Александр Рогинский

ЗАМКНУТЫЙ КРУГ

* * *

Солнечный луч соскользнул с подоконника в полутемную комнату и добрался до лица Кошерина.

Кошерин открыл сначала один глаз, затем второй. Сбросил надвинутое на нос одеяло. И тут же тревога накинулась на него. В первое мгновение он не понял, в чем дело. А когда вспомнил, зажмурился от отвращения.

Теперь ему предстоит разбираться с собственным сыном, который уже неделю, как не подавал признаков жизни — не отвечал на звонки, не появлялся на работе. Никто толком не мог объяснить, куда делся Виктор.

Виктор был единственным сыном. И он должен был похоронить отца, предварительно его кремировав. Так Кошерин написал в завещании, которое недавно оформил у нотариуса.

Мысли о собственной смерти с юных лет волновали, и момент похорон был для него более существенным, чем сама смерть. Ему было бы приятно, если бы его похоронили при большом стечении народа.

Увы! Кто бы это сегодня сделал? Из близких и друзей практически никого не осталось: кто уехал, кто умер. И теперь одна надежда на сына, да и тот куда-то делся.

Правда, была еще фирма. Но в завещании он четко прописал — хоронить его должен только сын.

Сначала даже и тревоги не было. Мало ли — взрослый свободный человек. Взбрело в голову, сел в самолет и отправился на Канары, захотел, поменял страну… Но ведь есть какие — то законы приличия. Можно в конце концов записку написать. Но нет же — исчез без всяких следов и объяснений.

Утро нагло влезло в окно и вытянуло Кошерина на балкон, на котором сразу дохнуло холодной сыростью, а в спину, как из печи, тянуло душным неряшливым теплом.

Так он стоял, пока не замерз. Это состояние ему нравилось: доводишь свой организм до границы и с удовольствием наблюдаешь за резкими переходами собственных реакций.

Так, между прочим, Кошерин часто глушил боль и даже чесотку в горле. На одном важном собрании эта чесотка так привязалась к нему, что он уже собирался огласить зал громким чихом, который, как правило, он производил не меньше 25 раз.

И спасло его неожиданно то, что он чесотку перевел в боль зуба.

На сегодня запланирована встреча со следователем Николаем Валентиновичем Смирновым, которому поручили вести дело о пропаже сына. Вчера в кабинете полковника Егорова он познакомился со Смирновым. И обратил внимание, как идет этому человеку его фамилия.

Лицо открытое, без всяких замысловатостей, глаза блекло-синие, почти прозрачные, нос ровный, а кожа гладкая, видно, бреется безопасной бритвой. Волосы некрашеные, шатенистые, гладко зачесанные. Пахло от капитана ароматной туалетной водой, за которой чувствовалось хорошо вымытое тело…

И в фамилии «Смирнов» была чистая простота и благодушность. Можно уважать и доверять. С такими людьми Кошерину всегда было приятно общаться.

Смирнов встал навстречу. На подоконнике гудел паровозом электрический чайник.

— Может, чайку? — спросил учтиво капитан.

По голосу чувствовалось, знает, какое впечатление производит на старого бизнесмена.

— Да я, в общем-то, позавтракал, — сказал Кошерин, тяжело опускаясь на стул.

— Вот купил сокровище, такой красивый на вид, — как бы оправдывался Смирнов, — а на поверку оказался настоящей доменной печью.

Смирнов изучал Кошерина. Кошерин хотел даже повернуться, чтобы он мог еще познакомиться с его профилем. Но это было бы уже невежливым.

— Мне много приходилось видеть ваш портрет в газетах, — сказал Смирнов. — Фотографии ошибаются.

— Это вы верно заметили, — принял тему Кошерин. — Фотография убивает дух человека, она передает лишь частично переработанную химией информацию.

— Итак, меня интересует все, что связано с вашим сыном. И его дух, который фотография не передает, — улыбнулся капитан.

— Что я могу сказать? Виктору 48 лет, доктор медицинских наук, известный психиатр, лечил многих наших представителей элиты. Имеет научные труды, которые издаются и за рубежом. В быту чистоплотен и аккуратен. Даже педант. Не женат. Вернее, есть у него пассия, но, кажется, они разошлись. Вот практически и все.

Кошерин с интересом посмотрел на капитана, ожидая нового вопроса.

— А ваши взаимоотношения? Вы ведь живете вместе, а я знаю, как нелегко в вашем возрасте наблюдать, скажем, за поведением молодого человека, желающего вести свободный образ жизни.

— Откуда вы знаете про свободный образ жизни?

— Догадываюсь. С годами, знаете ли, у человека в профессии, если он ею занимается серьезно, начинают формироваться особые качества. Ну, как у культуриста, или качка, как мы говорим.

Он развивает определенную группу мышц, которую затем и обслуживает организм. Не задействованные мышцы начинают потихоньку отмирать. На этом принципе все построено в природе. Не зря и говорят, что жизнь — это движение.

Так и у нас вырабатываются способности, скажем, физиогномистов. А у вас лицо достаточно читаемое.

— Виктор человек сложный, характер у него материнский — жесткий, гордый. Для него лучше умереть, чем пойти на поклон. Потому ему и в науке было так тяжело. Приходилось доказывать очевидные вещи, а знаете, сколько вокруг функционеров, которых наука по — настоящему и не волнует?

Что же касается наших конфликтов, то тут вы ошибаетесь. Мы ценили и берегли друг друга. А с женщинами сын общался вне дома. У нас, слава Богу, есть дача.

Он просто мне сообщал, когда будет на даче, таким образом мы избегали неловких контактов. Он жил своей жизнью, а я своей.

— Что такое своей? Вы же встречались утром и вечером, в выходные. Вместе обсуждали проблемы…

— Все это так, обсуждали. Но у каждого есть своя жизнь — внутренняя. В каждом из нас сидит два человека. Один в подсознании, а другой вот, скажем, сейчас сидит перед вами.

— Вы хотите сказать, что один человек правдивый, а другой фальшивый?

— Не совсем так. Вот смотрите. Ваш начальник делает вам несправедливый выговор. Вы начинаете потихоньку возмущаться, ведь все на самом деле не так, и это вы лучше знаете, поскольку это произошло с вами. Но начальник делает выговор и заносит его в личное дело.

На первый раз вы прощаете. А вот во второй уже становитесь его врагом. Вот этот враг и есть тот второй человек, который сидит в вас и формирует свой внутренний мир. А когда-нибудь этот второй сформированный человек вылезает в наш мир и начинает действовать. И тогда люди удивляются: мы таким его не знали, он на себя не похож!

— Значит, второй человек, которого мы в себе воспитываем — враг?

— Не обязательно. Может быть, и друг, а то еще и ваше второе призвание. Всю жизнь вы зарабатывали на хлеб работой. Она вам может нравиться и даже очень, а на самом деле настоящий ваш талант, скажем, играть на баяне.

И вот, выйдя на пенсию, вы покупаете себе баян и в течение года становитесь виртуозом, потому что всю жизнь в вас формировался музыкант. Точно так с бывшими инженерами, домохозяйками и прочими, которые вдруг начинают писать на склоне лет или после сильного нервного потрясения создавать талантливые картины, стихи, играть блестяще на фортепьяно…

А какие же таланты скрывались у вашего сына?

— По своей натуре он был монахом.

— Монахом? Очень интересно. Не любил людей, а любил затворническую жизнь? Я правильно вас понял?

— Неправильно. К людям он относился участливо, он ведь психиатр, но близко к себе не подпускал. Приходя с работы, он вел отшельнический образ жизни. Мне кажется, он очень увлекся своей профессией, он глубоко знал ее и мог вам при первой встрече все рассказать о вас.

— А как со вторым человеком — был ли он у него?

Кошерин немного помолчал, раздумывая. Вопрос застал его врасплох, хотя несколько минут тому он изложил капитану свою позицию.

— Пожалуй, был. У хорошего психиатра несколько сфер действия и воздействия. Для него важен каждый жест, каждое слово. Он все фиксирует. И я думаю, это тот самый случай, когда вторым человеком может стать тот, кого в данный момент лечит психиатр, кем интересуется.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Приятно было поговорить с вами. Думаю, мы найдем и в дальнейшем с вами общий язык. Меня, знаете ли, тоже интересует психиатрия. Общество у нас уж больно возбужденное и непредсказуемое. Иногда происходят такие выкидыши, которых даже от себя не ожидаешь.

— Вы правильно заметили, Николай Валентинович, наше общество именно возбужденное и непредсказуемое. Исчезновение моего сына как раз это и подтверждает.

На этом их первая официальная встреча закончилась.

Капитан долго жал руку Кошерину и приветливо улыбался, словно они только что заключили выгодную для обоих сделку.

Кошерин поехал к себе в контору. Нынче у него была еще одна встреча с иностранцем, который хотел с помощью его холдинга построить на Левобережье небольшой микрорайон. Очень многие богатые желали вложить свои капиталы в недвижимость.

Им нужен был посредник, который бы обслуживал их «от» и «до». Фирма, которой они доверят свои деньги, обязана была быть честной, добропорядочной и надежной.

Таким и был холдинг Кошерина, который пользовался как раз славой надежного партнера. Кошерин был одним из первых, кто понял, что на честности, порядочности и надежности можно неплохо зарабатывать.

* * *

После встречи со швейцарцами, которая привела к подписанию договора о проектировании и строительстве спального микрорайона, Кошерин вызвал к себе своего заместителя Льва Борисовича Кронина и передал ему свежеиспеченный документ в работу.

И совершенно неожиданно даже для себя сообщил, что передает все дела на три месяца в его руки, а сам должен наконец отдохнуть. Сердце пошаливает, давно пора поехать подлечиться в санаторий. И потом он уже давно хотел воздать по заслугам умелой и корректной работе Льва Борисовича.

— Но ты же не уходишь? — не смог скрыть радости Кронин. — Мы без тебя не сумеем.

— Сумеете. Под твоим мудрым руководством. Три месяца тебе испытательного срока хватит. А я отдохну. Пора. Хочу хоть на море спокойно посмотреть. Хватит беготни. Я свое отбегал, — завершил короткий разговор Дмитрий Сергеевич.

Они договорились о постоянной связи друг с другом, Кошерин сел в машину и отбыл домой.

По дороге он с улыбкой подумал, что тот самый второй человек, про которого он говорил в кабинете Смирнова, из него самого вылез и принял столь неожиданное решение. Еще утром и в мыслях близко не было уходить на отдых.

Едучи в машине, Кошерин пытался разобраться в столь скоропалительном решении, чем оно было вызвано? Пришел к выводу, что он хотел помочь Смирнову, попытаться сделать ту работу, которая капитану не доступна. Очевидно, решение вызрело в тот самый момент, когда Смирнов начал спрашивать об их взаимоотношениях с Виктором.

Он ведь верно угадал про конфликты.

Конфликты были, еще и какие!

В постперестроечные времена великой смуты Дмитрий Кошерин решил раз и навсегда покончить с бедностью, в которой прожил всю свою жизнь.

И у него были для этого все основания.

Он работал в «Сатурне» простым инженером и вроде бы в ближайшие месяцы и годы ему ничего не светило кроме не обеспечивающий минимальный прожиточный уровень зарплаты; государство перестало финансировать предприятие.

Директор быстренько перелетел на давно подготовленный «запасной аэродром».

В фирме осталось несколько человек, сохранилось, слава Богу, уникальное оборудование, ведь они занимались военкой…

Собрались уходить и другие. А Кошерин предложил остаться и начать выпускать медицинские приборы вместо ракетных и авиационных.

Ход мыслей был таким: сейчас идет разграбление и быстрая приватизация страны. И скоро понадобится для нового класса медицина европейского уровня.

Тут-то они и предложат свои разработки.

А разработки были уникальными, Кошерин удивлялся, как этого не понимали в правительстве.

Не понимали, было не до того. Каждый занимался своими делами. Вот почему и предложил это крайне опасное решение Кошерин своим подельникам: четверым инженерам и с десяток рабочих.

Для того, чтобы как-то продержаться необходимое для становления время, нужны были деньги. И Кошерин одолжил у одного рекетира приличную сумму, пообещав ему сказочные богатства после возвращения долга.

Тот деньги дал еще и потому, что хорошо знал Кошерина.

Расчеты Кошерина оправдались. Результаты превзошли все ожидания. Через полтора года их приватизированная фирма «Сатурн» была одной из первых, кто производил прекрасные диагностические приборы, которые покупали не только частные, но и зарубежные клиники и предприятия.

С бедностью было покончено. Кошерин купил в центре четырехкомнатную квартиру, машину. Дома было всего в достатке.

Сына, конечно, баловал. В то время, как для дворовых и детсадовских детей простая кукла и машина из жести были раем на земле, Виктор управлял своим игрушечным лимузином с помощью пультика. Был куплен компьютер. Ну, и наконец, Кошерин решил осуществить свою давнюю мечту, которая не далась самому — сделать Виктора музыкантом-виртуозом.

Кошерин вполне мог взять в дом и воспитательницу — педагога по музыке (решено было учить Виктора игре на фортепьяно).

Жена Кристина, которую он забрал из театра, чтобы занималась сыном, вела свободный образ жизни.

Хотелось всерьез заняться семьей. Но он все откладывал и откладывал серьезный разговор с женой. Да и что он мог сделать, если являлся домой самое ранее в двенадцать ночи.

Мальчик быстро рос, начал проявлять властность. Чуть что — топал ногами, махал руками и ревел так, что дрожать начинали барабанные перепонки. Однажды Дмитрий Сергеевич не удержался и ударил Виктора по лицу. На него набросилась разъяренная как львица Кристина и получилась настоящая драка.

И после этого скандала в доме стало тихо и холодно.

У них была молоденькая домашняя хозяйка Людочка, за которой Виктор стал ухаживать. Однажды Дмитрий Сергеевич заметил плохо отстиранное пятно на простыне Виктора. Сдержаться было трудно, Дмитрий Сергеевич не терпел подле себя человеческой грязи.

За ужином того же дня так и сказал сыну:

— Или женись, или уйди из дома.

Виктор посмотрел на него, как на покалеченную собаку, приползшую просить еды, ответил, что сам будет решать, как ему жить.

Нет, сказал Дмитрий Сергеевич, пока я твой отец, ты будешь выполнять мои указания.

— Это я буду решать, — повторил угрожающе Виктор.

Дмитрию Сергеевичу показалось даже, что он зарычал, как молодой тигр.

Столько презрения в словах своего сына Дмитрий Сергеевич еще не слышал. Виктор вырос красивым и физически гармонично развитым человеком. Он быстро и плавно двигался, лицо было свежим и слегка надменным, но в то же время одухотворенным. Чувствовался большой внутренний потенциал.

Виктор все высказал отцу, что о нем думал. Каждое последующее слово, произнесенное сыном, вгоняло Дмитрия Сергеевича в прострацию. Сначала он чувствовал боль, а затем каждый удар уже лишь глубже вбивал его в землю. На какое-то мгновение Дмитрию Сергеевичу показалось, что у него в голове лопаются сосуды. Он даже ощутил, как что — то горячее разливается в правом полушарии.

В глазах потемнело, и он, собрав все свои силы, влепил сыну пощечину. Как тогда, в детстве.

Но в отличие от детского случая, этот закончился мощным ударом профессиональной руки. Что было потом, Дмитрий Сергеевич не помнил. Он оказался в больнице, в отдельной палате. Его долго лечили от сотрясения мозга.

Приходил участковый, который лишь догадывался, но на самом деле не знал причины избиения. Официально в протоколе со слов, наверное, Виктора было записано о каком-то нападении хулиганов во дворе дома.

Дмитрий Сергеевич не отрицал, что так и произошло, хотя морщился от нелепой лжи сына, придумавшего эту историю, по всей видимости, увиденную в каком-нибудь дурацком фильме.

Виктор, как будто ничего особенного между ними не произошло, приходил навещать отца, приносил передачи с черной икрой, проявлял такую сыновью заботу, что местный медицинский персонал нарадоваться не мог таким редким родственным отношениям.

Дмитрий Сергеевич всячески подыгрывал, а когда вышел из больницы, построил совместную жизнь на принципах невмешательства. Питались отдельно. Какую-то сумму на жизнь Кошерин клал на специальную деревянную тарелочку на кухне.

Люда исчезла из дома, и о ее судьбе Дмитрий Сергеевич ничего не знал, а Виктору даже, кажется, нравилась предложенная отцом схема совместного сожительства.

Сейчас, когда, по сути, Кошерин остался один, он мог признаться себе, что был несчастлив в семейной жизни. Наступает момент, когда ты это понимаешь во всей полноте и перестаешь скрывать от себя.

Он ошибся с выбором жены. Когда встречались, молодая актриса из детского театра Кристина Згурова играла перед ним роль девушки-простушки, как она, вероятно, играла в театре роль гриба — подберезовика.

Он видел, что она играет, но принимал эту игру за кокетство. А в молодости это, пожалуй, самое привлекательное, что есть в женщине. Кристина обволакивала его своим девичьим туманом, водила в театр, знакомила со своей компанией, в которой процветали простые интимные актерские отношения.

Но об этом Кошерин только догадывался. Побывав однажды «на шашлычках», молодой генеральный директор «Сатурна» понял, что это не его мир.

Больше он в компанию Кристины не стремился. Жена и без него прекрасно обходилась. По сути, ей от Дмитрия нужна была только его социальная фишка. Все-таки генеральный директор.

Виктор быстро рос и не только физически. К десяти годам он уже участвовал в международном конкурсе пианистов в Варшаве. И Дмитрий с облегчением думал, что будущее у его сына прописано навсегда: музыкант.

Кристина везде ездила с сыном, не подпускала к нему никого. Дмитрий смотрел на это сквозь пальцы: в конце концов у него и у Виктора было дело, которым они усердно и профессионально занимались.

Но однажды произошел жуткий случай. На одном из концертов посреди выступления Виктор вдруг встал, раскланялся и ушел со сцены.

Причем это произошло на концерте, на котором присутствовали первые лица города. Скандал был с последствиями. Учитель Виктора по фортепьяно профессор консерватории Буров, у которого должен был учиться Виктор, тут же отказался от дальнейших уроков, а сам Виктор замкнулся и никакими усилиями его нельзя было заставить сеть за инструмент.

Кристина налетела на мужа, обвинив его в полном безразличии в воспитании сына. Дмитрий Кошерин с удивлением слушал слова жены, ругающейся похлеще грузчика. Сколько же злости в ней накопилось за эти годы!

Она денно и нощно возилась с талантливым мальчиком, а отец даже домой не являлся, шлялся по ресторанам и любовницам.

Особенно понравился Дмитрию сюжет с любовницами. Он даже спросил Кристину как можно спокойней, знает ли она хоть одну?

Да, она знала. Его секретарша Клава, с которой его постоянно видели в ресторане «Мельница».

— Я и ресторана такого не знаю, — спокойно сказал Дмитрий. — А секретарша моя имеет свою семью.

— Ты с ней совокупляешься в своем кабинете, — кричала, окончательно вошедшая в роль оскорбленной и покинутой Кристина.

Дмитрий Кошерин только головой покачал и удалился в свой кабинет.

Больше он с женой не разговаривал, а дома стал бывать еще реже. Собственно, дома у него не было.

Виктор стал замкнутым, с матерью разговаривал мало. В девятом классе начал заниматься во дворце в кружке психологов.

Дмитрий иногда сажал сына в машину, и они ехали в лес «на шашлыки».

Но и шашлыки, вызвавшие у Кристины новую бурю возмущения, не помогли.

В доме накопилась взрывчатая энергия.

И как раз в это время фирма Кошерина получила огромный заказ из Болгарии. Работы стало еще больше. И вот, когда он был в Софии, ему позвонил его заместитель Лев Борисович Кронин и гробовым голосом сообщил о гибели Кристины. Угорела от газа.

Как пережил те дни Кошерин, он уже и не помнил. Собственно, это был один день, длящийся бесконечно долго. Похороны, расследование, обязанность принимать нелегкие для себя и своей компании решения…

Именно тогда Кошерин решил создать совет директоров, чтобы хоть как — то распределить нагрузки. Иначе, сына надо было бы отдавать в интернат. А этого Кошерин допустить не мог.

Расследование гибели жены вел какой-то юнец, который каждый день придумывал новую версию. Была здесь и версия убийства матери сыном, а также версия убийства жены мужем.

Допросы были унизительными, отбирали много времени и нервов. В конце концов победила версия несчастного случая, и дело закрыли.

Но у Кошерина остался неприятный осадок. Он хорошо запомнил глаза Виктора, когда следователь прямо спросил его, не хотел ли он таким образом избавиться от докучливой мамаши?

Виктор на удивление спокойно выслушал обвинение, а в глазах сверкнула молния страха. Как ни отгонял от себя эту мысль, она снова возвращалась к Кошерину, обрастая «обоснованными подозрениями».

В конце концов Кошерин заставил себя не думать о смерти жены и всем том, что было связано с ней. Та жизнь унеслась в прошлое и просто — напросто умерла. И дверь следовало закрыть за прошлым как можно плотней.

Виктор поступил в мединститут, выдержав огромный конкурс. Проучившись три курса, добился права закончить вуз экстерном.

Кошерин помнил, как по ночам работал Виктор, как проходил производственную и преддипломную практику в психиатрической больнице имени Павлова.

Однажды Кошерин поймал себя на том, что живет рядом с чужим человеком, о котором мало что знает. Отцовское чувство взыграло, или простое любопытство, но Кошерин отправился в мединститут и долго беседовал с замечательным человеком, заведующим кафедрой психиатрии Анастасием Павловичем Бутыриным, который был просто в восторге от Виктора.

