталкиваясь с коллегами, перебрасываясь репликами на ходу, иногда почти веселыми, секретарь устало объявлял: «Заседание закрыто». Легким кивком предоставляла слово первому адвокату, иногда позволяла себе легкую шутку, раболепно принимаемую адвокатами обеих сторон без особого старания изобразить искренность, а тяжущиеся, если это была разводящаяся чета – только они и были в этот вторник, – сидели поодаль друг от друга позади своих юристов и не в настроении были улыбаться.

А ее настроение? Она считала, что может более или менее контролировать его, определять словами, и отметила существенную перемену. Вчера, решила она, был шок и обманчивая готовность смириться, готовность сказать себе, что она должна, на худой конец, вытерпеть соболезнования родственников и друзей и неудобство своего нового положения в обществе – от этих тисненых приглашений надо отказаться, причем скрывая свой конфуз. Сегодня утром, проснувшись справа от холодной половины постели – ампутация своего рода, она почувствовала первую обыкновенную боль брошенности. Она с тоской подумала о Джеке, когда с ним было приятнее всего, когда она, полусонная, проводила мягкой ступней по его шерстистым твердым голеням при первом разбойном звонке будильника, перекатывала голову на его откинутую руку и, уткнувшись лицом в его грудь, дремала в тепле под пуховым одеялом до повторного звона. Этой детской беззащитностью перед тем, как одеться взрослой броней, она не могла насладиться – с этого лишения начинался день. Когда встала в ванной перед высоким зеркалом и сняла пижаму, вид собственного тела показался ей глупым. Расплывшееся в одних местах, странно усохшее в других. Тяжелый зад. Нелепая тара. Не кантовать. Верх. Как можно не бросить такое?

Мытье, одевание, кофе, записка уборщице с новыми ключами отвлекли от этого болезненного чувства. И началось утро: поискала мужа в мейлах, СМС, постах, не нашла, собрала документы, взяла телефон и зонтик и пошла на работу. Его молчание казалось бесчеловечным и возмутило ее. Она знала только, что Мелани, статистик, живет где-то около Мазуэлл-Хилла. Отыскать ее можно, можно поискать Джека в университете. Но какое это будет унижение – встретить его в коридоре под ручку с любовницей. Или найти его одного. Что она может предложить, кроме бессмысленной, стыдной просьбы вернуться? Может, потребовать подтверждения, что он оставляет ее, и он скажет то, что она и так знает и не хочет слышать? Поэтому – ждать, пока какая-нибудь книга, или рубашка, или ракетка не приведет его к запертой квартире. Тогда уже ему самому придется ее искать, и разговор пойдет на ее территории, и она сохранит достоинство – внешне по крайней мере.

Она приступила к рассмотрению утренних дел с тяжестью на душе, но это вряд ли бы кто заметил. Последнее утреннее дело затянулось – сложный спор из области коммерческого права. Разводящийся муж утверждал, что тремя миллионами фунтов, которые ему предписано выплатить жене, он не вправе распоряжаться. Они принадлежат его компании. Выяснилось – но очень постепенно, – что он единственный директор и единственный служащий предприятия, которое ничего не производит и не делает, это просто фиговый листок для получения налоговых льгот. Фиона вынесла решение в пользу жены. Теперь вторая половина дня была свободна для рассмотрения экстренного ходатайства больницы по делу свидетелей Иеговы. У себя в кабинете, читая бумаги, она съела сэндвич и яблоко. Коллеги тем временем с аппетитом обедали в Линкольнз-инне. Через сорок минут она шла в восьмой зал с одной мыслью: дело идет о жизни и смерти.

Она вошла, зал встал, она села и оглядела участников. У ее локтя лежала тонкая стопка светло-кремовой бумаги, и она положила рядом ручку. Только тут, при виде этих чистых листков последние следы, осадок от собственных обстоятельств исчезли окончательно. Больше не было личной жизни, она была готова погрузиться в чужие.

Перед ней сидели три группы участников. От больницы – ее приятель, королевский адвокат Марк Бернер, и два солиситора[9]. От Адама Генри и его опекунши из Службы поддержки по делам семьи и детей – пожилой барристер Джон Тови, которого Фиона не знала, и его солиситор. От родителей – королевский адвокат Лесли Грив и два солиситора. Рядом с ними сидели мистер и миссис Генри. Отец, поджарый, загорелый, в хорошо сшитом костюме с галстуком, сам мог сойти за преуспевающего юриста. Его ширококостная жена была в больших очках с красной оправой, ее глаза за стеклами казались крохотными. Она сидела прямо, крепко скрестив руки на груди. Особой робости в них не было заметно. Фиона догадывалась, что за дверью скоро соберутся журналисты в ожидании, когда она их впустит, чтобы выслушали решение.

– Вам известно, что мы собрались здесь по чрезвычайно срочному делу. Время дорого. Пожалуйста, имейте это в виду и говорите кратко и по существу. Мистер Бернер.

Она наклонила голову в его сторону, и он встал. Он был лысый, грузноватый, но с изящными ногами – тридцать восьмого размера, по слухам, – и над этим потешались за его спиной. У него был приличный сочный тенор, и наивысший успех выпал на их долю в прошлом году, когда они исполнили «Der Erlkönig»[10] Шуберта в Грейз-инне на ужине в честь выхода на пенсию лорда-судьи, обожателя Гете.

– Да, буду краток, миледи, ибо, как вы заметили, дело неотложное. Ходатай по этому делу – больница имени Эдит Кэвелл в Уандсворте, которая просит у суда разрешения на лечение молодого человека, именуемого в документах А, которому меньше чем через три месяца исполняется восемнадцать. Четырнадцатого мая, надевая щитки перед крикетным матчем в школе, он почувствовал острую боль в брюшной области. В следующие два дня боли стали очень сильными, даже непереносимыми. Терапевт, несмотря на большой опыт и квалификацию, был в затруднении и обратился…

– Я прочла документы, мистер Бернер.

Барристер продолжал:

– В таком случае, миледи, полагаю, все стороны признают, что Адам страдает лейкозом. Больница желает лечить его обычным способом, четырьмя препаратами – это общепринятая тактика, применяемая всеми гематологами, что я могу подтвердить…

– Нет необходимости, мистер Бернер.

– Благодарю, миледи.

Бернер быстро описал стандартный курс лечения, и на этот раз Фиона его не прерывала. Два из четырех лекарств воздействуют непосредственно на раковые клетки, тогда как другие два токсичны, в особенности для костного мозга, подавляя иммунную систему, способность продуцировать красные и белые кровяные тельца и тромбоциты. Поэтому во время лечения прибегают к переливанию крови. Но в данном случае больнице препятствовали. Адам и его родители – свидетели Иеговы, их вера запрещает вводить в тело препараты крови. В остальном молодой человек и родители согласны на любое лечение, какое может предложить больница.

– А что было предложено?

– Миледи, уважая желание семьи, применяли только специфические лекарства от лейкоза. Их считают недостаточными. Сейчас я хотел бы пригласить консультанта-гематолога.

– Прошу.

Свидетельское место занял и был приведен к присяге мистер Родни Картер. Высокий, сутулый, строгий, он смотрел из-под густых седых бровей с тяжелым презрением. На нем была светло-серая тройка, из пиджачного кармана торчал уголок синего шелкового платка. Впечатление создавалось такое, что судебную процедуру он считает вздором, и мальчика надо немедленно тащить за шиворот на переливание.

Последовали стандартные вопросы, удостоверяющие его bona fides[11], стаж и квалификацию. Фиона тихо кашлянула, Бернер понял намек и энергично приступил к допросу. Он попросил доктора кратко охарактеризовать состояние пациента.

– Совсем нехорошее.

Просьба пояснить.

Картер вздохнул и обвел глазами собрание, увидел родителей и отвел взгляд. Его пациент слаб, сказал он; как и ожидалось, появились первые признаки одышки. Если бы он, Картер, имел свободу действий, то с вероятностью восемьдесят или девяносто процентов была бы достигнута полная ремиссия. При нынешнем курсе шансов гораздо меньше.

Бернер попросил сообщить данные анализов крови.

Когда он поступил, сказал Картер, содержание гемоглобина было 8,3 грамма на децилитр. Норма – около 12,5. Гемоглобин неуклонно падает. Три дня назад было 6,4. Сегодня утром – 4,5. Если снизится до трех, ситуация станет крайне опасной.

Марк Бернер хотел задать еще один вопрос, но Картер его перебил.

– Норма лейкоцитов от пяти до девяти. У него сейчас – одна и семь десятых. Тромбоциты…

Фиона прервала его:

– Напомните, пожалуйста, их функцию.

– От них зависит свертываемость крови, миледи.

Норма, сообщил суду консультант, – около 250. У мальчика – 34. Если упадет ниже двадцати, следует ожидать спонтанного кровотечения. Тут Картер слегка отвернулся от барристера и как будто обратился к родителям.

– Последний анализ показывает, – мрачно сказал он, – что новая кровь не образуется. У здорового взрослого образуется в среднем пятьсот миллиардов кровяных клеток в сутки.

– А если бы вы могли сделать переливание крови, мистер Картер?

– У мальчика были бы приличные шансы. Хотя не такие, как если бы мы делали переливания с самого начала.

Бернер помолчал несколько секунд, а потом заговорил, драматически понизив голос, словно Адам Генри мог его подслушать.

– Вы объясняли пациенту, что с ним будет, если не переливать ему кровь?

– В самых общих выражениях. Он знает, что может умереть.

– Он не представляет себе, как именно наступит смерть. Не обрисуете суду в общих чертах?

– Если угодно.

Бернер и Картер, по-видимому, сговорились воздействовать на родителей страшным прогнозом. Это было разумно, и Фиона не стала им мешать. Картер медленно проговорил:

– Это будет мучительно не только для него, но и для лечащего персонала. Некоторые медики рассержены. Обычно они вешают кровь, как выражаются американцы, весь день. Они просто не понимают, зачем рисковать жизнью пациента. Один из признаков общего ухудшения – он начнет задыхаться, ему будет очень страшно, и здесь уже помочь ему нечем. Ощущение будет такое, как будто он медленно тонет. Перед этим может возникнуть внутреннее кровотечение. Возможно, откажут почки. Некоторые пациенты слепнут. Или – может произойти инсульт с какими угодно неврологическими последствиями. Случаи бывают разные. Несомненно одно: это будет ужасная смерть.

– Благодарю, мистер Картер.

К перекрестному допросу приступил Лесли Грив, адвокат родителей. Фиона немного слышала о нем, но сейчас не могла вспомнить, сталкивалась ли с ним на каком-нибудь процессе. Он встречался ей в Доме правосудия – несколько франтоватый, с прямым пробором в серебряных волосах, с высокими скулами, длинным тонким носом и надменно раздутыми ноздрями. Он жестикулировал свободно, и это приятно контрастировало со скованностью его более степенных коллег. Общему впечатлению импозантности и яркости придавало сложный оттенок некоторое косоглазие – он, казалось, никогда не смотрит на то, что видит. Этот дефект добавлял ему шарма. Иногда он сбивал свидетеля с толку при перекрестном допросе, и, может быть, поэтому в ответах доктора сквозило раздражение.

Грив сказал:

– Вы согласны, не правда ли, мистер Картер, что свобода выбора лечения есть неотъемлемое право взрослого человека?

– Да.

– И лечение без его согласия – это нарушение его прав, фактически насилие над ним?

– Согласен.

– И Адам почти взрослый в том смысле, как это определяет закон?

Картер сказал:

– Если восемнадцать лет ему исполнится завтра утром, сегодня он еще не совершеннолетний.

Это было сказано с горячностью. Грив остался невозмутим.

– Адам почти взрослый. Разве он не высказал свое мнение о лечении разумно и внятно?

Тут консультант перестал сутулиться и вырос еще на дюйм.

– Его мнения – это мнения его родителей. Не его собственные. Его возражения против лечебной процедуры основаны на доктринах религиозного культа, которому, получается, его приносят в жертву.

– Культ – сильное слово, мистер Картер, – спокойно сказал Грив. – У самого у вас есть религиозные убеждения?

– Я англиканец.

– Англиканская церковь – культ?

Фиона оторвалась от своих заметок. Грив отметил это, поджав губы и сделав продолжительный вздох. Доктор как будто собрался покинуть свидетельское место, но адвокат с ним еще не закончил.

– Вам известно, мистер Картер, что, по оценкам Всемирной организации здравоохранения, от пятнадцати до двадцати процентов свежих случаев СПИДа вызваны переливанием крови?

– В моей больнице таких случаев не было.

– Страдающие гемофилией в разных странах переживали трагедию заражения СПИДом в массовых масштабах, не правда ли?

– Это было давно, и это больше не происходит.

– Другие инфекции возможны из-за переливания, верно? Гепатит, болезнь Лайма, малярия, сифилис. Болезнь Шагаса, синдром гомологичной крови, легочные осложнения в связи с переливанием. И, разумеется, вариантная болезнь Крейтцфельда-Якоба.

– Все – чрезвычайно редко.

– Но случаются, как известно. И кроме того, – гемолитические реакции из-за несовместимости групп крови.

– Тоже редки.

– В самом деле? Позвольте процитировать вам, мистер Картер, из весьма уважаемого «Руководства по консервированию крови»: «Между забором крови и вливанием ее реципиенту проходит как минимум двадцать семь этапов, и на каждом этапе есть опасность ошибки».

– У нас хорошо обученный персонал. Работает тщательно. Не помню ни единой гемолитической реакции за многие годы.

– Если мы суммируем все эти опасности, не считаете ли вы, что их достаточно, чтобы разумный человек задумался, даже не будучи последователем, как вы выразились, культа?

– В наши дни продукты крови проходят самую строгую проверку.

– И все же нельзя считать неразумными колебания перед тем, как согласиться на такую процедуру.

Картер на секунду задумался.

– Колебания – может быть, какое-то время. Но отказаться, как в случае Адама, совершенно неразумно.

– Вы согласны, что колебания правомерны. Значит, учитывая возможность ошибки и инфицирования, нельзя считать неразумным со стороны пациента, если он настаивает, чтобы это делалось только с его согласия.

Консультант всем своим видом показывал, что держит себя в руках.

– Вы играете словами. Если мне не позволят делать переливания этому пациенту, он может не выздороветь. В лучшем случае потеряет зрение.

Грив сказал:

– Не распространилось ли в вашей профессии нечто вроде легкомысленной моды на переливание крови – учитывая риски? Фактами не обосновано, так ведь, мистер Картер. Чем-то это напоминает кровопускание в старину, только наоборот. Пациентам, потерявшим двести миллилитров во время операции, принято делать переливание, да? А донор, отдавший втрое больше, тут же идет на работу, и никаких последствий.

– Не могу комментировать клинические суждения других людей. Но общее мнение, полагаю, таково, что пациент, ослабленный операцией, должен иметь всю кровь, какую ему выделил Бог.

– Верно ли, что при лечении свидетелей Иеговы регулярно используется бескровная хирургия? В переливании крови нет необходимости. Позвольте процитировать вам из «Американского журнала отоларингологии»: «Бескровные операции стали общепринятой практикой и в будущем вполне могут быть признаны нормой».

Консультант не принял довода.

– Мы здесь говорим не о хирургии. Этому пациенту кровь нужна потому, что медикаменты не позволяют ему самому производить кровь. Всего-навсего.

– Благодарю, мистер Картер.

Грив сел, и, опираясь на трость с серебряным набалдашником, одышливо поднялся Джон Тови, адвокат Адама Генри. Он продолжил перекрестный допрос:

– Вы, разумеется, провели какое-то время в беседах с Адамом наедине.

– Да.

– У вас сложилось впечатление о его умственных способностях?

– Безусловно, умен.

– Он ясно выражает свои мысли?

– Да.

– Его мыслительные способности, его рассудок не пострадали из-за его физического состояния?

– Пока нет.

– Вы говорили ему, что он нуждается в переливании крови?

– Говорил.

– И каков был его ответ?

– Он твердо отказывается по религиозным соображениям.

– Вам известен точный его возраст – годы, месяцы?

– Ему семнадцать лет и девять месяцев.

– Спасибо, мистер Картер.

Бернер поднялся для вторичного допроса.

– Мистер Картер, напомните еще раз, как долго вы специализируетесь в гематологии?

– Двадцать семь лет.

– Каков риск неблагоприятных последствий переливания крови?

– Очень мал. Ничтожен по сравнению с тем, какие мы будем иметь без переливания.

Бернер показал, что у него больше нет вопросов.

Фиона сказала:

– По вашему мнению, мистер Картер, сколько у нас есть времени, чтобы решить этот вопрос?

– Если я не смогу дать мальчику кровь до завтрашнего утра, положение станет очень опасным.

Бернер сел. Фиона поблагодарила доктора, и он с коротким и, по-видимому, возмущенным кивком адвокатам покинул свое место. Встал Грив и сказал, что вызывает отца. Мистер Генри занял свидетельское место и спросил, может ли он присягнуть на Новом Всемирном переводе[12]. Секретарь сказал, что есть только Библия короля Якова. Мистер Генри кивнул, присягнул на ней и выжидающе посмотрел на Грива.

Кевин Генри, ростом под метр семьдесят, выглядел пружинистым и сильным, как воздушный гимнаст. Наверное, он хорошо управлялся с экскаватором, но и в отличном сером костюме с салатовым галстуком чувствовал себя так же комфортно. Вопросы Лесли Грива были выстроены так, чтобы получить от Кевина картину его трудной молодости, а потом расцвета любящей, крепкой, счастливой семьи. Кто бы в этом усомнился? Они поженились молодыми, девятнадцатилетними, семнадцать лет назад. Первые годы, когда Кевин был рабочим, дались трудно. Он был «немного необузданным», сильно выпивал, плохо обращался с женой Наоми, хотя никогда ее не ударил. В конце концов его уволили из-за частых опозданий. За квартиру задолжали, младенец плакал ночи напролет, супруги ссорились, соседи жаловались. Их угрожали выселить из квартиры в Стретеме.

Спасение пришло в виде двух вежливых молодых американцев, однажды заявившихся к Наоми. На другой день они снова пришли и поговорили с Кевином, хотя сначала он отнесся к ним враждебно. В конце концов – визит в ближайший Зал Царства[13], радушный прием, знакомство с симпатичными людьми, которые вскоре сделались друзьями, полезные разговоры со старейшинами собрания, а затем изучение Библии, трудное поначалу, – и мало-помалу в их жизни воцарились мир и порядок. Кевин и Наоми стали жить в истине. Они узнали о будущем, которое Бог приуготовил человечеству, и исполняли свой долг – несли Слово. Они узнали, что будет рай на земле, и они могут попасть туда в числе привилегированных, известных свидетелям как «другие овцы»[14].

Они начали понимать драгоценность жизни. Они стали более хорошими родителями, и сын сделался спокойнее. Кевин поступил на государственные курсы – учиться управлять тяжелой техникой. Вскоре после окончания нашел работу. По дороге в Зал Царства, куда шли с Адамом, чтобы возблагодарить Бога, супруги сказали друг другу, что опять полюбили друг друга. На улице они держались за руки, чего с ними никогда не бывало. С тех пор прошли годы, Генри жили в истине, в истине растили Адама внутри замкнутой отзывчивой группы друзей – свидетелей Иеговы. Пять лет назад Кевин завел собственную компанию. У него несколько экскаваторов, самосвалов, кран и девять рабочих. Теперь Бог послал лейкоз Адаму, окончательное испытание веры для Кевина и Наоми.

На каждый наводящий вопрос адвоката Кевин давал обдуманный ответ. Вел себя почтительно, но без благоговения перед судом, как многие другие. Он откровенно говорил о прегрешениях молодости и, без смущения вспомнив, как они держались за руки, спокойно употреблял в этой обстановке слово «любовь». После вопроса Грива он часто адресовался прямо к Фионе и смотрел ей в глаза. Она машинально пыталась определить его выговор. Что-то от кокни, с легким налетом западных графств – уверенный голос человека, не сомневающегося в своей компетентности, привыкшего отдавать распоряжения. Так говорили некоторые британские джазисты, ее знакомый тренер по теннису, фельдшеры, бригадир-нефтяник, однажды присутствовавший на суде. Не те, кто правит миром, но те, кто держит мир в исправности.

Грив сделал паузу, обозначив конец пятиминутной предыстории, и мягко спросил:

– Мистер Генри, не объясните ли суду, почему Адам отказывается от переливания крови?

Мистер Генри помедлил, словно обдумывал вопрос впервые. Он отвернулся от Грива и обратился к Фионе.

– Вы должны понять, – сказал он, – что кровь – это сущность человеческого. Это душа, это сама жизнь. И как жизнь священна, так же и кровь. – Он как будто закончил речь, но тут же добавил: – Кровь означает дар жизни, за который должна быть благодарна каждая живая душа. – Он огласил это не как заветную мысль, а как констатацию факта – тоном инженера, объясняющего конструкцию моста.

Грив ждал, показывая своим молчанием, что на его вопрос не ответили. Но Кевин Генри не собирался продолжать и смотрел прямо перед собой.

Грив дал подсказку:

– Итак, если кровь – дар, почему ваш сын не принимает его от врачей?

– Смешивать свою кровь с кровью животного или другого человека – это загрязнение, порча. Это значит отказаться от Божьего чудесного дара. Вот почему Бог особо запрещает это в Бытии, в книге Левит и в Деяниях.

Грив кивал. Мистер Генри прозаически добавил:

– Библия – это слово Божье. Адам знает, что его надо слушаться.

– Вы и ваша жена любите сына, мистер Генри?

– Да. Мы любим его. – Он сказал это тихо и посмотрел на Фиону с вызовом.

– А если отказ от переливания крови станет причиной его смерти?

Кевин Генри опять смотрел прямо перед собой, на стену, обшитую деревом. И сдавленным голосом ответил:

– Он займет свое место в небесном царствии на Земле, которое наступит.

– А вы и ваша жена. Каково будет вам?

Наоми Генри по-прежнему сидела выпрямившись, выражение глаз нельзя было понять из-за очков. Она сидела, повернувшись к адвокату, а не к мужу на свидетельском месте. Фионе даже не было видно, открыты ли у нее глаза – такие маленькие за толстыми линзами.

Кевин Генри сказал:

– Он поступит так, как правильно и истинно, как велел Господь.

Грив снова выдержал паузу и, понизив голос, спросил:

– Ведь это будет горе для вас, мистер Генри?

Из-за притворной доброты в голосе адвоката отец сам потерял голос. Он смог только кивнуть. Фиона увидела, как он двинул кадыком в усилии совладать с собой.

Адвокат сказал:

– Этот отказ – решение Адама или на самом деле ваше?

– Мы не смогли бы его отговорить, если бы даже захотели.

Несколько минут Грив продолжал допрос в том же духе, стремясь показать, что на мальчика не оказывали давления. В больнице его навещали двое старейшин. Мистеру Генри не предлагали при этом присутствовать. Но позже в больничном коридоре старейшины сказали ему, что их впечатлило и тронуло понимание мальчиком ситуации и его знание Библии. Они были довольны тем, что он принял решение и живет, приготовясь умереть, в истине.

Фиона почувствовала, что Бернер хочет возразить. Но он знал, что она не будет тратить время и объяснять, что показания с чужих слов не принимаются.

Последняя серия вопросов Лесли Грива была подсказками мистеру Генри, чтобы он мог подробнее охарактеризовать эмоциональную зрелость Адама. Он сделал это с гордостью, и в тоне его теперь совсем не слышалось, что он думает о потере сына.

Марк Бернер приступил к перекрестному допросу только в половине четвертого. Он начал с того, что выразил сочувствие мистеру и миссис Генри в связи с болезнью сына и надежду на его полное выздоровление – верный знак, по крайней мере, для Фионы, что дальше он церемониться не будет. Кевин Генри потупил голову.

– Для начала проясним простой вопрос, мистер Генри. Упомянутые вами книги Библии – Бытие, Левит и Деяния святых апостолов – запрещают вам есть кровь, а в одном случае призывают воздерживаться от нее. В переводе Нового Мира книги Бытие, например, говорится: «Только не ешьте плоти с ее душой – с ее кровью».

– Верно.

– Но ничего о переливании крови.

Мистер Генри терпеливо ответил:

– Думаю, на греческом и в оригинале на иврите смысл сказанного: «принимать в тело».

– Хорошо. Но это тексты железного века, переливания крови тогда не существовало. Как его можно было запретить?

Кевин Генри покачал головой. В голосе его звучала жалость или снисходительное терпение.

– Конечно, оно существовало в разуме Бога. Вы должны понимать, что эти книги – Его слово. Он вдохновил своих избранных пророков записать Его волю. Не имеет значения, в каком веке – в каменном, бронзовом или еще каком.

– Пусть так, мистер Генри. Но многие свидетели Иеговы сомневаются в этом запрете именно из таких соображений. Они готовы принимать продукты крови или некоторые продукты крови, не отказываясь от своей веры. В таком случае, может быть, для Адама допустимо другое решение, и не могли бы вы со своей стороны убедить его принять его и спасти свою жизнь?

Генри повернулся к Фионе.

– Очень немногие отклоняются от доктрины Руководящего совета. В нашем собрании я таких не знаю, и наши старейшины не имеют сомнений на этот счет.

Полированная голова Бернера блестела в свете ламп. Он держался правой рукой за лацкан в почти пародийной позе грозного допрашивателя.

– Эти строгие старейшины ежедневно посещали вашего сына, верно? Они весьма озабочены тем, чтобы он не передумал.

У Кевина Генри впервые проявились признаки раздражения. Держась за края свидетельской кафедры, он подался к Бернеру и слегка нагнулся вперед, словно его удерживал невидимый поводок. Однако тон его был по-прежнему ровен.

– Они порядочные, добрые люди. Священники других церквей ходят по больницам. Мой сын получает советы и утешение от старейшин. Если бы не так, он бы мне сказал.

– Верно ли, что, если бы он согласился на переливание крови, он был бы отвергнут или, как у вас говорят, исключен из собрания?

– Лишен общения. Но этого не случится. Он не передумает.

– Формально он еще ребенок, мистер Генри, и на вашем попечении. Так что это вы не желаете переменить решение. Он боится стать отверженным, так ведь? Из-за того, что ослушается вас и старейшин. Единственный мир, который он знает, отвернется от него, если он предпочтет жизнь ужасной смерти. Это ли свободный выбор для молодого человека?

Кевин Генри на миг задумался. И впервые оглянулся на жену.

– Если бы вы пять минут с ним провели, то поняли бы: он знает, чего он хочет, и способен принять решение согласно своей вере.

– Я склонен думать, что мы нашли бы испуганного и тяжелобольного мальчика, отчаянно нуждающегося в родительском одобрении. Мистер Генри, вы сказали Адаму, что он вправе согласиться на переливание, если хочет? И что вы все равно будете его любить?

– Я сказал, что люблю его.

– И только?

– Этого достаточно.

– Вы знаете, с каких пор у свидетелей Иеговы осуждается переливание крови?

– Это сказано в Бытии. Со времени Творения.

– Нет, с тысяча девятьсот сорок пятого года. До тех пор оно считалось допустимым, мистер Генри. Вас устраивает, что это комитет в Бруклине недавно решил судьбу вашего сына?

Кевин Генри понизил голос, возможно, из почтения к теме или потому, что вопрос был труден. Ответ он снова адресовал Фионе, и в голосе его звучало тепло.

– Святой Дух направляет помазанников – мы называем их верными рабами, ваша честь, – Он ведет их к глубоким истинам, которых прежде не понимали. – Он опять повернулся к Бернеру и прозаически добавил: – Руководящий совет – это канал связи Иеговы с нами. Это Его голос. Если что-то меняется в учении, то потому, что Бог лишь постепенно открывает свою цель.

– Этот голос не терпит инакомыслия. Здесь, в этом выпуске «Сторожевой башни», сказано, что сатана побуждает к независимой мысли с начала своего восстания в октябре тысяча девятьсот четырнадцатого года и последователи должны избегать такого образа мыслей. Это вы внушаете Адаму, мистер Генри? Что он должен беречься влияния сатаны?

– Мы стараемся избегать разногласий и ссор и держаться заодно. – Мистер Генри говорил все увереннее. Обращался он как будто к адвокату лично. – Вы, наверное, не представляете себе, что значит подчиниться высшему авторитету. Поймите: мы подчиняемся по нашей доброй воле.

На лице мистера Бернера забрезжила кривоватая улыбка. Возможно – восхищения противником.

– Вы только что сказали моему ученому коллеге, что в молодости вели беспорядочную жизнь. Что были «немного необузданным». Трудно представить, мистер Генри, что за несколько лет до того, в возрасте Адама, вы были достаточно сознательным человеком.

– Он всю свою жизнь жил в истине. Мне такого не выпало.

– А потом, я помню, вы сказали, что поняли, что жизнь драгоценна. Вы имели в виду жизнь других людей или только свою?

– Всякая жизнь – дар Господа. Он ее и отберет.

– Легко говорить, мистер Генри, когда это не ваша жизнь.

– Труднее – когда жизнь твоего сына.

– Адам пишет стихи. Вы это одобряете?

– Не думаю, что это важно для его жизни.

– Вы ссорились с ним из-за этого?

– У нас были серьезные разговоры.

– Мастурбация – грех, мистер Генри?

– Да.

– Аборт? Гомосексуализм?

– Да.

– И Адаму вы внушали такие убеждения?

– Он знает, что это так.

– Благодарю вас, мистер Генри.

Встал Джон Тови и, слегка задыхаясь, сказал Фионе, что, учитывая время дня, не имеет вопросов к мистеру Генри, но хочет пригласить социального работника из консультативной службы по вопросам детского и семейного права. Марина Грин была худенькая, рыжеватая женщина и говорила короткими, точными фразами. Что было кстати в этот час. Адам, сказала она, очень умен. Он хорошо знает Библию. Он знает доводы. Он сказал, что готов умереть за веру.

Он сказал следующее – и тут, с позволения судьи, Марина Грин зачитала из своего блокнота: «Я за себя отвечаю. Я – это я, а родители – это родители. Каковы бы ни были их убеждения, я решаю за себя сам».

Фиона спросила, какое решение, по мнению миссис Грин, следует принять суду. Она ответила, что мнение у нее простое, и извинилась, что не осведомлена во всех тонкостях закона. Мальчик разумен, выражается ясно, но еще очень юн.

– Ребенок не должен убивать себя ради религии.

И Бернер, и Грив отказались от перекрестного допроса.

* * *

Перед тем как заслушать заключительные выступления, Фиона объявила короткий перерыв. Она быстро ушла в свой кабинет, выпила стакан воды за столом и проверила электронную почту и СМС. И того и другого много, но ничего от Джека. Она просмотрела еще раз. Теперь она не чувствовала ни грусти, ни гнева, а только опустошенность, пустоту, разверзшуюся позади, грозящую поглотить прошлое. Новая фаза. Казалось невозможным, что самый близкий человек может быть так жесток.

Через несколько минут она с облегчением вернулась в зал. Когда Бернер встал, было уже ясно, что он повернет спор к делу «Гиллик, компетенция» – отправной точке во всех разбирательствах, касающихся семейного права и педиатрии. Лорд Скарман дал формулировку, которую и процитировал сейчас барристер. Ребенок, то есть лицо, не достигшее шестнадцатилетия, может соглашаться на лечение, «когда и если он достаточно разумен и осведомлен, чтобы вполне понимать, что ему предлагается». Бернер, защищающий право больницы лечить Адама Генри вопреки его желанию, обратился сейчас к делу Гиллик, чтобы упредить Грива, который сделает то же самое в интересах родителей. Поспеть первым и задать условия. Бернер заговорил быстро, короткими фразами, его мягкий тенор звучал так же чисто и внятно, как при исполнении трагической песни Гёте.

Понятно, что отказ от переливания крови не отменяет лечения, сказал Бернер. Никто из лечащего персонала не сомневается в умственном развитии Адама, в его исключительном владении словом, в его любознательности и страсти к чтению. Он выиграл поэтический конкурс, устроенный серьезной национальной газетой. Он может прочесть наизусть большой отрывок из оды Горация. Он действительно редкостный ребенок. Суд выслушал консультанта, подтвердившего, что мальчик разумен и ясно выражает свои мысли. Но важнее другое: доктор подтвердил также, что Адам очень смутно представляет себе, что произойдет, если не делать переливания крови. У него только самое общее, несколько романтическое представление о смерти, которая его ожидает. Поэтому нельзя сказать, что он отвечает условиям, поставленным лордом Скарманом. Адам определенно не «вполне понимает, что ему предлагается». Медицинский персонал справедливо не хочет ему этого объяснять. Судить об этом лучше всего старшему врачу, и заключение его недвусмысленно. Адам некомпетентен, по Гиллик. Во-вторых, если бы он даже и был компетентен и имел право согласиться на лечение, – это совсем не то, что отказаться от лечения, спасительного для жизни. На этот счет закон говорит ясно. У Адама нет автономии в этом вопросе, пока ему не исполнилось восемнадцать.

В-третьих, очевидно, продолжал Бернер, что риск инфекции в связи с переливанием крови минимален. Последствия же отказа несомненны и ужасны и, вероятно, фатальны. И, в-четвертых, то, что Адам держится веры родителей, – не просто совпадение. Он любящий и преданный сын и вырос в атмосфере их искренних и твердых верований. Его весьма необычные идеи касательно продуктов крови – на самом деле не его, как подчеркнул доктор. У всех у нас в семнадцать лет были идеи, которых мы сегодня наверняка стеснялись бы.

Бернер быстро подвел итог. Адаму нет восемнадцати, он не понимает, какие испытания его ждут, если ему не будут переливать кровь. Неправильное влияние на него оказала секта, в которой он вырос, и он знает об отрицательных последствиях в случае своего отступничества. Взгляды свидетелей Иеговы кардинально расходятся с таковыми современного разумного родителя.

Не успел Марк Бернер сесть, как Лесли Грив уже был на ногах. Адресуясь куда-то на метр левее Фионы, он начал с того, что тоже хочет привлечь ее внимание к определению лорда Скармана. «Право пациента принимать самостоятельное решение можно считать одним из фундаментальных прав человека, защищаемых общим правом». Таким образом, этому суду крайне нежелательно вмешиваться в решение человека, безусловно, развитого и умного, когда дело касается его лечения. Ссылки на то, что ему осталось два или три месяца до совершеннолетия, явно неубедительны. В вопросе, серьезно затрагивающем одно из основных прав человека, не годится прибегать к магии чисел. Этот пациент, неоднократно и недвусмысленно выражавший свою волю, намного, намного ближе к восемнадцати-, чем к семнадцатилетию.

Грив закрыл глаза, напряг память и процитировал из восьмого раздела Закона о реформе семейного права от 1969 года. «Согласие лица, достигшего шестнадцатилетия, на любое хирургическое, терапевтическое или стоматологическое лечение, которое в отсутствие согласия было бы нарушением его прав, должно иметь силу, как если бы лицо было совершеннолетним».

– Миледи будет интересно узнать, что он читал свои стихи среднему медицинскому персоналу. И произвел сильное впечатление. Он гораздо вдумчивее большинства своих сверстников. Суду следует принять во внимание, что, если бы он родился на несколько месяцев раньше, его фундаментальное право было бы неоспоримо. При полной поддержке любящих родителей он ясно выразил свой отказ от процедуры и подробно изложил религиозные принципы, на которых его отказ основывается.

Грив сделал паузу, как бы задумавшись, потом показал на дверь, через которую вышел консультант. Вполне понятно, что мистеру Картеру претит сама мысль об отказе от лечения. Это говорит лишь о его преданности делу, каковой и следовало ожидать от выдающегося профессионала. Но профессионализм помешал ему оценить компетентность Адама. В конечном счете это вопрос не медицинский, но правовой и этический. Он затрагивает неотчуждаемое право молодого человека. Адам полностью сознает, к чему может привести его решение. К преждевременной смерти. Об этом он говорил неоднократно. Да, он не знает, как именно произойдет смерть, – но суть не в этом. Никто из признававшихся компетентными, по Гиллик, не мог обладать таким знанием во всей полноте. И не обладал. Все мы знаем, что когда-нибудь умрем. Никто не знает как. И мистер Картер признал здесь, что лечащий персонал не хочет нагружать Адама подобными деталями. Компетентность, по Гиллик, основывается на другом: на очевидном понимании того, что отказ от лечения может повлечь за собой смерть. И по этому критерию возраст несуществен.

За это время судья заполнила три страницы убористыми заметками. Одна из них, отдельной строкой, – «стихи?». В потоке аргументов вырисовывался яркий образ: юноша на подушках читает свои стихи усталой сестре; она знает, что нужна сейчас другим, но по доброте не может ему об этом сказать.

В возрасте Адама Фиона сама сочиняла стихи, но никогда не осмеливалась читать их вслух, даже себе. Она помнила катрены – дерзко не рифмованные. Один был даже об утопающей: лежа навзничь, она сладостно погружается в реку среди водорослей – фантазия была навеяна картиной Миллея «Офелия», перед которой она стояла завороженно во время школьной экскурсии в галерею Тейт. Дерзостное четверостишие в блокноте с ломкими страницами и чернильными рисуночками желательных причесок на обложке. Насколько она помнила, блокнот лежал дома на дне картонной коробки в нежилой комнате без окон. Если это место еще можно назвать домом.

Грив сказал в заключение, что Адаму совсем скоро восемнадцать, поэтому разницы никакой. Он отвечает условиям, сформулированным Скарманом, и компетентен по Гиллик. Адвокат процитировал лорда судью Балкома. «С приближением совершеннолетия дети все в большей степени способны принимать решения, касающиеся их лечения. Поэтому в наилучших интересах ребенка, достигшего достаточно зрелого возраста и разумения, самостоятельно принимать информированное решение, которое надлежит уважать суду». Суд не должен соотносить свое мнение с конкретной религией, но лишь проявлять уважение к вере. Не должен суд и ступать на опасную почву, препятствуя неотъемлемому праву индивидуума отказаться от лечения.

Наконец настала очередь Тови, и он был краток. При помощи трости он принял стоячее положение. Он представлял и Адама, и Марину Грин, опекуна юноши, и тон его был подчеркнуто нейтрален. Аргументы обеих сторон четко изложены его коллегами, и соответствующие правовые вопросы освещены. Разумность Адама не вызывает сомнений. Он досконально знаком со Священным Писанием в той форме, в какой его понимает и распространяет его секта. Важно иметь в виду, что ему почти восемнадцать лет, но факт остается фактом: он еще несовершеннолетний. Посему, насколько весомы в данном случае желания самого молодого человека, – решать ее светлости.

Адвокат сел, и в тишине Фиона просматривала свои записи, приводя мысли в порядок. Тови помог делу, сузив их до решения. Она обратилась к нему:

– Учитывая необычные обстоятельства этого дела, я хочу выслушать самого Адама Генри. Меня интересует не столько его знание Библии, сколько его понимание ситуации и того, что его ожидает, если я вынесу решение не в пользу больницы. Кроме того, он должен понять, что его судьба не в руках равнодушной бюрократии. Я объясню ему, что приму решение в его наилучших интересах.

Она сказала, что сейчас поедет с миссис Грин в больницу в Уандсворте и в ее присутствии побеседует с Адамом Генри. Поэтому слушание прерывается до ее возвращения, после чего она вынесет решение в открытом заседании.

3

Что тут, думала Фиона, пока машина ползла с запинками в плотном потоке транспорта по мосту Ватерлоо: женщина на грани нервного срыва и сентиментальная ошибка в исполнении профессиональных обязанностей? Или же дело в мальчике, которого предстоит либо оставить в узах сектантских убеждений, либо спасти от них глубоко личным вмешательством светского суда? Едва ли и то и другое вместе – вопрос повис в воздухе. Она посмотрела на собор Святого Павла ниже по течению. Прилив быстро спадал. Вордсворт, сочинивший сонет на мосту неподалеку, был прав: по обе стороны – самый красивый городской вид на свете. Даже под нудным дождем. Марина Грин сидела рядом. Выходя из Дома правосудия, они перекинулись несколькими вежливыми словами и с тех пор не разговаривали. Правильно – соблюдать дистанцию. И Грин, не замечавшая ландшафта справа или привычная к нему, была поглощена своим телефоном на современный манер – нахмурясь, читала, что-то набирала.

На южном берегу наконец они поехали со скоростью пешехода вверх по течению и почти пятнадцать минут добирались до Ламбетского дворца. У Фионы телефон был выключен – единственная защита от искушения каждые пять минут проверять СМС и почту. Она написала, но не отправила письмо: «Ты не можешь так поступить!» Но он поступил, и восклицательный знак говорил все – она дура. Ее эмоциональный тонус, как она сама иногда говорила и старалась его контролировать, – был совершенно новым. Смесь опустошенности и негодования. Тоски по нему и ярости. Она хотела его вернуть и не хотела никогда больше видеть. И стыд примешивался. Но что она сделала? С головой погрузилась в работу, мужа забросила, отвлеклась на долгий судебный процесс? А у него тоже была своя работа и бывали разные настроения. Она унижена, не хочет, чтобы об этом знали, и будет делать вид, что все нормально. Чувствует себя замаранной этой скрытностью. От этого стыд. Когда узнают, какая-нибудь рассудительная подруга станет уговаривать, чтобы позвонила ему, потребовала объяснений. Невозможно. Она до сих пор страшилась услышать худшее. Все эти мысли о своем положении прокручивались у нее в голове уже не раз. Карусель, спасение от которой только в сне с применением таблеток. Или в такой нестандартной вылазке.

Наконец они очутились на Уандсворт-роуд и поехали со скоростью тридцать километров – с быстротой лошади, пущенной в карьер. Справа показался бывший кинотеатр, переделанный в корты для сквоша, где много лет назад Джек, играя до изнеможения, занял одиннадцатое место на лондонском турнире. А она, преданная молодая жена, несколько скучая за стеклянной стеной, поглядывала время от времени на свои записи по делу об изнасиловании, где выступала защитницей – и проиграла. Восемь лет присудили ее возмущенному клиенту. Почти наверняка невиновному. Он не простил ей, и правильно.

Жительница северного Лондона, она плохо знала город к югу от реки и относилась с пренебрежением к этой запущенной путанице улиц. Ни одна станция метро не рождала ассоциаций, не наделяла смыслом залежи давно поглощенных деревень, печальные лавчонки, жуликоватые гаражики с вкраплениями пыльных эдвардианских домов и многоквартирных бруталистских башен, логовищ наркоторговцев. Люди на тротуарах, занятые чуждыми заботами, были жителями какого-то другого, постороннего города, не ее. Откуда ей было знать, что они проезжают через станцию «Клапам джанкшн» без выцветшей рекламы «Джоки» над заколоченным магазином электротоваров? Почему вообще здесь живут? Она почувствовала, что накатывает мизантропия, напомнила себе, зачем едет. Ей надо навестить тяжелобольного юношу.

Она любила больницы. В тринадцать лет, завзятая велосипедистка, она наехала на трещину в крышке люка и перелетела через руль. С легким сотрясением и следами крови в моче ее уложили для обследования в больницу. В детском отделении мест не было – целый вагон школьников вернулся из Испании с непонятным желудочным вирусом. Ее положили к женщинам и неделю подвергали необременительным анализам. Это было в середине 1960-х, когда дух времени еще не начал ставить под сомнение и размывать крахмально-строгие медицинские иерархии. С викторианских времен в больнице с высокими потолками царили чистота и порядок, грозная старшая сестра отделения опекала самую молодую пациентку, а старые дамы – некоторым, как стало ясно задним числом, было всего лишь за тридцать – обожали Фиону и заботились о ней. Об их недугах она не задумывалась. Она была их любимицей и погрузилась в новое существование. Старый порядок – дом, школа – отвалился. Когда та или другая дама исчезала за ночь со своей кровати, ее это не очень занимало. Ей не угрожала гистерэктомия, рак и смерть, и она провела чудесную неделю без боли и тревог.

Днем после школы приходили подруги с почтительным страхом: самостоятельное, взрослое посещение больницы. Почтительный страх рассеивался, три или четыре девочки у кровати Фионы фыркали и тряслись от сдерживаемого смеха ни над чем особенным: сестра прошла мимо, строго нахмурясь, чересчур серьезно поздоровалась пожилая дама без зубов, в дальнем конце кого-то шумно рвет за ширмой.

Перед обедом и после Фиона сидела в комнате отдыха с тетрадкой на коленях и планировала свое будущее – пианистки, ветеринара, журналистки, певицы. Составляла графики овладения возможными профессиями. Магистральная линия проходила через университет, героического коренастого мужа, туманных детей, овечью ферму, выдающееся положение в обществе. Тогда она еще не думала о юриспруденции.

В день выписки, под наблюдением матери, она обошла отделение в школьной форме, со школьной сумкой через плечо и, прослезившись, прощалась с больными, обещала поддерживать связь. В последующие десятилетия здоровье ее не подводило, и в больницах она бывала только в часы посещений. Но впечатление осталось навсегда. Видела она страдания и страхи в семье и у друзей, но они не могли вытеснить невероятной ассоциации больниц с добротой, с тем, что ты там выделена как особенная и укрыта от самого худшего. Поэтому, когда за лугом, за дубами в тумане показалось двадцатишестиэтажное здание больницы имени Эдит Кэвелл, у нее возникло – не к месту – приятное предчувствие.

Пока такси подъезжало к голубому газосветному щиту с объявлением, что свободных мест на парковке осталось шестьсот пятнадцать, они с Мариной смотрели вперед, мимо спотыкающихся дворников на стекле. На травяном пригорке, словно в городище каменного века, стояла круглая башня из стекла с зеленой облицовкой цвета хирургического костюма, спроектированная японцами и построенная по дорогому кредиту в беспечные дни «новых лейбористов»[15]. Верхушка ее утонула в низкой летней туче. Когда они шли к больнице, перед ними из-под какой-то машины выбежала кошка, и Марина Грин снова заговорила, чтобы дать полный отчет о своей кошке, храброй короткошерстной британке, которая гоняет всех соседских собак. Фиона расположилась к этой серьезной молодой женщине с жидкими светлыми волосами, которая жила в муниципальном доме со своими тремя детьми младше пяти лет и мужем-полицейским. Кошка к делу не относилась. Марина избегала разговора о суде, но мысли ее были заняты предстоящим делом.

Фиона повела себя свободнее.

– Кошка умеет настоять на своем. Надеюсь, вы рассказали о ней Адаму?

Марина ответила немедля.

– Знаете, да. – И умолкла.

Они вошли в перекрытый стеклом колодец атриума. Между веселенькими креслами и столами конкурирующих кофеен и бутербродных с надеждой тянулись к небу деревья местных пород, несколько истощенные. Выше, а за ними еще выше, на консольных платформах, заделанных в круглые стены, тоже стояли деревья. Выше всего, под стеклянной крышей на стометровой высоте, росли кусты. Женщины прошли по светлому паркету мимо справочной и выставки картинок больных детей. Длинный марш эскалатора привез их на бельэтаж. Там вокруг фонтана располагались книжный магазин, цветочная лавка, газетный киоск, сувенирная лавка и деловой центр. Легкая и однообразная музыка нью-эйдж мешалась с журчанием воды. Образцом послужил, конечно, современный аэропорт. С другими пунктами назначения. На этом этаже было мало признаков болезни, никакого медицинского оборудования. Пациенты были рассредоточены среди навещающих и персонала. Там и сям попадались люди в халатиках, выглядевших легкомысленно. Фиона и Марина шли, следуя указаниям с шоссейным шрифтом, белым по синему: Детская онкология, Ядерная медицина, Флебэктомия. Широкий вылизанный коридор привел их к лифтам, они в молчании поднялись на девятый этаж и по такому же коридору, трижды повернув налево, добрались до Интенсивной терапии. Прошли мимо веселой стенной росписи с обезьянами, повисшими на ветках. Здесь, наконец, запахло больницей – давно унесенной едой, антисептиком и, совсем слабо, чем-то сладковатым. Не фруктами и не цветами.

Сестринский пост был заботливо обращен лицом к полукруглому ряду закрытых дверей со смотровыми окошками. Приглушенный искусственный свет и тишина, нарушаемая только тихим электрическим гудением, создавали ощущение предрассветного утра. Две молодые сестры – филиппинка, как позже выяснилось, а другая из Вест-Индии – приветствовали Марину радостными возгласами и хлопнули ладонями по ее поднятой ладони. Марина вдруг преобразилась в оживленную негритянку с белой кожей. Она стремительно повернулась, чтобы представить молодым сестрам судью, «очень важную». Фионе было бы неловко повторить их жест; это, кажется, было понято. Она подала руку, и ее с чувством пожали. Быстро договорились, что Фиона подождет здесь, а Марина пойдет и объяснит цель их посещения Адаму.

Марина вошла в дальнюю дверь справа, а Фиона повернулась к сестрам и осведомилась о пациенте.

– Он учится на скрипке, – сказала молодая филиппинка. – С ума нас сводит!

Ее подруга театрально шлепнула себя по бедру.

– Прямо как индюшку душит.

Сестры переглянулись и рассмеялись, но тихо, чтобы не потревожить пациентов. Очевидно, это была привычная шутка. Фиона ждала. Она чувствовала себя здесь комфортно, но знала, что это ненадолго.

Она спросила:

– А что там с переливанием крови?

Веселья как не бывало. Вест-индская сестра сказала:

– Каждый день за него молюсь. Я говорю Адаму: «Миленький, Богу не нужно, чтобы ты так поступал. Он и так тебя любит. Бог хочет, чтобы ты жил».

– Он решил. Можно только восхищаться им. Живет по своим принципам, – грустно сказала ее подруга.

– Лучше скажи – умирает! Ничего не понимает. Совсем запутался мальчик.

Фиона спросила:

– Что он отвечает, когда вы говорите, что он Богу нужен живым?

– Ничего. Ну, вроде: «Чего ее слушать».

В это время Марина открыла дверь, подняла руку и ушла обратно в палату.

Фиона сказала:

– Благодарю.

Зазвенел звоночек, и филиппинка быстро пошла к другой двери.

– Вы идите туда, мэм, – сказала ее напарница, – и убедите его. Он милый парень.

Если воспоминания у Фионы о том, как она вошла в палату Адама, были путаные, то из-за контрастов, которые ее дезориентировали. Столько сразу открылось ее зрению. В палате стоял полумрак, только на кровать падал яркий сноп света. Марина как раз усаживалась в кресло с журналом, хотя все равно не смогла бы читать в полутьме. Аппаратура жизнеобеспечения и мониторы около кровати, высокие штативы с трубками, свечение экранов – все это создавало атмосферу настороженного внимания и тишины. Но тишины-то и не было: юноша уже говорил с ней, когда она входила, – момент развертывался без ее участия, она же, ошеломленная, опаздывала. Адам сидел, опираясь спиной на подушки у железного изголовья, освещенный, словно в театре, единственной яркой лампой. Перед ним на покрывале, частично теряясь в тени, валялись книги, брошюры, скрипичный смычок, ноутбук, наушники, апельсиновая кожура, конфетные обертки, коробка с бумажными салфетками, носок, блокнот и много линованных исписанных листков. Обычный подростковый кавардак, ей знакомый по визитам и родственникам.