Из профессиональных качеств Виктора Бутырин отметил необыкновенную проницательность и экстрасенсорные способности. Это очень важно для психиатра, он должен быстро распознать человеческую душу пациента и использовать максимально свое воздействие на нее, заключил Бутырин.

Женский вопрос у Виктора также был сразу снят. Он ни разу не привел девушку, с которой встречался, домой. Ни разу о ней не заговорил. Бывая на даче в Березовке, Кошерин обнаруживал, что именно здесь происходила скрытая от отца жизнь сына.

Но это было нормально, Виктору шел 25 год — возраст взрослого самостоятельного человека. Таким он, собственно, и был — материально независимым, имел престижную и востребованную профессию. Что еще нужно для спокойного творческого существования?

Этот период совместной жизни с сыном Кошерин считал самым счастливым. Они друг другу не мешали, каждый жил на своей половине и в прямом и в переносном смысле. Только иногда собирались в гостиной и вели отвлеченные разговоры о знакомых, политических событиях.

Когда Дмитрий Сергеевич спрашивал о работе, Виктор отвечал односложно. И после нескольких попыток хоть немного продвинуться за фронт молчания Кошерин-старший закрыл и эту тему. Не хочет рассказывать, значит так надо. И сам Дмитрий Сергеевич ничего не рассказывал Виктору о своих делах. Сына они категорически не интересовали.

Два раза в году они вместе ездили на могилу Кристины, были там непродолжительное время и возвращались домой, выпивали по стопке водки, что означало, что они помнят о таком человеке, который был женой Дмитрия Сергеевича и матерью Виктора.

Так шли годы, ничего внешне не менялось. Разве что Дмитрий Сергеевич стал по — настоящему преуспевающим бизнесменом, ездил по заграницам и дома, естественно, бывал совсем редко. А когда он в одной из командировок, в Ницце, познакомился с богатой француженкой украинского происхождения Эмилией Тундасс, сын Виктор и вовсе отошел на задний план.

Семья Эмилии сначала переехала из Винницы, в которой отец и мать работали в районной поликлинике, в США, а затем перебралась, разбогатев, во Францию, где у них жили родственники и друзья.

Здесь они открыли медицинскую клинику, которая сделала их очень богатыми и уважаемыми людьми. Но потом случилось несчастье. Отец Эмилии заснул за рулем, машина врезалась в дерево на огромной скорости.

Похоронив родителей, Эмилия в первую очередь сдала загородную виллу, а на оставшиеся средства и доходы от аренды устроила себе роскошную жизнь. Путешествовала, принимала гостей, на все лето уезжала с любовником шансонье на гастроли.

А потом попался на ее пути Кошерин, и она накинулась на него, тут же порвав со своим шансонье, который осточертел ей своими экстравагантными выходками, оплачиваемыми из ее кармана.

Они прилипли друг к другу и спасали друг друга от одиночества. Дмитрий открыл в Ницце филиал и начал конкурировать с французскими приборостроителями.

Как ни странно, Дмитрий Сергеевич, не знавший французского, а работавший только с переводчиком… Эмилией, что ей страшно нравилось, добился большого успеха. Понятно, что не обошлось без чар Эмилии, красивой, богатой и респектабельной женщины, которая одним своим видом как бы давала гарантию в порядочности, надежности, отменном качестве приборов фирмы Кошерина…

Дмитрий Сергеевич был ей благодарен за это и подумывал навсегда перебраться во Францию и закончить свою жизнь на этой радостной благословенной земле.

Этот период его жизни длился совсем немного, каких-то семь лет. А потом сказка закончилась. Эмилию снова потянуло к артистам, с которыми Дмитрий Сергеевич конкурировать не мог. Но по-прежнему его фирма работала во Франции, правда, объемы Кошерин сознательно сократил, чтобы не было соблазна часто бывать в стране, в которой жила Эмилия.

Эта пауза совершенно отдалила его от сына. Они теперь встречались еще реже, даже дома избегали друг друга.

Виктор стал всеми уважаемым профессором психиатрии Виктором Дмитриевичем Кошериным, повесил на дверях золотую табличку с выгравированной соответствующей надписью.

Теперь, приходя домой после работы, глядя на эту табличку, Дмитрий Сергеевич всегда слегка вздрагивал — не ошибся ли он квартирой и действительно ли здесь живет вместе со столь знаменитой персоной? Конечно, Дмитрий Сергеевич интересовался профессиональной жизнью сына. Он иногда читал специальные журналы, в которых печатал свои научные статьи Виктор, откуда и узнал о его защите и теме докторской диссертации.

Отношения сформировались и забетонировались.

Правда, иногда у него были попытки заговорить с сыном. Это случалось в основном в годовщину смерти жены. Очевидно, сына вполне устраивали те отношения между ними, которые уже сложились на протяжении многих лет. А то, что Виктор помнил о матери, свидетельствовали некоторые изменения на могиле Кристины. Появилась новая плита с портретом Кристины, была заменена ограда на более высокую, появилась чугунная скамейка с деревянным сидением.

Делалось это как бы в упрек Дмитрию Сергеевичу. Этим же Виктор хотел показать свое глубокое безразличие к отцу и всю меру своего презрения. Ни разу за многие годы он не спросил о здоровье отца, и Дмитрий Сергеевич сомневался, вызовет ли его родной сын «скорую помощь», если у него случится инсульт или еще что-либо в этом роде.

Что мог ответить Кошерин на вопрос капитана Смирнова о взаимоотношениях с сыном? Рассказать все, как оно было на самом деле? Стыдно. Прежде всего за себя. Ведь это он не смог удержать сына при себе, сделать его родным. Та пощечина пятилетнему Вити обошлась ему очень дорого.

* * *

Конечно, отдыхом это назвать сомнительно, ведь его Кошерин решил посвятить поиску сына, а если тот найдется, тут же действительно поехать на море и действительно подлечить сердце.

Он заслужил. Сколько себя помнил Кошерин, даже во время отпуска ему приходилось работать, без него не могли обойтись. Теперь есть Левушка, который все сможет. Да он, собственно, уже и правил в последнее время, чего уж тут врать себе.

Есть люди, которым нравится руководить. К таким принадлежал Лев Кронин. Для Кошерина самыми неприятными были моменты, когда приходилось принимать решения, а еще более того — ущемлять какого-то достойного человека в правах. А такого рода делами приходилось заниматься довольно часто.

Даже достойные люди, попав в определенную ситуацию, начинали вести себя в совершенно другой психологической манере.

Могли предать, или нашептать плохие слова кому надо, а то и донос составить. Кошерин давно заметил эту странную черту в людях. Чем больше добра им делаешь, тем основательней они садятся на шею. Так хоть боялись его, как начальника, а так, когда сделал доброе дело, и бояться нечего. Добрый — значит мягкотелый.

И от этой мягкотелости Кошерин избавиться никак не мог. И потому, увидев, как радуется его невольному отпуску Левушка, подумал, а не передать ли ему право владеть холдингом навсегда. Пусть руководит. Он это любит, у него получится.

А он, Кошерин, будет корректировать его действия. И тогда не надо ездить на многочисленные и никому не нужные заседания, отпадет огромное количество дел, которые тяготили, уродовали, если разобраться, его жизнь.

С этими мыслями Кошерин вернулся к себе домой и сел в кресло против окна. Почему раньше до этого не додумался, идиот, ругал себя Кошерин?

Он сидел в кресле, смотрел на красиво обставленную комнату, которая считалась в его доме гостиной, вдруг подумал, что Виктор мог оставить какую-нибудь записку о своем решении уехать или сбежать, как кому угодно называть этот поступок. Отцовское сердце чувствовало, что сын его жив, но с ним произошло нечто странное, что уже давно витало над его личностью.

Дмитрий Сергеевич, даже живя в отдалении от внутреннего мира сына, никогда не переходя границу, которая разделяла их, в последнее время стал все больше ловить себя на том, что жизнь сына стала его интересовать все больше и больше.

Этим вдруг возникшим новым ощущением он заполнял пространства квартиры и получал на них странный ответ. Будто в намагниченном поле ищут друг друга две частички. Петляя, они все время сближаются. И Дмитрий Сергеевич даже ощущал иногда, едва открыв дверь квартиры, какие-то волнения в пространстве. То оно начинало вибрировать, посылая странные сигналы тревоги, то вибрации искрили радостью.

От комнаты Виктора исходило излучение, плотная масса мыслей. Наверное, еще и поэтому в последнее время старался не заходить к сыну в комнату Дмитрий Сергеевич. Там было слишком забито все странно будоражащей волновой энергией.

Сейчас, сидя в кресле, Кошерин подумал, что в комнату зайти придется (убиралась квартира и, разумеется, эта комната Верой, которая приходила три раза в неделю). Что, возможно, он сможет найти какие-то следы, которые бы указали, в каком направлении искать сына.

Искать-то его нужно, иначе могут подумать, что это он, отец, что-то совершил со своим прямым наследником. Именно прямым наследником, потому что, если станут известными их отношения, то сразу такой вопрос и возникнет. Отец, мол, не хотел передавать сыну заработанное и добытое за долгие годы. А заработано и добыто много. Одна библиотека чего стоит! Тут только на продаже раритетов можно жить припеваючи не одну жизнь.

С молодости Дмитрий Сергеевич увлекался коллекционированием. Начал с открыток, а потом перешел на книги и картины. В гостиной висит несколько полотен Орловского, Нисского, этюд Рериха и небольшого формата картина Левитана, а в комнате Виктора есть даже Айвазовский.

Есть и накопления. Есть, есть кое-что… Так что имеются полные основания подозревать Кошерина в… устранении его врага, которым, как можно доказать, и был его сын.

А доказать можно. Это только так кажется, что они жили замкнуто, и информация, накапливавшаяся в этих стенах, никому не известна. Та же Вера все прекрасно понимала, и не раз Дмитрий Сергеевич ловил такие ее взгляды, что оторопь брала.

И участковый Иван Данилович Курков, который иногда появлялся, чтобы в очередной раз предупредить, что надо менять замки, потому что в центральных районах орудует профессиональная банда квартирных воров и такие замки, какие на дверях квартиры Кошерина, очень легко этими специалистами открываются. А взять, тут Курков, обводил взглядом все квартирное пространство, есть что.

И этот Курков был в курсе дела, потому что не раз спрашивал, почему он не видит сына Виктора. А один раз даже заглянул в его комнату, и Виктора действительно не было. Похоже, именно Курков и рассказал капитану Смирнову об отношениях в их семье. Иначе, почему капитан сразу спросил об этом?

Вдруг вспомнил Кошерин, что Курков как-то и почти прямо сказал, что очень подозрительно, что их никогда не видят на улице вместе, что они избегают общения с соседями и не бывают во дворе, хотя там прекрасно можно провести вечер в беседке. Да у них не двор, а сад.

Почему-то именно на отдыхе во дворе настаивал Курков.

Кошерин начал прослеживать свою жизнь с сыном глазами участкового и быстро пришел к выводу, что тот все знает. Он постоянно лейтенанта встречал у подъезда, словно тот специально поджидал там появления Кошерина или Виктора.

Курков всегда учтиво здоровался и в этой учтивости было столько злорадного любопытства, что впору бояться, что именно лейтенант вскроет ненадежные замки квартиры Кошерина и похитит все ценное, что там есть. Сколько оборотней в погонах завелось в милиции, почему бы Куркову не быть одним из них?

Дмитрий Сергеевич тяжело поднялся, пошатался из стороны в сторону с закрытыми глазами и медленно направился в комнату Виктора. Дверь этой комнаты не закрывалась с тех пор, как пришлось ломать замок.

К комнате Виктора вел длинный узкий коридор. Когда-то этаж занимала большая коммунальная квартира с огромной кухней, двумя ванными и длинными коридорами. Жило на этой площади около десяти семей. Жили весело, Дмитрий Сергеевич еще застал эту коммунальную компанию, которую возглавлял трубач оперного оркестра.

Этот трубач, звали его все Ваня, приходил поздно и начинал отдыхать после спектакля. Приводил девиц, всю ночь на кухне пили и ели и только под утро компания расходилась. А потом днем в квартире звучала труба, артист — полуночник репетировал. Потом Ваня залетел на проститутке, которая женила его на себе и сразу же оттягала одну комнату.

Вспоминать об этой квартире можно было днями — колоритная жизнь проходила под этими сводами.

И сейчас, кажется, в голове Кошерина звучало соло трубы из «Лебединого озера»…

Дмитрий Сергеевич на цыпочках подошел к двери и прислушался. Может, Виктор вернулся? Никаких признаков жизни, только раздался приглушенный стон шкафа. К этим стонам Дмитрий Сергеевич уже привык. Неживые предметы, оказывается, тоже живут своей жизнью и на что-то жалуются.

Он открыл дверь и вошел в большую угловую комнату о двух узких, в пол стены, окнах. С этих окон открывался прекрасный вид на двор, который еще хранил отпечаток былой зеленой роскоши. Двор из-за обилия зелени и в солнечные дни был сумрачным. Высокие кроны акации и двух каштанов надежно охраняли от жары и ветров. Выходящий на балкон, сразу окунался в прохладно-зеленое царство.

Вдоль стен стояли книжные шкафы, шкаф для одежды, старинный комод из красного дерева, раздвижной диван, старенькое пианино. А на стенах плотно висели картины. На полу лежал мягкий ковер, на котором любил в детстве валяться Витя. Огромный письменный стол занимал у окна справа все подходы, так что домработнице Вере приходилось двигать эту громадину, чтобы открыть или помыть окно.

Высота стен до потолков была около четырех метров, и Виктор лет пять назад затеял реконструкцию и сделал второй этаж в виде узкого балкона. На этом этаже были встроены стеллажи с книгами, с которыми чаще всего Виктор работал. Один блок состоял из медицинской литературы, второй художественной и исторической.

На балконе также стояли два небольших столика с зелеными лампами.

Дмитрий Сергеевич медленно осмотрел комнату и прошел в боковую дверь, где находилась спальня Виктора. Здесь стояли большой диван, стол, на треножнике был установлена плазменная плита телевизора, рядом с которой разместилось три кресла. Это был домашний кинотеатр, в котором Дмитрий Сергеевич никогда не бывал. Ему сейчас захотелось включить телевизор. Он оглянулся, не подсматривает ли кто, но тут же отказался от своего желания, была другая задача.

Во второй комнате все пространство также было занято картинами и книжными стеллажами. Все эти предметы были хаотично расставлены, впечатление, что хозяин собирался переезжать или, наоборот, не успел еще распаковаться после переезда.

Дмитрий Сергеевич постоял некоторое время в нерешительности и вернулся в первую комнату. Тяжело ступая, начал подниматься по узкой лестнице, которая тут же издала жалобный треск.

Кошерин пошатал перила, они держались крепко, просто дерево рассохлось.

Кошерин поднялся на второй этаж.

На небольшом столе лежала открытая рукопись, исписанная корявыми крупными буквами. Виктор, владея компьютером, который стоял тут же, не любил на нем печатать. Все свои научные работы, статьи писал от руки, а потом перепечатывал.

Рукопись была толстой. И сразу было видно, что это не научный труд. Никаких формул и таблиц, неряшливость при написании.

На первой странице крупными буквами тщательно выведено: «Вместилище».

Читать или не читать? Виктор не прятал рукопись и знал, что кто-нибудь сюда в конце концов придет. Рукопись раскрыта на первой странице. Пожалуйста, читайте, словно говорил весь ее вид.

Выстраивая таким образом свои мысли, Дмитрий Сергеевич глазами уже читал первую страницу.

«Я бы никогда не сел писать этот дневник, если бы сам процесс писания не приносил мне облегчения. Теперь я понимаю, как психиатр, творческих людей, художественные натуры, природу их творчества.

Изливая свои чувства и размышления, они, наделенные природой излишней чувствительностью и энергией, или наоборот, острой нехваткой того и другого, сбрасывали таким образом давления пара, чтобы котел не взорвался, или дополняли свой организм недостающей психоэнергией.

Так на подводной лодке устанавливается баланс равновесия, и организм может существовать в более — менее пригодных условиях для проведения нормальной жизни.

К тому же я могу открыто радоваться: написать сумасшедшую фразу, которую никто понять не сможет, и облизываться своей удаче, как кот после украденной у хозяйки сметаны.

Я свободен, это открывает передо мной фантастические возможности для осмысления себя. Себя в первую очередь, потому что люди, большинство из них, во всяком случае, тратят свою жизнь на поиск внешних путей развития, в то время, как надо искать внутренние.

Мудрость в том и заключается, что начинаешь соразмерять свою жизнь с общим смыслом и делать правильные выводы согласно природы Космоса.

Эк меня занесло! Сразу Космоса! Но это так.

По данным Справочника необходимых знаний суммарная масса всего живущего человечества составляет около 100 миллионов тонн. А в 2008 году на Земле существовало более 6 миллиардов человек.

И всего два процента из них думающих, осознающих разумом жизнь. У остальных мозг или недостаточно развит, или жизнь они воспринимают, как возможность всласть наесться, напиться, удовлетворить свое чувство любви!

Вот когда ты ощущаешь свое одиночество, ведь 120 миллионов думающих человеческих особей для огромных территорий, на которых они расселены, это практически ничего. Не с кем поговорить.

Но в этом факте есть и другой смысл — какое огромное поле деятельности для тех, кто хочет жить плодами работы своего мозга, кто хочет познать жизнь и себя в ней. Только познание облегчает душу, или, наоборот (тут практически все зависит уже от человека) отягощает ее.

И этот процесс самый интересный. Искать и находить.

Помню, я и профессию себе подыскивал сообразно своей задачи — познания прежде всего себя.

Родители мной не занимались, я был свободен. Так, наверное, и происходит в жизни: необходимость случайности.

Однажды я прочитал в научном журнале о механизмах психологической защиты человека.

Оказывается, человек, выброшенный в космос жизни, постоянно ощущает нападения извне темных сил, его мозг будоражат волновые штормы, мысли иногда развивают такую центростремительную или центробежную силу, что наступают сложные психические заболевания, и человек может погибнуть самой страшной и мучительной смертью.

Ибо ничто не доставляет стольких страданий человеку, как борьба с самим собой, тем более, если сил и энергии для такой борьбы очень мало.

Отрицание, подавление, регрессия, компенсация, проекция, замещение, интеллектуализация, реактивное образование — вот основные, выявленные учеными, механизмы защиты.

Иными словами, мы настолько разные, что каждый из нас, по сути, ведет борьбу с окружающим враждебным миром в одиночку. Очень важно знать, на что ты в данном случае способен.

Я попытался разобраться в себе с помощью знаний этих механизмов. И запутался, я имел и защиту «отрицание» — сдерживание эмоций. И «подавление», когда страх блокируется посредством забывания реального стимула. И «регрессии» — для сдерживания еще в детстве чувств неуверенности в себе. И «компенсации», когда важную роль играет фантазия, позволяющая воспитывать волю…

Особенно мне близким оказался механизм защиты «проекция». В данном случае ты приписываешь окружающим различные негативные качества и таким образом предупреждаешь их влияние на себя.

Общество и создано для того, чтобы один психотип защищался от другого. Все друг друга пытаются подавить, заставить действовать по — своему.

Это взволновавшее меня открытие поставило точку в моих метаниях выбора дальнейшего профессионального пути.

Я выбрал психиатрию. Подал документы в мединститут. Школьных знаний мне хватало (школу закончил с золотой медалью), а по психиатрии я начитался книжек в библиотеке и не сомневался в успехе.

Экзамены сдал на отлично. Настал час собеседования с заведующим кафедрой профессором Александром Ивановичем Вейснером.

Меня встретил еще совсем молодой человек с сонными мутными глазами. На нем был мятый недорогой костюм со сдвинутым вбок красным галстуком, который совершенно не шел к зеленой рубашке в желтую полоску. Профессор все время шмыгал носом и грязноватым платком залезал в носовые отверстия и вертел там пальцем, похрюкивая.

Я оторопел от такого зрелища и сперва подумал, что не туда попал.

— А вы садитесь, — весело сказал Вейснер, — и не задавайте себе лишних пакостных вопросиков. Мы с вами не в игры играть пришли сюда, а довериться друг другу, чтобы заниматься наукой. Или вы наукой заниматься не хотите?

Глаза победительно-лукаво блеснули.

Я сразу как-то обмяк, превратился в желе, мне стало доверительно — хорошо от слов Вейснера. Он, конечно, странный. Но, может быть, так и полагается? Я вычитал, что психиатры за долгие годы общения с больными очень многое от них берут. Неудивительно, ведь психически больные излучают активную или пассивную энергетику, что одинаково проникает в другую личность. Может быть, я и вижу перед собой как раз слепок всех тех больных, с которыми общался профессор.

— Вы много думаете, — сказал Вейснер. — Это хорошо, но надо уметь останавливаться.

Есть замечательное французское изречение: «Мир полон безумцев; если не хочешь на них смотреть, запрись у себя дома и разбей зеркало». Ха-ха-ха. Только вот зеркал сколько надо иметь, чтобы понять, что ты сам идиот.

Теперь о вас, Виктор Дмитриевич, так, кажется? Вот вы пришли ко мне на собеседование и готовились, начитались книг, и я вижу, хотите меня сразить своими знаниями. Не надо. Человек ничего не знает и знать не хочет. Все учебники по психиатрии ничего не стоят, потому что каждый психиатр-практик создает свой учебник. Опыт, знаете ли… Люди меняются категорически.

Вот недавно я прочитал, что один раковый больной по профессии парашютист попросил дать ему неисправный парашют. А взамен он разрешил себя снимать в подробностях. Прыгнул и разбился. А другой запирается в каком-нибудь скоростном «Порше», включает на полную мощь рок или что там еще с этим диким контрабасом и совершенно невменяемыми децибелами, и гоняет по ночному городу, будя людей и навевая ужас.