Длинное худое лицо, мертвецки бледное, но красивое, с фиолетовыми полукружьями, плавно переходящими в белизну щек, полные губы, казавшиеся лиловыми в жестком свете. И огромные глаза, тоже ярко-фиолетовые по виду. Высоко на щеке – родинка, выглядевшая искусственно, как нарисованная мушка. Он был хрупкого сложения, из пижамных рукавов высовывались руки-палочки. Он говорил серьезно, с одышкой, и в первые секунды Фиона ничего не поняла. Потом дверь закрылась за ней с пневматическим вздохом, и она расслышала, что он говорит ей, как это странно, он так и знал, что она придет, у него такое чутье на будущее, и в школе на религиозных занятиях они прочли стихотворение, где говорилось, что будущее, настоящее и прошлое – это одно, и в Библии так же сказано. Его учитель химии сказал, что относительность доказала, что время – это иллюзия. И если Бог, поэзия и наука говорят одно и то же, значит, так оно и есть, ей не кажется?

Он откинулся на подушки, чтобы отдышаться. Она стояла в ногах кровати. Теперь она подошла сбоку, к пластиковому стулу, назвалась и протянула руку. Его рука была холодной и влажной. Фиона села и ждала, что он скажет дальше. Но он, закинув голову, смотрел в потолок и, как она поняла, наоборот, ждал ответа. Теперь Фиона уловила тихое шипение какого-то аппарата за спиной и частое попискивание, почти неслышное. Кардиомонитор на минимальной громкости – чтобы не беспокоить пациента – выдавал его волнение.

Она подалась вперед и сказала, что, наверное, он прав. По ее опыту в суде, если разные свидетели, прежде не общавшиеся друг с другом, говорят одно и то же о событии, скорее всего, так оно и было.

Потом добавила:

– Но не всегда. Бывают коллективные заблуждения. Людьми, даже не знакомыми друг с другом, может овладеть одна и та же ложная идея. В судах такое бывает.

– Например?

Он все еще не мог отдышаться, даже это слово далось ему с трудом. Смотрел он по-прежнему вверх, не на нее; она между тем пыталась вспомнить пример.

– Несколько лет назад у нас в стране детей отбирали у родителей, а родителей преследовали по суду за так называемое сатанинское надругательство, за то, что ужасно обращались с детьми в тайных сатанистских ритуалах. Все обрушивались на родителей. Полицейские, социальные работники, прокуроры, газеты, даже судьи. И оказалось, за этим – ничего. Никаких тайных ритуалов, никакого сатаны, никакого насилия. Ничего не было. Все – фантазии. У всех этих специалистов и важных людей – общее помрачение, сон. В конце концов все опомнились и устыдились – или должны были устыдиться. И потихоньку детей стали возвращать домой.

Фиона и сама говорила будто во сне. Она ощущала приятное спокойствие, хотя догадывалась, что Марина, следившая за их разговором, будет неприятно удивлена ее словами. Зачем это судья через пять минут после знакомства заговорила о насилии над детьми? Хочет сказать, что религия – групповое помрачение? Марина, наверное, ожидала, что после начальной необязательной болтовни Фиона произнесет что-то значительное, вроде: «Уверена, ты понимаешь, зачем я пришла». А вместо этого она пустилась в рассуждения о забытом ведомственном скандале 1980-х годов, словно беседовала с коллегой. Но ее не волновало, что думает сейчас Марина. Она поведет разговор так, как ей надо.

Адам лежал тихо, осмысливая услышанное. Наконец он повернул голову на подушке и посмотрел ей в глаза. Она уже достаточно нарушила официальность и не собиралась отводить взгляд. Он более или менее отдышался, глаза смотрели серьезно и хмуро, и непонятно было, о чем он думает. Но это и не имело значения: она чувствовала себя спокойно, как ни разу за весь день. Не такое уж достижение. Если и не спокойно, то хотя бы не чувствовала спешки. Отложенное заседание, необходимость быстрого решения, угрожающий прогноз консультанта – все это на время отступило в сумраке герметичной палаты: она смотрела на юношу и ждала его слов. Она правильно сделала, что приехала.

Смотреть ему в глаза дольше, чем полминуты, было бы неприлично, но у нее хватило времени снисходительно подумать о том, кого он видит на стуле у своей постели – очередного взрослого со своим мнением, взрослого, тем меньше значащего, что это старая дама.

Он отвел глаза и только потом заговорил.

– Дело в том, что сатана на редкость хитроумен. Он внушает людям дурацкую идею насчет какого-то там сатанинского насилия, потом дает ее опровергнуть, чтобы все подумали, что он вообще не существует, – и тогда он свободен творить самое худшее.

Еще одна особенность ее неординарного визита – она ступила на его территорию. Сатана очень деятельный персонаж в картине мира свидетелей Иеговы. Он спустился на землю – так она прочла, проглядывая справку, – в октябре 1914 года, в преддверии последних дней, и творил зло через посредство правительств, католической церкви и в особенности Организации Объединенных Наций, подбивая ее сеять согласие между странами, тогда как они должны были бы готовиться к Армагеддону.

– Свободен убить тебя лейкозом?

Она подумала: не слишком ли прямо повела разговор? Но у него была эта юношеская напускная непрошибаемость – вот какой я крутой.

– Да. Что-то в этом роде.

– И вы ему позволите?

Он сел повыше и задумчиво погладил подбородок, пародируя важного профессора или телевизионного вещуна. Он над ней подтрунивал.

– Ну, раз вы спрашиваете, я намерен сокрушить его, повинуясь Божьим заповедям.

– Это означает «да»?

Он пропустил вопрос мимо ушей и, помолчав, сказал:

– Вы пришли переубедить меня, наставить на ум?

– Ни в коем случае.

– Да нет! Думаю, для этого! – Он вдруг превратился в проказливого, задиристого подростка, обнял колени слабыми руками, возбудился, заговорил с нарочитой иронией: – Пожалуйста, мисс, наставьте меня на путь истинный.

– Я объясню, зачем я здесь. Я хочу убедиться, Адам, что вы сознаете, что делаете. Некоторые считают, что вы еще молоды, чтобы принимать такие решения, что вы находитесь под влиянием родителей и старейшин. Другие считают вас необыкновенно умным и способным, и поэтому мы не должны вам препятствовать.

В резком свете он весь был перед ней: нечесаные черные волосы спадали на расстегнутый ворот пижамы, большие темные глаза беспокойно бегали по ее лицу – нет ли тут подвоха, фальши. Она уловила запах талька или мыла, исходивший от простыней, и тонкий металлический запах его дыхания. Лекарств.

– Ну, и какое у вас впечатление? – возбужденно спросил он. – Как я вам?

Он подначивал ее, заманивая на щекотливый разговор, на необжитую территорию, где мог плясать вокруг нее, провоцировать на какое-то неловкое, интересное высказывание. Ей пришло в голову, что этот не по годам развитой мальчик просто скучает в однообразном окружении и, угрожая покончить с собой, устроил захватывающую драму, где в каждой сцене он звезда, и к его постели потянулась очередь важных и назойливых взрослых. Если так – он ей еще больше нравится. Серьезная болезнь не отняла у него живости.

– Какое впечатление? Ну, хорошее пока, – сказала она, понимая, что рискует. – Впечатление, что вы знаете, чего хотите.

– Спасибо, – сказал он насмешливо сладким голосом.

– Но это, может быть, только впечатление.

– Люблю производить хорошее впечатление.

В его манере, в его юморе был элемент дурашливости, которая может совмещаться с большим умом. И она была самозащитой. Он явно очень испуган. Пора было его угомонить.

– А раз вы знаете, чего хотите, то не против обсудить практические детали?

– Поехали.

– Консультант говорит, что если сделать вам переливание и улучшить картину крови, он добавил бы вам два эффективных лекарства с хорошими шансами на полное и сравнительно быстрое выздоровление.

– Да.

– А без переливания крови вы можете умереть.

– Ага.

– Но возможен и другой исход. Хочу убедиться, что вы его учли. Не смерть, Адам, а частичное выздоровление. Вы можете ослепнуть, могут быть церебральные нарушения, могут отказать почки. Понравится ли Богу, если вы ослепнете или будете на диализе до конца дней?

С этим вопросом она переступила черту – границу юриспруденции. Она оглянулась на Марину в темном углу. Марина, положив блокнот на журнал, писала вслепую. И не подняла головы.

Адам смотрел куда-то поверх Фионы. С влажным чмоканьем он облизал губы, язык был с белым налетом.

– Если вы не верите в Бога, – угрюмо сказал он, – тогда не надо говорить о том, что Ему нравится, а что не нравится.

– Я не сказала, что не верю. Я хочу знать, хорошо ли вы подумали над тем, что можете на всю жизнь остаться больным физически или душевно – или и тем, и другим.

– Это будет отвратительно, отвратительно. – Он быстро отвернулся от нее, чтобы скрыть внезапные слезы. – Но если так случится, я должен это принять.

В растерянности он не смотрел в ее сторону, стыдясь, что так легко слетела с него вся бравада. Рука, чуть согнутая в локте, казалась обструганной, хрупкой. Не к месту Фиона подумала о кулинарных рецептах – о печеной курице с маслом, эстрагоном и лимоном, о баклажанах, запеченных с помидорами и чесноком, картошке, обжаренной на прованском масле. Забрать бы его домой и откормить.

Кое-что важное они выяснили, можно было переходить к следующему этапу, и она уже приготовила новый вопрос, но вошла вест-индская сестра и придержала открытую дверь. Словно вызванный кулинарными фантазиями Фионы, молодой человек в коричневом полотняном пиджаке, возрастом чуть старше Адама, вкатил столик со стальной посудой.

– Могу отослать твой ужин, – сказала сестра. – Но только на полчаса.

– Если потерпите, – сказала Адаму Фиона.

– Потерплю.

Она встала со стула, чтобы сестра посмотрела на пациента и на мониторы. Она, должно быть, поняла, в каком он состоянии, заметила влажные глаза, потому что перед уходом вытерла ему щеку рукой и громко шепнула:

– Слушай хорошенько, что тебе говорит дама.

После этого короткого перерыва атмосфера в палате переменилась. Фиона вернулась на место, но приготовленного вопроса не стала задавать. Она показала головой на разбросанные по кровати листки:

– Я слышала, ты пишешь стихи?

Она ожидала, что он сочтет вопрос снисходительным, слишком личным и не ответит, – но он, наоборот, как будто обрадовался смене темы и ответил искренне, без малейшей неприязни. Она отметила, с какой быстротой изменилось его настроение.

– Я только что кончил одно. Хотите, могу прочесть. Оно короткое. Только подождите минуту. – Он повернулся набок, к ней лицом. Прежде чем заговорить, он облизнул губы. Опять желтовато-белый язык. В других обстоятельствах это было бы, пожалуй, даже красиво: косметическое новшество. Он доверительно спросил:

– Как вас называют в суде? Ваша честь?

– Обычно – миледи.

– Миледи? Потрясающе! Мне позволено так к вам обращаться?

– Достаточно Фионы.

– Но я хочу называть вас «миледи». Пожалуйста, разрешите.

– Хорошо. Так что за стихотворение?

Он откинулся на подушки, чтобы перевести дух; она ждала. Наконец он нагнулся, протянул руку к коленям за листком и от этого наклона слабо закашлялся. После этого голос у него сделался тонким и сиплым. Теперь она не услышала иронии в его обращении.

– Вот что странно, миледи, – лучшие стихи я стал писать, когда заболел. Почему, как вы думаете?

– Это вы мне скажите.

Он пожал плечами.

– Я люблю писать ночью. Вся больница выключается, слышно только странное низкое гудение. Днем его не слышно. Послушайте.

Они прислушались. До темноты было еще четыре часа, и в городе начинался час пик. А здесь была глухая ночь, но гудения Фиона не слышала. Она начала понимать, что определяющая черта его – наивность, он возбудим и простодушен, по-детски открыт, и, может быть, это связано с замкнутостью их секты. Она читала, что собранию рекомендуется держать своих детей по возможности отдельно от посторонних. Приблизительно как у ультраортодоксальных евреев. Ее родственники – подростки, и девочки, и мальчики – научились защищаться грубоватым всезнайством. Их нарочитое хладнокровие было очаровательно на свой манер – необходимый мостик к взрослости. Неискушенность Адама располагала к нему, но делала его уязвимым. Фиону трогала его чувствительность и то, с какой суровостью он смотрит на свой листок, возможно, пытаясь сейчас услышать стихотворение ее ушами. Она решила, что его, наверное, очень любят дома.

Он взглянул на нее, вздохнул и начал.

Мой путь оборвался, внизу леденящий холод,

Душу мою корежит дьявольский молот,

Каждый удар – мой предсмертный хрип.

Я погиб.

Расплющена этим безжалостным молотом,

Душа засверкала сусальным божественным золотом,

Мой путь засиял под благословеньем небес. Я воскрес[16].

Она подождала – будет ли продолжение, но он положил листок, откинулся назад и заговорил, глядя в потолок:

– Я написал его после того, как один из старейшин, мистер Кросби, сказал, что если случится худшее, это колоссально невероятно повлияет на всех.

– Он так сказал? – тихо спросила Фиона.

– Это наполнит церковь любовью.

Она подытожила:

– Итак, если сатана обрушит на вас свой молот, он, сам того не желая, расплющит вашу душу в золотой лист, который отразит свет Божьей любви на всех, и вы будете спасены. А что умрете – не так важно.

– Миледи, вы все сказали точно, – с волнением почти выкрикнул Адам. И опять замолчал, чтобы отдышаться. – Не думаю, что сестры его поняли – кроме Донны, которая сейчас заходила. Мистер Кросби постарается, чтобы его напечатали в «Сторожевой башне».

– Это было бы замечательно. Из тебя может получиться поэт.

Он понял несерьезность этого заявления и улыбнулся.

– А что родители думают о твоих стихах?

– Маме очень нравится, а папа говорит, что хорошие, но отнимают силы, мешают выздоровлению. – Он снова повернулся на бок, лицом к ней. – Но что думает миледи? Оно называется «Молот».

Столько ожидания было в его взгляде, такая жажда одобрения, что она не сразу нашлась.

– Мне кажется, в нем есть признаки – но только признаки пока – настоящего поэтического таланта.

Он продолжал смотреть на нее с тем же выражением, ждал дальнейших слов. Она думала, что действовала до этого осмысленно, но сейчас в голове вдруг стало пусто. Она не хотела его разочаровывать и к тому же не привыкла рассуждать о поэзии.

Он сказал:

– Почему вы так думаете?

Она опять не знала, что ответить. Кстати было бы, если Донна вернулась и занялась пациентом и аппаратами, тогда она подошла бы к закупоренному окну, посмотрела бы сверху на Уандсворт-Коммон и придумала, что сказать. Но до прихода сестры оставалось еще четверть часа. Фиона надеялась, что, начав говорить, поймет, что она думала. Как в школе. Тогда ей это обычно сходило с рук.

– Сама форма и эти две короткие строки в конце строф, вторая уравновешивает первую: ты погиб, и ты воскрес – это мне понравилось. И душу корежит…

– Дьявольский молот.

– М-м. Корежит дьявольский молот – хорошо. И стихотворение сжатое, как бывают некоторые короткие стихи. – К ней возвращалась уверенность. – По-моему, оно говорит нам, что из бедствий, из ужасного несчастья может родиться благо. Так?

– Да.

– И, мне кажется, не обязательно верить в Бога, чтобы понять это стихотворение, чтобы оно могло нравиться.

Он задумался, потом сказал:

– Наверное.

– Вы думаете, надо страдать, чтобы быть хорошим поэтом?

– Думаю, все великие поэты должны страдать.

– Понимаю.

Сделав вид, будто поправляет рукав, она приоткрыла запястье, лежавшее на колене, и украдкой взглянула на часы. Скоро надо вернуться в суд и вынести решение.

Но он это заметил.

– Не уходите еще, – сказал он шепотом. – Подождите, пока ужин принесут.

– Хорошо. Адам, скажите, что думают ваши родители?

– Мама лучше с этим справляется. Она признала, понимаете? Покориться Богу. И очень практично ко всему относится, все устраивает, разговаривает с врачами, условилась, чтобы мне дали эту палату, больше, чем у других, нашла скрипку. А папа, ну, разрывается на части. Он привык иметь дело с бульдозерами и всяким железом, чтобы машины работали.

– А как насчет отказа от переливания крови?

– А что насчет него?

– Что говорят родители?

– А не о чем особенно говорить. Мы знаем, что так правильно.

Говоря это, он смотрел ей в глаза, в интонации его не было вызова, и она поверила ему полностью – он, и родители, и собрание, и старейшины знают, что для них правильно. Она ощутила неприятную пустоту в голове, смысл разговора исчез. Мелькнула кощунственная мысль: будет мальчик жить или умрет, не имеет значения. Все останется, в общем, по-прежнему. Глубокое горе, может быть, горькие сожаления, нежные воспоминания, потом жизнь помчится дальше, и эти трое будут значить все меньше и меньше – любившие его постареют и умрут и совсем ничего не будут значить. Религии, этические системы, включая ее собственную, – как вершины в горной гряде, видные издалека, ни одна как будто не выше других, не важнее. Что тут судить?

Она тряхнула головой, чтобы отогнать эту мысль. Ждал своей очереди вопрос, который она хотела задать перед приходом Донны. И, заговорив, почувствовала облегчение.

– Ваш отец объяснил некие религиозные доводы. Но я хочу услышать их из ваших уст. Почему все-таки вы против переливания крови?

– Потому что это неправильно.

– Я слушаю.

– И Бог сказал, что это неправильно.

– Почему это неправильно?

– Почему что-то неправильно? Потому что мы это знаем. Пытка, убийство, ложь, воровство. Даже если мы получим нужные сведения от плохих людей с помощью пыток, мы знаем, что это неправильно. Знаем, потому что Бог нас наставил. Даже если…

– Переливание – то же, что пытка?

Марина зашевелилась в углу. Отрывисто, с передышками Адам пустился в объяснения. У переливания крови и пытки общее только то, что они неправильны. В душе мы это знаем. Он цитировал Левит и Деяния, он говорил о крови как сущности, о буквальном слове Божьем, о скверне, рассуждал как первый ученик на школьных дебатах. Его фиалковые глаза разгорелись от чувства, возбуждаемого словами. Некоторые фразы Фиона слышала от его отца. Но Адам произносил их так, как будто сам открыл элементарные истины, как будто формулировал доктрину, а не повторял слышанное. Это была проповедь, воспроизводимая убежденно и с жаром. Он заявил себя представителем секты, сказав, что ему и его собранию надо только, чтобы им предоставили жить в согласии с самоочевидными для них истинами.

Фиона слушала внимательно, глядя ему в глаза, изредка кивала и, наконец, когда наступила естественная пауза, встала и сказала:

– Для ясности, Адам. Вы понимаете, что мне одной решать, чтó наиболее соответствует вашим интересам. Если бы я постановила, что больнице дозволяется законно переливать вам кровь вопреки вашему желанию, что бы вы подумали?

Он сидел, тяжело дыша, и как будто обмяк после ее вопроса. Но улыбнулся.

– Я бы подумал, что миледи надоеда и сует нос, куда не надо.

Эта перемена тона была так неожиданна, так нелепо снижала тему, и так очевидно было удивление Фионы, что оба рассмеялись. Марина с озадаченным видом собрала сумку и блокнот.

Фиона взглянула на часы, в этот раз – открыто. И сказала:

– Думаю, вы как нельзя яснее показали, что знаете, чего хотите.

С подобающей серьезностью он ответил:

– Благодарю вас. Вечером расскажу родителям. Но не уходите. Ужин не принесли еще. Еще одно стихотворение, можно?

– Адам, я должна вернуться в суд. – Но в то же время ей очень хотелось увести разговор от больничной темы. Она увидела смычок на постели, частично спрятанный в тени. – Быстро, пока не ушла, покажите вашу скрипку.

Футляр лежал под кроватью возле шкафчика. Она подняла его и положила на покрывало.

– Это только учебная скрипка, для начинающих. – Но вынул он ее с чрезвычайной осторожностью, показал ей, и они вместе полюбовались орехового цвета декой с черным контуром и изящным завитком.

Она положила ладонь на лакированное дерево, и Адам рядом положил свою. Она сказала:

– Как красивы эти инструменты. Я всегда думаю: есть что-то очень человеческое в их форме.

Он потянулся в шкафчик за самоучителем. Фиона не собиралась слушать его игру, но отказать ему не могла. Из-за его болезни, из-за его простодушного энтузиазма.

– Я учусь уже ровно четыре недели и могу сыграть десять мелодий.

И похвальба эта тоже вынуждала ее подчиниться. Он торопливо листал ноты. Фиона оглянулась на Марину и пожала плечами.

– Но вот эта пока самая трудная. Два диеза. До мажор.

Фиона видела ноты вверх ногами. Она сказала:

– А можно просто си минор.

Он ее не слышал. Он уже сел, прижал скрипку подбородком и, не теряя времени на настройку, заиграл. Фиона прекрасно знала эту печальную красивую пьесу, традиционную ирландскую мелодию. Она аккомпанировала Марку Бернеру, когда он исполнял «Старую песню, пропетую вновь» на слова Йейтса в переложении Бенджамина Бриттена. Они обычно исполняли ее на бис. Адам играл, конечно, скрипуче, без вибрато, но в ноты, кроме двух-трех случаев, попадал. В меланхолической мелодии и в том, как он играл, с надеждой, неумело, выразилось все, что она уже успела понять про мальчика. Она знала слова песни наизусть. «Но был я глуп и молод…» Игра Адама тронула ее, но и смутила. Взяться за скрипку, да и за любой инструмент – это проявление надежды, это предполагает будущее.

Когда он закончил, она и Марина зааплодировали, а он неловко поклонился, сидя.

– Изумительно!

– Потрясающе!

– И всего за четыре недели!

Фиона, чтобы как-то сдержать эмоции, сделала техническое замечание.

– Только помни, что в этой тональности – до-диез.

– Да, да. Столько всего надо держать в голове одновременно.

Тут она сделала предложение, совершенно для нее самой неожиданное и грозившее уронить ее авторитет. Наверное, сама ситуация, полумрак палаты, закупоренной, отрезанной от мира, вызвали этот легкомысленный порыв, но, главное – игра Адама, его напряженное усердие, скрипучие, неумелые звуки его инструмента, его простодушная любовь к музыке растрогали ее и подтолкнули к необдуманному предложению.

– Сыграйте еще раз, и теперь мы вместе споем.

Марина встала, нахмурясь, – возможно, решала, не пора ли ей вмешаться.

Адам сказал:

– Я не знал, что есть слова.

– Да, две красивые строфы.

С трогательной торжественностью он поднял скрипку к плечу и посмотрел на Фиону. Когда он заиграл, она с удовольствием услышала, что легко справляется с высокими нотами. Она втайне гордилась своим голосом, но продемонстрировать его могла только в хоре Грейз-инна, когда была еще адвокатом. На этот раз скрипач не забыл до-диез. Первую строфу они исполнили неуверенно, почти сконфуженно, но во второй встретились глазами, и, забыв о Марине, стоявшей с изумленным видом уже у двери, Фиона запела громче, Адам заиграл, хоть и неловко, но увереннее, и они дружно погрузились в грустную атмосферу поздних сожалений.

У тихой речки в поле меня ты обняла.

Твоя рука, родная, как снег – белым-бела.

Нарвать бы маргариток. Не нужно алых роз…

Но был я глуп и молод, а ныне полон слез[17].

Как только она закончила, парень в коричневой куртке вкатил свою тележку, с веселым позвякиванием стальных контейнеров. Марина ушла на сестринский пост.

Адам сказал:

– «У тихой речки в поле». Хорошо, да? Давайте еще раз.

Фиона покачала головой, взяла у него скрипку и уложила в футляр.

– «Но был я глуп и молод, а ныне полон слез», – процитировала она.

– Побудьте еще немного. Пожалуйста.

– Адам, мне правда надо идти.

– Тогда дайте ваш электронный адрес.

– Миссис судья Мей, Королевский суд Лондона, Стрэнд. Письмо меня найдет.

Она тронула его узкое холодное запястье и, чтобы избежать нового протеста или просьбы, не оглядываясь, пошла к двери.

– Вы еще придете? – спросил он ей вслед слабым голосом.

Она не ответила.

* * *

Обратная поездка в центр Лондона прошла быстрее, и по дороге они с Мариной не разговаривали. Марина долго говорила по телефону с мужем и детьми, а Фиона делала предварительные записи для решения. Она вошла в Дом правосудия через главный вход и сразу отправилась в свой кабинет, где ее дожидался Найджел Полинг. Он подтвердил, что о завтрашнем заседании Апелляционного суда условлено, и при необходимости он соберется в течение часа. А сегодняшнее вечернее заседание перенесено в более просторный зал, чтобы поместилась вся пресса.

Она вошла в зал в четверть десятого, присутствующие встали. Когда все уселись, Фиона почувствовала нетерпение журналистов. Время было неудобное для газет. В лучшем случае, если судья будет краток, отчет может попасть в поздний выпуск. Прямо перед ней, в том же порядке, но пошире, расположились представители сторон и Марина Грин, но мистер Генри сидел позади своего адвоката один, без жены.

Фиона села и начала с обычных вступительных замечаний.

– Руководство больницы настоятельно просит суд разрешения лечить несовершеннолетнего юношу А против его желания при помощи обычных процедур, которые оно считает показанными, – в данном случае включая переливание крови. Больнице требуется распоряжение суда. Ходатайство было подано сорок восемь часов назад без уведомления другой стороны. Как дежурный судья, я приняла его к рассмотрению. Я только что посетила А в больнице, вместе с миссис Мариной Грин из службы консультации и поддержки по вопросам детского и семейного права. Я провела с ним час. Совершенно очевидно, что он тяжело болен. Однако его умственные способности нисколько не пострадали, и он выразил мне свои желания с полной ясностью. Лечащий консультант сказал суду, что завтра состояние А станет смертельно опасным, вот почему я выношу решение сегодня, во вторник вечером.

Фиона перечислила и поблагодарила адвокатов, их солиситеров, Марину Грин и больницу за то, что помогли ей прийти к решению в трудном и не терпящем отлагательства деле.

– Родители возражают, основываясь на своих религиозных убеждениях, глубоко искренних и изложенных спокойно. Их сын тоже возражает. Он хорошо понимает принципы своей религии. Для своего возраста это весьма зрелый молодой человек, и свои мысли он выражает ясно.

Затем она перешла к истории болезни. Лейкоз; принятое лечение обычно дает хорошие результаты. Но два из общепринятых медикаментов вызывают анемию, и чтобы противодействовать ей, требуется переливание крови. Она кратко изложила показания консультанта, отметив, в частности, падение гемоглобина и тяжелый прогноз в случае, если его не предотвратить. Она может лично засвидетельствовать, что у А затруднено дыхание.

Возражения против ходатайства основаны на трех главных доводах. Что А осталось три месяца до восемнадцатилетия, у него высокое умственное развитие, и он должен считаться компетентным по Гиллик. Другими словами, к его решениям следует относиться так же, как к решению любого взрослого. Что отказ от лечения – фундаментальное право человека, и поэтому суд должен воздержаться от вмешательства. И, в-третьих, что религиозная вера А подлинна и ее следует уважать.

Фиона рассмотрела эти доводы по очереди. Она поблагодарила адвоката родителей А за то, что он обратил ее внимание на соответствующую восьмую статью Закона о реформе семейного права от 1969 года: согласие шестнадцатилетнего на лечение имеет такую же законную силу, как если бы он был совершеннолетним. Она изложила условия компетентности по Гиллик, цитируя Скармана. Она отметила различие между правом ребенка, не достигшего шестнадцатилетия, согласиться на лечение, даже против воли родителей, и возможностью для ребенка моложе восемнадцати лет отказаться от лечения, которое спасет ему жизнь. Из того, что она поняла за время своего визита, можно ли сделать вывод, что А вполне сознает последствия своего и родителей желания, если таковое будет удовлетворено?

– Он, несомненно, исключительный ребенок. Могу сказать даже вслед за одной из медсестер, что он милый мальчик, и уверена, родители согласятся. Для семнадцатилетнего у него необычайно развито сознание. Но я нахожу, что он плохо представляет себе, какое тяжелое испытание его ждет, какой страх его охватит, когда увеличатся его страдания и беспомощность. У него романтическое представление о том, что такое страдание. Однако…

Она сделала паузу и заглянула в свои заметки, в зале повисла напряженная тишина.

– Однако главное для меня не то, вполне или не вполне понимает он свою ситуацию. Я руковожусь решением судьи Уорда – в бытность его на этом посту – по делу несовершеннолетнего Э, подростка и тоже свидетеля Иеговы. В своем решении судья Уорд отмечает: «Поэтому я исхожу из благополучия ребенка и должен вынести решение, которое продиктовано благополучием Э». Это соображение вылилось в законченную форму в Законе о детях тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, где в первых строках говорится о первостепенности благополучия ребенка. Я толкую «благополучие» как включающее в себя «здоровье» и «интересы». При этом я обязана учесть желания А. Как я уже сказала, он изложил мне их ясно – и так же его отец в суде. В соответствии с доктринами своей религии, основанными на специфическом толковании трех мест из Библии, А отказывается от переливания крови, которое может спасти ему жизнь. Отказаться от лечения – фундаментальное право взрослого. Лечить взрослого против его воли – это насилие над ним, уголовное преступление. А близок к возрасту, когда он сможет принимать решение самостоятельно. То, что он готов умереть за свои религиозные убеждения, говорит об их глубине. То, что его родители готовы пожертвовать любимым ребенком ради своей веры, показывает власть веры, исповедуемой свидетелями Иеговы.

Она снова замолчала. Зал ждал.

– Именно их убежденность и заставляет меня задуматься, ибо А в свои семнадцать лет еще мало с чем другим соприкоснулся в бурном мире религиозных и философских идей. Его христианская секта не поощряет открытых дебатов и разногласий в своем сообществе, которое именуется у них – некоторые скажут, уместно – «другими овцами». Я не верю, что мысли А, его мнения – целиком его собственные. Его детство прошло под непрерывным и монохромным воздействием специфических взглядов на мир, и это не могло не сформировать его. Его благополучию не послужит преждевременная мучительная смерть страдальца за веру. Свидетели Иеговы, как и другие религии, имеют четкое представление о том, что ожидает нас после смерти, и их предсказания о последних днях, их эсхатология так же тверды и детальны. Суд не вникает в вопрос о загробной жизни, о каковой в любом случае узнает сам А – или не узнает. А пока что, предполагая выздоровление, его благополучию больше послужит его любовь к поэзии, новообретенное увлечение скрипкой, деятельность его живого ума и проявления его веселой и нежной натуры и вообще вся жизнь и любовь, которые ожидают его впереди. Короче говоря, я нахожу, что А, его родители и старейшины его церкви приняли решение, которое враждебно благополучию А, каковое является предметом первостепенной заботы суда. Его необходимо защитить от этого решения. Его необходимо защитить от его религии и от него самого. Это было нелегкое решение. Я в должной мере учла возраст А, необходимость уважения к его вере и к достоинству человека, выражающегося в его праве отказаться от лечения. По моему мнению, его жизнь драгоценнее его достоинства. Поэтому я считаю возможным пренебречь желаниями А и его родителей. Объявляю мое решение: несогласие на переливание крови первого и второго ответчика, а именно – родителей, и несогласие на переливание крови третьего ответчика, то есть самого А, во внимание не принимать. Посему считать законным лечение А, каким его сочтет необходимым ходатайствующая больница, имея в виду, что оно может потребовать переливания крови и продуктов крови.

* * *

Когда Фиона вышла из здания суда, было почти одиннадцать вечера. В этот час ворота были заперты, и она могла пойти домой короткой дорогой через Линкольнз-инн. Перед тем как свернуть на Чансери-лейн, она прошла немного по Флит-стрит к круглосуточному магазинчику, чтобы купить готовой еды. Вчера вечером эта задача тяготила бы ее, но сегодня она шла почти с удовольствием – может быть, потому, что два дня толком не ела. В тесном, ярко освещенном магазине пестрые пакеты с едой, взрывчато-красные и пурпурные, фейерверочно-желтые, пульсировали на полках в такт ее сердцебиению. Она купила замороженный пирог с рыбой и взвесила на руке разные фрукты перед тем, как выбрать. У кассы завозилась с деньгами и просыпала мелочь. Шустрый молодой азиат-кассир поймал монеты ногой и покровительственно улыбнулся, кладя их ей на ладонь. Она увидела себя его глазами: безобидная усталая тетка (строгого костюма он не заметил или не нашел ему объяснения) из тех, что живут и едят в одиночестве, уже мало на что годна и почему-то поздно выбралась из дома.

Шагая по Хай-Холборн, она мурлыкала «Старую песню». Бумажный пакет с фруктами и замороженным ужином успокоительно касался ноги. Пирог она приготовит в микроволновке, а тем временем разберет постель. Будет есть в пижаме перед телевизором, смотреть новостной канал, и тогда между ней и сном – никакого преткновения. И химической подмоги не потребуется. Завтра великосветский развод – знаменитого гитариста с почти знаменитой женой, исполнительницей сентиментальных песен. Певица с превосходным солиситором претендует на солидную часть от его двадцати семи миллионов. Сахарная вата по сравнению с сегодняшним делом, но пресса возбудится не меньше, и слушание будет таким же серьезным.

Она повернула в Грейз-инн, свой заповедник. Ее всегда радовало, как затихает городской шум по мере того, как она удаляется от улицы. Огороженное историческое селение, крепость барристеров и судей – одновременно музыкантов, ценителей вин, будущих писателей, любителей рыбалки нахлыстом, рассказчиков. Гнездо сплетен и профессионального опыта и восхитительный сад, до сих пор посещаемый рассудительным духом Френсиса Бэкона. Она любила это место и не хотела его покидать.

Она вошла в дом, отметила, что свет на лестнице не выключен автоматом, стала подниматься на третий этаж, под ней привычно скрипнули четвертая и седьмая ступеньки, и с последнего марша все увидела и сразу поняла. Это был ее муж. Он встал с книгой в руке, позади него у стены стоял чемодан, служивший ему стулом, а рядом на полу валялся его пиджак и раскрытый портфель, из которого высыпались бумаги. Войти не мог и работал, давно ее дожидаясь. Явно пришел не за книгами и не за свежими рубашками, если при нем чемодан. Первой ее мыслью, мрачной и эгоистичной, было: делиться теперь ужином, рассчитанным на нее одну. Потом она подумала, что делиться не будет. Лучше вообще не поест.

Она поднялась по последним ступенькам на площадку, молча достала из сумки ключи и прошла мимо него к двери. Пусть первым заговорит.

Заговорил ворчливым тоном:

– Я весь вечер тебе звонил.

Она отперла дверь и вошла, не оглянувшись на него, прошла в кухню, поставила пакет на стол и остановилась. Сердце у нее сильно билось. Она слышала раздраженное пыхтение мужа, втаскивавшего свой багаж. Если начнутся объяснения, которых она не хотела, то кухня для этого слишком тесна. Она взяла портфель, быстро ушла в гостиную, села, как обычно, в шезлонг и разложила вокруг несколько документов. Они были чем-то вроде защиты, без них она не знала бы, что с собой делать.

Звук колесиков чемодана, буксируемого по передней в спальню, казался Фионе вступительной репликой. И оскорблением. По привычке она стащила туфли и наугад взяла какой-то документ. У гитариста была приятно обставленная вилла в Марбелье. Певица хотела ее себе. Но он приобрел ее до брака – у первой жены по бракоразводному соглашению, в обмен на лондонскую недвижимость. А той, предыдущей, она досталась при разводе с первым мужем. К делу не относится, машинально отметила Фиона.

Скрипнула половица, и она подняла глаза. Джек, задержавшись на миг в дверях, направился к бутылке. На нем были джинсы и белая рубашка, расстегнутая на груди. Вообразил себя желанным? Она заметила, что он небрит. Даже через всю комнату было видно, что щетина у него белая и серая. Жалкий вид, оба они жалкие. Он налил себе виски и поднял бутылку, предлагая ей. Она покачала головой. Он пожал плечами и перешел к своему креслу. Она вела себя не по-компанейски, не чувствовала момента. Он сел с уютным вздохом. Его кресло, ее кресло, снова семейная жизнь. Она посмотрела на лист у себя в руке, повествование жены о том мире, к которому стремился гитарист, – совершенно непонятное. Пока Джек пил, она смотрела в другой конец комнаты, ни на что конкретно. Оба молчали.

Потом он сказал:

– Слушай, Фиона, я люблю тебя.

Через несколько секунд она отозвалась.

– Желательно, чтобы ты спал в гостевой комнате.

Он опустил голову в знак согласия.

Но не встал. Оба знали о живучести несказанного, чьи невидимые духи плясали вокруг. Она не велела ему уйти из квартиры, молча согласилась, чтобы он спал здесь. Он еще не сказал, выгнала ли его дама-статистик, или он сам передумал, или все-таки пережил тот экстаз, которого ему хватит до могилы. Смены замков не касались. Возможно, ему показалось подозрительным ее позднее возвращение. Его вид был ей почти невыносим. Что сейчас требовалось – это ссора с несколькими главами из прошлого. Возможно, со злопамятными отступлениями; возможно, его раскаяние будет облечено в форму жалоб; возможно, месяцы пройдут, прежде чем она пустит его в свою постель; возможно, призрак другой женщины будет маячить между ними всю жизнь. Но, наверное, они найдут способ вернуться – более или менее – к тому, что у них было.

Подумав об усилиях, которые для этого потребуются, о предсказуемости всего процесса, она ощутила еще большую усталость. Тем не менее это было неизбежно. Как выполнить договор на написание скучной юридической справки. Она подумала, что все-таки не отказалась бы выпить – но тогда получится что-то вроде празднования. А до примирения ей было очень далеко. Главное, ей было бы нестерпимо еще раз услышать, что он ее любит. Она хотела лежать в постели одна, навзничь, в темноте, грызть фрукт, а потом бросить огрызок на пол и уснуть. Что может ей помешать? Она встала, принялась собирать бумаги, и тут он заговорил.

Это был поток – частично извинений, частично самооправданий, и кое-что она уже слышала раньше. Он смертен, столько лет было беззаветной верности, его непреодолимое любопытство – как там будет, и почти сразу, когда он ушел тем вечером и вошел в квартиру Мелани, он понял свою ошибку. Она была чужая, он не понимал ее. И когда они вошли в ее спальню…

Фиона предостерегающе подняла руку. Она не желала слышать о спальне. Он остановился, подумал и продолжал. Он понял, что был дураком, поддавшись сексуальной прихоти, и в тот вечер, когда она открыла ему дверь, ему бы повернуться кругом, но он был смущен и чувствовал себя обязанным продолжать.

Прижав портфель к животу, Фиона стояла посреди комнаты, смотрела на него и не знала, как его остановить. Ее удивляло, что даже сейчас, в первой сцене высокой семейной драмы, ирландская песня продолжает крутиться в голове, ускоряясь вслед за ритмом его речи, и звучит празднично и вместе с тем механически, словно уличная шарманка. Чувства ее были в беспорядке, замутнены усталостью, и невозможно было вычленить какое-то одно под сыплющимися на нее жалобными словами мужа. То, что она испытывала сейчас, было слабее ярости и негодования, но не было в этом и равнодушной покорности судьбе.

Да, сказал Джек, он вошел в квартиру Мелани с глупым чувством, что обязан продолжать начатое.

– И чем больше я ощущал себя в ловушке, тем яснее понимал, какой я идиот – рискнуть всем, что у нас было, всем, чего мы вместе достигли, любовью…

– У меня был долгий день, – сказала она, направившись к двери. – Я перевезу твой чемодан в переднюю.

Она зашла в кухню и взяла из пакета на столе яблоко и банан. В спальню, с яблоком и бананом в руке, она шла в таком же, более или менее хорошем настроении, как по дороге с работы домой. От души отлегло немного. Но трудно вернуться к прежней легкости. Она толкнула дверь и увидела его чемодан на колесиках, стоймя у кровати. И тут ей стало понятно, какое чувство она испытывает от возвращения мужа. Очень просто. Разочарование от того, что он не остался там. Хотя бы чуть дольше. И ничего кроме. Разочарование.

4

У нее было такое впечатление, хотя факты этого не подтверждали, что под конец лета 2012 года разрывы и потрясения среди супружеских и любовных пар прокатились по Англии как аномальное наводнение, сметая домохозяйства, рассеивая имущество и надежды, топя тех, у кого ослаб инстинкт самосохранения. Прочувствованные обещания отрицались или переписывались, нежные партнеры становились искусными комбатантами и выставляли вперед адвокатов, невзирая на расходы. За лежащий втуне домашний скарб велись ожесточенные сражения, на место спокойного доверия приходили тщательно сформулированные «соглашения». В сознании тяжущихся история брака переписывалась так, что он был изначально обречен, любовь представала помрачением ума. А дети? Шашки на доске для матерей, козырные карты, а у отцов – в небрежении, эмоциональном и финансовом, повод для обвинений в насилии, обоснованных или рожденных фантазией, цинично выдуманных ошалелые дети, еженедельно мотающиеся между двумя домами в соответствии с судебным решением; пронзительные препирательства адвокатов из-за потерянного пенала или пальто; дети, обреченные видеть отца только раз или два в месяц, а то и вообще не видеть – если самые целеустремленные из отцов исчезли в горячем цеху нового брака, чтобы ковать новое потомство.

А деньги? Чеканка новых полуправд или предмет особых ходатайств. Жадные мужья против жадных жен – маневрируют как страны в конце войны, чтобы ухватить из руин побольше трофеев перед окончательным выводом войск. Мужчины скрывают свои средства на зарубежных счетах, женщины требуют обеспеченной жизни до конца дней. Матери, вопреки судебному приказу, не позволяют детям видеться с отцами, отцы, вопреки судебному приказу, не желают содержать детей. Мужья бьют детей и жен, жены – лживые и зловредные, супруг или оба супруга пьют или сидят на наркотика, и дети вынуждены опекать негодных родитнлнй; дети подвергаются насилию, сексуальному, или психическому, или тому и другому, и доказательства этого демонстрируются на экране в суде. И неподсудные Фионе дела для уголовного суда, а не семейного – детей мучают, морят голодом или избивают до смерти, из них выколачивают злых духов в анимистских ритуалах, молодые отчимы-изуверы ломают кости малышам на глазах у тупых покорных матерей, и наркотики, алкоголь, грязь в домах, равнодушные соседи, глухие к крикам, невмешательство перегруженных или нерадивых социальных работников.

Суд по делам семьи продолжал работу. Так случилось, что в список дел для Фионы попало на редкость много брачных споров. По чистому совпадению у нее самой был конфликт в семье. Как правило, не в ее компетенции было отправлять людей в тюрьму, и тем не менее иногда посещала праздная мысль, что могла бы отправить, пока не поздно, всех этих персонажей, пожелавших в ущерб детям более молодую жену, более богатого или менее скучного мужа, более комфортабельного района, свежего секса, свежей любви, нового мировоззрения, новой красивой жизни. Всего лишь погоня за удовольствиями. Моральный китч. Мечтания эти формировала ее бездетность и ситуация с Джеком, и, конечно, они были не серьезными. Но в глубоко частном участке ума, никогда не сказываясь на ее решениях, жило пуританское презрение к мужчинам и женщинам, которые разрушают семью и убеждают себя, что действуют не эгоистично, а из лучших побуждений. В этом мысленном эксперименте она не миловала и бездетных, во всяком случае, Джека. Очистительный срок в тюрьме мягкого содержания для осквернившего их брак ради чего-то новенького. Почему бы и нет?

Ибо жизнь дома в Грейз-инне после его возвращения была тихой и напряженной. Бывали ссоры, когда она давала выход злым чувствам. Через двенадцать часов эти чувства вновь набирали жар, приличествующий разве что брачным обетам – атмосфера не «разряжалась». Предательство оставалось предательством. Он приправлял свои извинения старыми жалобами – что она отстранилась от него, что она холодна. Сказал даже как-то ночью, что с ней «не весело», что она «утратила вкус к игре». Из всех обвинений это подействовало на нее сильнее всего, потому что сама чувствовала его справедливость, но злости от этого не убавилось.

По крайней мере он больше не говорил, что любит. В последнем их разговоре, десять дней назад, повторилось все, что было говорено раньше, – каждый ответ, каждая тяжко обдуманная, выношенная фраза, – и довольно скоро они это прекратили, устав друг от друга и от себя. С тех пор – ничего. Днем занимались своими делами в разных частях города, а потом, заключенные в общей квартире, изящно обходили друг друга, как в деревенской кадрили. Были кратки в хозяйственных переговорах и подчеркнуто вежливы, избегали есть одновременно, работали в разных комнатах, остро ощущая радиоактивное присутствие другого за стеной – что отвлекало. Не сговариваясь, отказывались от всех приглашений, куда их звали вдвоем. Она дала ему новый ключ – это было единственным примирительным жестом с ее стороны.

Из его уклончивых, но мрачных замечаний она заключила, что в спальне дамы он не попал в райские врата. Не такое уж утешение. Вполне может попытать счастья где-нибудь еще – а может, и начал уже, свободный на этот раз от тягостных ограничений честности. Его «лекции по геологии» могли быть просто прикрытием. Она помнила свое обещание уйти от него, если он не откажется от Мелани. Но у Фионы не было времени заняться многотрудным развязыванием узлов. И она все еще была в нерешительности, она не доверяла своему теперешнему настроению. Если бы он дал ей больше времени после ухода, она пришла бы к четкому решению и действовала бы конструктивно, чтобы разорвать брак или отстроить заново. И она, как обычно, погрузилась в работу, чтобы проживать – день прошел, и слава богу – приглушенную драму своей полужизни с Джеком.

Когда одна из племянниц привезла на выходные своих детей, восьмилетних девочек-двойняшек, дышать стало легче, внимание переключилось на другое, квартира расширилась. Две ночи Джек спал на диване в гостиной, не вызвав у детей никаких вопросов. Это были девочки с прямой осанкой на старомодный манер, серьезные и открытые, хотя, случалось, и вспыхивали между ними ссоры. Одна или другая – их трудно было отличить – отыскивала читавшую Фиону, вставала перед ней, клала доверчиво руку ей на колено, и дальше серебристым ручейком лились историйки, размышления, фантазии. Фиона отвечала своими рассказиками. Дважды за эти выходные во время рассказа у нее перехватывало горло от накатившего умиления и щипало глаза. Она чувствовала себя старой и глупой. Вспомнилось некстати, как хорошо Джек ладит с детьми. Как, рискуя сорвать спину, затеял однажды шумную возню с тремя мальчиками, сыновьями ее брата, под нечеловеческие визги девочек. Дома навсегда обиженная разведенная мать никогда не подбрасывала их в воздух вверх ногами. Он уводил их в сад и обучал причудливому, собственного изобретения варианту крикета, зычно, с комической выразительностью, на разные голоса читал им истории на ночь.

Но в воскресенье вечером, когда близняшек увезли, квартира снова ужалась, воздух сделался спертым, и Джек ушел без объяснений – явно враждебная демонстрация. «Свидание?» – думала она, занявшись уборкой в гостевой комнате, чтобы еще больше не испортилось настроение. Складывая мягкие игрушки в корзину, где они обитали, доставая из-под кровати стеклянные бусины и брошенные рисунки, она ощущала грусть, какая находит иногда после отъезда детей. Чувство это не исчезло и утром в понедельник и переросло в уныние, сопровождавшее ее по дороге на работу. Рассеялось оно немного, только когда она села за стол готовиться к первому заседанию.

В какой-то момент Найджел Полинг, должно быть, принес почту – у ее локтя вдруг оказалась пачка писем. При виде голубого конвертика, лежавшего сверху, она чуть не попросила секретаря вскрыть его. Ей совсем не хотелось читать очередное безграмотное хамство или угрозы физической расправы. Она вернулась к работе, но сосредоточиться не могла. Неуместный конвертик, петлистый почерк, кривовато прилепленная марка – сколько она этого навидалась. Но когда взглянула еще раз и увидела почтовый штемпель, у нее возникло подозрение, и, взвесив письмо на ладони, открыла его. И по приветствию сразу поняла, что не ошиблась. Она подсознательно ждала его не первую неделю. Поговорив с Мариной Грин, она узнала, что Адам поправляется, вышел из больницы, наверстывает пропущенное в школе и через две-три недели пойдет туда.

Три голубых листка, исписаны с пяти сторон. На первой странице над датой – семерка, обведенная кружком.

Миледи!

Это мое седьмое, и его я, думаю, отправлю.

Первые несколько слов следующего абзаца были зачеркнуты.

Оно будет самое простое и самое короткое. Я хочу только описать одно событие. Теперь я понял, как оно важно. Оно все изменило. Я рад, что подождал, мне не хотелось бы, чтобы вы увидели другие мои письма. Было бы очень неудобно! Но не так ужасно, как я вас обзывал, когда пришла Донна и сказала про ваше решение. Я был уверен, что вы посмотрите на дело моими глазами. Я хорошо понимаю, что вы мне сказали: что я знаю, чего хочу, и помню, что поблагодарил вас. Я еще бесился и ругался, когда пришел этот жуткий консультант, мистер «зови меня Родни» Картер и с ним полдюжины других с оборудованием. Они думали, что придется держать меня силой. Но я был слаб и, хотя был в ярости, понимал, чего вы от меня хотите. Поэтому дал им руку, и они начали. Мысль о том, что в меня идет чужая кровь, была так отвратительна, что меня вырвало прямо на кровать.

Но я не только это хотел вам рассказать. А вот что. Мама не могла этого видеть, она сидела снаружи, я слышал, как она плачет, и мне было очень грустно. Не знаю, когда появился папа. Думаю, я потерял сознание на какое-то время, а когда очнулся, они были возле кровати и оба плакали, и мне стало еще грустнее, что мы ослушались Бога. Но вот что важно – я только через минуту понял, что плачут они ОТ РАДОСТИ! Они были такие счастливые, они обнимали меня, обнимали друг друга и благодарили Бога, и плакали. У меня была каша в голове, и дня два я не мог понять, что произошло. Я даже не думал над этим. А потом понял. И волки сыты, и овцы целы! И ты еще жив, и они довольны. Мои родители следовали догматам, слушались старейшин и могут надеяться, что будут допущены в рай на земле, и в то же время я у них живой, и нас не исключат из собрания. Кровь перелили, но не по нашей вине! Виновата судья, виновата безбожная система, виноват, как мы иногда его называем, «мир». Какое облегчение! Сын останется с нами, хотя мы сказали, что он должен умереть. Наш сын – овца, а мир – волк!

Не могу понять, что все это значит. Обман? Для меня это был переломный момент. Короче говоря. Когда меня привезли домой, я вынес Библию из моей комнаты, я символически положил ее лицом вниз на стул в передней и сказал родителям, что больше не подойду к Залу Царства, и пусть меня исключают, на здоровье. У нас были ужасные ссоры. Приходил мистер Кросби, чтобы меня образумить. Бесполезно. Я вам писал потому, что очень нужно было поговорить с вами. Услышать ваш спокойный голос, и чтобы вы с вашим ясным умом помогли мне разобраться. Я чувствую, что вы подвели меня к чему-то другому, к чему-то очень прекрасному и важному, но еще не понимаю, к чему. Вы не говорили мне, во что вы верите, но мне было так хорошо, когда вы пришли, сели рядом, и мы исполнили «Старую песню». Я каждый день гляжу на стихотворение. Мне нравится, что я «глуп и молод», и, если бы не вы, я не был бы ни тем, ни другим, я был бы мертвым! Я написал вам много глупых писем и думаю о вас все время, и очень хочу увидеть вас опять и говорить с вами. Я мечтаю о нас, в невозможных чудесных фантазиях представляю, как отправились в плавание вокруг света, в соседних каютах, и мы гуляем по палубе и разговариваем целый день.