Многие душевные болезни связаны с тем, что у человека нет души. Она заменена материей из стали и высоких энергий, которые человек получает из им же изготовленного дерьма.

У меня был пациент, который жил чужой жизнью. Он умел проникать в чужую душу и руководить ею. Понимаете? По сути, это наша профессия — проникнуть в чужую душу и скорректировать ее до рамок человеческого стандарта. Но и чужая душа может исправить вашу. Не забывайте.

У нас очень грязная профессия, если разобраться. Так что решайте, будете ли на нее учиться. Сменить ее на другую не всякому по плечу и разуму. Затягивает, знаете ли… У меня все. Вы свободны.

Вейснер встал и стоял так, пока я не вышел из кабинета. По сути, он собеседовал сам собой. Конечно, при этом он наблюдал за мной и, похоже, вынес положительный вердикт, иначе сказал бы что-нибудь типа «я не думаю, что вам следует серьезно заниматься нашей грязной и неблагодарной профессией, к тому же очень опасной». А он сказал, чтобы я сам решал. Следовательно, дал согласие.

А может быть, он и нарядился так специально, чтобы меня испытать?

Я вышел из института, зашел в кафе, взял пива и хачапури, выпил бокал и задумался. Хочу ли я быть похожим на Вейснера? Может быть, стать простым терапевтом и иметь дело с нормальными людьми? Так ли уж мне нужна эта грязная, как выразился Вейснер, профессия?

И тут я вспомнил про пациента, который влезал в чужие души и жил там. Интересный феномен, и мне очень близкий. Собственно, из-за этого я и поступал на психиатрию. Мне нравится залезать в чужие души и вообще наблюдать людей.

Я допил пиво, забыв съесть хачапури, и притопнул даже ногой — решение принято. Но сомнения терзали меня всю ночь. Измученный, я заснул под утро, а когда проснулся, то уже и представить себе не мог, что не стану психиатром. Звучит как это слово, слышите! Пси — хи — атр!».

На этом месте Дмитрий Сергеевич оторвал глаза от чтения, и некоторое время сидел, погруженный во внутреннее созерцание. В мозгу слово «пси-хи-атр» звучало как мелодия. Значит, родители им не занимались, и он был свободен как птица! Но это ложь…

Э-нет, возразил тут же себе Кошерин, это правда. Только в самом начале жизни Виктора я действительно обращал на него внимание. Но Кристина ведь от него не отходила. Что же тогда он имел в виду, утверждая, что никто им не занимался?

Но эта мысль уже сменилась другой, откуда у Виктора была такая тяга к самокопанию? Дмитрий Сергеевич не помнил, чтобы сын интересовался особенно другими людьми и что-то читал по психиатрии. Его решение стать медиком вызвало сопротивление.

Это грязная профессия, тут прав был этот псих профессор. Среди медиков очень мало порядочных людей, это уже из своего опыта мог добавить Дмитрий Сергеевич. Все они слишком любят деньги и забывают на второй же день клятву Гиппократа.

А один доктор, который лечил Дмитрия Сергеевича от сердца, вообще сказал, что в медицину идут сплошные неудачники. Чушь, конечно. Так нельзя, много все-таки хороших врачей, но тенденция, однако… грязная действительно профессия.

Виктор — психиатр. Когда об этом Дмитрий Сергеевич узнал, долго нервничал. Теперь под боком у него будет врач, который начнет за ним наблюдать, потом найдет у него душевную болезнь и еще, чего доброго, упрячет в Павловку. Что сегодня только не вытворяют дети с родителями, чтобы заполучить жилье, деньги, другие материальные блага.

Сознание не терпит пустоты — вот здесь можно поверить в искренность сына. Он всегда маялся от скуки. Даже дворовая компания его не устраивала, сидел дома и ничего не делал. А потом, лет четырнадцать ему было, исчез на несколько дней. Кристина обегала все морги, отделения милиции. А Дмитрий Сергеевич был спокоен. Ничего не ворохнулось внутри. Придет, мерзавец, куда денется!

И пришел. Оказалось, сел Виктор на теплоход и доплыл аж до Херсона, по пути останавливаясь в Каневе, Черкассах, Днепропетровске… Сам рассказал.

Вот и сейчас исчез, наверное, по своим делам. Возможно, даже за границу. Это легко проверить. Но пусть этим занимается капитан Смирнов.

Тут признался Сергей Дмитриевич себе, что интерес его к делу о пропаже сына несколько поугас, если не сказать, что и вовсе исчез.

Нахлынувшее равнодушие быстро обернулось злобой к Виктору. Почему он, старый человек, должен заниматься профессором психиатрии, который сам обязан лечить других людей, направлять их на путь истинный?

Путь истинный… Эта фраза застряла в мозгу Дмитрия Сергеевича. Что это за путь такой и кто может сказать, истинный он, или нет, если ты никого не убивал, никому не принес зла?

Может, вообще это дело прекратить. И хватит читать рукопись.

Дмитрий Сергеевич посмотрел на желтые страницы. С них словно стекала ненужная ему жизнь сына, который начал зачем — то исповедоваться.

Плюнуть на все и поехать, как он и обещал своему заму Левушке, в санаторий, подлечиться. Завести там новую интрижку с какой — нибудь из Мурманской области. Почему именно из Мурманской? Из прошлого долетела до сознания Кошерина слабое воспоминание о далекой молодости, когда он провел на берегу Крыма с девушкой Феклой прекрасный сексуальный месяц.

А еще говорят, веди пристойную жизнь. Сколько раз он отдыхал пристойно, и ничего не помнит, а вот с Феклой…

И так захотелось Кошерину уехать от всего этого обрыдлого, что он решительно встал и пошел в свою комнату, все больше твердея в мысли об отдыхе. Он сел в свое кресло и уставился в окно.

И в этот момент зазвонил телефон.

— Я вас слушаю, — сказал голосом сильно занятого человека Дмитрий Сергеевич. — Говорите.

— Смирнов на проводе, — услыхал он бодрый голос капитана. — Что-то вы не подаете никаких весточек, я уж заждался. Или вас уже не интересует…

Пошел ты, про себя сказал Кошерин, тебя еще не хватало! А в это время его голос произносил в трубку:

— Вот только сейчас думал об этом. Честное слово, начинаю верить в телепатию, Николай Валентинович.

— А чего в нее верить, она есть, доказано. У нас даже внештатный экстрасенс имеется. Вот он, между прочим, и подсказал мне одну хорошую идею.

— Какую, внимательно слушаю.

— Да вот, не оставил ли каких записок дома ваш сын, может, он предупредил о чем-то… Одним словом, нам с Дубровиным Поликарпом Петровичем и Иваном Леонидовичем Курковым хотелось бы осмотреть жилище вашего сына. С его работой уже все понятно, а вот жизнь семьи… Ну, вы меня понимаете. Как на этот счет?

Дмитрия Сергеевича словно по голове дубиной стукнули. В мозгу молниеносно пронеслись мысли и о рукописи, и о Куркове, который обо всем догадывается…

— Когда вы хотели бы подойти? — спросил Кошерин.

— Да хоть сейчас.

— Ну, нет. Сейчас я не готов, мне уезжать нужно. Вот через пару дней.

— Хорошо, через два дня, — согласился Смирнов. Часов этак в одиннадцать. Только ничего в комнате не меняйте.

— Договорились.

Положив трубку, Кошерин тут же встал, словно его током пробило. Да так оно и было, от сонливости и расслабленности не осталось и следа. Это почему же в комнате ничего не менять? Что этим капитан Смирнов хотел сказать? Может, их экстрасенс сидел рядом и уловил мысли о рукописи, и вообще?…

Кошерину стало не по себе. Сердце обмякло, застучало где-то в области живота. Не так ли начинается инфаркт, быстро подумалось?

Кошерин попытался успокоиться. Что, действительно, такого, если они найдут рукопись, пусть читают? Но как они могут читать, если он еще ее сам не прочитал, а вдруг там такое написано…

Вообще, какое право они имеют копаться в его квартире? Это же натуральный обыск! Но на обыск необходим ордер. Значит, его в чем-то подозревают? В чем?

Болван, утешил себя Кошерин, ведь действительно Виктор мог оставить какую-то записку. Да, собственно, одна записка есть — целая рукопись. Если ее прочитать, может, и будет дан ответ на вопрос…

И кого ты винишь, ведь это ты сам заварил кашу с поиском Виктора, никто его не тянул за руки идти в милицию? Но если бы он не пошел, то закралось бы подозрение в его причастности…

Голова у Кошерина начала раскалываться от совершенно идиотских, противоречащих друг другу, мыслей. И так было плохо, и так не лучше.

Но одно он уже решил: рукопись он им не даст. Пока сам не прочитает. Следовательно, ее надо спрятать. Но куда?

Оказалось, некуда. В доме нельзя, а у кого — то… Не было вокруг Дмитрия Сергеевича таких лиц, которым он бы безоговорочно доверял. Разве что Роза? Но как к ней пойти, если они рассорились? Вернее, он ушел, громко хлопнув дверью.

Что тут греха таить, Кристина именно из — за Розы имела к нему претензии. Подружка Розы отомстила своей более удачливой сопернице, написав письмо Кристине о его неверности. Остальное было делом техники. Жена выследила и… Но ведь и сама ходила на сторону, так что их отношения с Розой, красавицей еврейкой, продолжались, но теперь уже чуть ли не на законных основаниях.

Жена знала, скандалы дома прекратились. Они начали жить по новым правилам, каждый был свободен, не попрекал другого, спал на своем топчане, деньги на жизнь Кошерин исправно давал.

Одно время он хотел разводиться и жениться на Розе Киновар, такая странная у нее была фамилия. Но не отважился. Тогда не приветствовались родственники евреи, а уже в советские годы Кошерин был руководителем районного номенклатурного масштаба.

А потом уже все пошло само собой. Перестройка, работа… Роза вдруг засобиралась ехать на ПМЖ в Израиль. И только ее двоюродный брат Аркадий, который жил в этой стране лет пятнадцать, отговорил из-за ужасного климата.

С ее давлением туда ехать, все равно, что сразу на кладбище. «Ты приобретаешь свободу в одном и теряешь в другом, как-то прочитала Роза выдержки из письма Аркадия. Климат здесь просто убийственный, летом нечем дышать. Так что лучше дыши в своем благословенном Киеве».

Если разобраться, он сломал жизнь Розе, она его любила и привыкла к нему, а он не мог переступить с ноги на ногу, сомневался и боялся. А главное, превратил их отношения в сплошную постель. Днями он сидел на своей работе, и для него его холдинг был самым важным на этой земле. Он и Розе все время об этом говорил.

— Да, я трудоголик. Но ведь не ради себя стараюсь. Я достаточно зарабатываю, и когда мы поженимся, у тебя не будет никаких проблем.

Роза смотрела на него равнодушно — сколько раз она слышала это.

Теперь можно себе сказать — именно так.

В последнее время их отношения стабилизировались, уравновесились. Роза стала никакой. Спала с ним, как долг отдавала. Он не укорял, плюнул на все и продолжал жить, как подсказывали обстоятельства.

Кошерин уже после смерти Кристины хотел переехать к Розе в ее трехкомнатную квартиру, которую ей в свое время построил за свои кровные на Нивках (мог и бесплатно, но тогда бы об этой связи узнали на работе), но опять не сложилось: он начал часто ездить в командировки, работа совсем поработила его.

Конфликт у них произошел как раз поэтому: Роза стала, как в свое время Кристина, подозревать его в измене. Казалось, они настолько уже срослись и сроднились, что не скрывали ничего друг от друга, даже, если кто-то поглядывал на Розу, то она рассказывала об этом. И он не стеснялся, рассуждал при ней о своих плотских желаниях, о природе влечения его, как мужчины, к молоденьким женщинам.

И вдруг вот такой взрыв, хотя повода не было. Может, виной был обоюдный климакс, кто знает? Кошерин стукнул дверью, а вот теперь надо снова ее открывать.

Он купил специальную пластиковую папку, спрятал в нее рукопись (странно: в папке рукопись оказалась намного тяжелей) и отправился к Розе. На улице сеял весенний дождик, от которого можно было и не прятаться. И хотя Кошерин взял зонтик, не открыл его, а так и шел, с удовольствием подставив голову прохладной ласковой влаге.

Как хорошо идти вот так по блестящему асфальту, смотреть на свежую зелень, приближать к себе веточку и внимательно рассматривать только появившиеся на свет листики, осматривать их на свет, как через рентген, все эти прожилки, причудливые рисунки.

Кошерин остановился у большого куста махровой сирени, от которой шел свежий удушливый аромат. Он взял на ладони цветок, не срывая его. И вдруг ощутил тревогу. Она быстро поднялась от ног и заполнила его всего. Кошерин даже головой мотнул, с чего бы это.

Он непроизвольно обернулся и увидел, как мужчина в темной куртке, обходящий старушку, с трудом тащившую брезентовую сумку с овощами (сверху торчали острые, как ножи, стебли лука), судорожно опустил зонтик на лицо, словно защищался от ветра и дождя.

Ветра не было, а дождь просто делал воздух влажным. Тревога сразу ушла, и это означало, что источником ее и был этот следак, который тут же ускорил шаги, чтобы вскочить в приближающийся троллейбус.

Не было никаких сомнений, за ним следили. Мужчину выдала легкая паника при встрече их взглядов.

Конечно, этот субъект агент Смирнова, а это значит, что его подозревают. В чем его могут подозревать?

Во всем, сказал себе Кошерин. И в первую очередь в сокрытии истинных фактов.

Кошерин остановился, примерился глазами к скверику. В беседке стояло несколько пустых скамеек. Надо было сесть, ноги стали слабыми, словно он не ел тысячу лет. Это сердце недорабатывало.

Он пошел к беседке, обреченно волоча непослушные ноги.

А когда сел, поник головой. Она тоже стала тяжелой, как чугунный шар. Со стороны он сейчас, наверное, был похож на пьянчужку после хорошей попойки. Надо взять себя в руки, еще увидят знакомые. Хотя даже если бы увидели, не поверили бы. Он был человеком автомобильным, пешком практически не ходил.

Его могут подозревать в том, что он написал заявление о пропавшем сыне, а сам его… убил и спрятал где — то.

То, что Смирнов уловил неточность в словах, даже не в словах, а в интонации, это точно. Вранье даже у хороших артистов не получается, что уж говорить о нем. Хотя частенько ему удавалось вводить даже целый коллектив в заблуждение. Но он тогда не врал, а просто дудел в ту же дуду, что и все вокруг. И не в заблуждение вводил, а подравнивал их мозги, как и свои, под общую идеологию.

Нет, все-таки на убийцу он не похож. Тогда Смирнов решил ближе познакомиться с его знакомыми и друзьями? То, что следователь приступил к решительным действиям, было очевидно.

И где гарантия, что этот следак был единственным? Да у них штатов не хватит, чтобы за всеми уследить, обрадованно подумал Кошерин.

Он встал, так и не придя к общему знаменателю, и тревога постепенно снова начала захватывать его.

Роза была дома, готовила обед. Ни с чем ни сравнимый аромат кисло-сладкого Кошерин учуял еще в подъезде. Просто так для себя Роза никогда не готовила это прекрасное блюдо. Значит, кого-то ждала. Сердце Кошерина тяжело ударило в ребра: ясно, что не его. Как она могла его ждать, если он ей даже не позвонил?

Непроизвольно Кошерин остановился, а глаза поискали убежище, где бы спрятаться и выследить того, для кого готовила свой изыск Роза.

Так не годится, иди и сделай вид, что ничего не случилось, приказал он себе.

И он пошел, открыл дверь и постучал с внутренней стороны, как всегда делал.

Роза тут же появилась в прихожей. На ней был розовый халат, перетянутый красным поясом. Все-таки отменная фигура у этой женщины. И волосы сохранили живой блеск, а про глаза и говорить нечего. Цыганско — еврейские! Все видящие и над всем смеющиеся. Кошерин даже погордился тем, что это была его женщина. Вкус у него неплохой. Жаль, что Розу он не мог показать в своем кругу, там бы одобрили.

— Раздевайся, — сказала Роза и пошла на кухню.

Он снял башмаки, нашел свои тапочки, которые уже давно пора было выбросить, но очень уж удобными они были, и зашел в гостиную.

Все, как всегда: старенькое пианино «Эстония», стоящее у окна, антикварный буфет с резными колоннами, фигурками девушки и юноши, подсвечниками и толстым стеклом; уголок из кожаных диванов; красный ковер и темно бордовые обои, очень породистые, придающие театральный вид комнате. Все чистенько, обжито, каждая вещь имела свою площадь и не могла пожаловаться на стесненность. Роза умела разговаривать с вещами. Как — то она сказала, что ей и одной не бывает одиноко, всегда в доме кто — нибудь есть. Кошерин был удивлен, потому что никаких животных, птичек, аквариумов в квартире не было.

— С кем же ты разговариваешь, не иначе как сама с собой? — спросил тогда Кошерин.

— Ошибаешься, дорогой. С вещами, с книгами, с окном, в которое гляжу. Вот иди сюда. А когда Кошерин подошел к окну, она показала ему старый дом-развалюху, который давно пора было уже сносить, самый настоящий клоповник.

— Вот в том окне живет очень интересная парочка: ему лет 90, а ей все 100 можно дать. В погожую погоду они выходят на свой балкон, сидят и разговаривают.

— И что тут интересного? — не понял Кошерин.

— Ничего, если ты не включишь свое воображение. Дело в том, что старик — самый настоящий эсер, а она самая настоящая большевичка. Непримиримые враги. Вот я по их лицам и пытаюсь определить, о чем они говорят.

Кошерин с сожалением посмотрел на Розу.

— Делать тебе нечего, лучше бы в кино сходила.

— Ты не поймешь, — прощала его Роза. — Они славные и внушают добрые чувства, а твое кино внушает, даже не знаю, что тебе сказать.

Это была фраза-мусор, как называл ее Кошерни. Роза всегда произносила это «даже не знаю, что тебе сказать», когда хотела выразить словами то, что выразить трудно. И появление этой фразы в нужном месте разговора, по всей видимости, должно было говорить о ее высоких чувствах.

В последнее время, однако, фраза практически не звучала из уст женщины.

Положив на диван пакет, в котором была рукопись, бутылка коньяка, шампанское, французские консервы, а также шоколадные конфеты «Вечерние огни», которые Роза любила, Кошерин постоял в середине комнаты, ища свое место.

Из кухни донесся резкий металлический звук упавшей кастрюли. Это решило последовательность действий Кошерина. Он двинулся на кухню, а войдя, обнял Розу. Ее тело было мягко — упругим и звало к себе. Кошерин ощутил привычное возбуждение. Он уже разворачивал Розу к себе лицом.

— Как же ты мне надоел! — сказала Роза и резко ушла из его объятий. — Чего ты хочешь от меня? Я устала!

— У меня Виктор пропал. Уже более недели его ни дома, ни на работе, я написал заявление в милицию. Идет расследование.

Роза повернулась, и в ее глазах Кошерин прочитал интерес, словно он был для нее совершенно незнакомым человеком, и вот сейчас она с ним знакомится и от того, какое он впечатление произведет, и будут зависеть их дальнейшие отношения.

— Что значит, не пришел домой? Он что — сбежал от тебя?

— Зачем ты так, как он может сбежать от родного отца?

— Очень просто, я бы сбежала от человека, кому даже не знаю, что тебе сказать…

От этой фразы, которую Кошерин не любил, ему стало сразу тепло и уютно, и он потянулся снова к Розе, но та предупредительно отступила на несколько шагов.

— Ты любого человека можешь довести до…

Тут Роза быстро обернулась к плите и открыла духовку, из которой выплыло ароматное облако пара.

— А кисло-сладкое для кого готовишь? — не удержался Кошерин, хотя сдерживал себя их последних сил.

— Не знаю. Просто захотелось. И все. Сама себе хочу устроить праздник. Сегодня ровно 20 лет, как я попала в твою зависимость, так что ты пришел правильно.

Господи, как же он мог забыть? 20 лет, это дата, больше чем серебряная свадьба! Целая жизнь.

— Значит, ты никого не ждешь? А я подумал…

— Ты подумал, ты всегда думаешь только не о том. Так куда же делся твой сын? Это новость!

Кошерин примостился на угловом деревянном диванчике рядом с маленьким телевизором «Самсунг», который практически никогда не работал, и все подробно рассказал Розе. Рассказывая, он попутно думал, что теперь его с Розой объединит это событие, что она должна пожалеть его. Роза по природе своей всех жалела, и удивительно было, что она до сих пор не завела ни кошки, ни собаки, с кем бы и поговорить было, и кто бы скрасил ее одиночество.

Может, потому и не заводила, что потом тяжело бы переживала их болезни и смерть, а она достаточно напереживалась с больной матерью, которая умерла пять лет назад.

Роза преподавала в музыкальной школе фортепьяно, считалась отличной пианисткой. С ней, собственно, Кошерин и познакомился на концерте в Октябрьском дворце, где она выступала на юбилее его треста. Она тогда была студенткой консерватории, и ее пригласили, как лучшую студентку.

Кошерин тогда просто заслушался ее Шопеном, который был его любимым композитором.

Конечно, он полный идиот, что не развелся с Кристиной, сейчас, может быть, у них были бы свои с Розой дети, она так мечтала о ребенке.

Я просто сволочь, сказал себе Кошерин, сидя на кухне и слушая свой рассказ, который должен был вызвать у Розы сочувствие. Я погубил ее жизнь. Я всегда искал у нее сочувствия и сожаления, искал у нее защиты, а сам ничего не давал.

— Где же он может быть?

— Я и сам понять не могу, ты уж меня прости.

— За что я тебя должна прощать? — остановилась возле Кошерина Роза.

— За все, — коротко бросил Кошерин. — Я твою жизнь погубил, ты ведь могла от меня иметь ребенка.

— Погубил, — эхом повторила Роза. — Причем здесь сейчас это. Тебе стыдно стало, потому что у тебя никого не осталось. Или скоро не останется.

— Да, я это знаю. Давай поедим. Твое кисло-сладкое издает немыслимые ароматы.

— Послушай, а Галя? Она, кажется, работает в Павловке, ведь с Виктором, если мне не изменяет память, они собирались пожениться.

— Собирались. Давай есть.

— Обожди. Ты у ней был?

— Зачем?

— Может быть, она знает.

— Я же не следователь, пусть Смирнов этим занимается. У меня своей работы выше крыши.

— Ну, конечно, тебя своя крыша всегда больше всего интересовала.

Роза выгнулась и выпрямлено пошла к плите.

Кошерин улыбнулся, он любил эту ее привычку, все время следить за осанкой. Она и за фортепьяно сидела с выпрямленной спиной, а руки красиво летали над клавиатурой. Роза была аккуратисткой во всем. Заметит на плите пятнышко, пока не вытрет, не успокоится. Она и учеников своих муштровала так, что не всякий выдерживал.

Как-то Кошерни присутствовал на занятии в ее классе. Половину урока она потратила на правильную посадку головы, спины, постановку рук студентки. У толстой и неопрятной ученицы никак не получалось выполнить требования, но Роза раз за разом заставляла ее повторять все с самого начала. Кошерин представил себя на месте непонятливой ученицы — смог бы он учиться у Розы? И честно признался — нет. Обязательно бы взбунтовался.

Неряшливая девочка, оказавшаяся дочерью богатенького бизнесмена, тоже не выдержала.

— Роза Алексеевна! — сказала она, вставая, — я ведь у вас учусь играть на фортепьяно. Зачем мне все эти прямые спины?

— Это и есть обучение игры на фортепьяно. Ты видела когда-нибудь, чтобы в красивую пролетку запрягали кривоногую, с провисшим животом, клячу?

— Так я, по — вашему, кляча? — истерически крикнула ученица и выскочила из класса, хлопнув дверью.

— Зачем ты ее так? — заступился Кошерин, — она ведь и так несчастная и вряд ли тебе удастся поправить ее посадку.

— Зато я отобью у нее охоту заниматься фортепьяно. Бездари здесь делать нечего, а прихоти ее долдона — папеньки я выполнять не буду. У них, видите ли, модно сейчас образовывать своих детишек музыке, даже не знаю, что тебе сказать.

— Ты будешь иметь неприятности, не сомневаюсь.

— Конечно, буду, — легко согласилась Роза. — Я уже привыкла. Но меня никто не заставит портить профессию.

Через несколько дней Кошерин поинтересовался, чем закончился инцидент?

— Тем, чем и должен был. Тамарочку перевели в другой класс, а мне урезали зарплату. Будто там есть, что урезать.

— Ты так вообще останешься без зарплаты, — пошутил Кошерин.

— Зато буду спокойна за своих учеников.

Отец Кошерина был малограмотным, но талантливым человеком. Он руководил небольшим заводом на Подоле, который производил тару. Эта тара приносила хорошие деньги, и отец мог себе позволить их тратить на свои прихоти. Он купил у своего приятеля хороший кабинетный рояль австрийского производства и нанял учителя. Им оказался студент консерватории, с которым Кошерин больше болтал о спорте. И все же в музыке делал успехи. И если бы не неожиданная смерть отца, наверняка стал бы профессиональным пианистом. Все к этому шло. Он даже поступил в музыкальное училище и без трудов играл сложнейшие фортепьянные произведения.

Вот почему и с Розой у него было легким знакомство.

Роза вынула из духовки большую потную жаровню и поставила ее на металлическую подставку. Через несколько минут стол был сервирован, а Кошерин пошел мыть в ванную руки.

Попробовал бы сесть за стол, не умывшись.

Его Роза, как Тамарочку, тут же вытурила бы.

Роза и кино смотрела, все время замечая, что люди садятся за стол, не помыв руки. Даже в одной постельной сцене запрезирала женщину за то, что после всего этого она не пошла в ванную мыться.

— Меня так бабушка учила, — как — то призналась Роза. — Она была такой чистюлей, что каждый волосок на ней сверкал и пушился. Ты посмотри на кошек, как они моются. Только начнет укладываться на диване или еще где-нибудь, тут же начинает своим розовым язычком лизать лапки, а потом мордочку. Все доведено до автоматизма.

То же и с пианизмом. Неряшливость и музыка не совместимы, хотя и кажется на первый взгляд, что творчество и богемность синонимы. Нет, дорогой. Творчество — высшая организация всех твоих органов восприятия.

Я творческих людей сразу вижу. Даже по походке.

— Ну, знаешь, — возразил Кошерин, — здесь ты перегнула. Скольких художников я знал, сколько их у меня переработало, да и сейчас в штате числятся… Один алкаш, неряха, другой весь в краске целый день ходит. А вспомни портрет Мусоргского, это же вершина неряшества и нетрезвости!

— Во — первых, он был гением, а это люди исконно больные. Во — вторых, он был алкоголиком, из запоев не выходил. Так, во всяком случае, о нем пишут и говорят. А о художниках, о которых ты говоришь, могу сказать лишь одно: или они тоже алкаши, или придумали себе такой образ. Раз художник — значит, творческий беспорядок. Конечно, некоторые творят и при художественном беспорядке. Но это уже другая организация труда и порядка.

— Ты просто упрямая и противоречишь сама себе.

— Возможно, даже не знаю, что тебе сказать.

Они с Розой могли спорить об этом самом порядке без конца, часто она сдавалась под напором неопровержимых фактов и наглядных примеров. Но все равно оставалась при своем мнении.

Кисло-сладкое было божественным, и Кошерин не преминул об этом сказать:

— Тебе бы открыть фирменный ресторан только с одним этим блюдом, и он имел бы бешеный успех.

— Ешь пока рот свеж, и поменьше разговаривай за столом.

Кошерин улыбнулся. Как он знал эту женщину! Учительница, и этим все сказано! Всех учит. И самое интересное — правильно учит. На любой вопрос имеет ответ. И где она их нашла, эти ответы, ведь и не такая старая.

Кошерин знал, как тяжело Розе было с ее характером. Настоящих учителей ведь так же мало, как и настоящих физиков, музыкантов, поваров и президентов холдингов.

В замечательном музшкольном коллективе Розу постоянно ели за малейшие оплошности, провинности и неудачи. Директриса не имела к музыке никакого отношения, закончила библиотечный факультет института культуры, но зато была женой замминистра сельского хозяйства.

Розу она на дух не переносила и при малейшей возможности унижала на общих собраниях. Ей это особенно нравилось. И хотя Роза давала наибольший процент поступающих в музчилища и в консерватории, зарплату и прочие надбавки за переработки ей выдавали лишь тогда, когда это было неприлично скрыть в отчетах, перед коллективом.

Не раз Кошерин говорил Розе, чтобы она ушла в другую музыкальную школу, и даже предлагал свой блат. Его холдинг строил и ремонтировал здания и музыкальных школ в том числе. Вот совсем недавно закончили работы в консерватории. Но Роза наотрез отказывалась воспользоваться левыми номерами, как она называла устройство по блату.

Кошерин даже хотел ее взять к себе на работу в клуб, в котором у него был талантливый директор, где можно было бы организовать обучение на разных музыкальных инструментах, в том числе и на фортепьяно.

Но Роза даже и слышать об этом не захотела.

— Я не продаюсь, — гордо заявляла она. — Не хочу быть тебе обязанной.

Кисло-сладкое было съедено подчистую. Роза не притронулась к еде, а только сидела напротив Кошерина и подкладывала ему самые аппетитные куски, пока он не умял все… Даже не заметил, как это произошло. И начал извиняться.

— По-жлобски веду себя. Пришел нагло, сел и съел все твои припасы.

— Ничего, купим новые, — успокаивала его Роза. — Давай лучше подумаем, кого можно расспросить в отношении Виктора.

И вдруг Кошерина что-то толкнуло в грудь. Неизвестно откуда взявшаяся радость обуяла его. То ли замечательно приготовленное блюдо, то ли уже давно копившиеся чувства и созревшее решение повлияли. Он встал и торжественно произнес:

— Лучше поздно, чем никогда. Давай, наконец, узаконим наши отношения. Сегодня же, немедленно!

Темные цыганские глаза Розы широко раскрылись, а потом она… захохотала.

Эта женщина умела смеяться.

Ее тело содрогалось, из глаз текли слезы, размазывая ручейками строго наложенный макияж, руки сцепились в крепкий замок.

— Я серьезно, — повторял Кошерин, сам начиная улыбаться, а затем и смеяться. — Ну, чего ты!

— Даже не знаю, что тебе сказать, — давилась словами и слезами Роза. — Ох, давно не смеялась, прямо камень с души. Ох!

Понадобилось определенное время, прежде, чем Роза успокоилась. Тело ее еще сотрясали отдельные толчки, как сотрясают толчки после сильного землетрясения.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь? И нашел время. Сын пропал, а он в загс тянет пожилую женщину. Соображаешь, президент? Ты ведь президент, да? И как умудряешься руководить большим коллективом, если с собой совладать не можешь?

— Ну, ладно, хватит, — начал заводиться Кошерин.

Он встал и пошел в гостиную, принес папку с рукописью Виктора.

— Вот это та записка, которую Виктор оставил после своего ухода.

А за мной начали следить.

Роза растерянно переводила глаза с папки на Кошерина.

— Что значит, следить? Кто следит?

— Сдается, тот самый капитан Смирнов, который ведет расследование. Он поймал меня на небольшой лжи, и Бог знает, наверное, что напридумывал. Даже, что я… убил собственного сына!

— Ты убил?

— Это не я говорю, а следователь, я видел по его глазам, он так подумал. Знаешь, от меня скрыть мысли очень сложно, все-таки я давно уже имею дело с людьми. И с самыми разными, так что…

— Не тешь себя — в людях ты не разбираешься.

— Это ты от злости говоришь.

— Ладно, оставим это. А что в этой папке?

— Я же тебе говорю роман, или дневник, как хочешь, называй, который написал Виктор и который я уже начал читать, но так и не закончил. Он большой, несколько сот страниц.

— Художественный? Никогда бы не подумала, что Виктор еще и писатель. Хотя он хороший психиатр, материала у него море, почему бы и нет?

— Но он не о том пишет, о чем ты думаешь. Там какие-то психические отклонения. Но конкретно сейчас не могу тебе сказать, я еще не прочитал. Может быть, есть и о тебе, и обо мне, и есть ответ, куда он ушел. Рукопись находилась на столе в открытом виде, я потому и понял, что он хотел, чтобы ее заметили и прочитали…

* * *

Кошерин позвонил домработнице Вере и попросил ее срочно приехать. Вера была мастерицей уборки. После нее и пылинку трудно было найти.

Кошерин с некоторых пор не любил гостей. Молодость прошла, мозг требовал покоя, а не веселых россказней и излишнего напряжения. Чем старше становится человек, тем меньше у него ресурсов, а их надо беречь.

Вера явилась в девять утра следующего дня.

Раньше Вера жила у них. А теперь у этой молодой «огрядній жиночкі» была своя небольшая фирма «Уют», которая успешно работала, и Вере можно было уже давно распрощаться со шваброй. Но к старым клиентам она все еще ходила сама.

За такое внимание Кошерин ей хорошо платил. А главное за Верой не надо следить, честнейший человек.

Вера принялась за уборку, а Кошерин направился в парк.

Ему казалось, что Смирнов имеет на него компромат, и он хотел порассуждать наедине с собой, подготовиться к встрече.

Он стоял у перехода и смотрел напряженно на светофор. Этот переход был опасным, много тут несчастных случаев произошло.

Кошерин перешел улицу, невольно считая количество ударов метронома. В парке сразу на него повеяло свежим луговым ветерком. Кошерин неторопливо прошелся по боковой аллее и взошел к старому чугунному фонтану с головами львов и растительной орнаментикой.

Нашлась свободная скамейка в углу и в тени.

Солнце было ярким и горячим. Правильно он сделал, что пришел сюда.

Так что же Смирнов, что он хочет у него в доме найти? Сказал, какие-то записки. Но какие могут быть записки? Их бы давно обнаружил Кошерин.

Смирнов не такой болван, чтобы искать то, чего нет. Скорее всего его интересует компрометирующий материал, или, как они говорят на своем птичьем языке, вещдоки.

Если Смирнов считает (тут Кошерин даже сморщился от возмущения), что он, отец, убил своего сына, то, по всей видимости, вещдоком должно стать орудие совершения преступления. Нож, пистолет, изоляционная лента… Почему изоляционная лента? И тут Кошерин понял, что он просматривает внутри себя какой-то дешевый детектив.

Все эти рассуждения были ему отвратительны, но он упорно заставлял себя предугадать во всех подробностях будущий разговор.

Когда он готовил встречу со своими партнерами или даже с КРУ, он просто подбирал соответствующие материалы, наговаривал свои комментарии к ним. Для этого вызывал универсального Дениса Дрогу, который в свое время работал свежей головой на республиканском радио и умел определять уверенный голос от неуверенного, убедительный от неубедительного…

И все проходило хорошо. А к чему в данном случае готовиться — может, обед вкусный приготовить? Именно это. К тебе придут с обыском, а ты их будешь борщом кормить. Во — первых, это взятка, стремление задобрить, а во — вторых, просто глупо и подтверждает, что совесть твоя нечиста.

Не получается никакой нормальной подготовки к встрече с капитаном.

Смирнов обязательно выкинет что — то свое милицейское, он мастак на такие дела. Начнет ловить его на забывчивости, противоречивых высказываниях. Вот к чему надо…

Кошерин не додумал эту свою мысль. На дальней аллее, в просвете деревьев на залитом солнцем пространстве, он увидел Розу. Несомненно, это была она. Ее походка, ее прическа. Роза шла, держа под руку молодого мужчину.

Кошерин даже привстал со скамейки. Господи, как похож на Виктора! Тот же рост, только походка, кажется, другая. А какая — другая? И тут Кошерин понял, что он не знает походки сына.

Это же надо, всю жизнь прожил рядом, а походки не знает! А лица не видать, солнце окутало голову мужчины ослепительным шаром…

Парочка медленно удалялась и рассмотреть ее можно было, лишь приблизившись…

Удивление и ревность охватили Кошерина. Сердце по-сволочному стало биться о ребра, казалось, вот-вот вырвется наружу. От вдруг возникшего противного чувства омерзения к себе даже в голове помутилось.

Вот сидел себе человек, размышлял и вдруг на тебе… Как же так, отчего тут Роза с этим… Виктором?

Откуда Виктор? Он нашелся? Тогда почему Роза сразу не позвонила ему? И тогда бы он немедленно отменил эту идиотскую встречу с капитаном.

Встреча с капитаном Смирновым сейчас его волновала больше, чем факт появления из небытия сына.

Нет, догонять их он не будет. Роза почувствует его присутствие на расстоянии. Однажды такое уже было в концерте, когда он сел в ложу-бенуар, и после выступления Роза сказала, где конкретно он сидел.

— Ты что, видела меня? — спросил он.

— Чувствовала, видеть со сцены нельзя — лица дальше пятого ряда все на одно лицо.

И сейчас она может его вычислить. И что будет, если это не Виктор, а ее… новый любовник?

Кошерин вспомнил о кисло-сладком и о том, что сразу после его появления в дверях Роза ушла на кухню. А там мог быть мобильный телефон, и она предупредила своего любовника, для которого и готовила обед, чтобы не приходил. Хотя Кошерин не слышал никакого разговора и вся эта дребедень могла ему показаться из-за его идиотской ревности.

Какой все-таки он болван и как умеет на пустом месте воздвигнуть целую гору ненужных проблем, подозрений, домыслов.

Он вернулся домой, расплатился с Верой и остался один сидеть в комнате Виктора.

Звонок он услышал сквозь сон. Хорошо еще, что недавно поменяли на более громкий, а так бы и проспал все на свете. Он и не помнил, как заснул. Такое в последнее время случалось все чаще. Первые звоночки старости, не иначе.

Кошерин пошел в переднюю, шаркая, как настоящий старик.

Перед ним стоял капитан Смирнов — стройный, как на параде, рядом совсем мальчишка — лейтенант с намеренно усталыми глазами и двое соседей — старик и старушка из подъезда. Не трудно было догадаться, понятые.

— А вот и мы, — сказал оживленно-радостно Смирнов, будто его уже заждались за праздничным столом.

— Проходите, проходите, давно жду.

Делегация прошла в гостиную. Кошерин тщательно закрыл дверь (почти как настоящий убийца, который хочет всех их перестрелять из пистолета-автомата, подумал Кошерин).

— Так вы все-таки решили делать обыск? — спросил он, войдя в комнату и обращаясь сразу ко всем. Тогда попрошу ордер.

Лейтенант достал из папки лист бумаги. Кошерин быстро пробежал глазами написанное.

— Пожалуйста, начинайте. Могу я остаться в этой комнате?

— Конечно, — вежливо ответил капитан. — Можете даже читать.

— Ну да, ну да, я ведь еще не арестован.

— Дмитрий Сергеевич, вы ведь взрослый человек и должны понимать, что я исполняю свой служебный долг. И между прочим, вашу просьбу найти вашего сына.

— И где вы его здесь собираетесь находить? — обвел глазами комнату Кошерин. — Я вот искал и ничего не нашел.

— Давайте прекратим этот ненужный разговор, — резко сказал капитан. — Чем быстрее мы закончим, тем быстрее уйдем. А вы ведь этого и хотите.

Кошерин сел в кресло, взял подшивку журнала «Огонек», который выписывал до сих пор, хотя это, конечно же, был уже совершенно другой журнал. И начал медленно листать страницы.

Все ушли в комнату Виктора, и этот факт не удивил Кошерина. Значит, знают, что ищут. Кто-то определенно навел. Но кто мог это сделать? И почему они не могут начать с комнаты Виктора, ведь это Виктор пропал? Логично.

Кошерин встал и заходил по гостиной. Какой же он болван! Не догадался сам просмотреть комнату Виктора. Там же может быть… Ведь рукопись он нашел на столе, так почему Виктор не мог еще оставить кучу своих рукописных материалов на стеллажах, в чемоданах.

Да, вспомнил Кошерин, Виктор складывал какие — то папки в красный кожаный чемодан, который Кошерин привез из Англии и подарил ему лет десять назад.

Они там могут найти черт знает что, касающееся интимной жизни его семьи.

Если Виктор такой любитель писать, то наверняка он еще что-то писал.

Напрасно, напрасно он сам тщательно не осмотрел комнату сына. Да что теперь об этом жалеть. Дуракам закон не писан.

Кошерин снова сел в кресло и впал в состояние, соответствующее его духовному настрою. Сонно-дурманящее, если одним словом его выразить.

Это его защитная реакция, про которую писал в своем романе Виктор. Сейчас бы почитать его роман, самое время. Они там ищут следы деятельности сына, а отец сидит и читает роман, в котором можно найти интересные детали и который бы с удовольствием схватил Смирнов и определил в деле как вещдок. Но не получишь, капитан, роман надежно спрятан у Розы.

И снова перед Кошериным встала картина в парке — Роза идет под руку с Виктором. Неужели же он ошибся и это был не Виктор? Может быть, рассказать об этой встрече Смирнову, она наверняка его заинтересует. Но тогда и Розу позовут на допрос. Нет, этого Кошерин, конечно, не допустит.

Открылась дверь и в нее просунулась мальчишеская голова лейтенанта. Глаза его горели.

— Николай Валентинович просит вас пройти к нему, — сказала мальчишеская голова.

Сердце Кошерина екнуло. Что — то определенно нашли! Надо было ему пойти вместе с ними, чтобы при нем обыскивали, а теперь вот он в незнании, а это хуже всего.

— Ну и что вы такого нашли? — безразлично спросил Кошерин откровенно радующегося лейтенанта.

— Кое-что есть интересное, что вас удивит, — многозначительно произнес лейтенант.

И этот из себя детектива строит, сморщился Кошерин.

Когда он вошел, сразу натолкнулся на направленные на него острые и чистые глаза капитана. Они как бы вопрошали, а ты об этом знал?

Кошерин испуг пережил еще в гостиной, потому в комнату Виктора вошел с совершенно безразличным видом. Не впервой ему было демонстрировать свой актерский талант. Сколько раз такие сцены разыгрывал перед вышестоящим начальством, идя на гильотину с высоко поднятой головой.

— У нас для вас большая новость, — сказал, поднимаясь из-за стола Смирнов.

Он держал в руках старую кожаную распухшую папку. Такие производили, наверное, веке в 19-м.

Во всяком случае, Кошерин не помнил, чтобы видел ее в чьих-то родственных руках.

— Это личные документы вашей жены, Дмитрий Сергеевич, — сказал строго, будто читал смертный приговор, Смирнов. — Тут есть кое-что интересное.

Кошерин медленно подошел к капитану и протянул руку.

— Я вам расскажу своими словами, — слегка отпрянул назад и положил папку на стол капитан.

— А почему я не имею права знакомиться с нашими личными документами?

— Имеете и будете ознакомлены, но только немного позже. А сейчас я бы хотел спросить, знаете ли вы о существовании крупных вкладов вашей жены в иностранных банках?

Кошерина передернуло. Он сразу все понял. Вот куда она прятала его деньги и капиталы отца.

— Где вы ее нашли? — кивнул на папку Кошерин.

— В специальном тайнике. За книжным стеллажом. Полтора миллиона долларов — неплохая сумма для скромного президента скромного холдинга.