Миледи, пожалуйста, напишите мне хотя бы несколько слов, что вы прочли мое письмо и не сéрдитесь, что я его написал.

Ваш Адам Генри

PS. Забыл сказать, что с каждым днем я чувствую себя все лучше.

* * *

Она не ответила, вернее, не отправила записку, которую сочиняла вечером битый час. Последний, четвертый черновик она сочла достаточно дружелюбным: она рада, что он дома и чувствует себя лучше, приятно, что у него остались хорошие воспоминания о ее приходе. Она советовала ему понежнее обращаться с родителями. Это нормально, что в юности начинаешь сомневаться в убеждениях, с которыми вырос, но в сомнениях надо быть уважительным. В заключение она написала – хотя это было неправдой, – что ее «позабавила» идея кругосветного плавания. И добавила, что в молодости так же мечтала о бегстве. Это тоже было неправдой: даже в шестнадцать лет она была так честолюбива, так жаждала хороших отметок за свои сочинения, что и не помышляла о бегстве. Единственными ее путешествиями в те годы были поездки в Ньюкасл к родственникам. На другой день она пробежала свое письмо и увидела в нем не дружелюбие, а холодность, разговор в пользу бедных, три раза глаголы в безличной форме, фальшивое воспоминание. Перечла его письмо и была тронута его теплом и простодушием. Лучше ничего не посылать, чем нагнать на него тоску. Если она передумает, можно написать потом. Приближались выездные сессии, когда она будет разъезжать по городам вместе с другим судьей, чья область – гражданское и уголовное право. Она будет разбирать дела, которые иначе пришлось бы везти в лондонский суд. Будет останавливаться в специально предназначенных квартирах, в солидных городских домах, представляющих исторический или литературный интерес, а иногда – и с подвалами, насчет которых ходят легенды, и домоправительница, скорее всего, будет еще и умелой поварихой. Обыкновенно в их честь устраивает ужин шериф графства. За этим следует ответная любезность: они с коллегой приглашают к себе видных и интересных людей (есть разница) из местных. Спальни будут пышнее, чем дома, кровати шире, постельное белье более тонкой выработки. В более счастливые дни, прочно замужняя, она испытывала бы чувственное удовольствие с примесью вины от того, что одна наслаждается таким комфортом. Теперь же ей только хотелось уйти от безмолвного и мрачного па-де-де в квартире. А первым на ее маршруте был любимый город Англии.

Однажды утром в начале сентября, за неделю до отъезда, она получила второе письмо. Оно обеспокоило ее сильнее – еще до того, как она открыла его: голубой конверт лежал на коврике перед дверью вместе с проспектами и счетом за электричество. Адреса нет, только ее фамилия. Несложно подстеречь ее на Стрэнде или на Кэри-стрит и проследить за ней до дома.

Джек уже ушел на работу. Она подняла письмо и села заканчивать завтрак.

Миледи,

не знаю даже, что я написал, потому что не сохранил копию, но это ничего, что вы не ответили. Мне все равно надо поговорить с вами. Вот какие у меня новости: сильные ссоры с родителями, счастлив, что вернулся в школу, иногда радуюсь, иногда грустно, потом опять радуюсь. Иногда от мысли, что во мне чужая кровь, тошнит, как будто выпил чужой слюны. Или того хуже. Не могу избавиться от мысли, что переливание крови – это зло, но теперь мне все равно. У меня столько вопросов к вам, но я даже не уверен, что вы меня помните. У вас, наверное, были десятки дел после меня, и все время надо было принимать решения о других людях. Я ревную! Я хотел поговорить с вами на улице, подойти и тронуть вас за плечо. Не смог, потому что трус. Боялся, что вы меня не узнаете. На это письмо вы тоже можете не отвечать – в смысле, мне хочется, чтобы ответили. Пожалуйста, не тревожьтесь, я не хочу вам надоедать и приставать к вам. Просто у меня голова лопается. Столько всяких мыслей!

Искренне ваш,

Адам Генри

Она немедленно отправила Марине Грин письмо с просьбой в порядке наблюдения после больницы посетить мальчика и сообщить ей. В конце дня пришел ответ. Марина встретилась с Адамом в школе, он приступил к занятиям и готовится к экзаменам перед Рождеством. Она провела с ним полчаса. Он прибавил в весе, на щеках появился румянец. Был оживлен, даже «шутлив и проказлив». Дома неприятности, в основном из-за религиозных разногласий с родителями, но ей кажется, в этом нет ничего чрезвычайного. Директор школы сказал ей, что после больницы Адам хорошо поработал и закрыл долги по сочинениям. Учителя говорят, что он занимается отлично. Хорошо работает в классе, никаких проблем с поведением. В целом все сложилось хорошо. Фиона успокоилась и решила не отвечать ему.

Через неделю, в понедельник утром, когда ей предстояло ехать на северо-восток Англии, в семейной линии разлома произошло микроскопическое смещение, незаметное, почти как дрейф материков. Оно было бессловесным и не вызвало никакой реакции. Позже, в поезде, когда Фиона думала об этом моменте, он представлялся пограничным между реальностью и воображением. Могла ли она доверять своему воспоминанию? Она вошла в кухню в половине восьмого. Джек стоял у рабочего стола спиной к ней и насыпал зерна в кофемолку. Ее чемодан был уже в прихожей, и она поспешно собирала несколько последних документов. Ей было тяжело находиться с мужем в одном помещении. Она взяла шарф со спинки стула и пошла за недостающими бумагами в гостиную.

Через несколько минут она вернулась на кухню. Он как раз вынимал из микроволновки кружку с молоком. Они были привередливы в отношении утреннего кофе, и с годами у них выработался общий вкус. Они любили крепкий колумбийский высшего сорта, отфильтрованный, в высоких тонкостенных чашках, с теплым, но не горячим молоком. По-прежнему спиной к ней он подлил в свой кофе молока, а потом повернулся с чашкой на весу, чуть-чуть как бы протянув ее в направлении Фионы. Выражение его лица не подразумевало, что он предлагает чашку ей, поэтому она не кивнула и не покачала головой. На миг их взгляды встретились. Он поставил чашку на сосновый стол и на сантиметр подвинул к ней. Само по себе это могло ничего не значить – в своем напряженном кружении друг вокруг друга они были изысканно вежливы, словно соревнуясь в том, кто из них разумнее, кто свободней от озлобленности. Негоже было бы сварить кофе только для себя. Но по-разному можно поставить чашку на стол: категорично стукнуть фарфором о дерево или, наоборот, деликатно и беззвучно опустить на столешницу; также и принять чашку можно по-разному – Фиона взяла ее плавно, в замедленном движении, и после первого глотка не ушла с чашкой, сразу или помедлив, как могла бы в любое другое утро. Несколько секунд прошло в молчании, но на большее они не были готовы – этот момент вместил в себя слишком много, и попытка продлить его отбросила бы их назад. Он отвернулся, чтобы взять свою чашку, отвернулась и она – чтобы забрать что-то из спальни. Двигались они чуть медленнее обычного, как бы даже неохотно.

Днем она приехала в Ньюкасл. У турникета ее ждал водитель, чтобы отвезти в суд на набережной. У судейского входа ее встретил Найджел Полинг и проводил в кабинет. Он приехал из Лондона утром на машине и привез документы и ее мантию – полное обмундирование, как он выразился, – потому что ей предстояло заседать и в суде по делам семьи, и в Суде королевской скамьи. Пришел секретарь суда – официально приветствовать ее, затем пришел регистратор, и они вместе просмотрели список дел, назначенных на эти дни.

Были еще кое-какие мелочи, так что освободилась она только к четырем. Прогноз обещал грозу в начале вечера – она надвигалась с юго-запада. Фиона попросила водителя подождать и пошла прогуляться по широкой набережной, под Тайнским мостом, потом по Сандхилл-стрит – мимо новых кафе под открытым небом и солидных коммерческих зданий с классическими фасадами. Ей нравилось это буйство мускулистого чугуна и постиндустриального стекла и стали, старые склады, спасенные от обветшания молодой фантазией кофеен и баров. У нее многое было связано с Ньюкаслом, и здесь она чувствовала себя своей. В отрочестве, во время повторявшихся болезней матери, она несколько раз жила здесь у любимых кузин. Дядя Фред, зубной врач, был самым богатым человеком из всех, кого она знала лично. Тетя Симона преподавала французский в классической школе. В доме был симпатичный беспорядок – отдохновение после душных, вылизанных материнских владений в Хинчли. Кузины, ее ровесницы, веселые и своевольные, вечерами вытаскивали ее на страшные вылазки: выпивка, четверка увлеченных музыкантов с волосами до пояса и вислыми усами, развратные с виду, а на самом деле добрые. Ее родители пришли бы в смятение, если бы узнали, что прилежная шестнадцатилетняя дочь сделалась завсегдатаем в неких клубах, пьет вишневку и ром с кока-колой, и у нее уже был первый любовник. Вместе с двоюродными она стала фанаткой, новенькой дорожной помощницей плохо оснащенной любительской блюзовой группы, помогала втаскивать усилители и ударную установку в беспрестанно ломавшийся ржавый фургон, часто настраивала гитары. Эмансипацию ее сильно ограничивало то, что приезжала она нечасто и не больше чем на три недели. Если бы дольше – а это никогда не получалось, – может быть, ей позволили бы спеть блюз. Может быть, вышла бы замуж за Кита, сухорукого солиста и исполнителя на губной гармонике, которого она молча обожала.

Когда ей было восемнадцать, дядя Фред перенес свою практику на юг, и роман с Китом кончился слезами и любовными стихами, так и не посланными. Это был опыт мятежной и рискованной веселой жизни, больше он не повторялся и навсегда остался связан с образом Ньюкасла. Он не мог повториться в Лондоне, где вся жизнь ее была подчинена профессии. Она неизменно ощущала подъем, подъезжая к городу, когда видела впереди высокий мост Стефенсона над Тайном и, как в шестнадцать лет, выходила под длинные стеклянные арки Центрального вокзала, творение Джона Добсона, и через пышный неоклассический портик Томаса Проссера – в город. Это дядя-дантист, встречавший племянницу на зеленом «ягуаре» с возбужденными кузинами, научил ее ценить красоту вокзала и архитектурных сокровищ города. Ее никогда не покидало впечатление, что она приехала за границу, очутилась в каком-то балтийском городе-государстве, и от этого возникало чувство гордости и странного оптимизма. Воздух здесь бодрил, серое свечение неба рождало ощущение простора, местные были дружелюбны, но проявляли себя резче, отчетливее, с налетом застенчивости или самоиронии, как актеры в комедии. По сравнению с их речью ее южный выговор звучал натянуто, искусственно. Если, как утверждал Джек, разнообразие британских характеров определяется геологией, то здешние были гранитом, а она – ломким известняком. Но в девичьей своей влюбленности в город, в двоюродных сестер, в группу и первого друга верила, что может измениться, стать более настоящей, подлинной, стать как эти северяне. Теперь, много лет спустя, эти мечты вызывали у нее улыбку. Но с каждым приездом всплывала смутная мысль о неиспытанных возможностях иной жизни, обновления – даже теперь, на пороге шестидесятилетия.

* * *

Она ехала в «бентли» 1960-х годов, ехала к Ледмен-Холлу, расположенному в парке, в миле от главных ворот. Вскоре они миновали крикетное поле, проехали по буковой аллее, где деревья уже волновались под крепнущим ветром, и, наконец, мимо озера, затянутого ряской. Холл в палладиевом стиле, недавно выкрашенный ярко-белой краской, вмещал в себя двенадцать спален, девять человек обслуги и двух судей Высокого суда, прибывших на выездную сессию. Путеводитель Певзнера со сдержанной похвалой отзывался об оранжерее и ни о чем более. Скальпель экономии не коснулся Ледмен-Холла из-за бюрократического упущения, но конец был близок – это был последний год для судейских. Холл, арендуемый на несколько недель в году у местной семьи потомственных угледобытчиков, служил по большей части местом проведения конференций и свадеб. Поле для гольфа, теннисные корты и открытый бассейн с подогревом, как выяснилось, были ненужной роскошью для очень занятых судей. С будущего года им вместо этого «бентли» будут подавать такси, просторные «воксхоллы». И селить их будут в одной из центральных городских гостиниц. Приезжие судьи уголовного суда, иногда приговаривавшие к большим срокам местных жителей, у которых были опасные родственники, предпочли бы уединенность этого большого особняка. Но любая попытка отстоять Ледмен-Холл выглядела бы своекорыстием.

Полинг с экономкой ждали ее на гравийной дорожке перед парадной дверью. Последнему приезду он хотел придать некоторую торжественность. Подойдя к задней двери машины, он картинно взмахнул рукой и щелкнул каблуками. Как обычно, экономка была новая. На этот раз – полька, молодая, лет двадцати или чуть больше, подумала Фиона, но взгляд у нее был спокойный и холодный, и она, опередив Полинга, решительно подхватила самый большой чемодан судьи. Она и секретарь пошли впереди к привычной квартире Фионы во втором этаже. Квартира была на фасадной стороне, из трех высоких окон открывался вид на буковую аллею и часть заросшего водорослями озера. За десятиметровой спальней была комната с письменным столом. Ванная, однако, находилась в коридоре, куда надо было спуститься по трем ступенькам, застеленным дорожкой. Здание модернизировали, но количество душевых и туалетов еще предстояло увеличить.

Гроза началась, когда она вышла из ванной. Она стояла в пижаме перед средним окном и наблюдала, как полосы дождя, высокие призрачные полотнища, проносятся над полями, то и дело скрывая их из виду. Она увидела, как верхняя ветвь одного из ближайших буков обломилась и стала падать, опрокинувшись, застряла в сучьях, снова стала падать, опять застряла, потом ветер освободил ее, и она с треском упала на дорожку. Почти так же громко, как сплошной стук дождя по гравию, бурчала вода в желобах. Фиона включила свет и стала одеваться. Она уже на десять минут опаздывала к хересу в гостиной.

Четверо мужчин в темных костюмах и галстуках со стаканами джина и тоника в руках встали при ее появлении. Официант в крахмальном белом пиджаке смешал ей напитки, Карадок Болл, судья отделения Королевской скамьи по уголовным делам, представил ее остальным: профессору-правоведу, человеку, у которого был бизнес в волоконной оптике, и чиновнику, заведовавшему охраной прибрежной среды. Все они были как-то связаны с Боллом. Сама она на первый вечер гостей не пригласила. Последовало непременное обсуждение скверной погоды. Затем отступление на тему того, что люди старше пятидесяти и все американцы до сих пор обитают в фаренгейтовском мире. Далее – о том, что британские газеты для вящего впечатления сообщают о холодах по Цельсию, а о жаре – по Фаренгейту. Все это время она недоумевала, чем так долго занимается молодой человек, склонившийся в углу над тележкой. Стакан он ей принес, когда вспоминали давний переход на десятичную денежную систему.

Болл уже говорил ей, что едет в Ньюкасл для повторного рассмотрения дела об убийстве. Мужчину обвиняли в том, что дома убил мать ударом по голове – поводом было ее плохое обращение с младшим ребенком, единоутробной сестрой обвиняемого. Орудие убийства не нашли, анализ ДНК не дал однозначных результатов. Защита доказывала, что женщину убил кто-то посторонний, проникший в дом. Процесс развалился – выяснилось, что один из присяжных сообщил другим информацию, полученную им из Интернета по телефону. В таблоиде пятилетней давности он нашел заметку о том, что этот обвиняемый был осужден тогда за нападение с применением насилия. В нынешний век цифровой информации следовало что-то сделать, чтобы «прояснить» этот вопрос для присяжных. Профессор недавно подал представление в Правовую комиссию – об этом, по-видимому, и шел разговор, прерванный появлением Фионы. Теперь он возобновился. Волоконный оптик спросил, как помешать присяжному, если он захочет что-то выяснить, сидя дома, или попросит выяснить кого-то из членов семьи. Довольно просто, ответил профессор. Присяжные будут сами себя контролировать. Их обяжут под страхом лишения свободы сообщать о всяком, кто обсуждает материалы, не представленные в суде. До двух лет за нарушение, до шести месяцев за недонесение. Комиссия примет решение в будущем году.

Тут вошел дворецкий и пригласил их к столу. По виду моложе сорока, но лицо мертвенно-бледное, будто присыпанное пудрой. «Белый, как аспирин», – услышала когда-то Фиона в деревне от француженки. Но больным он не выглядел, держался отчужденно и уверенно. Он почтительно ждал в сторонке, пока они допивали, а потом во главе с Фионой шли через двустворчатую дверь в столовую. За столом могло поместиться тридцать гостей, но накрыт он был только с одного конца – на пятерых. Стены были обшиты деревянными панелями, а на них через равные промежутки почти светящейся оранжевой краской по трафарету были нанесены фламинго. Ужинающие находились на северной стороне дома, и подъемные окна дрожали и стучали от ветра. Воздух был промозглый. В камине стоял букет засохших цветов. Дворецкий объяснил, что дымоход давно перекрыт, но он принесет тепловентилятор. Они обсудили, как им расположиться, и после некоторых вежливых колебаний было решено, что ради симметрии Фиона сядет во главе стола.

До сих пор она почти не говорила. Бледный дворецкий разлил им белое вино. Два официанта принесли паштет из лосося и тонкие тосты. По левую руку от нее сидел правительственный эколог Чарли – лет пятидесяти с лишним, полный, добродушный, лысый. Пока остальные трое продолжали разговор о присяжных, он вежливо осведомился о ее работе. Смирившись с неизбежностью светского разговора, она сказала что-то в общих словах об Отделении по делам семьи. Но Чарли хотел подробностей. Какое дело она будет разбирать завтра? О конкретном деле говорить было приятнее. Органы опеки хотят отобрать двух детей, мальчика двух лет и четырехлетнюю девочку. Мать – алкоголичка, к тому же с амфетаминовой зависимостью. У нее случались психотические эпизоды, когда ей мерещится, что за ней шпионят электрические лампочки. Она уже не в состоянии отвечать за себя и ухаживать за детьми. Отец отсутствовал, а теперь объявился с требованием, чтобы детей отдали ему и его сожительнице. У него судимость и тоже проблемы с наркотиками – но у него есть права. Завтра в суде социальный работник даст показания касательно того, способен ли он выполнять родительские функции. Дед и бабушка с материнской стороны любят внуков, дееспособны и хотят их взять, но не имеют права. Местные органы опеки, которые подвергались критике в официальном докладе, – против деда и бабки по причинам, пока не ясным. Между этими тремя сторонами – матерью, отцом и дедом с бабкой – ожесточенный конфликт. Еще одна сложность – противоречивые мнения о четырехлетней. Один педиатр считает, что она нуждается в особом уходе, другой, которого привлекли дед с бабушкой, полагает, что, хотя она неуравновешенна из-за поведения матери и имеет дефицит веса из-за нерегулярного питания, развитие у нее тем не менее нормальное.

Подобных дел у нее много на этой неделе, сказала она. Чарльз поднес ладонь ко лбу и закрыл глаза. Кошмар. Если бы ему завтра утром пришлось разбирать хоть одно такое дело, он не спал бы всю ночь, грыз ногти и опустошал бар в гостиной. Фиона спросила, зачем он здесь. Он приехал из министерства убеждать группу прибрежных фермеров, чтобы они в контакте с местными природоохранными организациями позволили пустить море на свои пастбища, то есть восстановить солончаковые болота. Это, безусловно, наилучший и самый дешевый способ защиты от наводнений на береговой полосе, польза для животного мира, особенно для птиц, а для туристов – местная достопримечательность. Но часть сельскохозяйственного сектора решительно противится, хотя фермеры получат хорошую компенсацию. Весь день его закрикивали на собраниях. Пущен слух, что проект – принудительный. Когда он это отрицал, ему не верили. Его воспринимают как представителя центрального правительства, и фермеры рассержены из-за разных других проблем, не имеющих отношения к его ведомству. Потом его толкали в коридоре. Человек «вдвое моложе меня и вдвое сильнее» схватил его за лацкан и что-то пробурчал – из-за выговора он даже не понял, что. Оно и к лучшему. Завтра он пойдет и попытается еще раз. Он уверен, что в конце концов своего добьется.

Да, на ее слух, это смахивает на особый круг ада – по ней, так уж лучше ненормальная мать. Они немного посмеялись над этим и тут заметили, что остальные трое прервали разговор и слушают их.

Карадок Болл, старый школьный друг Чарли, сказал:

– Надеюсь, ты понимаешь, с каким выдающимся судьей разговариваешь. Ты ведь помнишь дело сиамских близнецов.

Все помнили, и, пока прислуга убирала тарелки и разносила бифштекс «Веллингтон» и разливала «Шато Латур», они говорили и задавали ей вопросы об этом шумном деле. Она рассказала им все, что они хотели узнать. У каждого было мнение, но, поскольку у всех одинаковое, вскоре перешли на жадность и соперничество газет в освещении этого дела. Следом перешли к обсуждению последних новостей в комиссии Левесона[18]. С мясом закончили. Далее, согласно меню, ожидался хлебный пудинг. Скоро, подумала Фиона, они заспорят о том, глупо или мудро поступает Запад, не посылая войска в Сирию. На эту тему Карадок мог рассуждать без конца. Так и случилось, но едва он завел этот разговор, как послышались гулкие голоса в холле. Появился Полинг с бледным дворецким и, задержавшись на пороге, подошел к ней.

Дворецкий с недовольным видом стал в сторонке, а Полинг, кивком извинившись перед обществом, наклонился к ней и тихо сказал на ухо:

– Простите, что помешал, миледи, но, боюсь, дело требует вашего немедленного присутствия.

Она промокнула губы салфеткой и встала.

– Извините меня, джентльмены.

Они встали с невозмутимыми лицами, а Фиона первой пошла к выходу. За дверью она сказала дворецкому:

– Мы все еще ждем обогревателя.

– Сейчас принесу.

Он произнес это категорическим тоном, и, когда он отвернулся, она посмотрела на секретаря, подняв брови. Но он сказал только:

– Нам туда.

Она пошла за ним по коридору к бывшей библиотеке. Полки ее были забиты потрепанными книжками – отели закупают такие погонными метрами для создания атмосферы.

Полинг сказал:

– Это тот мальчик, свидетель Иеговы, Адам Генри. Помните, с переливанием крови? Видимо, он проследил за вами. Шел под дождем, промок до нитки. Его хотели выпроводить, но я решил, что надо раньше сказать вам.

– Где он сейчас?

– На кухне. Там теплее.

– Лучше привести его сюда.

Как только Полинг вышел, она встала и медленно обошла комнату, чувствуя, что сердце забилось быстрее. Если бы отвечала на его письма, сейчас бы этого не было. Чего этого? Ненужного продолжения дела, которое закрыто. И больше того. Но раздумывать было некогда. Шаги в коридоре приближались.

Распахнулась дверь, и Полинг ввел мальчика. Она видела Адама только в постели и сейчас была удивлена его ростом – больше шести футов. Он был в школьной форме – серые фланелевые брюки, серый свитер, белая рубашка, жиденький школьный блейзер – все мокрое насквозь, и взъерошенные волосы после вытирания. В руке висел рюкзачок. Жалостная деталь – на плечи для согрева наброшено кухонное полотенце Ледмен-Холла с набивными картинками местных красот природы.

Секретарь задержался в дверях, а парень сделал два шага, остановился недалеко от нее и сказал:

– Извините меня, пожалуйста.

Сейчас проще всего было скрыть смятение за материнским тоном:

– Вы совсем замерзли. Попросим их сюда принести обогреватель.

– Я сам принесу, – сказал Полинг и вышел.

– Как же вы меня разыскали? – спросила она, помолчав.

Еще одна оттяжка – спросить «как» вместо «зачем»; но она еще не оправилась от изумления и не нашла в себе сил спросить, чего он от нее хочет.

Рассказ его был толковым.

– Я проехал за вами на такси до Кингс-Кросс, сел в ваш поезд, но не знал, куда вы едете, и поэтому взял билет до Эдинбурга. В Ньюкасле вышел за вами из вокзала, побежал за вашим лимузином, не догнал и решил действовать наугад – спросил людей, где находится суд. Когда приехал туда, сразу увидел вашу машину.

Во время рассказа она смотрела на него, отмечала перемены. Уже не худой, но стройный. В плечах и руках как будто появилась сила. То же длинное, утонченное лицо, коричневая родинка на скуле почти незаметна на молодом румянце. Полные влажные губы, цвет темных глаз невозможно определить при этом освещении. Даже оправдываясь, он был чересчур оживлен в своих объяснениях. Когда он отвернулся, чтобы мысленно восстановить последовательность событий, она подумала, не из тех ли это лицо, какие ее мать называла старинными. Глупая мысль. У каждого есть представление о лице поэта-романтика, собрата Китса или Шелли.

– Я долго ждал, потом вы вышли, и я пошел за вами по городу и вдоль реки и видел, как вы сели в машину. Я больше часа искал и все-таки нашел на телефоне сайт с адресом, где останавливаются судьи. Я остановил попутную машину, вышел на главной дороге, перелез через стену, чтобы не идти через привратника, и пошел к дому под дождем. Потом тысячу лет ждал за старой конюшней и не знал, что делать. Потом меня кто-то увидел. Я правда очень виноват…

Вошел Полинг с обогревателем, красный и раздраженный. Видимо, ему пришлось отнимать печку у дворецкого. У них на глазах секретарь с кряхтением стал на четвереньки и заполз под стол у стены, чтобы добраться до розетки. Потом выполз обратно, встал, положил руки молодому человеку на плечи и подтолкнул его к потоку теплого воздуха. И вышел, сказав Фионе:

– Я буду рядом.

Когда они остались вдвоем, она сказала:

– Не надо ли мне видеть чего-то жутковатого в том, что вы проследили за мной до дома, а теперь и здесь?

– Нет-нет! Пожалуйста, не думайте так. Ничего подобного. – Он возбужденно огляделся, как будто где-то в комнате можно было прочесть объяснение. – Слушайте, вы спасли мне жизнь. И не только. Папа не хотел мне показывать, но я прочел ваше решение. Вы сказали, что хотите защитить меня от моей религии. И защитили. Я спасен!

Он засмеялся собственной шутке, а Фиона сказала:

– Я не для того вас спасала, чтобы вы подкарауливали меня по всей стране.

Тут какая-то неподвижная деталь попала в лопасти вентилятора, и в комнате раздалось ритмичное щелканье. Оно стало громче, потом чуть затихло и таким осталось. Фиону вдруг охватила досада на это заведение. Фальшивка. Дыра. Как она раньше не замечала?

Чувство прошло, и она сказала:

– Родители знают, где вы?

– Мне восемнадцать лет. Где хочу, там и буду.

– Мне все равно, сколько вам лет. Они будут волноваться.

Он фыркнул с юношеским раздражением и опустил рюкзачок на пол.

– Послушайте, миледи…

– Довольно этого. «Фионы» достаточно.

– Я это не иронически, а так…

– Прекрасно. Так что родители?

– Вчера у нас была тяжелая ссора с папой. У нас уже бывали после больницы, но эта была сильнее, оба кричали, и я сказал ему все, что думаю о его глупой религии, – он, понятно, не слушал. В конце концов я ушел. Поднялся к себе в комнату, собрал рюкзак, взял сбережения и попрощался с мамой. И ушел.

– Вы должны сейчас же ей позвонить.

– Незачем. Вчера вечером я ей написал оттуда, где остановился.

– Еще раз напишите.

Он посмотрел на нее удивленно и разочарованно.

– Пишите. Скажите, что вы в Ньюкасле, все хорошо, и завтра еще напишете. Тогда мы поговорим.

Стоя в нескольких шагах, она смотрела, как его длинные большие пальцы бегают по сенсорному экрану. Несколько секунд, и он спрятал телефон в карман.

– Ну вот, – сказал он, глядя на нее выжидательно, словно это ей надлежало объясниться.

Она скрестила руки на груди.

– Адам, зачем вы здесь?

Он нерешительно отвел взгляд. Ему не хотелось отвечать, по крайней мере прямо.

– Слушайте, я теперь другой человек. Когда вы ко мне пришли, я был готов умереть. Удивительно, что такие люди, как вы, готовы тратить время на меня. Я был таким идиотом!

Фиона указала на два деревянных стула у орехового стола, и они сели друг против друга. Люстра – фабричного изготовления тележное колесо из мореного дерева с четырьмя энергосберегающими лампами – бросала сбоку на лицо мертвенно-белый свет. Он лежал бликами на высокой скуле и нижней губе и подчеркивал ложбинку под носом. Это было красивое лицо.

– Вы не показались мне идиотом.

– А я им был. Когда врачи и сестры меня уговаривали, я себя чувствовал благородным героем и говорил: оставьте меня в покое. Я был чистым и непорочным. Они не понимали, какой я значительный, – мне это ужасно нравилось. Прямо раздувался. Мне нравилось, что родители и старейшины мной гордятся. По ночам, когда никого не было, я придумывал видео про себя, как террористы-смертники. Я собирался снять его на мобильник. Хотел, чтобы меня показали в телевизионных новостях и на моих похоронах. До слез себя доводил в темноте, воображая, как несут мой гроб мимо родителей, мимо школьных друзей и учителей, мимо всего собрания – цветы, венки, грустная музыка, все плачут, все гордятся мной и любят меня. Правда – я был идиотом.

– А где был Бог?

– За всем этим. Я его приказаний слушался. Но главное – замечательное приключение: как я красиво умру, и меня будут обожать. Три года назад у одной знакомой девочки, пятнадцатилетней тогда, была анорексия. Она мечтала исчахнуть – как сухой лист на ветру, так она говорила, – медленно угаснуть до смерти, и все будут ее жалеть и винить себя, что не понимали ее. Вот примерно так же.

Он сидел перед ней, и она вспомнила, как он сидел в больнице, опершись на подушки, среди подросткового хлама. Вспомнила не болезнь его, а энтузиазм, беззащитное простодушие. Даже слово «анорексия» прозвучало у него как «интересное приключение». Он вынул из кармана узкую полоску зеленой материи, может быть, вырванную из подкладки, и перебирал в пальцах, как четки.

– Так дело было не столько в вашей религии, сколько в вашем самоощущении?

Он поднял обе ладони.

– Оно зависело от религии. Я исполнял Божью волю, а вы и остальные были явно неправы. Как я мог угодить в такую кашу, если бы не был свидетелем?

– Вашей анорексичной подруге это, видимо, удалось.

– Да… ну, наверное, анорексия тоже вроде религии.

Она посмотрела на него с сомнением, и он принялся импровизировать:

– А, знаете, хочешь пострадать, желаешь быть мучеником, жертвой, думаешь, все на тебя смотрят, переживают, весь мир только тобой и занят. И твоим весом!

Она не могла удержаться и засмеялась над этим иронически самодовольным объяснением. Он улыбнулся, радуясь, что неожиданно сумел ее развеселить.

Они услышали шаги и голоса в коридоре – гости шли из столовой в гостиную пить кофе. Затем отрывистый смех рядом с дверью в библиотеку. Адам напрягся, испугавшись, что им помешают, и они заговорщицки умолкли в ожидании, когда удалятся шаги. Адам сцепил руки на полированном столе и смотрел на них. Она подумала о его детстве и отроческих годах – о бесконечных часах молитв и о разных ограничениях, которых себе даже не представляла, о сплоченной любящей общине, которая поддерживала его, пока почти не убила.

– Адам, еще раз спрашиваю. Зачем вы здесь?

– Чтобы поблагодарить вас.

– Есть более простые способы.

Он досадливо вздохнул и положил тряпочку в карман. Ей на миг показалось, что он намерен уйти.

– Ваш приход был одним из самых счастливых событий за все время. – Затем торопливо: – Религия родителей была ядом, а вы противоядием.

– Не помню, чтобы высказывалась против веры ваших родителей.

– Да. Вы были спокойны, вы слушали, задавали вопросы, иногда сами говорили. В этом все дело. В вас. В том, как вы думаете и говорите. Если непонятно, о чем я, – подите послушайте старейшин. А когда мы запели…

Она живо перебила:

– Вы еще играете на скрипке?

Он кивнул.

– А стихи?

– Да, много пишу. Но то, что раньше писал, терпеть не могу.

– Нет, вы молодец. Я знаю, вы еще напишете что-то замечательное.

Фиона увидела в его глазах огорчение. Она отстранялась от него, изображала заботливую тетушку. Она вернулась к оставленной ранее теме, сама не понимая, почему так боится разочаровать его.

– Но ваши учителя, наверное, должны очень отличаться от старейшин.

Он пожал плечами.

– Не знаю. – И добавил в качестве объяснения: – В школе было колоссально.

– И что же во мне такого, по-вашему? – Она задала вопрос серьезно, без тени иронии.

Вопрос его не смутил.

– Когда я увидел, как плачут родители, слезами плачут, плачут и почти кричат от радости, все рухнуло. Но в том-то и дело. Рухнуло в… правду. Конечно, они не хотели моей смерти! Они меня любят. Почему не говорили этого, а все – о райских радостях? Тогда я понял это как обыкновенное человеческое дело. Обыкновенное и хорошее. Бог тут ни при чем. Это глупость просто. Это как будто взрослый вошел в комнату, где дети портят жизнь друг другу, и сказал: «Бросьте, кончайте эту ерунду – пора чай пить!» Этим взрослым были вы. Вы все это понимали, но не говорили. Только задавали вопросы и слушали. Вся жизнь и любовь, которая у него впереди, – так вы написали. Вот что в вас «такого». И такое мое открытие. Со «Старой песни» и дальше.

По-прежнему серьезно она сказала:

– И голова чуть не лопнула.

Он радостно засмеялся, услышав цитату из своего письма.

– Фиона, я почти разучил пьесу Баха, играю без единой ошибки. И могу сыграть тему из «Коронейшн-стрит». Читал «Сновидческие песни» Берримена. Буду играть в спектакле и должен сдать все экзамены до Рождества. И благодаря вам весь теперь полон Йейтсом.

– Да, – тихо сказала она.

Он подался к ней, опершись на локти; темные глаза блестели в отвратительном свете, и казалось, все лицо его мелко дрожит в предчувствии чего-то, от какого-то нестерпимого желания.

Она задумалась на секунду, а потом сказала шепотом:

– Подождите здесь.

Фиона встала, замешкалась и, казалось, сейчас передумает и сядет. Но она повернулась и вышла в холл. Полинг стоял в нескольких шагах, делая вид, будто интересуется книгой посетителей на мраморном столике. Тихим голосом она быстро отдала несколько распоряжений, вернулась в библиотеку и закрыла за собой дверь.

Адам, сняв с плеч полотенце, разглядывал картинки местных достопримечательностей. Когда она села, он сказал:

– Никогда не слышал об этих местах.

– Тут вас может ждать много открытий. – И возвращаясь к прерванному разговору, она сказала: – Итак, вы потеряли веру.

Он как будто съежился.

– Да, может быть. Не знаю. Наверно, мне страшно сказать это вслух. Сам не понимаю, где я на самом деле. То есть, если ты отошел на шаг от свидетелей, так можешь совсем уходить. А ни там, ни сям не получается.

– Может быть, каждому надо верить в чудеса.

Он снисходительно улыбнулся.

– Вряд ли вы сами так думаете.

В ней победила привычка подытоживать мнения сторон.

– Вы видели, как плачут родители, и вы растеряны – подозреваете, что их любовь к вам сильнее их веры в Бога и в загробную жизнь. Вам надо уйти. Это совершенно естественно для человека в вашем возрасте. Может быть, вы поступите в университет. Это поможет. Но все-таки не понимаю, что вы делаете здесь. А главное, куда вы дальше направитесь?

Второй вопрос обеспокоил его сильнее.

– У меня в Бирмингеме тетя. Сестра матери. Она пустит меня на неделю-другую.

– Она вас ждет?

– Ну, более или менее.

Она хотела сказать, чтобы он сейчас же написал ей, но он вдруг протянул к ней через стол руку, и она так же быстро убрала свою на колени.

Он заговорил, но не в силах был смотреть на нее и выдерживать ее взгляд. Он приложил ладони ко лбу, заслонив глаза.

– У меня вот какой вопрос. Когда услышите его, сочтете глупым. Но, пожалуйста, не отказывайте сразу. Скажите, что подумаете над этим.

– Да?

Он сказал столу:

– Я хочу поехать и жить у вас.

Она ждала продолжения. Она не ожидала такой просьбы. Но теперь просьба казалась очевидной.

Он по-прежнему не мог посмотреть ей в глаза. И заговорил быстро, словно стесняясь своего голоса. Он все продумал.

– Я могу делать у вас разную работу – по хозяйству, бегать с поручениями. А вы – давать мне списки для чтения, ну, все, что мне, по-вашему, надо знать…

Он проехал за ней полстраны, подстерегал ее на улицах, шел в грозу под дождем – чтобы попросить. Это было продолжение его фантазии о совместном морском путешествии с разговорами целый день, прогулками по кренящейся палубе. Логичное и безумное. И детское. Молчание окутало их и связало. Даже щелканье вентилятора будто притихло, и ни звука извне. Он по-прежнему прятал от нее лицо. Она смотрела на коричневые вихры волос, уже совсем высохших. И мягко сказала:

– Вы же понимаете, что это невозможно.

– Я не помешаю вам, в смысле, вам с мужем. – Он наконец отнял руки от глаз и посмотрел на нее. – Понимаете, как жилец. Когда сдам экзамены, устроюсь на работу и буду вам платить.

Она мысленно увидела свободную комнату с двумя односпальными кроватями, плюшевых медведей и других животных в корзине, игрушечный буфетик, так набитый, что не закрывалась дверца. Потом кашлянула, встала, прошла через всю комнату к окну и сделала вид, что смотрит в темноту. Потом, не обернувшись, сказала:

– У нас всего одна свободная комната и множество племянников и племянниц.

– Так это единственное препятствие?

В дверь постучали, и вошел Полинг.

– Через две минуты, миледи, – сказал он и вышел.

Она вернулась от окна к Адаму и наклонилась, чтобы подобрать с пола его рюкзак.

– Мой секретарь поедет с вами на такси, сначала на вокзал и купит вам билет на завтра утром до Бирмингема, а потом – в ближайший отель.

Помолчав, он медленно встал и взял у нее рюкзак. Несмотря на рост, он выглядел сейчас обескураженным малышом.

– Значит, все на этом?

– Обещайте, что еще раз свяжетесь с матерью до того, как сядете в поезд. Скажите ей, где вы будете.

Он не ответил. Она подвела его к двери и вместе с ним вышла в холл. Никого. Карадок Болл и его гости сидели в гостиной за закрытой дверью. Она оставила Адама ждать у библиотеки, а сама пошла в свою комнату взять деньги из сумки. На обратном пути с широкой лестницы ей открылась сверху вся картина. Парадная дверь была распахнута, и дворецкий разговаривал с таксистом. За ним, перед ступеньками портика стояло такси с открытой дверью, из машины лились веселые и тягучие звуки арабской оркестровой музыки. Ее секретарь торопливо шел по холлу, видимо, чтобы предотвратить осложнения, которых ожидал от дворецкого. Адам же все еще стоял перед дверью библиотеки, прижимая рюкзак к груди. Когда она дошла до него, дворецкий, секретарь и водитель стояли на дорожке у машины и что-то обсуждали. Если подходящий отель, это было бы кстати, подумала она.

Адам начал было:

– Но мы даже не…

Но она остановила его, подняв руку.

– Вам надо ехать.

Она легонько, пальцами притянула его за лацкан тонкого пиджака. Она хотела поцеловать его в щеку и потянулась вверх, а он наклонился, и когда их лица сблизились, повернул голову так, что их губы встретились. Она могла отстраниться, сделать шаг назад. Но осталась на месте, парализованная неожиданностью. Прикосновение чужих губ уничтожило всякую возможность выбора. Если может быть целомудренным поцелуй в губы, то таким он и был для нее. Мимолетное касание, но больше, чем формальный поцелуй, больше, чем поцелуй матери со взрослым сыном. Две, может быть, три секунды. Достаточно, чтобы ощутить мягкость его полных губ и разницу лет, разницу жизней, которая их разделяла. Они отстранились друг от друга. Остаточное ощущение чужой плоти на губах, может быть, снова притянуло бы их, но послышались шаги по гравию и по каменным ступеням снаружи. Она отпустила его лацкан и сказала:

– Вам надо ехать.

Он поднял рюкзак, выпавший из рук, и следом за ней прошел по холлу и вышел за дверь, на прохладный ночной воздух. Таксист приветливо махнул ему рукой снизу и открыл заднюю дверь машины. Музыку он уже выключил. Она собиралась дать деньги Адаму, но почему-то вдруг передумала и отдала их Полингу. Тот кивнул и с гримаской взял тоненькую пачку бумажек. Адам, передернув плечами, словно отряхнувшись от всех них, нырнул в открытую дверь машины и сел с рюкзаком на коленях, глядя прямо перед собой. Уже сожалея о том, что она устроила, Фиона обошла машину, чтобы в последний раз обменяться с ним взглядом. Он, несомненно, видел это, но отвернулся. Полинг сел рядом с шофером. Дворецкий небрежным движением руки захлопнул дверь Адама. Машина отъехала, Фиона, ссутулясь, поднялась по треснутым каменным ступеням.

5

Она уехала из Ньюкасла через неделю – решения вынесены или отложены в ожидании отчетов, судившиеся довольны или озлоблены, но из этих последних некоторые могут утешаться возможностью апелляции. В том деле, о котором она рассказывала Чарли, она отправила детей на полгода жить к дедушке с бабушкой и разрешила еженедельные встречи под наблюдением с отцом и матерью, по отдельности. Через полгода судья, занявший ее место, будет иметь отчет о том, насколько благополучно жили дети, прошли ли родители курс по избавлению от наркотической зависимости, как обещали, и о психическом состоянии матери. Девочка останется в своей школе, англиканской начальной, где ее хорошо знают. Фиона сочла работу местного управления по делам детей в этом случае образцовой.

Под вечер в пятницу Фиона распрощалась с работниками суда. В субботу утром в Ледмен-Холле Полинг загрузил багажник коробками с документами и ее мантией на плечиках. Личные вещи сложили на заднее сиденье, судья села впереди, и они тронулись на запад в Карлайл по долине Тайна, поперек всей Англии – Пеннины слева, горы Чевиот справа. Но геологические и исторические прелести затушевывал транспорт, его шум, будничность и дорожное обустройство, единообразно расчертившее британские острова.

По Хексему они продвигались со скоростью пешехода, телефон без дела лежал в ее руке, и она, как и в других праздных промежутках за эту неделю, думала о поцелуе. Какая импульсивная глупость – не отодвинуться вовремя. Профессиональное и социальное помрачение. В памяти реальная встреча губ растягивалась во времени. И Фиона мысленно пыталась сжать ее до одного невинного мгновения. Но потом этот мгновенный поцелуй снова затягивался, и она уже не могла понять, что произошло, как долго длился этот возможный позор. Карадок Болл мог выйти в холл в любую минуту. Хуже того, какой-нибудь из гостей мог увидеть ее и, не стесненный племенной солидарностью, разнести всему свету. Полинг мог вернуться после разговора с таксистом и застать ее врасплох. Тогда тщательно оберегаемая дистанция между ними, при которой только и возможна ее работа, была бы нарушена.

Она была не склонна к нелепым порывам – и не понимала, что на нее нашло. Чувство было очень сложное, запутанное, но главенствовал ужас от того, что могло получиться из абсурдного и постыдного нарушения профессиональной этики. Весь позор – на ее голову. Трудно поверить, что никто этого не видел, что она покидает место преступления незамаранной. Легче допустить, что правда, жесткая и темная, как горькое семя, вот-вот проклюнется, что ее видели, а она этого не заметила. Что уже сейчас, за сотни миль отсюда, в Лондоне, обсуждают это дело. Что в один прекрасный день она услышит в трубке смущенный, запинающийся голос старшего коллеги. Ах, Фиона, ужасно жаль, но боюсь, должен предупредить вас… э, кое-что всплыло. А затем ее ждет в Грейз-инне официальное письмо из отдела расследований по судебным жалобам.

Она нажала две кнопки на телефоне – вызвала мужа. Бегство от поцелуя, продиктованная страхом попытка укрыться статусом замужней женщины, солидной, с добрым именем. Она позвонила, не думая, по привычке, едва ли помня о своих нынешних отношениях с Джеком. Когда услышала его неуверенное «алло», по звуковому фону поняла, что он на кухне. Играла музыка, кажется, Пуленк. По субботам они завтракали рано, но неторопливо – раскинуты газеты, «Радио 3» на малой громкости, кофе, подогретые pain aux raisins[19] с Лэмс-Кондуит-стрит. Он, наверное, в шелковой пижаме с «огурцами», небрит, не причесан.

Осторожно, нейтральным тоном он спросил, не случилось ли с ней чего. Она ответила «все в порядке» и сама удивилась, как буднично прозвучал ответ. Полинг вспомнил, как срéзать путь, и с довольным вздохом съехал с забитого шоссе, а она принялась импровизировать в телефон. Вполне правдоподобно в организованной семье напомнить Джеку дату ее возвращения в конце месяца и естественно – как бывало прежде – предложить, чтобы в первый вечер они пошли ужинать в город. В соседнем ресторане, который им нравился, столы заказывали заранее. Может быть, он закажет сейчас? Он сказал: мысль хорошая. Она слышала, что он старается скрыть удивление, выдерживая тон между теплотой и отстраненностью. Еще раз спросил, не случилось ли чего. Он слишком хорошо ее знал и слышал, что говорит она не совсем как обычно. С легким нажимом она ответила, что все прекрасно. Потом обменялись несколькими фразами о работе. Разговор закончился прощанием, прозвучавшим почти вопросительно.

Но помогло. Из параноидных фантазий она вырвалась в реальность условленной даты – и частично восстановленных отношений. Если на нее пожаловались, она бы об этом уже услышала. Хорошо, что она позвонила и отвлеклась от этого странного происшествия. Стоит помнить, что мир не таков, каким представлялся ей в тревожных видениях. Часом позже, когда машина вползала в Карлайл по забитой А69, она уже с головой погрузилась в судебные документы.

И вот через две недели после начала выездной сессии в четырех северных городах она сидела напротив мужа за столиком в тихом углу ресторана в Клеркенвелле. Между ними стояла бутылка вина, но пили они осмотрительно. Чтобы никаких внезапных порывов к сближению. Избегали темы, которая могла бы их разъединить. Он обращался к ней с неловкой деликатностью, словно она непонятная бомба и может взорваться на середине фразы. Она спросила его о работе – книга о Вергилии, введение и составление, «международное» пособие для школ и университетов, которое – он трогательно надеялся – его обогатит. Она нервически задавала один вопрос за другим, понимая, что ведет себя как интервьюерша. Она надеялась увидеть его свежими глазами, будто впервые, уловить в нем странность, как много лет назад, когда влюбилась. Нелегко. Его голос, его лицо были привычны, как ее собственные. Черты резкие, в глазах озабоченность. Лицо привлекательное, конечно, но сейчас – не для нее. Она надеялась, что его руки на столе не потянутся к ее руке.

Под конец ужина, когда безопасные темы были исчерпаны, повисло угрожающее молчание. Аппетит пропал, десерты и половина вина остались нетронутыми. Свербели невысказанные упреки. У нее на уме – его бесстыжая выходка, у него – так она думала – ее раздуваемая обида. Принужденным тоном он принялся рассказывать о геологической лекции, которую посетил вчера вечером. Там говорилось о том, что слои осадочных пород можно читать как книгу по истории Земли. В заключение лектор позволил себе некий домысел. Через сотню миллионов лет, когда большая часть океанов уйдет в земную мантию, а в атмосфере не останется достаточно углекислого газа для жизни растений и поверхность планеты превратится в каменистую пустыню, какие следы нашей цивилизации найдет геолог, гость из других миров? В нескольких футах под землей жирная черная прослойка обозначит наше отличие от того, что было раньше. В этом шестидюймовом черном слое сконцентрируются наши города, средства передвижения, дороги, мосты, оружие. И разнообразные химические соединения, отсутствующие в прошлых геологических эпохах. Бетон и кирпич разрушатся так же легко, как известняк. От нашей лучшей стали останутся только рыжие пятна. При тщательном микроскопическом исследовании может обнаружиться большое количество пыльцы с однообразных пастбищ, которые мы устроили для прокорма гигантского поголовья скота. При удаче геолог сможет наткнуться на окаменелые кости, даже наши. Но дикие животные, включая рыб, составят едва ли десятую часть веса наших коров и овец. Он вынужден был заключить, что наблюдает начало массового вымирания, что на наших глазах уже сокращается разнообразие жизни.

Джек говорил пять минут. Он тяготил ее, угнетала тяжесть бессмысленно уходящего времени. Невообразимая пустыня лет, неизбежный конец будоражили его. А ее – нет. Ей овладело уныние. Оно давило на плечи, растекалось по ногам. Она сняла салфетку с колен и положила на стол жестом капитуляции, потом встала.

Он продолжал, словно удивляясь:

– Вот как мы распишемся в геологической книге.

Она сказала:

– Думаю, пора попросить счет, – и быстро ушла в дамский туалет, чтобы встать там перед зеркалом с закрытыми глазами и гребнем в руке – на случай, если кто-то войдет, – и несколько раз глубоко вздохнула.

Лед таял медленно и неравномерно. Поначалу было облегчение оттого, что не надо избегать встреч в квартире и до удушья соревноваться в холодной вежливости. Теперь ели вместе, принимали приглашения на ужин с друзьями, разговаривали – большей частью о работе. Но спал он по-прежнему в свободной комнате, а когда приехал девятнадцатилетний племянник, снова переселился на кушетку в гостиной.

Конец октября. Часы отскочили назад, отметив последний отрезок иссякающего года, и темнота отвоевывала время у суток. На несколько недель между ней и Джеком установилось статическое равновесие, почти такое же душное, как прежде. Но она была занята, и к вечеру не оставалось сил на трудные разговоры, которые могли бы перевести их отношения в новую фазу. Вдобавок к обычным делам на Стрэнде она возглавляла комитет по новым судебным процедурам и заседала еще в одном, рассматривавшем Белую книгу по реформе семейного права. Если хватало сил, после ужина упражнялась на рояле, готовясь к выступлению с Марком Бернером. Джек тоже был занят, заменял больного коллегу в университете, а дома усердно писал длинное введение к своему Вергилию.