— Покажите документы, — рявкнул Кошерин.

— Спокойно! Не то придется на вас надеть наручники, Дмитрий Сергеевич. И Смирнов показал на лежащие на столе два металлических ошейника.

— Это еще что такое! В моем доме мне…

— Успокойтесь, Дмитрий Сергеевич, — вежливо повторил капитан. — И садитесь. Пока никто вас арестовывать не собирается. Нас интересует только происхождение таких больших сумм. Вы ведь знаете о борьбе в нашем государстве с коррупцией.

Кошерин сел, выключил в себе электричество и сразу обмяк. Ему все стало безразличным. Его уже тошнило от всей этой жизни с украденными Кристиной у него капиталами, которые он вовсе не наворовал, а заработал и приплюсовал к наследству, оставленному ему отцом.

Отец был богатым человеком.

Поэтому Кошерина заметут, и даже следствие вести не будут. Свои деньги Кошерин заработал на совершенно законной сделке.

Вместе с немецкой фирмой он организовал уборку леса после урагана. Европейским рабочим оплачивали их труд почасово и платили хорошо. А украинские могли работать и за полцены.

Но Кошерин, набирая бригады, обещал не обидеть зарплатой, и свое обещание выполнил, хотя и резко снизил собственную прибыль. Но все равно удалось положить в карман изрядную сумму. Масштабы бедствия были огромными.

Но документы той сделки не сохранились, неожиданно умер его немецкий партнер. Вот и вся история.

Он эти деньги держал у себя, а потом они пропали. Виктор не мог их взять, мал еще был. Оставались домработница и Кристина. Но домработница не могла знать о тайнике, куда упрятал капиталы Кошерин. Тайник этот находился на даче.

И Кристина не знала о нем, если, конечно, не выследила его.

И вот теперь они нашлись. А, может быть, он сам их перепрятал? В те времена он постоянно находился в стрессе, так что вполне память могла отказать ему.

Сколько раз он перепрятывал нужные вещи и клал их на «самое видное место», а потом искал и не находил, пока они сами, по истечении срока (это обязательно) попадались на глаза, словно специально ждали момента.

И вот они нашлись.

Но теперь тем более было бессмысленно заниматься расследованием. Тут ему тюрьмой грозят!

Кошерин ощутил такое глухое и больное одиночество, что выть захотелось. Все против него. Найми самых профессиональных адвокатов, а ничего не докажут, нет ведь оправдательных документов.

— Не переживайте, Дмитрий Сергеевич, — донесся до него голос Смирнова. — Мы сейчас вашим прошлым заниматься не будем, не до того. Оформим понятых, вы подпишите протокол, и я оставлю вас в покое.

После ухода Смирнова с командой Кошерин еще долго сидел никаким. То, что варилось в голове, даже мыслями было трудно назвать — каша какая-то. Коротенькие воспоминания, за которые он пытался зацепиться, но которые тут же ускользали, как ускользает хвост от играющего с ним котенка.

В ушах звучала фраза Смирнова «сейчас его прошлым заниматься не будут». Значит, завтра будут? И как прикажите жить с этим, маячащим впереди еще одним расследованием, причем самым неприятным.

Голова сразу стала горячей, поднялось давление.

Кошерин вспомнил, как какой-то американский телеканал проводил шоу: бедному человеку, у которого была многодетная семья и которую он не мог прокормить, предложили хорошо заработать. Но для этого надо было… пожертвовать своей жизнью. Условие такое: он пешком взбирается на 101-й этаж небоскреба и бросается вниз, а его семья получает два миллиона долларов.

Бедняк согласился. Восхождение снимали три камеры и было хорошо видно, как при приближении к последнему этажу, человек седел. И вот когда цель была достигнута и оставалось только броситься вниз, режиссер остановил съемки, достал из борсетки толстую пачку долларов, предварительно показав их зрителям, и вручил главному герою шоу.

— А прыгать вниз не обязательно, — как бы между прочим сказал режиссер.

Кошерин, смотревший этот сюжет, сам чуть инфаркт не схватил. И если бы не стакан водки, он и смотрел телевизор как раз во время обеда, то кто знает, чем бы все закончилось для него самого.

Теперь примерно такой же сценарий предложил ему Смирнов. Только в конце пути ему предлагали вместо большого вознаграждения большое наказание.

И как с этим прикажите жить?

А тут еще и Роза с Виктором!

Единственное действенное лекарство от этого — работа. Но ведь он ушел на три месяца, добровольно отдал бразды правления Крону, как тот радовался, даже скрыть не мог.

Нет, та работа ему теперь ничего не даст. Надо вообще уходить в отставку и заняться наукой. Давно хотел дописать свою диссертацию по новым приборам, контролирующим функционирование системы обеспечения жизнедеятельности человека.

Как ни смешно, но в свои большие лета Кошерин учился в аспирантуре при академии управления.

Но есть и еще занятие — рукопись Виктора.

Какие загадки она таит? И зачем Виктор начал ее писать? Для собственного удовольствия, для него, или какие другие проблемы ставил перед собой?

Но для чтения теперь надо было ехать к Розе.

* * *

Он позвонил Розе, она сразу взяла трубку.

— Я хочу приехать к тебе, поработать немного с материалами Виктора.

— Приезжай, — ответила коротко Роза.

Голос Розы был уставшим и «приезжай» она сказала, как сказала бы сантехнику, который должен был починить ей кран.

Если бы не рукопись, Кошерин бы не поехал. Он не любил навязываться, а Роза сейчас, видно, играет роль неприступной крепости. Он устал брать крепости. Устал, устал…

Роза провела его в свой кабинет, в котором находился кабинетный рояль, и где Роза мучила своих учеников.

— К тебе никто не собирается приходить? — спросил, втайне на что-то надеясь Кошерин.

— С учениками я уже закончила, никто сюда не ходит, это ты имел в виду?

— Да, именно это, — поспешил подтвердить Кошерин. — Но почему ты прекратила домашне уроки, ведь они неплохо оплачивались?

— Я достаточно обеспечена, мне не обязательно вкалывать. И потом, хочу иметь свое место, где бы никто не тревожил. Каждый человек имеет право на тишину.

— Слушай, — неожиданно вспомнил Кошерин, — я, кажется, тебя недавно видел в Мариинском парке. Ты шла с весьма импозантным мужчиной.

Роза быстро посмотрела на Кошерина и улыбнулась.

— Ты что — то путаешь, я в этот парк не хожу. Там много машин.

— Но я тебя видел, голову отдаю на отсечение.

— Побереги свою голову, еще пригодится.

С этими словами Роза ушла на кухню, а Кошерин поплелся в кабинет.

Он достал рукопись и сразу увидел, что седого волоска на первой странице нет. Так давно уже проверял своих подопечных Кошерин. Еще со времен большой секретности заведения, в котором он работал, он оставлял в определенном месте незаметный предмет, чаще именно волос, чтобы проверить, нет ли в фирме шпионов.

То же он сделал и с рукописью. В правом углу первой страницы подцепил свой седой волос, которого сейчас не было на месте.

— Так — так, значит, Роза копалась в папке и, по всей видимости, читала творение Виктора.

Кошерин сел за стол и ему страшно захотелось прочитать последнюю страницу, чем заканчивает Виктор. Может быть, там и есть разгадка его внезапного исчезновения.

Желание было столь сильным, что Кошерин взял рукопись и начал ее переворачивать. На этом себя и остановил. Это все равно, что начать читать детектив с конца. Конечно, исповедь сына не была детективом, хотя определенную дозу таинственности имела, но все-таки нельзя опережать события. Можно самое ценное и упустить. А ценное, не сомневался Кошерин, как раз и состоит в постепенном чтении. Только тогда он полностью сможет понять, что хотел своей исповедью сказать Виктор. И Кошерин вернулся на первую страницу.

* * *

Первым, кого я выбрал, для своего эксперимента — продолжил читать рукопись Кошерин. — стал Илья Измайлов. Мне давно было интересно, как маленький человек, не имея ни опыта, ни настоящей выучки, может творить чудеса.

Трехлетний Моцарт прекрасно играл на скрипке, будто еще в чреве матери овладел этим сложнейшим инструментом. А Илья пишет музыку. И какую! Его симфонию играет в филармонии большой симфонический оркестр! А недавно юным гением заинтересовались в Париже, приезжал знаменитый дирижер Пьер Лоше и был просто потрясен. Илья сам дирижировал своей симфонией. И это в семь лет!

Конечно, гены. Но, по всей видимости, очень глубоко спрятанные в веках. Отец нашего вундеркинда учитель истории в обыкновенной школе.

Слышишь, Батя? Это тебя касается, ведь вы меня долго с мамой считали вундеркиндом и тоже хотели сделать музыкантом. Это, наверное, ты свои мечты пытался на мне реализовать. А я сопротивлялся. Я с удовольствием слушал, как ты играл на фортепьяно, я гордился тобой. Но музыка не притягивала меня, и ничего во мне от музыкального вундеркинда не было. Теперь я это знаю, когда познакомился с Ильей.

Кошерин тряхнул головой. «Батя»! Это он к нему обращается, или это очередной выдуманный персонаж? Кажется, все-таки к нему.

Было такое, было. Хотел сделать Витю вторым Рахманиновым.

Купили пристойное пианино «Petrov», наняли учителя, студента консерватории. После нескольких занятий студент сбежал. Виктор активно не хотел учиться, хотя способности были выше средних, единственное, что успел определить студент.

Взяли нового учителя. Виктор сразу понял, что старый педагог зависим от заработка и просто так, как студент консерватории, не уйдет.

Сначала играл неряшливо гаммы, а затем начал колотить по клавишам кулаком.

Как-то застал Кошерин в скверике неподалеку от их дома плачущего старого музыканта. Не выдержал и он.

Отдали Виктора в музыкальную десятилетку. Там был коллектив, который положительно мог подействовать на сына.

Но нашел там Виктор… свою первую любовь. Звали ее Оксана, и была она его учительницей по фортепьяно. Красивая дивчина с плотным стройным телом, к тому же прекрасная музыкантша.

Кошерин и сам заглядывался на Оксану, на молодое роскошное тело и длинные косы, которые мало кто носил в ее возрасте. Но совершенно случайно узнал, что отец этой девушки полковник милиции, и отступился. А так, кто знает, чем бы ухаживания его закончились?

Тем более, что Оксана, когда он зачастил на ее занятия, начала подавать знаки, что не против завести небольшой романчик с влиятельным директором, который приезжал в музшколу на шикарной «Волге».

А Виктор влюбился. Узнал об этом Кошерин от самой Оксаны.

Как-то остались они одни после занятий, Кошерин вызвался подвезти девушку, он еще не знал про ее отца.

Оксана очень волновалась, он было подумал, что сейчас последует признание в любви, и они поедут… Но оказалось, она хотела ему рассказать об ужасном поведении его сына.

— Вы представляете, он ко мне под юбку залез! Подошел, обнял и полез туда, куда не следует.

А потом признался в любви и сказал, что ходит в эту школу из-за меня. А я ему сказала, что у меня папа милиционер, и он заберет за такое поведение его в тюрьму.

Кошерин видел, что рассказывает Оксана ему с удовольствием и в том месте, где говорила, что Виктор залез под юбку, даже раскраснелась от воспоминаний.

Он забрал Виктора из музыкальной школы, а Кристине сказал, что теперь пусть сама занимается творческим воспитанием сына.

На эту тему у них был давний спор. Кошерин настаивал на так называемом творческом, а Кристина на практическом воспитании.

— Его надо учить тем вещам, которые пригодятся в жизни, — настаивала она. — Ты сколько учился игре на фортепиано! И что? Теперь раз в месяц сядешь и поиграешь. И то после хорошей выпивки. А сколько лет потрачено впустую!

Виктор должен учиться только тому, что пригодится ему в жизни.

Кошерин и отдал ей сына — пусть учит. Да и времени на сложные педагогические эксперименты категорически не было.

А теперь читает, что именно он хотел сделать сына вундеркиндом. Разве вундеркиндов делают? Они рождаются готовенькими. Природа сама выбирает их из серой массы и ставит на пьедестал.

— А теперь, Батя, — продолжал читать Кошерин, — я вкратце познакомлю тебя с действительно интересными способностями, которые появились у меня после одного случая. Помнишь, как ты меня ударил по лицу? Наверное, забыл, хотя такое не забывается. Я, во всяком случае, это запомнил на всю жизнь. И этот эпизод сыграл решающую роль в выборе профессии.

Я задался вопросом, почему ты так ненавидел меня, ведь такую оплеуху закатить малолетнему сыну просто так невозможно. Это был сгусток пара, который выпустила твоя душа. Это был ответ чему-то, что тебя бесило во мне. А что тебя могло бесить? То, что я не хотел заниматься музыкой?

Так это не я, как личность (которая только зарождалась) не хотел, а моя природа. Под природой я разумею все, что заложено во мне.

У меня был один пациент в Павловке некий Зимин, профессор психологии, который и пострадал на своей теории надприродного человека. Он, видишь ли, сам себя захотел создать. Как конструктор или проектировщик: начертил чертеж и по нему построил себя.

А подвигло на это его посещение сельскохозяйственной выставки. В одном из павильонов он увидел муляж коровы, которую сконструировали канадские инженеры — генетики. И, как он выяснил, эта корова уже на 75 процентов соответствовала их расчетам.

Так почему подобное нельзя сделать с собой? Этот Зимин долго беседовал с учеными, а затем долго собирал специальную литературу. И начал эксперимент, который и привел его ко мне в больницу.

Вот что было замечательного в этом индивидууме. Он считал себя почти Богом, потому что выполнял все заповеди. Он стал справедливым, честным и так далее. Идеальным человеком!

А когда я спросил его, не считает ли он, что в основу его проекта была заложена ложь, задумался.

А потом написал трактат о лжи. Оказалось, что такого понятия вообще нет в природе. Ложь — всего лишь средство, необходимое для выживания. И она начинается с появлением человека на свет. Единственный момент идеальной честности — это процесс появления человека на свет.

Крик новорожденного тому подтверждение. Единственное, что заставляет человека не врать, это боль. Не зря ведь и пытка придумана, не каждый выдерживает испытание, и рассказывает правду, если, конечно, всю правду можно рассказать.

— Так вы считаете, что родившийся ребенок начинает лгать, когда он оказался по эту сторону жизни? — спросил я.

— А как же? — даже изумился моему вопросу Зимин. — Он хочет есть и начинает уже в таком возрасте хитрить. А на хитрости ложь и основана.

Все свое детство человек только тому и учится, что врать. Иначе не заработаешь ни сладкого кусочка, ни мороженого. Чуть что, начинает плакать, папа с мамой раскисают и выполняют любые его требования.

Ну, а что дальше происходит, всем известно. Ложь становится сутью жизни.

Возьмем ту же школу. Там оценки ставят вовсе не за знания, а за поведение, толерантность и причастие к социальному слою. Редко попадают педагоги, которые согласны на жизнь в клетке со змеями.

Вы видели, чтобы обезьяна изменяла свой скелет и формы, или крокодил? Животные живут по другим законам, они практически не врут, за исключением той же хитрости. И все ради продолжения рода, про который они также ничего не знают.

Да и сами знания есть ложь. Естественно, существует набор неопровержимых доказательств, выведенных благодаря наблюдениям и опыту. Но к знаниям они не имеют никакого отношения.

Наука основана на гипотезах, а гипотеза на способности человека выдумывать.

Мы гордимся, что у нас есть фантазия. Самая зловредная штука. Она делает из человека самоубийцу. Всю свою короткую жизнь он отдает, порой, тому, чтобы реализовать свою неуемную фантазию.

«Не верю» — это правильно сказал Станиславский. Правда, он обращался к актерам. Но человек и есть актер.

Вот такие у нас были разговоры. Потому Зимин и попал в Павловку, что в конце концов… заврался. Если, как он заметил, спортсмен лжет своему организму, наращивая непредусмотренные для него природой мышцы, то сам он полностью изолгался, вообразив себя «достойным человеком». Естественно, другим, он отвел роль «недостойных». Мы это уже проходили во время Отечественной войны.

Нечто похожее было и в тебе, Батя. Ты хотел разрушить мою природу и заставить всю жизнь лгать с помощью музыки. Ведь бездари лгут в геометрической прогрессии. Они и хватаются за ложь, потому что у них больше ничего нет. А это единственный инструмент, который может обеспечить карьеру, удобства в жизни и… власть.

Власть — вершина лжи. Тут и особых комментариев не требуется.

Мало научиться сносно играть гаммы, а затем и целые концерты. Надо их играть так, чтобы подчинить музыке других людей. Я не могу утверждать, что подчинение таким образом благотворно действует на общество, поэтому пусть лучше нами все — таки управляют таланты. Хотя и тут опасностей тьма.

Сам ты музыкантом не собирался стать, а меня хотел отправить на заклание своей мечты.

Я это понял после той пощечины. Она на многое открыла глаза. И на то, в частности, о чем я сейчас говорил.

Присматриваясь к тебе (ты был ближе всего ко мне), к твоему отношению к матери, работе, я видел и себя. Я взял тебя в пример, каким не надо быть. И начал разрабатывать свой проект, как сделать так, чтобы этого добиться.

Я много расспрашивал себя, а мог бы я ударить собственного сына, как ты, наотмашь со всей силой (а силища у тебя есть, у меня чуть зубы не повыскакивали)?».

Кошерин как от мощного магнита с трудом оторвал глаза от бумаги и возмущенно выпрямился. Руки его дрожали, в глазах набухли слезы.

Что же это такое тут написано, и зачем? Кошерин поднял рукопись, весила она килограммов пять. Сколько же самых разных слов здесь заключено! И все они адресованы ему. Это что, цель у сына была такой — посвятить отцу книгу, в которой он разберет его личность по косточкам? Или это исповедь собственной заблудшей души?

Скорее всего, Кошерин стал таким же объектом наблюдения, как и вундеркинд — композитор, психолог. Кто еще?

Кошерин перевернул рукопись, перелистнул последнюю страницу и увидел перед собой чистый лист. Он судорожно начал листать к началу, но кроме чистых листов, ничего не обнаружил.

Вот уже и заглавие, но за ним тоже ни строчки. А где же текст, который он читал?

Кошерин вернул рукопись в прежнее положение и перелистнул страницу. Текст был на месте.

Что это? Мистика какая — то! Во всяком случае, с таким феноменом Кошерин встречался впервые. Правда, он где-то читал, что в секретных переписках используются специальные чернила, которые при чтении посторонним тут же уничтожаются его полем.

Фокус заключается в том, что только автор рукописи может позволить перелистывать рукопись как ему вздумается. Другим же оставлен один вариант — последовательного и медленного ознакомления с текстом. Как только чтец начинает торопиться, пытаться опередить события, все написанное тут же исчезает.

Это как нынешние замки с секретами: наложил ладонь, видеоглаз считывает твой код (линии кожи, или даже температуру тела) и определяет хозяина.

Тут, кажется, все понятно, но почему Виктор не хочет, чтобы можно было сразу прочитать концовку? Что — то скрывает, или ему важно, чтобы его труд был прочитан от корки до корки?

В кабинет вошла Роза.

— Что — то произошло? Вид у тебя убитый?

— Ты читала эту рукопись? — спросил Кошерин…

— А что такое?

— Читала или нет?

— Пыталась, но не получилось.

— Что не получилось?

— Слушай, ты что — следователь?

Я не следователь, а отец, и у меня сбежал сын, которого я видел вчера с тобой. А теперь я пытаюсь прочитать его рукопись и не могу это сделать так, как мне нужно.

— Ты сразу хочешь узнать, что написано в конце?

— Какая умница.

— Напрасное занятие. Твой Виктор не только отличный психиатр, но и изобретатель. Как — то он мне рассказывал…

— Ага, как — то! Это не вчера ли случайно?

Кошерин почувствовал, что сейчас пытается спровоцировать Розу грубым нажимом. Долго она такого давления терпеть не будет.

И все же неодолимая сила тянула на гладиаторский бой. Он просто чувствовал потребность в нем. Кто знает, может, в пылу сражения и проскользнет новая, так ему необходимая, информация о сыне.

Собственно, уже и проскользнула — «как — то он мне рассказывал».

— Ты меня хочешь разозлить? Не удастся. Твой сын — твои проблемы. Я к этому никакого отношения не имею, А тот мужчина, которого ты принял за Виктора, просто мой хороший знакомый, отец моего ученика Андрея Седого, которого я готовлю к конкурсу Горовица.

Ему уже не хотелось ссориться с Розой. Он и так жизнь ей испортил.

Хотя, почему испортил? Кто знает, какой эта жизнь у нее должна быть? Тот факт, что человек устанавливает какой — то порядок действий в своей жизни — родился, учился, влюбился, женился, родил и умер — еще не говорит, что так оно и произойдет. То есть, что родился и умрет — точно, а все остальное вилами по воде писано.

Кто более всего уповает на соразмерность своего существования и хочет проплыть по спокойной реке, наслаждаясь каждым глотком воздуха, тот обязательно попадет в бурю. И его судно может быть серьезно повреждено или даже затоплено.

Если рассматривать с таких позиций жизнь Розы, то Кошерин в этой жизни сыграл только положительную роль. Она была простой студенткой — лимитчицей. Это он купил ей шикарную по тем временам и очень дорогую по нынешним квартиру. Он отдавал ей деньги и свою любовь, или то, что он так называл в минуты особой близости. Какие могут быть к нему претензии? Его жена Кристина не получала столько внимания.

Потому и обокрала тебя, не без горечи подумал Кошерин, вспомнив найденный у него дома тайник.

Роза смотрела в окно, словно провожала корабль, который увозил ее самого дорогого человека. Так и казалось, что сейчас вытянет руки вперед и запричитает.