Барристер, организатор рождественского вечера, сказал им с Бернером, что концерт в Большом зале предстоит открывать им. Их выступление – двадцать минут и максимум пять минут на бисы. Достаточно времени для песен из «Летних ночей» Берлиоза и песни Малера на слова Рюккерта «Я потерян для мира». Хор Грейз-инна будет петь Монтеверди и Баха, а затем струнный квартет исполнит Гайдна. Некоторые старейшины Грейз инна проводили много вечеров в Вигмор-Холле, где, сосредоточенно хмурясь, слушали камерную музыку. Они знали репертуар. Говорили, что они слышат фальшивую ноту раньше, чем она прозвучала. Здесь, хотя до концерта будет вино и внешне, по крайней мере, все будут настроены великодушно, требования к любительскому исполнению все равно остаются безжалостными. Иногда Фиона просыпалась до рассвета и думала, справится ли она на этот раз, нет ли возможности увильнуть. Ей казалось, что у нее не хватит сосредоточенности, а Малер был труден. Такой томительно медленный, в шатком равновесии. Он ее разоблачит. И от этой германской тяги к небытию ей делалось не по себе. Но Марк жаждал исполнить. Два года назад распался его брак. Теперь, если верить Шервуду Ранси, в его жизни появилась женщина. Фиона догадывалась, что она будет среди слушателей, и Марку хочется произвести впечатление. Он даже попросил Фиону выучить пьесы наизусть, но это было выше ее сил. На память она могла сыграть только три-четыре коротких вещи на бис.

В конце октября среди утренней почты в суде она увидела знакомый голубой конвертик. В это время Полинг был в кабинете. Чтобы не выдать чувств – волнения пополам со смутным страхом, – она отошла с письмом к окну и сделала вид, будто разглядывает двор. Когда Полинг вышел, она вынула из конверта сложенный вчетверо листок с оторванной нижней частью; на листке – незаконченное стихотворение. Заглавие большими печатными буквами, подчеркнуто два раза: «Баллада об Адаме Генри». Почерк мелкий, и стихотворение занимало всю страницу. Никакого сопроводительного письма. Она взглянула на первую строфу, смысл не ухватила и отложила письмо. Через полчаса у нее начиналось трудное дело – ряд сложных брачных и встречных исков, которые займут две недели ее жизни. Каждая сторона намеревалась остаться богатой за счет другой. Не до поэзии.

Она снова открыла конверт только через два дня. Было десять часов вечера. Джек пошел на следующую лекцию об осадочных породах – по крайней мере, так он сказал, и она предпочла поверить. Она лежала на кушетке, расправив надорванный листок на бедрах. Сначала ей показалось, что это вирши вроде тех, что печатают на рождественских открытках. Потом заставила себя взглянуть на стихи более благосклонно. В конце концов, это баллада, а ему всего восемнадцать.

Баллада об Адаме Генри

Крест на плечо взваливши, я брел, к реке влеком.

Юнца и недотепу, меня тревожил сон,

Что покаянье – бредни, а ноша – для тетери,

Хотя в воскресной школе учили жить по вере.

Впивались в плоть занозы, мерещился конец,

Я был святой и грешный, я был почти мертвец.

Река, резвясь на солнце, манила, но, не внемля,

Я шел к заветной цели, глаза потупив в землю.

Вдруг путь мне преградила в радужной чешуе

Огромнейшая рыба и так сказала мне:

«Живи легко, не жди обещанного чуда!»

Крест в воду полетел под деревом Иуды.

Я на колени пал, как в райском полусне.

Сладчайший поцелуй был дан в награду мне.

Она ж, вильнув хвостом, исчезла вновь в пучине.

И снова я один, и слезы лью поныне.

И по воде шагая, Он рек: «Твоя вина

Та рыба – это дьявол, заплатишь ты сполна.

А поцелуй иудин, Учителя предавший,

Да будет он…[20]

Да будет он что? Последние слова последней строки терялись в клубке спутанных линий, обвивавших замененные слова, вычеркнутые слова и снова вставленные новые варианты с вопросительными знаками. Она не стала разбираться в этой путанице, а перечла стихотворение. Ее задело, что он сердит на нее, вывел ее в роли сатаны, и она стала воображать свое письмо к нему, зная, что никогда не отправит его, да и не напишет даже. Побуждением было – умиротворить Адама, а также себя оправдать. На ум приходили штампованные плоские фразы: Я должна была отослать вас. Я беспокоилась только о ваших интересах. У вас впереди ваша молодая жизнь. Затем – более связно: Если бы мы и располагали комнатой, вы все равно не могли бы быть нашим жильцом. Подобное просто невозможно для судьи. И прибавляла: Адам, я не Иуда. Может быть, старая форель… Это последнее – чтобы смягчить самооправдательный посыл.

Ее «сладчайший поцелуй» был опрометчивым и не прошел даром, по крайней мере в том, что касалось мальчика. А на письмо ему не ответила просто из доброты. Он опять написал бы, а потом стоял бы у нее под дверью, и ей опять пришлось бы его отослать. Она засунула листок в конверт и спрятала в ящик тумбочки. Скоро он определится. Или он вернулся к религии, или Иуда, Иисус и прочее – поэтические приемы, чтобы ярче изобразить ее низость – поцеловала, а потом отправила прочь на такси. Так или иначе, Адам Генри, вероятно, с блеском сдаст отложенные экзамены и поступит в хороший университет. Она поблекнет в его памяти и останется эпизодической фигурой в процессе воспитания чувств.

* * *

Они находились в голой полуподвальной комнатке под кабинетом Бернера. Никто уже не помнил, как тут оказалось пианино «Гротриан-Штейнвег», двадцать пять лет никто не претендовал на него, никто не озаботился его перенести. На крышке были царапины, следы от сигарет, но механизм был в исправности, тон бархатистый. На улице подморозило, первый снежок живописно покрыл Грейз-инн-сквер. Здесь, в их репетиционной, батарей не было, но некоторые стояки в сплетении ранне-викторианских труб на стене давали слабое тепло, и инструмент не расстроился. Пол был покрыт полосами корда в пятнах от кофе. Его постелили на бетон еще в 1960-х годах, теперь полосы непокорно топорщились по краям, и ничего не стоило споткнуться. Лампа в сто пятьдесят ватт под низким потолком освещала комнату резким светом. Марк поговаривал о том, чтобы раздобыть абажур. Кроме пюпитра и табурета перед пианино, здесь был только хлипкий стул, на который они свалили пальто и шарфы.

Фиона сидела за пианино, для тепла сцепив руки на коленях, и смотрела на ноты «Летних ночей» – в версии для фортепиано и тенора. Дома, где-то в гостиной, была старая виниловая пластинка Кири Те Канавы. Фиона не видела ее давным-давно. Да и не помогла бы она им сейчас. Надо было срочно репетировать – до сих пор они занимались всего два раза. Но вчерашний день Марк провел в суде, он все еще сердился и непременно хотел рассказать, из-за чего. И что будет делать со своей жизнью – потому что с адвокатурой заканчивает. Хватит с него. Огорчений, глупости, загубленных молодых жизней. Давнишняя и пустая угроза – но Фиона, хоть и дрожала от холода, считала себя обязанной выслушать. При этом не могла оторвать глаз от начала «Вилланелли», от повторяющихся тихих аккордов, от ритмичного стаккато восьмых, мысленно слышала нежную мелодию, пытаясь положить на нее собственный прозаический перевод первого стиха Готье…

Когда придет весна, когда отступит холод…

Бернер участвовал в деле четырех молодых людей, подравшихся с четверкой других перед пабом у Тауэрского моста. Все восемь парней пили. Арестована была только первая четверка, им и предъявили обвинение. Присяжные сочли их виновными в намеренном причинении тяжкого вреда здоровью и согласились с доводом обвинения, что, поскольку преступление совершено организованной группой, соучастники должны нести равную ответственность, независимо от того, кто что сделал. Дрались все вместе. После вердикта, за неделю до приговора, судья в Саутверке, Кристофер Грэнэм, предупредил парней, что их ждет серьезный срок. На этом этапе Марка Бернера и наняли встревоженные родственники одного из четверки – Уэйна Галлахера. Родители и друзья с помощью умелого краудфандинга собрали требуемые двадцать тысяч фунтов. Была надежда, что известный королевский адвокат сумеет смягчить наказание для Галлахера. От государственного защитника отказались, но солиситора оставили.

Клиентом Бернера был слегка задумчивый двадцатитрехлетний парень из Долстона. Главный его недостаток – определенная пассивность и неумение вовремя прийти на условленную встречу. Мать – алкоголичка и наркоманка, у отца такие же проблемы, и детство Уэйна, хаотическое и беспризорное, прошло по большей части без него. Парень любит мать и утверждает, что она его тоже любит. Ни разу его не ударила. В отрочестве он был главным ее опекуном и часто пропускал школу. В шестнадцать лет совсем бросил ее, работал на неквалифицированных работах – ощипывал кур на птицефабрике, был подсобником, складским рабочим, разносил по почтовым ящикам рекламные листовки. Он никогда не просил пособий по безработице и на жилое помещение. Пять лет назад, в возрасте восемнадцати лет, он был злоумышленно обвинен знакомой девушкой в изнасиловании, недели две он просидел в тюрьме для молодых правонарушителей и был выпущен под строгий надзор в течение шести месяцев. Сохранился текст на мобильном телефоне, ясно доказывающий, что секс был не вынужденный, но полиция не захотела расследовать. У нее была плановая цифра по изнасилованиям. А Галлахер как нельзя лучше подходил на эту роль. В первый же день суда лучшая подруга «потерпевшей» дала изобличающие показания, и дело рассыпалось. Истица рассчитывала получить деньги от ведомства по компенсации жертвам уголовного преступления. Ей очень хотелось купить новую игровую приставку. Она написала о своем плане подруге по мобильнику. Ее адвокат у всех на газах швырнул свой парик на пол и проворчал: «Глупая девчонка».

– Еще одно пятно в его биографии, – сказал Бернер, – пятнадцатилетним мальчишкой он сшиб с полицейского шлем. Дурацкое озорство. Но в деле: «Нападение на полицейского».

Весна пришла, моя драгоценная. Это блаженный месяц влюбленных.

Бернер стоял слева от нее, перед пюпитром. В черных узких джинсах и черной водолазке, он напоминал ей битника прежних времен. Впечатление нарушали только очки на шнурке через шею.

– Знаете, когда Грэнэм сообщил ребятам, что их ожидает, двое сказали, что хотят сесть немедленно. Смирные, как ягнята. Индюшки в очереди перед духовкой. И Уэйну Галлахеру придется сесть с ними, а ему хотелось бы побыть еще неделю с подружкой. Она только что родила ему ребенка. И я поехал в эту трущобу на востоке города, чтобы повидаться с ним. В Темзмид.

Фиона перевернула страницу с нотами.

– Бывала там, – сказала она. – Есть места и похуже.

Так приди на этот мшистый берег, и будем говорить о нашей чудесной любви.

– Подумайте, – сказал Бернер. – Четверо лондонских парней. Галлахер, Куинн, О’Рурк, Келли. Ирландцы в третьем-четвертом поколении. Лондонский выговор. Неплохо учились. Полицейский, который их арестовал, увидел фамилии и решил, что это кочевые ирландцы. Поэтому не стал брать других четырех. Поэтому прокуратура квалифицировала как групповое. То есть банда. Очень аккуратно. Зачем трудиться – всех под одну гребенку.

– Марк, у нас есть дело, – тихо напомнила она.

– Я заканчиваю.

Драка произошла на виду у двух камер наружного наблюдения.

– Ракурсы идеальные. Виден каждый. В приглушенных тонах. Четкость чертовская. Мартин Скорсезе не снял бы лучше.

У Бернера было четыре дня, чтобы выстроить линию защиты, он снова и снова просматривал DVD, чтобы запомнить все перипетии восьмиминутной драки, заучить каждый шаг его клиента и семи остальных. Он наблюдал за началом столкновения на широком тротуаре между закрытым магазином и телефонной будкой – перебранка, потом легкая толкотня, грудь колесом, мужская фанаберия, бесформенная кучка мотается туда-сюда, вываливается за бордюр на мостовую. Чья-то рука хватает чье-то запястье, еще чья-то толкает кого-то в плечо. Потом Уэйн Галлахер, стоявший позади группы, поднял руку и, к несчастью для него, нанес первый удар, затем другой. Но кулак двигался высоко, а сам он стоял далековато, к тому же резкости движений мешала банка пива в другой руке. Удары были слабые – оппонент их почти не почувствовал. Теперь кучка разделилась на две нестройные половины. Галлахер, все еще в тылу, бросил банку с пивом. Бросил снизу. Намеченная мишень стряхнула несколько капель пива с лацкана. Другой из той четверки шагнул вперед и заехал Галлахеру в лицо, разбил ему губу, и в последующем Галлахер уже не участвовал. Он постоял, оглушенный, и ушел от драки, исчез из поля зрения камер.

Драка продолжалась без него. Его школьный друг О’Рурк одним ударом сшиб на землю того, кто ударил Галлахера, а другой приятель, Келли, ударил лежащего ногой и сломал ему челюсть. Через полминуты упал еще один, и на этот раз его пнул Куинн и порвал ему щеку. Когда прибыла полиция, тот, кто ударил Галлахера, поднялся с земли и убежал, спрятался у своей подруги в квартире. Он боялся, что его арестуют и он потеряет работу.

Фиона взглянула на часы.

– Марк…

– Почти закончил, миледи. Словом, мой парень просто стоял, пока не явилась полиция. Лицо в крови. Самому досталось так же и т. д. и т. п. Но есть перелом – следовательно, тяжкое телесное повреждение. Полиция предъявила четырем разные обвинения. Но в суде прокурор настоял на организованной группе, тяжкие телесные второй степени – это от пяти до девяти лет. Все та же история. Мой клиент не участвовал в избиении. Его намеревались приговорить за преступления, совершенные другими людьми, его в них даже не обвиняли. Он не признал себя виновным. Надо было признать участие в драке, но меня там не было, я не мог дать ему совет. Юридическая помощь должна была показать присяжным полицейское фото его окровавленного лица. Как бы то ни было, парень со сломанной челюстью отказался подавать иск. Явился в суд как свидетель обвинения. Сказал, что не понимает, из-за чего шум. Сказал судье, что в лечении не нуждается, и через два дня после драки поехал отдыхать в Испанию. Денька два приходилось сосать водку через соломинку. И все дела – так он выразился. Это есть в протоколе суда.

Продолжая слушать, она поставила пальцы на клавиши, но не нажала.

Направимся домой, нагрузившись земляникой.

– Ясное дело, я никак не мог повлиять на вердикт присяжных. Я говорил семьдесят пять минут, пытаясь отделить Уэйна от остальных и снизить тяжкие телесные повреждения до третьей степени. В этом случае рекомендованный срок – от трех до пяти. Я убедительно доказывал, что ему должны скостить шесть месяцев за то необоснованное обвинение в изнасиловании. В таком случае ему было бы чуть-чуть до условного срока, которого только и заслуживала вся эта глупость. Остальные трое государственных защитников говорили по десять минут. Грэнэм подвел итог. Ленивый сукин сын. Ладно, слава богу, третья степень, но от квалификации «групповое преступление» не отступил и напрочь забыл о моих словах насчет того, сколько задолжал закон моему клиенту. Всем по два с половиной года. Лень и упрямство. Но на галерее родители остальных плакали от радости. Ждали по пять лет минимум. Полагаю, я оказал им услугу.

Фиона сказала:

– Судья проявил самостоятельность, отступив от рекомендуемых сроков в сторону уменьшения. Считайте, что вам повезло.

– Фиона, вопрос не в этом.

– Давайте начнем. У нас осталось меньше часа.

– Послушайте меня. Это моя прощальная речь. Все эти парни работали. Платили налоги, черт возьми! Мой клиент никому не причинил вреда. Несмотря на тяжелое детство и молодость… и только что стал отцом. Келли в свободное время руководил молодежной футбольной командой. О’Рурк по выходным работал волонтером с больными кистозным фиброзом. Это не было нападением на невинных прохожих. Это была потасовка у бара.

Она подняла глаза от нот.

– Разорванная щека?

– Хорошо. Мордобой. Но между взрослыми, взаимный. Какой смысл набивать тюрьмы такими парнями? Галлахер нанес два безвредных удара и бросил почти пустую банку пива. Два с половиной года. Тяжкие телесные повреждения – судимость на всю жизнь за то, чего он не делал. Его отправляют в Айсис, тюрьму для молодых правонарушителей на территории тюрьмы Белмарш. Я был там несколько раз. На сайте сказано, что у них есть «образовательное учреждение». Чушь! Мои клиенты там сидели в камерах двадцать три часа в сутки. Занятия каждую неделю отменяются. Не хватает персонала, как они говорили. Грэнэм с его напускной усталостью изображает раздражение и никого не желает слушать. Какое ему дело до этих ребят? Запихнут их в эту помойку, они там озлобятся, научатся быть преступниками. Знаете, какая была моя главная ошибка?

– Какая?

– Я напирал на то, что они были хмельные и чересчур оживленные. Насилие было обоюдным. «Если бы эти четверо джентльменов были членами Буллингтонского клуба в Оксфорде, они бы перед вами не сидели, ваша честь». После у меня мелькнула жуткая догадка, и, когда пришел домой, посмотрел Грэнэма в «Кто есть кто». Угадайте?

– Боже мой. Марк, вам нужен отпуск.

– Поймите, Фиона. Это классовая война, вот что это такое, черт возьми.

– Ну да. А семейные дела – сплошное шампанское и земляника.

Не дожидаясь ответа, она сыграла десять тактов вступления, настойчивые мягкие аккорды. Боковым зрением увидела, что он надевает очки. Затем красивый тенор, послушный композиторскому указанию dolce[21], сладко начал:

Quand viendra la saison nouvelle,

Quand auront disparu les froids…[22]

На пятьдесят пять минут они забыли о юриспруденции.

* * *

В декабре, в день концерта, она вернулась из суда в шесть часов, чтобы наскоро принять душ и переодеться. Услышала, что Джек на кухне, и поздоровалась по пути в спальню. Он стоял, нагнувшись к холодильнику, и буркнул в ответ. Через сорок минут она вышла в переднюю в черном шелковом платье и черных лакированных туфлях на высоком каблуке. В них было удобно нажимать на педали. На шее у нее было простое серебряное кольцо, духи – «Рив Гош». Из редко включавшегося проигрывателя в гостиной доносились звуки фортепьяно – старая пластинка Кита Джарретта «Facing you»[23]. Первый номер. Она задержалась перед дверью спальни и послушала. Давно уже она не слышала этой неуверенной, частично не проявленной мелодии. Уже забыла, как плавно она обретает очертания и вдруг оживает, превращается в странно видоизмененное буги-вуги, в неодолимую силу, как разгоняющийся паровоз. Только обученный классике пианист мог достичь такой легкости рук, как Джарретт. Таково, по крайней мере, было ее пристрастное мнение.

Джек слал ей сигнал, потому что этот альбом, один из трех или четырех, был музыкальным сопровождением начала их романа. Того времени, после выпускных экзаменов, после «Антония и Клеопатры», сыгранной женским составом, когда он убедил ее провести первую ночь, а потом еще десятки в комнате под наклонной крышей с круглым окном на восток. Когда она поняла, что экстаз – не только напыщенное слово. Когда она, впервые с тех пор, когда ей было семь лет, завопила от удовольствия. Она провалилась назад, в глубокое безлюдное пространство, а потом, бок о бок в постели, накрывшись до пояса простыней, как посткоитальная пара в кинофильме, смеялись над тем, какой шум она подняла. К счастью, никого в квартире под ними не было. Он, чувак, длинноволосый Джек, сказал, что это был лучший комплимент в его жизни. Она сказала, что навряд ли когда-нибудь восстановит силу в спине и конечностях, чтобы опять туда отправиться. И вернуться живой. Но отправлялась, и часто. Она была молода.

В ту пору, когда они не лежали в постели, он думал, что может соблазнить ее еще и джазом. Он восхищался ее игрой, но хотел освободить ее от тирании нотной записи и давно умерших гениев. Он заводил ей «Round Midnight»[24] Телониуса Монка и купил ноты. Сыграть это было нетрудно. Но в ее исполнении, гладком и безакцентном, звучало как ничем не примечательная пьеса Дебюсси. И прекрасно, сказал ей Джек. Великие джазисты обожали его и учились у него. Она снова слушала, упорствовала, играла то, что написано, – но она не могла играть джаз. Ни ритма, ни чувства синкопы, ни свободы – пальцы тупо послушны тактовому размеру и напечатанным нотам. Вот почему я изучаю право, сказала она ему. Из уважения к правилам.

Попытки она оставила, но слушать научилась и больше всех полюбила Джарретта. Повезла Джека слушать его в римском Колизее. Техническое мастерство, свободное излияние лирических идей, по-моцартовски обильное, – и вот снова, после стольких лет, музыка приковала ее к месту, напомнила, кем они с Джеком были, как веселила жизнь. Музыку он выбрал искусно.

Она прошла по прихожей и снова остановилась перед открытой дверью в гостиную. Джек похозяйничал. Две настольные лампы, давно перегоревшие, наконец-то светили. Несколько свечей в разных местах. Шторы сдвинуты от вечернего зимнего дождичка, и впервые за год с лишним – бодрый огонь в камине, и уголь и дрова. Джек стоял перед камином с бутылкой шампанского. Перед ним на низком столике тарелка с ветчиной, оливками и сыром.

Он в черном костюме и белой рубашке без галстука. Все еще элегантный. Он подошел, дал ей бокал и наполнил его, а потом налил в свой. Когда они подняли бокалы и чокнулись, лицо у него было суровое.

– У нас мало времени.

Она поняла его так, что скоро уже пора идти в Большой зал. Безумие – пить перед концертом, но ей было все равно. Она сделала еще один большой глоток и пошла за ним к камину. Он протянул ей тарелку, она взяла кусок пармезана. Они стояли у камина, прислонясь к полке. Как большие украшения, подумала она.

Он сказал:

– Кто знает, сколько осталось. Не много лет. Или мы снова начнем жить, или сдадимся и будем коротать последние годы в несчастье.

Известная его тема. Carpe diem[25]. Она подняла бокал и торжественно сказала:

– Чтобы снова жить.

Увидела, что у него чуть-чуть изменилось выражение лица. Облегчение и кроме того – что-то более глубокое.

Он заново наполнил ее бокал.

– Платье, кстати, ослепительное. Ты прекрасна.

– Спасибо.

Они смотрели в глаза друг другу, пока не осталось ничего иного, кроме как подойти друг к другу и поцеловаться. И еще раз поцеловаться. Его рука легонько касалась ее поясницы, но он не провел ею по бедру, как бывало. Он действовал поэтапно, ее тронула его деликатность. У нее не было сомнений насчет того, куда привело бы их это сближение, если бы не важные вечерние обязательства, светские и музыкальные. Позади нее на кушетке лежали ноты, и долг велел оставаться одетыми. Поэтому они только сошлись потеснее, поцеловались и, разойдясь, взяли свои бокалы, молча чокнулись и выпили.

Он закупорил шампанское хитрой пружинной затычкой, которую она подарила ему много лет назад на Рождество.

– На потом, – сказал он, и оба рассмеялись.

Они надели пальто и вышли. Для устойчивости на высоких каблуках она держала его под руку, а он галантно держал зонтик над ней, а не над собой.

– Это ведь ты выступаешь, – сказал он. – На ком у нас шелковое платье?

Их встретил гомон светских разговоров и смех полутора сотен человек, стоявших с бокалами вина. Стулья были расставлены, но никто еще не сидел, рояль «Фациоли» и пюпитр стояли на своих местах. Тут собрались члены Грейз-инна, бенчеры[26] – большинство ее светских и профессиональных знакомых. Десятки людей, с которыми за тридцать с лишним лет ей довелось поработать. Разные знаменитости, многие со стороны – из Линкольнз-инна, из Иннер-темпла, из Миддл-темпла, сам лорд главный судья, судьи из Апелляционного, двое из Верховного суда, генеральный прокурор, десятка два знаменитых барристеров. У стражей закона, которые вершат судьбы людей, лишают их свободы, хорошее чувство юмора и страсть к профессиональным разговорам. Гомон стоял оглушительный. Через несколько минут они с Джеком потеряли друг друга. К нему подошел кто-то и попросил помочь с латынью. А ее втянули в кружок сплетничавших о причудливом друге начальника судебных архивов. Ей даже не надо было двигаться с места. Друзья подходили к ней, обнимали, желали успеха, другие пожимали ей руку. Пенсион, руководящий совет Грейз-инна, славно придумал устроить перед концертом вечеринку. Вино, надеялась Фиона, приглушит критические способности завсегдатаев Уигмор-холла.

Настроение у нее было приподнятое, и когда подошел официант с серебряным подносом, она не смогла удержаться. Взяла бокал, и в это время в поле зрения, шагах в двадцати и за сто человек от нее показался Марк Бернер и предостерегающе покачал пальцем. Она приветствовала его поднятым бокалом и отпила. Потом приятель, старожил Королевской скамьи, повлек ее знакомиться с «блестящим барристером», который оказался вдобавок его племянником. Под взглядом гордого дяди она задала несколько сочувственных вопросов худому, тяжело заикавшемуся молодому человеку. Ей уже захотелось в более оживленную компанию, и тут налетела старая приятельница из Миддлтемпла, обняла и утащила в кружок молодых бунтовщиц-барристеров, которые стали шутливо ей жаловаться, что им не достается хорошей работы. Всю забирают мужчины.

В толпе ходили капельдинеры и объявляли, что концерт начинается. Публика неохотно рассаживалась по местам. Поначалу было трудно переключиться с хорошего вина и болтовни на серьезную музыку. Но бокалы были отданы, и гомон затихал. Когда она подходила к ступенькам справа от сцены, кто-то тронул ее за плечо. Она обернулась – это был Шервуд Ранси, тот, кто вел дело Марты Лонгман. Почему-то в черном галстуке. Мужчинам в возрасте, с брюшком, униформа сообщала жалковатый, стиснутый вид. Он взял ее за локоть с намерением поделиться интересной новостью, не попавшей в газеты. Она наклонилась, чтобы расслышать его. Мысли ее уже были заняты концертом, сердце учащенно билось, ей было трудно сосредоточиться на его словах, но смысл она как будто уловила. Она попросила судью повторить, но в это время увидела впереди Марка – он обернулся и нетерпеливо делал ей знаки. Она выпрямилась, поблагодарила Ранси и пошла за тенором к сцене.