— А перед тобой страницы открываются? — спросил Кошерин. — И зачем ты читала рукопись Виктора, ты ведь его недолюбливала?

— Только потому что он твой сын, — голос ударился в оконное стекло и эхом отскочил к Кошерину. — Слушай. Роза обернулась и медленно начала наступать на Кошерина. — Ты чего ко мне прицепился? Разве ты не видишь, что женщина устала. Или я, по — твоему, не могу устать от такой жизни, когда человек, к которому ты относишься лучше, чем к другим, начинает тебя поедом есть из — за каких — то подозрений. От этого можно очень сильно устать, Кошерин!

Я тебя звала? Нет, я тебя не звала. Так в чем дело?

— Ты хочешь, чтобы я ушел и освободил место этому… конкурсанту?

— Ну, и дурак же ты, Кошерин!

— Я тоже устал, а мне еще предстоят такие треволнения, что и жить не хочется. Ты же видишь, я должен отвечать на многие вопросы, которые в последнее время возникли. А как бы я хотел вместе с тобой вот сейчас плыть на белом теплоходе и смотреть на море; как хорошо вытянуть ноги, зажмурить глаза и отдаться легкому покачиванию волн и своим мыслям. И думать, думать только о приятном.

— С тобой все в порядке? — спросила Роза, заглядывая в глаза.

Действительно — в порядке?

С того самого момента, когда впервые заглянул в глаза капитану Смирнову, понял, что спокойная жизнь его закончилась. Этот капитан все время маячил где — то позади, одним своим присутствием ставя вопросы. И во сне он грозил пальчиком.

Страх — это когда все круглое, и ты не знаешь за что зацепиться, ноги скользят по льду, мысли летят в пустоту, сердце колотится в предчувствиях…

Сколько людей прошло перед Кошериным. В судьбе скольких он принимал самое непосредственное участие. Казалось, уж в чем, а в умении оградить себя от чужого горя, чужого вторжения в душу он умел. Но вот сейчас он был беззащитным, как ребенок.

Простой капитан милиции смог ему испортить жизнь. Всего лишь своими подозрениями. Может, потому и портил жизнь, что подозрения были обоснованными, и Кошерин боялся их сделать публичными?

Обоснованы, да…

Сейчас бы он, возможно, и поехал с Розой отдохнуть. Но весь отдых он бы думал над вопросами капитана и своими ответами.

Уже такое было, но все — таки капитана он не допустил за демаркационную линию, которую сам и построил. И не пустит. И потому навязчивые состояния будут продолжаться, пока…

Мне в пору самому обратиться к сыну за консультацией, подумал Кошерин. Я сам себя загнал в тупик. Не проще ли — все рассказать следователю, взвалив всю ответственность на него. И тогда бы никаких этих эховых мыслей не случалось, его личность не раздваивалась в страхе быть открытым.

Все дело в этом. В человеке существует два мира. Один на поверхности: человек любуется природой, красивыми женщинами, любит своих детей, ходит на работу… А второй сидит в вечной темнице и все простое, светлое и радостное переводит в мрачную игру мыслей. И подземный человек часто побеждает надземного: у него аргументированней доказательства. Потому и с радостью приглашает к борьбе.

Вот Роза: сначала она соврала, что не была в парке вообще. Потом согласилась, что была и с мужчиной, отцом ее ученика.

И теперь подземный человек спрашивает, как жить рядом с вруньей? Ведь соврала не в первый раз.

Роза любила приврать. Здесь и происходил основной водораздел между ними. И эту ее привычку он заметил давно. Слава Богу, он мог отличить ложь от правды. И сейчас ей верить, конечно, нельзя. Чем больше она настаивала, что была с отцом ученика в парке, тем больше крепилась уверенность, что в парке с Розой был именно Виктор.

Значит, у них заговор с Виктором против него. Значит, Виктор никуда не исчезал, а они составили свой сценарий, чтобы… избавиться от него? И тот обед был приготовлен Розой для Виктора, и именно ему она звонила.

Кошерин отдал бы сейчас полцарства, чтобы узнать соответствуют ли его догадки истине.

А с другой стороны капитан Смирнов, который глаз с него не сводит. Кошерин не сомневался, что слежка продолжается. Просто он уже не пытался ее обнаружить, иначе бы его жизнь превратилась в сплошной кошмар.

Похоже, она уже и превращается. Он постоянно думает о мелочах, деталях в поведении близких, стал подозрительным…

Виктору на него давно наплевать, а Роза выстроила между ними китайскую стену. А куда ему деваться? Он даже уехать не может, дал подписку о невыезде.

— Ладно, я пойду по своим делам, а ты сиди, читай. Потом мне перескажешь, что еще интересного сообщил тебе твой сынишка.

Роза стояла перед ним в своем шикарном сером костюме, в котором она казалась совершенно голой. Тонкая шерстяная ткань подчеркивала таинственную уловку ее бедер, тонкую очаровательность икр, удлиненную простоту ног… В этом костюме она выглядела одновременно дипломатом и гулящей. Очень дорогой гулящей.

— И куда ты собралась? — равнодушно спросил Кошерин.

— К любовнику. Иду слушать, как он будет играть.

— На конкурс Горовица?

— Что — то в этом духе.

Роза ушла. Просто растаяла в пространстве, в котором осталось ее изображение. Фигура Розы еще долго стояла перед ним, словно замурованная в твердый воздух.

Может быть, надо было пойти вместе с ней, заодно побывать на конкурсе, развеяться. Давно хотел это сделать, но не хватало времени. А конкурс очень интересный. Кошерин помнил, как выступал на подобном соревновании, как дошел до второго тура, а потом его отчислили, потому что лауреатами должны были стать совсем другие пианисты.

Но пошла ли Роза действительно на конкурс, вот в чем вопрос?

Это можно легко проверить, достаточно позвонить в филармонию, где проводился конкурс.

Кошерин уже взялся за телефонную трубку, но положил ее на место. Какого черта он будет за ней следить? Надо останавливаться, не то так далеко уехать можно.

Он начал читать рукопись.

Теперь Виктор рассказывал о еще одном своем пациенте, которого также, как и Илью Измайлова, наблюдал в своей клинике.

«С Петькой Олейниковым, писал Виктор, я учился в одном классе. Откровенный двоечник и страшно завистливый. Меня заставили его тянуть по математике, но дело было совершенно бесперспективным. К математике он был туп, как, впрочем, и к другим естественным предметам.

Но зато хорошо играл в футбол, выступал не только за школу, но и районо, а потом оказался сначала в дублирующем, а потом и в основном составе городской команды.

Волей — неволей я следил за его карьерой, так как люблю футбол.

Олейников достиг многого, в составе сборной участвовал в чемпионате Европы и мира. Словом, очень хорошо, что из него не получилось математика.

И вот однажды звонок, ко мне на прием хочет прийти Петр Олейников.

Удивительно, он остался все тем же двоечником. В моем кабинете сразу восстановилась школьная атмосфера.

— Что тебя привело ко мне? — спросил я Петра, когда мы уселись друг против друга.

— Двойку по математике хочу исправить, — не моргнув глазом ответил Петр.

— Ладно, с математикой потом, а сейчас о тебе. Слушай и не перебивай. Ты пришел потому, что не можешь найти с собой согласия.

У тебя есть все: богатство, семья, положение. Три года назад ты стал депутатом Верховной Рады. Вот тут все и началось.

Ты попал в другое общество — откровенных прохиндеев, крупных бизнесменов, бывших государственных чиновников, миллионеров… На поле ты нравишься всем, когда хорошо играешь. Когда нет — тебя освистывают.

На поле депутатском ты стал рядовым, показать свой класс не можешь в силу плохого образования (я тебя так и не дотянул до хорошего уровня) и неумения работать в парламентском режиме.

Иными словами, ты стоишь едва ли не на последней ступеньке иерархической лестницы. И для тебя это некомфортно, ты привык к другому — быть на виду, принимать поздравления, колотить крупные деньги одной правой и ко многому другому, что казалось тебе естественным и единственным ценным в этом мире.

А тут… Словом, у тебя сначала началась вялая шизофрения, а теперь она и совсем разгулялась. Дай мне свою руку.

Петр, как загипнотизированный, отдал мне правую руку. Собственно, я его отключил уже после двух первых фраз, а теперь достиг самого ядра.

Примитивная личность. Человек всю жизнь развивался однобоко, состоял из нескольких более менее интересных информационных блоков, остальное — хоть сейчас на помойку выбрасывай.

Вот что удивительно, это был еще моральный человек. Он даже пытался в Бога поверить.

Я увидел просто хорошо несчастного человека, который растерялся, когда у него забрали игрушку. Растерянность привела к столкновению поверхностного и подземного человека, последний легко разрушал то, что было понятным и приемлемым.

Вот откуда и трагедия. В психологическо — психиатрический мир Петра я вошел легко и пробыл там недолго. Все и так понятно.

Когда мой бывший одноклассник очнулся, у меня был для него выписан рецепт.

Немедленно бросить депутатскую работу и снова заняться футболом, лучше всего стать тренером. Завести семью, чтобы был центр притяжения… Все психические болезни, Батя, происходят от того, что человек теряет силу притяжения к своему месту на земле. Его и швыряет по волнам, прибивая то к одному, то к другому берегу.

Если ты сам не стал капитаном своего судна, то так и будет в твоей жизни. Капитан— это воспитанная воля.

Недавно я прочитал удивительную книгу «Как стать евреем». Всем начинающим психиатрам обязательно следует познакомиться с канонами иудаизма. Там очень много знакомого для тех, кто прожил при тоталитарном коммунистическом режиме. Та же полная подчиненность Богу, те же ограничения, но с одной поправкой — все более жизненно, чем у коммунистов.

Дисциплина по-еврейски — это выполнение хотя бы главных положений Торы.

В иудаизме все расписано, вплоть до того, какую пищу можно есть, как готовиться к половому акту, как отдыхать. Человеку, по сути, остается лишь следовать всем этим правилам Письменной и Устной Торы, Талмуда, и ты станешь настоящим евреем.

Мы бы так жить не смогли. Всю жизнь, по сути, отдать выполнению воли господней, молиться, молиться и молиться. Есть кошерную пищу — не смешивать молоко с мясом, тщательно отмывать посуду, если там находилось мясо, по воскресеньям молиться, изучать Тору…

И так изо дня в день. Свободному человеку такая религия не подходит.

Но именно такая постановка вопроса — Бог: «Делай, как я» — приводит к тому, что среди евреев очень мало психически нездоровых людей. Их таланты реализуются в процентном отношении гораздо выше, чем у других народов, они прекрасные семьянины и честные люди. Наверное, потому их отовсюду гонят и презирают, самим слабо добиться такого.

Мой Петр был полной противоположностью. Человек без стержня. Но спорт приучил его к самодисциплине. Он прекрасно знал, что без ограничений (а дисциплина и есть в большей степени ограничения) он утеряет свой футбольный статус. Поэтому не пил, тщательно тренировался и выполнял указания тренеров. Многие его партнеры по мячу не умели и этого делать, хотя могли быть намного талантливей.

Ты спросишь, зачем я тебе рассказываю все эти истории. Заподозришь, что я подвожу к твоей личности и начну копаться в твоем подземном мире, который я отлично знаю. Нет, Батя, смысл тут в другом. Но об этом позже, потерпи».

* * *

Кошерин заморгал глазами, словно его обманули, показали конфетку и тут же спрятали ее. Он только что сам хотел прекратить чтение и подумать над этим вопросом, зачем ему все это рассказывает его сын?

Виктор опередил. Вообще создавалось впечатление, что он сидит за его спиной и надиктовывает ему слова, а перед глазами Кошерина всего лишь чистые листы бумаги.

Иначе, как понимать, что Виктор чувствует его реакции и в тот самый момент, когда Кошерин хочет произнести фразу, она уже читается в книге.

Кошерин перевернул страницу. Чистый лист. Он заглянул на первую страницу, и на той не было ни буквы.

Но ведь он читал сейчас рукопись, читал… Но стоило перестать читать, и рукопись превращалась в кучу чистых бумажных листов. Что за бред? Бред, бред, бред…

Больше ни строчки. Хватит, решил Кошерин. Не то так и свихнуться можно.

А разве я уже не свихнулся? Чего от него хочет Виктор, который прячется за спиной?

Теперь можно идти к капитану Смирнову, сообщать радостную весть, а заодно и забрать заявление и закончить расследование.

Потому что очевидно, что вся эта затея — хорошо спланированная акция Виктора и Розы. И все для того, чтобы вывести его из равновесия, заставить жить в мире подозрений. И загнать его в психиатричку и что… ради чего все это?

Словно молнией ударило Кошерина. Как же он сразу не сообразил! Их связь длится уже давно, просто он ее не замечал, а им он мешает. Он стоит у них на пути, его следует убрать. Убить, например, как Кристину, или упрятать с глаз долой.

Кошерин встал и нервно заходил по кабинету. Самое время вернуться на работу. Отдыхать он уже не сможет, это точно. Но там сидит довольный Крон, которому он добровольно отдал власть… навсегда.

Сейчас Кошерин многое бы отдал, чтобы вернуться в мир, из которого он так легко ушел. Мир заседаний, протоколов, командировок, гостиниц, завтраков и ужинов, присутствия на концертах и светских раутах…

Этот мир был праздничным, блестящим и громким. А тот, в котором он сейчас очутился, пронзен зловонной тишиной, постоянными стрессами, подозрительностью и, в конце концов, болезненными ощущениями.

Уж теперь он точно пойдет к капитану, все ему расскажет. Что значит все, если капитан нашел тайник? Он уже и так многое знает о Кошерине. Чем-то Смирнов напоминает Виктора с его рукописью.

От неожиданности Кошерин сел на краешек стула и чуть не грохнулся: стул уехал из — под него и перевернулся. Кошерин едва удержался на ногах и в таком, полусидячем, состоянии находился длинную — предлинную секунду. Он как бы завис в воздухе.

Этого мгновения ему хватило, чтобы осознать всю глубинную глупость своего положения. Он завис над жизнью. Ни туда, ни сюда. С той стороны капитан, с этой Виктор. И где-то сверху еще Роза, смеясь, наблюдает за его кувырками и поздним саморазвитием.

Правильно написал Виктор про евреев и Петра. Это он про Кошерина написал, ему растолковывал очевидные истины, это ему посвятил рукопись, чтобы направить на путь истинный.

Или сбить с него?

Кошерин подошел к зеркалу и долго смотрел на себя. В зеркале стоял совершенно чужой человек, который из — под нахмуренных бровей разглядывал своего врага. Со злобной ухмылкой и жаждой понять, какие еще есть уязвимые места у этого мерзкого существа.

Это же надо было столько прожить, чтобы увидеть себя таким. Кошерин отошел от зеркала и покачал головой. Он почувствовал на плечах некий шар, который едва не скатился вниз и не разбился. Было полное ощущение, что он чуть не потерял голову.

Это еще что за напасть. Вдруг ударила резкая боль — чесотка в правую ногу, предпальцевую подушечку. Странно — противное ощущение: одновременно болит и чешется.

— Двигаться, двигаться, — сказал себе Кошерин, а не то сейчас еще и удар хватит.

Он быстро собрался и вышел из квартиры. И только на улице вспомнил, что не закрыл дверь. Вернулся, дверь была закрыта, но ключ он не мог найти.

Кошерин начал обыскивать карманы, вдруг увидел, что держит ключ в левой руке между пальцев.

Он не контролирует свои действия. Этак он сейчас забудет, на какой улице находится и потеряется в городе. Точно, надо идти к Виктору на прием. Все его персонажи там уже побывали, и его черед настал.

И в этот момент Кошерин увидел того самого мужчину, которого застукал вместе с Розой в парке. Это был не Виктор, лицо гораздо шире, шея короче, а глаза серые, а у Виктора синие. Синими глаза были и у Кошерина, в молодости девушки очень их любили.

Подозреваемый, как его обозначил про себя Кошерин, прошел совсем рядом, потому и удалось рассмотреть цвет его глаз.

Он искоса глянул на Кошерина и, кажется, ухмыльнулся. Походка у мужчины была без раскачивания, что выдавало в нем чиновника, привыкшего держать осанку.

Кошерин без всякого согласования с собой двинулся следом за мужчиной. Тот зашел в супермаркет.

Кошерин невольно залез во внутренний карман пиджака, где носил кошелек. Деньги имелись в достаточном количестве.

Направо от входа находилось кафе. Мужчина вошел в него. Туда же последовал и Кошерин. Кафе напоминало запущенный сад. Посреди в огромной кадке рос фикус, образовывая шатер, под которым стояло несколько столиков. Дальше находился бар, где сейчас учился подбрасывать и смешивать напитки бармен.

Бар был увит диким виноградом с прикрепленными к веткам муляжами гроздей. Сквозь листву виднелись плавающие в аквариуме рыбки. Столики были из красного дерева, а стулья обиты зеленой кожей.

Мужчина подошел к бармену и о чем — то с ним заговорил. Было видно, что они хорошо знакомы. Бармен — тощий в накрахмаленной рубашке с залысинами на голове — кивал и продолжал подбрасывать алюминиевую колбу.

Кошерин выбрал место у окна. Отсюда хорошо просматривалась улица и помещение кафе.

Тут же к нему подошел официант с толстой книжкой меню.

— Мне 50 граммов водки и чего — нибудь мясного горячего и салат.

— У нас прекрасный шницель.

— Шницель? — удивился Кошерин. — Давно не слыхал, разве их еще делают?

— Мы делаем.

— Ну, тогда шницель и водички.

— Тархун.

— Ее разве еще выпускают, это была прекрасная вода?

— Мы выпускаем.

— Ну, тогда все, — сказал Кошерин своим резким директорским тоном.

Он и впрямь выглядел сейчас как — то растерянно и жалко. Но ведь действительно ни шницелей, ни Тархунской воды он не встречал уже миллион лет, хотя и посещал подобные заведения довольно часто.

Официант принес приборы и хлеб, нарезанный маленькими квадратиками. Один из квадратиков, как когда — то делал еще студентом, Кошерин намазал горчицей и посолил. Когда — то это была бесплатная пища в столовках, и этим блюдом в основном и насыщались бедные студенты. Потом, правда, лафа закончилась, хлеб и горчица стали платными.

Мужчина закончил разговор с барменом и направился прямо к столу Кошерина.

— Можно к вам присесть?

— Пожалуйста, пожалуйста…

— Скажите, зачем вы за мной следите? — опускаясь тяжело на стул, который не замедлил скрипнуть, спросил мужчина.

Кошерин поперхнулся бутербродом.

— Как вы сказали — слежу? С чего бы это!

— Меня трудно провести, еще в парке я заметил вас, как вы за нами наблюдали.

— Вы что из СБУ?

Кошерин положил на салфетку недоеденный бутерброд с четкими отпечатками зубов.

— Что — то в этом роде.

— И знаете Розу?

— Розу Алексеевну?

— Ее самую. Ага, теперь понял. Вы ее ревнивый муж?

— Она не замужем! У вас было свидание?

Кошерин поймал себя на том, что стал подражать капитану Смирнову. Тот тоже вел беседу в нарастающем темпе, не давая время на раздумья.

— Ну да. Мой сын занимается у вашей…

Мужчина изучающе посмотрел на Кошерина.

— Мы в парке и встретились обсудить предстоящее выступление на концерте. Вас устраивает такой ответ?

— А почему он меня должен не устраивать? Не я ведь подсел к вашему столику.

— Я подсел, чтобы прояснить ситуацию, не люблю двусмысленных положений.

— А кто любит, как вас, простите?

— Виталий Леонидович Измайлов.

— Дмитрий Сергеевич Кошерин… Простите, а вашего сына случайно зовут не Илья?

Измайлов испуганно уставился на Кошерина.

— Вы что, экстрасенс?

— В некотором роде, в некотором роде. Ваш сын вундеркинд, пишет симфонии, а вы… Тут Кошерин чуть не сказал, зарабатываете на нем деньги…

— Очень интересно! Вы любитель серьезной музыки и ходите в филармонию. Теперь понятно. Такое бывает.

— Что бывает?

— Преследование, маньячные наклонности. Но я знаю, как с такими поступать. Опыт есть.

— Вы шутите? Я про вашего сына много читал. И не более того. А ни на одном концерте не был.

Кошерин хотел прибавить детское, «честное слово», но вовремя прикусил язык.

— Читали? Интересно где? О сыне пишут редко, разве когда нужно что-нибудь перченое. У нас, знаете, публика дура, а про прессу и говорить не хочется. В серьезной музыке никто не разбирается, и если пишут, то такое…

Измайлов сухо рассмеялся. Кошерин почему-то посмотрел на его руки. Наверное, у него и кожа на руках сухая. Так и слышалось ее шуршание.

— Мой сын лечил вашего сына, — неожиданно сказал Кошерин.

— Виктор Дмитриевич! — воскликнул Измайлов. — Вы отец Виктора Дмитриевича?

Что произошло с человеком. Голос стал слащаво-вежливым, Измайлов вдруг начал сморкаться в платок не первой свежести, размахивать руками да так, что едва не сбил тарелку с огромным шницелем, который только что поставил на стол официант.

Шницель был покрыт желтовато-коричневой корочкой и пузырился изнутри жаром. Он был таким аппетитным, что Кошерин уже пожалел, что затеял такой длинный разговор.

Кошерин развернул салфетку, взял нож, вилку и отрезал большой кусок. Пар выбросился наружу, а верхний слой корки отстал от дымящегося плоского куска мяса.

Кошерин, зажмурив глаза, отослал кусок горяче-сочного шницеля в рот. Заметил, с какой жадностью смотрел на него Измайлов.