Пока они стояли перед ступеньками, дожидаясь, чтобы публика расселась и им дали знак начинать, Марк сказал:

– Вы как себя чувствуете?

– Хорошо. А что?

– Побледнели.

– М-м.

Фиона машинально дотронулась пальцами до волос. В другой руке были ноты. Она сжала их покрепче. Выглядит пьяной? Она прикинула, много ли выпито. Только три глотка белого вина, пока Марк не пригрозил. А всего, наверное, два бокала. Пустяки. Он подвел ее к лесенке, они подошли к роялю, склонили головы в поклоне и выслушали аплодисменты, полагавшиеся своим артистам. Как-никак это был их пятый рождественский концерт в Большом зале.

Она села, поставила перед собой ноты, подвинтила табуретку, глубоко вздохнула и медленно выдохнула, чтобы сбросить последние обрывки недавних разговоров – с заикавшимся барристером, с веселыми, ущемленными в работе молодыми женщинами. И с Ранси. Нет. Некогда думать. Марк кивнул ей, показывая, что готов, и сразу же ее пальцы сами извлекли из могучего инструмента несколько аккордов, а сознание будто лишь поспевало за ними. Тенор вступил идеально, и через несколько тактов они слились в едином движении к цели, что редко бывало на репетициях – уже не стараясь сосредоточиться только на том, чтобы исполнить правильно, а без усилий растворившись в музыке. У нее мелькнула мысль, что она выпила ровно столько, сколько надо. Спокойная мощь «Фациоли» воодушевляла ее. Их с Марком словно уносил с собой властный поток звуков. Его голос сегодня звучал теплее, он брал ноты прямо, без шаткого вибрато, к которому был иногда склонен, полностью отдавшись удовольствию от музыки Берлиоза в «Пастушьей песне», а потом в «Жалобе» с ее печально нисходящей мелодией в «Ah! Sans amour s’en aller sur la mer!»[27]. А у нее мелодия лилась из-под пальцев сама собой – она слышала ее, словно сидя в зале, словно от нее требовалось только присутствовать. Вместе с Марком она погрузилась в безграничное гиперпространство музицирования, не помня времени и цели. Только слабо брезжило в уме что-то, ожидавшее ее возвращения, но было это где-то внизу – чужеродное пятнышко в знакомом ландшафте. Может, его и не было, может, это был обман чувств.

Они будто очнулись от сна и стояли рядом, лицом к залу. Им громко аплодировали, но здесь всегда аплодировали громко. И таково было великодушие предрождественского Большого зала, что самыми громкими рукоплесканиями часто награждали более слабых исполнителей. Только встретив взгляд Марка и увидев блеск в его глазах, она уверилась, что они смогли подняться над уровнем обычной любительской игры. И привнесли в песни что-то свое. Если была среди слушателей женщина, на которую он хотел произвести впечатление, то он растопил ее сердце в старомодном стиле, и она непременно должна влюбиться в него.

Они заняли свои места, приготовясь к Малеру, и зал мгновенно стих. Сейчас она была в одиночестве. Длинное вступление создавало иллюзию, что пианист сам сочиняет его по ходу дела. С бесконечной терпеливостью прозвучали две ноты, потом повторились, и добавилась третья, три повторились, и только с четвертой, наконец, потянулась вверх одна из самых красивых мелодий, написанных Малером. Она не чувствовала себя беззащитной. Ей удалось даже то, чего достигают первоклассные пианисты, – добиться колокольного призвука от некоторых нот над до первой октавы. В других местах, ей казалось, за счет своего туше она могла внушить слушателям, что они слышат арфу, звучащую в оркестровом оригинале. Марк сразу попал в тон спокойной покорности судьбе. Он почему-то настоял на том, чтобы петь по-английски, а не по-немецки – эта вольность дозволялась только любителям. Выигрыш был в том, что все сразу же понимали настроение человека, уставшего от суеты. Я словно умер для мира. А эти двое, почувствовав, что владеют аудиторией, воодушевились. Но еще Фиона чувствовала, что движется степенным шагом к чему-то ужасному. Верно чувствовала, или это был обман чувств? Она узнает, только когда музыка кончится – тогда и займется этим.

Снова аплодисменты, сдержанные поклоны, крики «бис». Кое-где даже затопали, топот усилился. Артисты переглянулись. На глазах у Марка были слезы. Она чувствовала, что улыбка у нее деревянная. С металлическим вкусом во рту она села за рояль, и публика затихла. Несколько секунд она сидела, потупясь, держа руки на коленях, и не смотрела на партнера. Из тех пьес, что знали наизусть, они заранее выбрали «An die Musik»[28] Шуберта. Их любимую. Безотказную. По-прежнему не поднимая головы, она положила пальцы на клавиатуру. Тишина была полная, и наконец они начали. Может быть, дух Шуберта благословил это вступление – но три восходящие ноты, арпеджо, нежно отозвавшееся тише и еще тише, а затем разрешение – были написаны не его рукой. Тихо повторявшиеся ноты в глубине – не кивок ли в сторону Берлиоза? Как знать? Может быть, и песня Малера, с ее меланхолической покорностью, неосязаемо помогла Бриттену в его переложении. Фиона не послала Марку извиняющегося взгляда. Лицо ее затвердело, как перед тем – улыбка, и она смотрела только на свои руки. У него были считаные секунды, чтобы переключиться, но он вдохнул, он улыбнулся, и голос его был нежен, и еще нежнее во втором куплете.

У тихой речки в поле меня ты обняла.

Твоя рука, родная, как снег – белым-бела.

Нарвать бы маргариток. Не нужно алых роз.

Но я был глуп и молод, а ныне полон слез.

Эта аудитория всегда была щедрой, но стоя аплодировала редко. Подобное приличествует поп-концертам, так же, как свист и выкрики. Однако сейчас все вскочили как один – даже, после некоторых колебаний, старшие из судейских. Энтузиасты помоложе выкрикивали и свистели. Но похвалы Марк Бернер принимал один – положив руку на рояль, улыбаясь и признательно кивая, – и озабоченно смотрел вслед своей пианистке, которая быстро прошла по сцене, глядя под ноги, спустилась по ступенькам и мимо ожидавшего своей очереди струнного квартета устремилась к выходу. Все подумали, она чересчур переволновалась на сцене, и бенчеры и их друзья захлопали еще громче, когда она прошла перед ними.

* * *

Она нашла пальто и, не обращая внимания на ливень, дошла до дома со всей быстротой, какую позволяли высокие каблуки. В гостиной еще горели две неосмотрительно оставленные свечи. Стоя в пальто, с прилипшими к голове волосами – капли скатывались по спине с затылка до поясницы – она пыталась вспомнить имя женщины. Столько всего случилось с тех пор, как Фиона думала о ней в последний раз. Она помнила ее лицо, голос… всплыло и имя. Марина Грин. Фиона вынула телефон из сумочки и позвонила ей. Извинилась за поздний звонок. Разговор был короткий. Там кричали младенцы, а у самой Марины голос был усталый и огорченный. Да, она может подтвердить. Месяц назад. Сообщила известные ей подробности и удивилась, что судью не поставили в известность.

Фиона продолжала стоять, почему-то уставясь на тарелку с едой, приготовленной мужем, в голове – защитная пустота. Музыка, которую она только что исполняла, не звучала в ушах, как бывало обычно. Концерт был забыт. Нервная система это позволяла – не думать, мыслей не было. Минута шла за минутой, сколько их было – неизвестно. Звук заставил ее обернуться. Огонь в камине был при последнем издыхании. Топливо осело на колосник. Она подошла, опустилась на корточки и принялась разводить огонь – брала не щипцами, а пальцами кусочки угля и дерева и клала на тлевшие угли. Три раза качнула мехи, занялась сосновая щепка, огонь перекинулся на две деревяшки побольше. Она придвинулась ближе, и теперь все поле зрения было занято зрелищем огненных язычков, бегающих и пляшущих над чернотой углей.

Наконец появилась мысль в форме двух настойчивых вопросов. Почему ты мне не сказал? Почему не попросил помощи? И воображаемый голос внутри, ее собственный, ответил. Я просил. Она встала с болью в бедре и пошла в спальню за стихотворением, полтора месяца пролежавшим в тумбочке. Ей мешал перечитать стихи мелодраматический тон, пуританская ссылка на сатану, внушившего порыв к свободе, желание бросить в воду тяжкий крест, принять целомудренный поцелуй. Что-то душное, затхлое было в его христианской атрибутике – крест, иудино дерево, этот поцелуй. А сама она – раскрашенная дама, рыба в радужной чешуе, коварное создание, сбившее поэта с пути и поцеловавшее его. Да, поцелуй этот. Ее вина – из-за этого она и отстранилась.

Она снова присела перед камином и положила стихотворение на ковер. Наверху листка остались угольные отпечатки пальцев. Она сразу перешла к последней строфе: Иисус шагает чудесным образом на воде и объявляет, что это сатана принял облик рыбы, и поэт «должен заплатить сполна».

А поцелуй иудин, Учителя предавший,

Да будет он…

Она взяла очки со столика за спиной и наклонилась к листку, чтобы разобрать зачеркнутые и обведенные слова. «Нож» был зачеркнут, «заплатить» – тоже, и «пусть он», и «вина». Слово «сам» было зачеркнуто, восстановлено и опять зачеркнуто. «Проклят» заменено на «сгинет», а «тонет» на «топит». «Будет» не обведено, а парит над неразберихой, указывая стрелкой, что заменит «и». Фиона начала понимать его метод и почерк. И уяснила, все сложилось. Сын Божий проклял.

Да сгинет тот, кто своей рукой утопил мой крест.

Она услышала, что открылась входная дверь, но не оглянулась. В такой позе и увидел ее Джек, проходя мимо гостиной на кухню. Он подумал, что она возится с камином.

– Растопи пожарче, – бросил он. А потом уже издали: – Ты была великолепна! Все в восторге. И так трогательно!

Он вернулся с шампанским и двумя чистыми бокалами. Фиона встала, сняла пальто, бросила его на спинку кресла, сняла туфли. Она стояла посреди комнаты, не двигаясь, ждала. Он не заметил ее бледности, дал ей бокал, и она держала его, дожидаясь, когда он нальет.

– Волосы мокрые. Принести тебе полотенце?

– Высохнут.

Он вынул металлическую затычку, наполнил ее бокал, потом свой и, оставив его на столике, подошел к камину, высыпал в огонь ведерко угля, а сверху поставил шалашиком три полена. После этого включил проигрыватель с пластинкой Джарретта.

Она тихо сказала:

– Джек, не надо сейчас.

– Ах, конечно. После концерта. Глупость с моей стороны.

Она видела, что он хочет поскорее вернуться к тому, на чем они расстались перед концертом, – и пожалела его. Он старался изо всех сил. Скоро захочет поцеловать. Он вернулся к ней от стола, и в тишине, шипевшей у нее в ушах с того момента, как смолк проигрыватель, они чокнулись и выпили. Потом он заговорил об их с Марком выступлении, о том, как он прослезился от гордости в конце, когда все встали, о том, что после говорили люди.

– Хорошо прошло, – сказала она. – Я рада, что хорошо прошло.

Он не был музыкантом, любил только джаз, но о концерте отозвался осмысленно и вспомнил каждую песню по отдельности. «Les nuits d’été»[29] были откровением. Особенно его тронула «Жалоба» – он даже понял по-французски. Малера ему надо послушать еще: там ощущается огромная глубина чувства, но он не вполне вник с первого раза. Он рад, что Марк спел по-английски. Всем знакомо это побуждение уйти от мира, но решались немногие. Фиона слушала внимательно, иногда отвечая кивком или короткой репликой. Она чувствовала себя, как пациент в больнице, мечтающий о том, чтобы добрый посетитель наконец ушел и оставил его наедине с болезнью. Огонь разгорелся, Джек, заметив, что она дрожит, подвел ее к камину и там разлил по бокалам остатки шампанского.

Они долго прожили на Грейз-инн-сквер, и он знал бенчеров Грейз-инна почти так же хорошо, как она сама. Он стал рассказывать о людях, с которыми повстречался вечером. Здешний мир был тесен, их живо интересовали его обитатели. По вечерам они частенько занимались их анатомированием. Ей не доставляло труда изредка проборматывать какие-то ответы. Джек был в приподнятом настроении, взволнован ее концертом и тем, что, он думал, предстоит им сейчас. Он рассказал ей про адвоката по уголовным делам, который учреждает с товарищами бесплатную школу. Им нужен латинский перевод их девиза «Каждый ребенок – гений». Короткий, максимум три слова, чтобы вышить на школьном блейзере под геральдическим фениксом, восстающим из пепла. Увлекательная задача. Гений – концепция восемнадцатого века, а латинское существительное «ребенок» – по большей части имеет категорию рода. Джек предложил: «Cuisque parvuli ingenium» – это слабее «гения», но «природный ум или способности» вполне сгодится. А «parvuli», на худой конец, может включать и «девочек». Потом адвокат спросил его, не интересно ли ему было бы разработать живой курс латыни для детей одиннадцати – шестнадцати лет, в разной степени способных. Увлекательная задача. Невозможно устоять.

Она слушала без всякого выражения. Не ее детям носить этот чудесный девиз. И поймала себя на том, что слишком близко к сердцу приняла тему. Сказала:

– Это будет полезное дело.

Он уловил безразличие в ее тоне и посмотрел на нее вопросительно.

– Что-то не так?

– Нет, все нормально.

Потом, нахмурив лоб, вспомнил вопрос, который не успел задать.

– Почему ты ушла в конце?

Она замялась.

– Перенервничала.

– Когда они встали? Я сам обалдел.

– Из-за последней песни.

– Малера?

– Нет, «Старой песни».

Джек посмотрел на нее с веселым недоумением. Он десяток раз слышал, как они исполняли ее с Марком.

– Чего вдруг?

В его голосе слышался оттенок раздражения. Он намеревался устроить красивый вечер, заново скрепить их брак, поцеловать ее, открыть еще бутылку, отвести ее в постель, отбросить все, что их разделяло. Она хорошо его изучила и понимала это – и пожалела его, но очень отстраненно. Сказала:

– Вспомнилось. Из прошлого лета.

– Да? – Без особого интереса.

– Мне играл эту песню на скрипке один молодой человек. Это было в больнице. Я подпевала. Кажется, мы там немного расшумелись. Он хотел сыграть еще раз, но мне пришлось уйти.

Джек был не расположен к загадкам. Он постарался говорить без раздражения.

– Начни сначала. Кто это был?

– Очень странный и красивый молодой человек. – Она говорила неохотно, падающим голосом.

– И?

– Я прервала заседание и поехала к нему в больницу. Ты помнишь. Свидетель Иеговы, тяжело больной, отказывался от лечения. Об этом было в газетах.

Напоминать ему пришлось потому, что в ту пору он обосновался в спальне Мелани. Иначе бы они это обсуждали. Он упрямо сказал:

– Кажется, я помню.

– Я дала разрешение больнице его лечить, и он выздоровел. Судебное решение подействовало… подействовало на него.

Они стояли по обе стороны камина, теперь пышущего жаром. Она смотрела на огонь.

– Мне кажется… мне кажется, у него было сильное чувство ко мне.

Джек поставил пустой бокал.

– Я слушаю.

– Когда я отправилась на выездную сессию, он поехал за мной в Ньюкасл. И я… – Сначала она не собиралась говорить ему, что там произошло, но потом передумала. Теперь нет смысла что-либо скрывать. – Он шел под дождем, отыскал меня и… Я сделала ужасную глупость. В отеле. Не знаю, что на меня нашло. Я его поцеловала. Поцеловала его.

Он отступил на шаг от жара – или от нее. Ее это уже не волновало.

Она сказала шепотом:

– Он был такой милый. Он хотел жить с нами.

– С нами?

Джек Мей стал взрослым в 1970-х годах с их разнообразными течениями мысли. Всю свою сознательную жизнь он преподавал в университете. Он все понимал про нелогичность двойных стандартов, но это понимание не могло его защитить. Она увидела гнев на его лице, напрягшиеся желваки, посуровевший взгляд.

– Он решил, что я могу изменить его жизнь. Наверно, хотел, чтобы я стала для него чем-то вроде гуру. Думал, что я… Он был так серьезен, так жаден до жизни, до всего… А я не…

– Значит, ты его поцеловала, и он захотел с тобой жить. Ты что мне рассказываешь?

– Я отослала его. – Она покачала головой. Несколько секунд она не могла говорить.

Потом посмотрела на Джека. Он стоял поодаль, расставив ноги, скрестив руки, и его все еще красивое и обычно добродушное лицо застыло от гнева. Из расстегнутого ворота рубашки выбивался клочок седых волос. Ей случалось видеть, как он взбадривает его расческой. Внезапное осознание, что жизнь полна таких мелочей, ничтожных проявлений человеческой слабости, обрушилась на нее, и она отвела взгляд.

Только теперь, когда дождь перестал, до них дошло, что все это время он барабанил по стеклу.

И в наступившей тишине он сказал:

– Так что произошло? Где он сейчас?

Она ответила тихо и без выражения:

– Я услышала об этом сегодня от Ранси. Несколько недель назад лейкоз вернулся. Ему хотели делать переливание крови, но он отказался. Это было его решение. Ему исполнилось восемнадцать, и ничего нельзя было поделать. Он отказался, его легкие наполнились кровью, и он умер.

– Значит, он умер за свою веру. – Голос мужа был холоден.

Она смотрела на него в недоумении. Понимала, что не смогла ничего объяснить, что очень многого не сказала.

– Я думаю, это было самоубийство.

Какое-то время они молчали. Внизу на площади слышался смех, шаги. Слушатели расходились после концерта.

Он тихо спросил:

– Ты влюбилась в него?

Вопрос ее доконал. Она издала ужасный звук, придушенный вой.

– Джек, он был ребенок! Просто милый мальчик.

И, стоя у камина с бессильно повисшими руками, она заплакала наконец, а он смотрел на нее, пораженный зрелищем своей всегда сдержанной супруги, охваченной глубоким горем.

Она не могла говорить, не могла остановить слезы, и невыносимо было, что это происходит при нем. Она наклонилась, подобрала с пола туфли и в чулках выбежала из комнаты в коридор. Чем дальше она уходила, тем громче рыдала. В спальне, не включив света, она упала на кровать и зарылась лицом в подушку.

* * *

Она не заметила, как уснула, и во сне карабкалась из бездны по бесконечной вертикальной лестнице. Проснулась через полчаса с туманом в голове, лежа на боку, лицом к двери. Полоска света в щели снизу успокаивала. Но сменявшиеся в воображении картины – нет. Адам снова заболел, ослабевший возвращается к любящим родителям, встречается с добрыми старейшинами, возвращается к вере. Или, прикрываясь этим, кончает с собой. Да сгинет тот, кто своей рукой утопил мой крест. В полумраке он представился ей таким, каким увидела его в больнице. Худое бледное лицо, багровые тени под фиалковыми глазами. Обложенный язык, руки как палочки, совсем больной и твердо решивший умереть, очаровательный и полный жизни, листки с его стихами разбросаны по кровати, и просит ее остаться, спеть с ним еще раз, а ей надо вернуться в суд.

Там, в суде, властью своего высокого поста она предложила ему вместо смерти всю жизнь и любовь, какая была ему отпущена. И защиту от его религии. Каким прекрасным и пугающим, должно быть, представлялся ему мир без веры. С этой мыслью она снова провалилась в сон и через сколько-то минут проснулась под пение и вздохи водостоков. Кончится когда-нибудь этот дождь? Она вообразила одинокую фигуру, бредущую по дорожке к Ледмен-Холлу, сгорбившуюся под ливнем, тьма, и ветер ломает ветки. Наверное, он видел свет в окнах и знал, что она там. Он дрожал около конюшни, не зная, что делать, дожидаясь случая поговорить с ней – рискнув всем в надежде на… на что именно? И веря, что может получить это у женщины пятидесяти девяти лет, ничем не рисковавшей в жизни, если не считать двух-трех эпизодов в Ньюкасле, очень давних. Ей бы польщенной быть. И откликнуться. А вместо этого, в безрассудном и непростительном порыве, она поцеловала его и отослала прочь. А сама скрылась. Не ответила на его письма. Не разглядела предостережения в его стихах. Как же стыдно ей было сейчас сознавать, что ею двигал мелочный страх за свою репутацию. Прегрешение ее не подсудно никакой дисциплинарной комиссии. Адам стремился к ней, а она не предложила ничего взамен религии, никакой помощи, хотя в законе ясно сказано, что первейшей ее заботой должно быть его благополучие. Сколько страниц в скольких решениях она посвятила этому слову? Благополучие – понятие социальное. Ни один ребенок не остров. Она думала, что ее ответственность кончается за стенами суда. Но разве так может быть? Он искал ее, искал того, чего ищут все, того, что могут дать только свободно мыслящие люди, а не сверхъестественное. Смысла.

Она передвинулась в постели, подушка под щекой оказалась мокрой и холодной. Уже окончательно проснувшись, она отодвинула подушку, потянулась за другой, и, к удивлению, рука коснулась теплого тела за спиной. Она повернулась. Рядом, подперев рукой голову, лежал Джек. Свободной рукой он отодвинул волосы с ее глаз. В этом жесте была нежность. При свете, падавшем из коридора, она смутно различала его лицо.

Он сказал только:

– Я смотрел, как ты спишь.

Погодя, не сразу она прошептала:

– Спасибо.

Потом она спросила его, будет ли он еще любить ее, когда она расскажет ему все. Это был бессмысленный вопрос – он пока что почти ничего не знал. И, скорее всего, ей предстояло услышать, что она напрасно возлагает вину на себя.

Он положил руку ей на плечо и притянул ее к себе.

– Конечно, буду.

Они лежали лицом к лицу в полумраке; тем временем большой, омытый дождем город переходил на тихий ночной ритм, и брак их трудно срастался вновь, и ровным спокойным голосом она рассказывала ему о своем стыде, о том, как чистый мальчик любил жизнь, и о своей причастности к его смерти.

Благодарности

Этой повести не было бы без сэра Алана Уорда, в настоящее время судьи Апелляционного суда, человека исключительной мудрости и необычайно гуманного. Истоки этой истории в двух процессах: один он вел в Высоком суде в 1990 году, а второй – в Апелляционном суде в 2000-м. Однако мои персонажи, их взгляды, характеры и обстоятельства никак не соотносятся с участниками этих процессов. Я в огромном долгу перед сэром Аланом за его советы по поводу разных юридических тонкостей, а также касательно повседневной жизни судьи Высокого суда. И я благодарен ему за то, что он нашел время прочесть черновой вариант и сделать замечания. Все неточности – исключительно моя вина.

Подобным же образом я воспользовался превосходно написанным решением судьи сэра Джеймса Манби от 2012 года, и опять-таки мои вымышленные персонажи не имеют никакого сходства с участниками того процесса.

Я признателен за советы Брюсу Баркеру-Бенфилду из Бодлианской библиотеки и Джеймсу Вуду из палаты барристеров на Даути-стрит. Также я благодарен за то, что имел возможность прочесть богатую мыслями и широкоохватную работу барристера и свидетеля Иеговы Ричарда Дэниела «Обходиться без крови». И я снова в долгу перед Анналиной Макафи, Тимоти Гартоном Эшем и Алексом Боулером за пристальное чтение и ценные советы.

Иэн Макьюэн

Примечания

1

Линкольнз-инн, Миддл-темпл, а также Иннер-темпл и Грейз-инн – четыре судебных инна, корпорации барристеров, т. е. адвокатов, имеющих право выступать в высших судах.

2

Шекспир У. «Антоний и Клеопатра» (пер. О. Сороки).

3

Шекспир У. «Антоний и Клеопатра» (пер.

М. Донского).

4

Не беспокоить (фр.).

5

Child And Family Court Advisory And Support Service – Служба консультации и поддержки по вопросам детского и семейного права.

6

Без уведомления другой стороны (лат.).

7

В Конвей-Холле собирается Этическое общество.

8

Медленно и спокойно (нем.).

9

Королевский адвокат – высшее адвокатское звание, присваивается королевской грамотой. Выступает на процессе раньше других адвокатов. Солиситор, стряпчий – имеет право выступать в низших судах, подготавливает дела для барристера, консультирует клиентов, в т. ч. фирмы и организации.

10

«Лесной царь» (нем.).

11

Честные намерения (лат.).

12

Перевод Библии, осуществленный в 1961 г. и распространяемый свидетелями Иеговы.

13

Богослужебное здание свидетелей Иеговы.

14

«Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора,

и тех надлежит Мне привесть; и они услышат голос Мой,

и будет одно стадо и один Пастырь». Иоанн 10, 16.

15

Период с середины 1990-х годов до начала 2010 года, когда в партии были произведены реформы и премьерами были Тони Блэр и Гордон Браун.

16

Перевод С. Таска.

17

Перевод Ю. Качалкиной.

18

В 2011–2012 гг. происходило публичное расследование деятельности и этики британской прессы комиссией лорда судьи Левесона. Толчком к этому послужил скандал с подслушиванием телефонных разговоров сотрудниками газеты «News of the world», в результате закрытой.

19

Бриоши с изюмом (фр.).

20

Перевод С. Таска.

21

Нежно (итал.).

22

Когда придет другое время года,

Когда исчезнут холода… (фр.)

23

Перед тобой (англ.).

24

Около полуночи (англ.).

25

Пользуйся днем (Не теряй времени) (лат.).

26

Бенчеры – выборные старейшины судебных иннов, ведают приемом в корпорацию, исключением и т. д.

27

Ах! Без любимой приходить на море! (фр.)

28

К музыке (нем.).

29

Летние ночи (фр.).

Content

Иэн Макьюэн
Закон о детях

1

2

3

4

5

Баллада об Адаме Генри

Благодарности

Примечания