— Вкусно, — сказал Кошерин, проглотив первую порцию. — Давно такого не ел. В дни моей молодости выбора практически не было, но некоторые блюда громоздились на небосклоне, как альпийские вершины. Среди них был шницель. Им матушка накормила меня в столовой актеров напротив оперного театра.

— Там была столовая? Что-то не припомню.

— Была, и я там ел шницель. Впервые в жизни! А еще на Крещатике был гастроном автоматов газводы. Там же продавались пирожки с ливером. Это такая штуковина с тонкой прожаристой оболочкой, туго нашпигованной вкуснейшим ливером. Стакан холоднющей сильно газированной воды с сиропом и пирожок с мясом — и жизнь сразу становилась сказкой. И все это удовольствие стоило 44 копейки.

— Значит, вы сейчас как бы в своем прошлом?

— Прошлое не вернуть, но иногда вспоминаешь не без удовольствия.

— Вы интересно выражаетесь, наверное, стихи пишете?

— Я, знаете ли, — разоткровенничался Кошерин, — в юности очень хорошо играл на фортепьяно, выступал с концертами, имел успех. И хорошо понимаю вашего Илью, когда он день и ночь в музыке. Помню фильм о Чайковском, там была сцена, когда совсем еще маленький Петя Чайковский встает ночью и идет к роялю, нажимает клавишу и долго слушает тянущийся густой звук.

В одном звуке для него был весь мир.

— Илья ночью не встает. Ему и днем достаточно, а свои симфонии он, не поверите, сначала рисует. Медленная часть у него величавая река, быстрая — искрящийся водопад. Все как — то связано с водой, пустыней и горами.

— Это здорово.

— Это совершенно не здорово. Ваш сын сказал, что это излом сознания, которое развивается по художественному стереотипу. И еще раздвоенность.

Илья часто видит себя другим человеком, чаще всего композитором. Он не называет ни Моцарта, ни Бетховена, никого другого из известных композиторов, но утверждает, что они пишут музыку вместе.

Тот, второй композитор, из прошлого гораздо талантливей, а Илья как бы у него в учениках, катает, как мы в свое время в школе на экзаменах.

— Так он сам музыку не пишет?

— Он пишет, но вдвоем.

И как же лечил Виктор Илью?

— Гипнозом. Он вел его по пустыне, как Моисей евреев, и заставлял Илью слушать, как поют пески и просил Илью спеть мотив их песни. И Илья пел. Очень красивые восточные мелодии, хотя никогда на Востоке мы не были.

Кошерин доел шницель, выпил вкусную воду. Поблагодарил за компанию Измайлова — старшего.

— Я вам обязательно позвоню. Вы меня очень заинтересовали.

Кошерин шел по улицам города и думал над тем, что Измайлов — старший не просто так появился на его горизонте. Причем не постеснялся сам подойти и сразу выяснить отношения. По глазам видел Кошерин, что он что — то знает о Викторе, его местопребывании. Но все время делал удивленное лицо, когда Кошерин задавал прямой вопрос.

Надо быстрее дочитать рукопись. Она все прояснит. Есть прямая связь между тем, о чем там пишется и тем, что происходит в действительности.

Ведь как только Кошерин начал читать сочиненное Виктором, стали появляться, а точнее, проявляться разные личности. Вот как этот Измайлов, к примеру.

Загадочной выглядит Роза, да и сам Кошерин, что тут говорить, изменился. И минуты не проходит, чтобы он не думал о сложившейся ситуации. Никогда в жизни столько внимания своему сыну он не уделял.

Он им вообще не интересовался. Возможно, в том и есть сермяжная правда, что Виктор таким образом вернул его к себе, заставил заниматься своей личностью.

Зачем это ему, мало что ли дел в своей психиатричке? Вон сколько прелюбопытных личностей вокруг. Тут тебе и вундеркинд — композитор, и депутат — спортсмен.

— Стоп, Дима, — сказал себе Кошерин. — С вундеркиндом мы уже познакомились, точнее, пока с его родителем. Не познакомиться ли теперь и с депутатом?

Кошерин посмотрел на часы. Есть еще время заглянуть в приемную Верховной Рады, где он сможет получить все данные на Петра Олейникова.

В приемной долгое время не хотели давать никаких данных и отгоняли Кошерина, как назойливую муху, пока он тут же в приемной не позвонил по мобилке в справочную и не узнал служебный телефон Олейникова.

Кошерин помахал бумажкой в воздухе, мол, обойдемся и без вас «засекреченных идиотов» и ушел, громко хлопнув дверью.

Он сразу же позвонил Олейникову. Тот оказался на месте, но долго не мог понять, чего от него хочет Кошерин. А когда понял (не зря его Виктор тянул на буксире, и таких берут в депутаты!), тут же пригласил к себе в приемную.

Не прошло и получаса, как Кошерин сидел в небольшом кабинете Олейникова и ждал, когда он переговорит по телефону.

Поначалу Кошерин с удовольствием слушал разговор депутата, речь шла о покупке машин, а потом стало скучно. Простой вопрос превратился в такую бессмысленную болтовню, что Кошерин почувствовал удушье и ему захотелось на улицу.

Какого черта он здесь делает перед этим розовощеким блондином, у которого полторы извилины в голове? Ясно выразить мысль свою не умеет. Такого специалиста к себе Кошерин на пушечный выстрел не подпустил бы. А здесь в высоком кабинете, значит, ему можно сидеть и вершить государственные дела! Вот только государственные ли?

Кошерин снова включил внимание, разговор все еще крутился вокруг машин, которые собирался покупать Олейников в количестве 150 штук. Понятно, что дорогостоящий товар приобретался не для прогулок при луне, а с явным желанием нажиться.

Когда Кошерин снова подключился к разговору, речь шла о том, как транспортировать груз из порта.

Так и хотел стукнуть кулаком по столу Кошерин. Возьми, дурак, несколько спецвагонов и вези «ланосы» хоть на край света.

Но Петр Олейников никак не мог догадаться, что можно таким способом доставить машины к месту назначения. Ему все время хотелось найти 150 водителей, заплатить им за поездку и чтобы своим ходом, ведь это автомобиль, твердил кому — то в телефон депутат, пусть сами и добираются.

Ему казалось это вершиной логики. Действительно, ведь не комбайн какой им переправить нужно, а автомобиль, назначение которого как раз ездить по дорогам.

Кошерин так завелся, что ему хотелось крикнуть: болван ты этакий, возьми ручку и прикинь, сколько ты заплатишь 150 водителям, истратишь бензина, да к тому же рискуешь по дороге попасть в аварию, что повлечет за собой еще немаленькие расходы.

Проще загнать этот автопарк на платформы и таким образом сбросить ответственность на перевозчика. К тому же и намного дешевле обойдется.

А главное, как нудно и долго говорит этот Олейников.

Кошерин пошевелился на стуле, Олейников уловил его белесыми детски — наивными глазами и рукой сделал несколько махательных движений, сидите, мол.

Наконец разговор закончился, и Кошерин все — таки не выдержал, рассказал, что надо делать.

Олейников смотрел на него улыбчиво — выжидательно и понятно было, что он не одобряет решения Кошерина. И еще весь вид его говорил, что некрасиво подслушивать чужие разговоры.

— Я и не собирался подслушивать ваши тайны, — сказал громко Кошерин. — Вы меня пригласили в кабинет, вот я и сидел и ждал своей очереди. Больше ничего, все что вы говорили, я не слышал, у меня своих дел хватает.

Этим заявлением, невольно вырвавшемся, Кошерин заставил Олейникова задвигаться интенсивно за столом. Олейников взял ручку и постучал ею по столу, затем опустил голову и стал что — то искать в ящике.

Только тут Кошерин понял, что своим заявлением «ваши тайны» он как бы вводил разговор депутата по телефону в разряд криминальных договоренностей.

Иными словами Олейников, сидя в депутатском кресле, занимался посторонними незаконными делами.

Кошерин хотел как — то дать понять, что не это он имел в виду. Но понял, что сейчас залезет в еще большую халепу. Депутат Петр Олейников и так уже не знал, куда деть свое красное лицо.

— Я к вам пришел по делу, — сказал Кошерин. — Оно касается моего сына Виктора Дмитриевича Кошерина, известного вам психиатра.

Красное лицо перестало двигаться, пузырчатые голубые глаза Олейникова застыли и выражали глупое беспокойство.

— Как вы сказали?

Кошерин повторил сказанное.

Некоторое время Олейников переваривал услышанное.

— Да, я знаком с вашим сыном, — наконец выдавил из себя депутат. — И что из этого следует?

— Я хотел бы спросить, когда вы его видели последний раз, дело в том, что Виктор Дмитриевич пропал?

— Как пропал? — обрадовано вскричал Олейников, словно этим легким вопросом Кошерин извинял его. — Я у него недавно был на сеансе.

— Недавно, это когда?

— Сейчас, сейчас, — заметушился депутат, — где — то диктофон подевался. Я ведь все его наставления записываю. Ага, вот он.

Олейников достал из гладкого блестящего черного портфеля диктофон.

— Хотите послушать?

Кошерин голоса сына давно не слышал.

— Конечно, что за вопрос.

Олейников нажал кнопку и послышался треск.

— Постойте, такого быть не может, я ведь записывал.

— Может, вы не перемотали? — высказал догадку Кошерин.

— Сейчас, сейчас…

Олейников стал щелкать переключателем, но ничего не получалось, по прежнему диктофон только трещал.

— Чудеса, просто чудеса, такую установку не записать. Это преступно с моей стороны.

При слове «преступно» Олейников быстро глянул на Кошерина.

— Вы понимаете, это ведь мое спасение? Установки Виктора Дмитриевича я всегда записывал и потом пользовался ими дома. У меня уже целая аудиотека его установок. Ваш сын прекрасный врач, он меня лечит от очень сложной психической болезни, которую я заработал здесь.

Хотите, мы поедем ко мне домой и там все прослушаем. Или я сейчас позвоню Турчанке. И она нам по телефону передаст.

— Турчанка — это кто? — строго спросил Кошерин.

— Так я ее зову, она из Турции приехала специально ко мне. Это моя домработница и…

— Понятно. Вы думаете, она сможет найти записи и проиграть их нам?

— А что тут такого. Мы постоянно проводим аудиоконференции. Сейчас и проведем.

Олейников набрал номер и стал слушать. Долго никто не подходил. Наконец, связь была установлена.

— Я сейчас ее на селектор переведу, — бормотал увлеченный делом Олейников. Теперь ему было не обязательно смотреть на своего посетителя, перед которым чувствовал себя неловко и беззащитным.

Раздался голос Турчанки. Глубокое бархатистое контральто.

У нее, наверное, и усы растут, подумал Кошерин.

Турчанка ушла, стук каблуков был хорошо слышим через включенный селектор. Через некоторое время она включила диктофон. Но кроме треска Кошерин ничего не услышал.

— Ты, голубушка, что — то неправильно делаешь, — заволновался Олейников. — Ты посмотри там на рычажок слева, там, где стоп написано. Да, да… Теперь нажми, это перекрутка.

Но ничего не получалось. Диктофон шипел, трещал и плевался обрывками фраз.

А Олейников бледнел, краснел, вставал, садился, стучал пухлыми ладошками по зеркально полированному столу, двигал диктофон взад — вперед…

— Такого просто не может быть.

— Потому что не может быть никогда, — добавил Кошерин.

Ему хотелось смеяться. Ловко все придумал Виктор. Точно так, как и с рукописью своей. Запись мгновенно стирается, потому что ее не должен слушать чужой. Но потом, не сомневался Кошерин, она восстановится. Когда его не будет рядом.

Значит, в данном случае он чужой, не должен слышать голос родного сына.

Кошерин хотел успокоить совершенно разволновавшегося Олейникова, но потом махнул рукой. Получится такая же занудина, как в случае с транспортировкой автомобилей.

— Ладно, пойду, — сказал, вставая Кошерин.

— Нет, зачем же, вы посидите. Я сейчас позову нашего технаря, он мигом все исправит.

— Значит, вы виделись с Виктором несколько дней назад? — уточнил Кошерин.

— И он был в полном здоровье и даже шутил, анекдот мне рассказал. Про компьютеры. Ага, вот этот: «Если долго смотреть в монитор компьютера — в какой-то момент он начинает смотреть на вас».

Представляете, компьютер смотрит на вас глазами тещи? Физиономия Олейникова растянулась в улыбку. И он сразу стал похож на пятилетнего бутуза, у которого отобрали любимую игрушку.

Но это выражение быстро стерлось.

Кошерин внимательно смотрел на депутата. То ли анекдот не понял, то ли увидел что-то неловкое в нем.

Олейников оглянулся, не было ли за его спиной этого неловкого?

В коридоре Кошерин с силой потер лицо, будто боролся со сном. И таких вот берут на работу в высший эшелон власти! Анекдоты рассказывает. Далеко же мы уедем в таком эшелоне.

* * *

Сила слабостью сильна. Виктор все время показывает ему эту свою слабость, а он превращает ее в силу и движется к причине, не понимая следствия. Чем-то все это должно закончиться!

Кошерин сидел перед дневником (так теперь он назвал рукопись Виктора для себя) и думал о том, что попал в ловушку, из которой теперь будет сложно выбраться.

Ошибся он один раз, когда женился на Кристине.

И ошибка состояла в страсти его к женщине. Именно тогда она достигла своего пика, и ему подвернулась Кристина. А если бы подвернулась другая, то он повторил бы все сначала и в том же порядке.

Теперь он в этом не сомневался. Следовательно, ошибку допустил не он, а та сила, которая толкала его к женщине, чтобы взять у нее то, что подсказывала взять его природа.

В чем же здесь его вина? Все та же природа и породила ее. Никто ни в чем не виноват — вот как все получается. Зачем же тогда ему голова на плечи поставлена? Чтобы все оправдывать влиянием природы? Человек не зомби, хотя много общего. Ведь если разобраться, то он всю жизнь бежал к какой-то цели.

Само по себе это глупо, но глупо вслепую плестись по прямой дороге, неизвестно куда. Человек тем и оправдывает свою жизнь, что стремится выполнить поставленную цель.

Какую цель он ставил для себя? Быть успешным, богатым, прожить жизнь в интересных поисках, узнать все о земле, набить свои мозги ярчайшими картинами, чтобы затем было что вспоминать.

Человек невольно делает все, чтобы было что вспоминать.

Недавно Кошерин, отдыхая в парке, подслушал разговор двух стариков. Один из них спал на скамейке, где всегда собирались шахматисты. К нему подошел и присел другой старик и пожурил, что вместо того, чтобы наблюдать красивые каштаны, он дрыхнет.

Первый старик засмеялся, сказав, что во сне он видел более красивую природу. Потом они заговорили оживленно о последних событиях и, в конце концов, стали обсуждать последнюю песню знаменитого шансонье, который пел о французских булочках, которые в 70-е годы 19 века стоили шесть копеек.

И старики принялись вспоминать с таким азартом, что Кошерин чуть не присоединился к ним. Но вдруг он подумал, что этот азарт — просто — напросто неприятие сегодняшней жизни, потому что старики так и не достигли цели в своей жизни, о чем, собственно, с таким жаром друг другу и рассказывали.

Французская булочка являла собой эпоху их молодости и завышенных самооценок. И что в результате? Парк, шахматы, разговоры о том, что в свое время они также поносили.

Человек рождается если не сразу, то быстро, но медленно отмирает. Ему кажется, что это его прошлое, а на самом деле, оно — его смерть, из которой он и состоит. Просто смерть живет с ним всю жизнь и тащит его за руку к своей цели. И вот она цель — совсем близка. А, может, и нет, если верить разным толкованиям о загробной жизни и реинкарнации.

Да что там думать? Всякий день возникают плохие мысли у каждого человека, даже если он и работает как вол. И эти плохие мысли посылает ему смерть, которая живет в нем постоянно, а вовсе не плохая погода или неумеренное потребление алкоголя накануне вечером. Просто смерть имеет разные оттенки.

И вот сейчас она, его наставница и поводырь, приблизилась к нему очень близко и в образе сына задает загадки, которые ему не хочется отгадывать.

Он бы хотел просмотреть окончание «Дневника», но Виктор так устроил, что этого нельзя сделать. Он заставляет его читать страницу за страницей, хорошо понимая, что бросить чтение отец не сможет. И тем самым навлекая известные страдания.

Значит, он так хорошо знает отца своего, что абсолютно уверен, чтение он не бросит.

Не зря Виктор стал психиатром, хорошо изучил весь механизм внутренних мотиваций, а кровушка родная помогает ему заглядывать и в такие темницы души, в которые и сам обладатель души этой никогда не позволял себе заглядывать.

Вот и читай до конца этот «Дневник», греби до конца на смертной галере, пока не покажется берег.

Кошерин еще раз попробовал перелистнуть сразу несколько страниц. И снова ничего не получилось.

И он обреченно продолжал читать дальше.

Роза уехала на работу, Кошерин сидел за тем же столом, и ему казалось, что теперь он будет сидеть за ним вечно.

Глаза лениво бегали по строчкам. Кошерин решил снова обмануть бдительность Виктора, читал быстро, произнося, чтобы никто не заподозрил, слова вслух. Это он читал для Виктора, а свой мозг отключил, не хотел вникать в написанное. Но опыт не удался. Следующая страница после такого чтения вышла пустой. А когда он начал вдумываться в читаемое, она снова была забита текстом.

Сдавшись окончательно, Кошерин читал и с каждым словом все внимательней, потому что теперь Виктор с ним просто беседовал, как если бы они сейчас сидели друг против друга. Да так оно и было, только Виктор был на страницах бумажных листов.

«Вот видишь, Батя, я все-таки тебя неплохо изучил. Ты много раз хотел меня обмануть, а тебе полагается пройти весь путь, в конце которого ты узнаешь кое-что интересное, что тебя касается непосредственно.

Не надо пытаться меня обмануть, я все вижу. Итак, договорились. Ты больше не будешь закатывать истерики.

— Какие истерики? — не выдержал Кошерин. — О чем ты говоришь? Мне просто надоели твои штучки, ты без конца шантажируешь меня.

Знаешь, есть такой афоризм, где-то прочитал: нет опасней мании, чем мания преследования других. Это касается тебя. Я все понял, или ты считаешь, что твой отец тупица первой гильдии? Не забывай, у меня стаж руководства людьми около 40 лет.

Ты, конечно, хороший психиатр, мне о тебе, как о специалисте, только хорошее говорили. Но ты все-таки забываешь, что у меня также имеются извилины. И вот эти извилины говорят мне, что ты начал меня преследовать и откровенно мстишь за прошлое. Потому и придумал этот трюк с исчезновением текста.

Тебе кажется, что тебя в прошлом родители унижали. Но всех детей родители унижают. И не потому, что они злы и нервны, а потому что живут в разных мирах. И один из этих миров — взрослый — требует хорошей организации. В противном случае жизнь превратится в кошмар. Мы и стремились построить твой фундамент. Наверное, были перекосы и злоупотребления. Но это в порядке вещей.

Теперь ты и сам это хорошо понимаешь. Правда, у тебя нет детей.

Ты получил достаточно приличное образование, смог стать хорошим специалистом. Чего еще? Почему нам надо быть привязанными друг к другу всю жизнь? Я уже старик, но помощи у тебя не прошу и просить не буду.

Человеческое общество жестоко и устроено по законам дикой природы. Поэтому столь важны протекции, количество денег, связи…

Все болезни души от соприкосновения с себе подобными. Твоя профессия не лечит социальных заболеваний, не лечит и их симптомы. Поэтому вылеченных от заболеваний психики не так уж и много. А если и есть, то те, у кого достаточен свой волевой потенциал.

Кошерин остановился и посмотрел почему-то в потолок. Он ожидал мгновенного ответа. Но страница была пуста.

Он закрыл «Дневник» и снова открыл его. Листы были чистыми. Связь прервалась. Кошерин чувствовал себя полным идиотом. Перед кем это он сейчас распинался? У него уже не было никаких сомнений, что Виктор рядом, что он жив, играет с ним в какие-о игры.

И вот тебе раз — снова исчез. И рукопись превратилась в обыкновенный старый чистый большой блокнот.

Но ведь диалог был. Иначе кому он отвечал? А рукопись? Он ведь установил закономерность, при которой ее можно читать. А теперь что? Бред какой-то.

Кошерин почувствовал, что его начинает распирать злость. С ним такое бывало, когда все выпадало из рук и шло вкривь и вкось.

Он мог накричать на своих сотрудников, оскорбить ни за что ни про что. Потом каялся, извинялся.

Вот и сейчас накатило. Надоел ему мягкотелый старичок Кошерин, который перед каждым клонится, даже перед Розой, которая обязана ему многим. И сынок ему надоел, и дело, которое он затеял с поиском, надоело. И капитан Смирнов — тоже надоел.

Все, сказал себе Кошерин, покупаю билет и еду в… Куда он может поехать, чтобы обо всем забыть и забыться? Он стар, женщина ему уже не под силу, а без нее где-то там-на островах, в лесах и лугах, в турпоездке — одиноко.

Но разве он боится одиночества? Он умеет быть с собой наедине, разговаривать, отдыхать. Необходимо менять пейзаж за окном.

Почему бы действительно не поехать в тур, скажем, по Европе? Когда-то он мечтал сесть на теплоход и совершить круиз. Море отдаст ему свою энергию, его будут развлекать концертами, рассказами о местах, мимо которых будет проплывать судно, он будет среди людей и в то же время один.

Я и море — это ведь прекрасно! Разве он не достоин такого отдыха?

И тут он вспомнил о капитане Смирнове, который просил его не покидать город, пока не закончится следствие. И потом этот тайник с огромной суммой денег. Вместо моря и белого теплохода тебе грозит грязная камера, в лучшем случае, на двух персон.

Кошерин сморщился от отвращения к себе. Какая мерзость эта жизнь! Только что она была чистой и комфортной, а теперь вонючая и грязная. И ведь никто к нему не подходил, никто не навязывал своих мыслей, он сам все испортил своими размышлениями и домыслами.

Скорее всего, не было никакой рукописи, и Виктора, и депутата Олейникова, и вундеркинда Ильи с его геморроидальным отцом не было. Все это он придумал сам, и ему пора записаться на прием… к своему сыну.

Вот и еще одно прекрасное место для окончания жизни — психиатричка. Там ходят-бродят по коридорам и парковым аллеям такие же умники, как и он, один раз задумавшиеся и не сумевшие из этого задумавшегося состояния вовремя выйти.

* * *

Роза сидела за роялем в небольшом зале музыкальной школы и играла Шопеновский этюд, который почему — то назывался «Революционным». Хочется человеку выразить законченность словами то, что не подлежит описанию никаким словами.

Музыка потому и музыка, что она звучит, а для слов имеется литература. Но это навязчивое название так приросло к воздушному музыкальному замку, что Роза невольно начинала думать о революции, о том, что именно ей посвятил свою музыку гений.

И все укладывалось: этюд действительно был революционным. Но вот она представила себе поле и жару. И звон воздуха и его прозрачность, и музыка Шопена прекрасно легла и на этот внутренний видеоряд.

Человек пульсирует вместе с космосом, а музыка и есть его ритм и звучание.

Но сейчас, играя Шопена, Роза о музыке не думала вообще. Она плыла по спокойной воде, прислушиваясь к жизни природы и соразмеряя свои душевные движения с ней. В такие мгновения она всегда ощущала полнокровность своего естества. Ей казалось, что вот в таком режиме она смогла бы прожить всю жизнь, не общаясь с мужчинами, детьми, начальниками, коллегами.

Скрипнула дверь. Этот звук сразу вышиб Розу из мира, в котором она пребывала.

Сколько раз говорила на разных заседаниях и советах, что пора поменять двери, которые рассохлись и скрипели во всей музыкальной школе, что это недопустимо именно у них, где воспитывается культура восприятия звука.

Но никого, кроме нее, это не интересовало. Человек перестал быть экологическим чистюлей. Он стал всеядным: поглощал всякие звуки.

А однажды Роза случайно застала их директора — элегантного, тонкого знатока Баха и автора нескольких книг о нем, Станислава Щетина — за поеданием примитивного бутерброда, лежащего на примитивной газетной бумаге с масляным пятном. И это пиршество сопровождала вторая английская сюита ля — минор.

Никто не говорил, что Баха нужно слушать, закрыв глаза и блаженно улыбаясь. Но под бутерброд, да еще и на грязной газете! Извините!

Особенно покоробило то, что жирное пятно как раз попало на огромный заголовок спортивного материала о каком-то футболе.

Но и это еще ничего. Директор, сравнительно молодой человек, выпускник Московской консерватории, не убрал бутерброд, а чуть ли не предложил ей составить ему компанию в поедании его.

Наверное, на ее лице кое-что отразилось, с тех пор Щетин стал разговаривать с ней, как со вчерашней выпускницей, которую он взял на работу под большим давлением, оказав тем самым неоценимую услугу.

Вот так легко можно испортить из-за простой глупости. Она просто не смогла изобразить на лице восторг от созерцания бутерброда с совершенно мерзкой розово-зеленой докторской колбасы и прослушивания английской сюиты.

И Бах теперь воспринимался через призму директорского кабинета. И как нельзя избавиться от застаревшего запаха в квартире, так нельзя, оказалось, избавиться, слушая фортепьянного Баха, от грязной газеты и бутерброда с колбасой.

Даже, уединившись дома, слушая Баха, Роза видела перед собой всю эту мерзкую картину.

В зал вошел Илья. Это он скрипнул дверью.

Илья был высоким, на нем всегда был хорошо отутюженный костюм, руки висели плетьми и болтались неуправляемо из стороны в сторону. Илья походил на ученика, получившего двойку по физике. Именно по физике, потому что этот предмет был так далек от его мира, что он не мог понять, зачем он вообще присутствует в жизни. И от этого непонимания становилось обидно.

Не раз Роза говорила Илье, чтобы он учился изображать на лице радость, а не уныние.

— Ты ведь человек вдохновения, должен излучать свет, а поглядишь на твою физиономию, плакать хочется, или пойти на мост любви и броситься вниз.

— А почему именно на мост любви? — спрашивал совершено невинным голосом Илья.

— А потому, что так романтичней.

— Значит, надо бросаться именно там, — соглашался Илья.

Его трудно было пронять. Человек, который сросся со своим внутренним палачом, не умеет смотреть на мир радостно, как просила его простодушная Роза.

Илья все время решал задачу, которая ему уже самому надоела, но которую решить было необходимо.

Роза преподавала ему общее фортепьяно, композитор должен хорошо владеть инструментом. Но Илья не любил фортепьяно, он любил аккордеон, прекрасно на нем играл.

* * *

Отец купил аккордеон, на нем Илье было легко сочинять. У него была половинка «HESSA», который можно было взять на дачу, да и просто погулять с собой. А потом аккордеон имел «готовые» басы, которые сразу давали представление Илье о полном объеме его музыки.

Так или иначе, учился на фортепьяно Илья неохотно. Ему больше нравилось просто общаться с Розой. Потому он и просил, чтобы отец на фортепьяно не ходил, потому что с Розой Алексеевной они вместе обсуждают его будущую музыку, только она понимает, что он хочет выразить.

И это было так. Роза прекрасно понимала внутреннее музыкальное устройство этого гениального юноши. Она и сама имела отношение к композиции.

В консерватории начала писать фортепьянные этюды. Придумывала для себя; пальцы не вышли ростом, и им требовалась специальная растяжка, чтобы брать полторы октавы. Существовали, конечно, классические упражнения для исправления этого недостатка, но Роза сочиняла свои упражнения, и они помогали.

А потом увлеклась и насочиняла целый альбом любовных песен и фортепьянных сонат, которые никому не показывала. Разве что Кошерину. И то, когда он ее сильно просил поиграть и сам садился за инструмент.

Илья был в восторге от ее музыкальных сочинений, предлагал поговорить с директором филармонии, чтобы устроить специальный концерт. Роза приходила в ужас. Она и представить себе не могла, чтобы выставлять напоказ свои сочинения.

Не раз ее вызывал к себе Щетинин и читал нотации по поводу того, что она отбирает хлеб у преподавателя по композиции Юрия Примакова.

Сам Примаков ничего против не имел, ему все эти композиторы уже давно были до лампочки, он мечтал уехать из провинциального Киева в родную Москву.

Илью, конечно, выделял и собирался взять его с собой, чтобы не начинать на пустом месте. Тем более, что в Москве о юном гении уже хорошо знали.

— Роза Алексеевна, я хотел спросить у вас совета, — сказал Илья, поднявшись на сцену.

— Я плохая советчица, Илья.

— А кто же мне посоветует? Я влюбился. Понимаете, вчера был на концерте и влюбился в гитаристку Клаву Горискину.

Роза чуть со стула не упала. Ей показалось, что она ослышалась, но нет, Илья говорил о любви. Клава Горискина, юное дарование, которая покорила своей игрой на совершенно не женском инструменте гитаре Европу, добралась уже до Америки и Австралии. Сейчас она выступала в Киеве, и Роза слушала ее на репетиции.

Это что — то!

Но Илья влюбился? Вот так взял и… Нет, тут что — то не то.

— Ты уверен, что влюбился? — спросила Роза, закрывая крышку рояля.

— Совершенно уверен. Мне кажется, что я ее давно и хорошо знаю, а так как она играет, вы понимаете?

— Так, может быть, ты влюбился в ее игру? — с надеждой спросила Роза.

— Ну, конечно, и в игру тоже. А разве можно влюбляться в игру?

— Еще и как. Сколько девочек по тебе сохнут как раз по этой причине — они любят твою музыку.

— Нет, в симфонии влюбляться нельзя, их надо читать. Как книгу.

— Тебе, конечно, лучше об этом судить, ты же их пишешь… А что такое любовь, ты знаешь? — спросила дрогнувшим голосом Роза.

Илья задумался. Он вообще редко отвечал на прямые вопросы. А тут про любовь. У него было уже сочинено несколько любовных романсов. Но это так — для овладения жанром, как говорил Примаков, давая задание. Естественно, много слышал про любовь, с удовольствием читал романы.

Но вот на вопрос Розы он ответить не мог.

— Так вот я тебе расскажу, что это такое, — видя затруднение юноши, сказала Роза. — Это такое чувство, которое максимально приближает к тебе человека, или наоборот, удаляет его слишком далеко. Но в обоих случаях, тебе этот человек начинает сниться, ты все время думаешь о нем, без него тебе трудно дышать. А вообще словами это трудно передать, потому такие огромные силы бросило человечество — лучших поэтов, композиторов, писателей, художников, — чтобы раскрыть этот секрет. Но это и до сих пор тайна. И, как тайна, притягивает к себе. И будет притягивать.

— Так что же мне делать? Я хочу с ней поговорить, может, в зоопарк сходим.

— А отец знает… об этом?

— А зачем ему знать, его такие вопросы не интересуют.

— Значит, ты мне только сказал?

— Только вам, — подтвердил Илья.

Вот так, Роза Алексеевна! Вы все талдычите ему о своих профессиональных делах, а ему не с кем поговорить про любовь. Он доверяет это свое непонимание пока, но уже с крепким росточком (это видно), ей, учительнице по общему фортепьяно.

И что же она должна делать? Идти к его отцу и предупреждать, что его сыну нужно дать небольшую свободу, чтобы он сходил с девушкой Клавой, которая прекрасно играет на гитаре, в зоопарк.

Может, именно в зоопарке, на фоне слонов и носорогов, юный вундеркинд Илья возьмет за руку другого вундеркинда — певицу и гитаристку Клаву — и скажет ей первые слова любви.

Нет, Илья не скажет. Он будет мяться, мэкать и бэкать, а потом начнет рассказывать содержание своей новой симфонии, которая уже практически завершена.

Но почему она должна еще этим заниматься? Ей мало Кошерина, с которым происходит что — то очень нехорошее?

— Ладно, — сказала Роза. — Я поговорю с Клавой. А сейчас садись за инструмент.

Илья не ожидал такого приглашения. Илья покорно сел за рояль, но не торопился открывать крышку.

— А ты не думаешь о любви, когда сам сочиняешь? — неожиданно спросила Роза.

— Я вообще не думаю, когда сочиняю. А может, и думаю…

— Ладно, об этом поговорим как-нибудь в другой раз. Начали с революционного этюда Шопена.

Роза потому и играла накануне этот этюд, что дала задание Илье его выучить. У мальчика была великолепная музыкальная память. Ему достаточно было пару раз сыграть с листа, чтобы накрепко запомнить ноты.

Илья сидел в задумчивости.

— Ну, — напомнила о себе Роза, — начнем или все про любовь будем думать?

Илья резко встал.

— Нет, Роза Алексеевна, я сейчас не могу играть, но я выучил этюд, он не такой сложный.

— По-твоему, выучить ноты, значит выучить музыку композитора? Интересно. Ты так и к своим сочинениям относишься? А разобраться в тонкостях, нюансах, увидеть что-то новое в уже игранной — переигранной музыке, как тут быть?

— Никак, просто я не хочу сейчас играть.

— Что же мне с тобой делать! Так нельзя, Илья. Ты еще не классик, а время тебе дано для того, чтобы учиться прилежно, осваивать.

— Классическое наследие, — договорил за Розу Илья.

Роза рассмеялась.

— Именно это я и хотела сказать.

Илья рассмеялся тоже. Ему очень нравилась его учительница. Однажды он даже подумал, что влюбился в нее, а она ему ответила. Но он же совсем мальчик по сравнению с ней. Потому он и сообщил Розе Алексеевне, что влюбился, чтобы она не подумала, что он по прежнему влюблен в нее. Это же так естественно.

— Хорошо, — сказала Роза. — Иди, отдыхай. А я переговорю с Клавой.

Илья радостно, чуть не вприпрыжку заскакал по красной дорожке зала.

— Гениальный козленок, — сказала тихо Роза. — Мозг еще совсем маленький, а талант огромный. Вот и учи такого.

И что она скажет Клаве, которая сама, наверное, в кого-то влюблена и вряд ли в Илью. Она удивится, покраснеет, начнет путаться в словах. Или наоборот, расскажет, что влюблена в другого, пусть Илья ее забудет.

В таком золотом возрасте они находятся, что им не любовь нужна, а мысли о ней, ее образ, который должен быть возвышенным и красивым. Обязательно красивым.

Роза много раз наблюдала у девочек, которые готовились к любви и быть любимыми (а этим они занимались постоянно), стремление казаться бывалыми на этом поприще.

Вот эта Клава, она не очень и красива, но зато уже такая старенькая от успехов. Она сейчас играет в свою популярность и обожаемость. И рассказ о любви пусть и вундеркинда Ильи должен совместиться с ее принципами.

Розе и самой было интересна их встреча. Илью она любила чисто материнской любовью, а скорее даже, творческой. Если бы Розу спросили, что означает такой род любви, она бы выдала целую диссертацию. Но коротко это выглядело так — единение душ.

Душа Ильи бурно развивалась. Почва благодатная, чего же ей не расти. Роза занималась с Ильей уже четыре года, и хорошо помнила, как он первый раз пришел к ней на занятия. Тогда у него душа была с кулачок. Он ко всему приглядывался, а главным образом, к себе. Он как бы смотрел на себя со стороны.

Когда Роза ставила ему руки и посадку, то Илья поправлял ее даже. И, удивительно, по делу.

— А я себя вижу, как сижу и играю, — сказал Илья, хотя его никто об этом и не спрашивал.

Роза много читала про вундеркиндов, но запала ей в голову одна характерная ошибка в работе с ними: интеллектуальная недогрузка.

Это влияет на формирование волевых навыков, умение сопротивляться трудностям, не закрепляется привычка к постоянному труду. Ведь так все легко дается.

А что такое интеллектуальная загрузка? Где тот красный огонек, который начнет мигать, когда план загрузки будет выполнен? И что загружать в голову Илье? Объяснять ему правила игры на фортепьяно, тут, конечно, присутствует интеллект в способе схватывания материала, но тот ли это интеллект?

Роза много разговаривала с Ильей о музыке, выводила его в обычный мир и пыталась объяснить влияние музыки вообще и его в частности на людей.

У них даже игра была такая: нарисовать музыкальный портрет человека. Он шли на улицу, садились на скамейку и выбирали для себя персонаж. А затем Илья рассказывал об этом человеке, кто он по профессии, чего достиг и как воспринимает музыку (или не воспринимает ее вовсе).

А однажды она попросила нарисовать свой портрет, а потом самого Ильи.

Беседуя с Ильей о музыке, открывала в себе некие, спрятанные мысли, которые нехотя выползали из теплой постели подсознания (или откуда там еще?) и формировались в типы высказываний.

Илья заражался этой игрой и переставал заниматься фортепьяно.

Получалось, что она его в одном случае недогружала, а в другом перегружала.

А однажды она обнаружила и вовсе замечательную вещь — она начинала говорить словами Ильи, а Илья стал подражать ее мышлению.

Вот тогда она в Илью действительно влюбилась, ждала встречи с ним, чтобы погрузиться вместе в тот запутанный музыкально-философский мир, где все меняется посекундно и звучит красота. Так прекрасно было плыть в лодке с этим мальчиком и указывать ему на движущиеся пейзажи, в которых совершенно не было людей.

Но эти пейзажи звучали, и они слышали эти звуки.

Как-то Роза попробовала «загрузить» таким интеллектом и Кошерина, ведь и он в молодости покорял музыкальный Олимп, был прекрасным пианистом. Но Кошерин лишь пробурчал: «ты никак впала в детство.

Какая огромная разница между людьми: у этого взросляка только одно на уме — карьера, положение, борьба с врагами, которых становилось все больше по мере старения. А у Ильи, у детства — небо чисто, красота насыщена, и дух расширяется от восторга.

Так какая она, настоящая жизнь?

Несомненно, жизнь Ильи.

Таким образом, она как бы жила в двойном незаконном браке. С Кошериным, как гражданская жена, а с Ильей, как духовная наставница, мать и сестра.

А что у нее еще было? Скучное прозябание в музыкальной школе, общение с выброшенными за борт большой музыки вялыми женщинами и плаксивыми мужчинами, у которых к их профессии было чисто потребительское отношение и зависело от уровня нищенской зарплаты (уборщица их же школы зарабатывала больше, потому что работала еще в конторе рядом).

Вот она и жила своим двойным незаконным браком, пока вся эта конструкция, сооруженная ею, не начала распадаться.

Во-первых, появился Виктор на горизонте. Он возник так неожиданно, что Роза даже сначала не поняла, кто он.

Конечно, она знала о сыне Кошерина, знала, что он примерно одного возраста с ней, видела его фотографии и даже несколько раз живым, но издали.

А тут приходит в ее класс еще сравнительно молодой человек с внимательными серыми глазами, немножко смотрящими в разные стороны, отчего трудно сосредоточиться на лице. Приходит и говорит, что он сын Кошерина, ее любовника и хочет с ней поговорить.

Она просто испугалась, потому что знала, что он психиатр, что от него ничего скрыть нельзя. Так оно и было. Его глаза сразу поглотили ее, и на поверхности остался только ее голос.

Она сразу сдалась на милость победителя.

А Виктор пришел с просьбой оформить ее с отцом отношения.

Это было так неожиданно, что Роза на первых порах ничего и сказать не могла, а только сглатывала слюну и судорожно вдыхала воздух.

— Вы успокойтесь, это не он послал меня.

Он никогда вам предложение не сделает, стар и битком набит комплексами.

— А зачем вам это? — спросила она осипшим голосом. — Вам-то зачем? — сказала уже уверенней.

— Затем. Мне это нужно, так спокойней можно будет разъехаться. Я жить с ним больше не могу. Но если я начну разговор о разъезде, он может озвереть. Я его знаю. Он собственник, и грамма территории не отдаст. Скорее — деньги.

— Так возьмите деньги и купите себе квартиру.

— Слушайте, — приставил к ней свои глаза, как приставляют к груди в области сердца стетоскоп, Виктор. — Не надо мне давать советы. Я ведь не пришел к вам учиться игре на фортепьяно. Как кстати, мой пациент занимается?

— Ваш пациент?

— Илья Измайлов.

— Господи, Ильюша. Да ведь он совсем маленький!

— Однако это не мешает вам его тайно любить.

Роза смешалась, покраснела. Она давно ждала, что кто-то заметит ее отношение к ученику. Но думала, скорее всего, сам Илья.

— Это не та любовь, про которую вы думаете.

— Я сам знаю, про какую любовь мне думать. Женщина создана для любви. Она даже в пустыне найдет объект для обожания.

Я же вас не виню. Каждый человек имеет свою психологическую защиту. У вас это скрытая любовь. Вы считаете, что только так можно общаться с человеком. И те, кто не отвечает вам, вами выбрасывается на помойку.

Другими словами, у вас жизнь реальна сверх меры. И потом это характерная черта вашей профессии. Среди музыкантов много психологического разврата. И само учительство не более, чем интеллектуальный половой акт.

— Что вы такое говорите, вы ведь профессор? — чуть не закричала Роза.

Слова Виктора вывели ее из странного состояния застенчивости и заставили вспомнить о себе, как таковой.

У каждого есть своя сущность, которая чаще всего глубоко спрятана, но в критических случаях ярко проявляется. Эта сущность не часто извлекалась из подсознания Розы, но несколько случаев было, когда ее заставляли отвечать крупными залпами, чтобы сбить с прицела наступательный пыл нападающего.

— Так как в отношении того, чтобы уговорить моего отца жениться на вас?

— Вы сначала меня уговорите. Или считаете это необязательным? Считаете, что я вообще… недоношенная?

— Вы мне начинаете нравиться. Ей Богу!

Виктор встал и прошелся по классу хозяйской походкой, потрогал клавишу «ля» и нажал ее. Долго слушал.

— Человек, который привык к искусственным звукам сам немного искусственный, — сказал как бы про себя.

— Эти звуки искусственные? — удивилась Роза. — Вы вообще понимаете, что говорите? На них основана вся музыка, все наше воспитание.

— Ваше воспитание. Не перечьте мне. Если я говорю, что искусственные звуки, значит искусственные. Они извлекаются всего лишь от удара деревянных молоточков по металлическим струнам. И всего семь нот.

Звуки ручья или дождя имеют естественное происхождение и в них гораздо больше звучащего пространства.

Но я пришел не дискуссию с вами проводить, а добиться результата.

— Вы уже его добились — отрицательного. Вы меня пытаетесь гипнотизировать, я вас поняла. Не забывайте, что я тоже в своем роде психиатр, и в каком-то плане даже глубже вас. Музыка родом из психиатрии.

Виктор погладил клавиатуру рояля, сел на стул-вертушку и заиграл Шопеновский революционный этюд.

Роза не удивилась тому, что Виктор блестяще играл. А удивилась, что снова слышала все тот же шопеновский этюд. Какие-то сплошные знаки спускались в ее сознание, как парашютисты с самолета, залетевшего высоко в небо.

— Я хочу к вам поступить поучиться играть, — сказал Виктор, вставая и осторожно опуская крышку рояля.

— Вы смело можете ехать на конкурс Чайковского, и мне нечему вас учить. Скорее учиться.

Виктор снова сел, закинул ногу на ногу, подпер правой рукой свой мощный, как у боксера, подбородок и внимательно-задумчиво уставился на Розу.

— Зачем вы так смотрите на меня? — не выдержала Роза.

— Я не смотрю, я думаю.

— Над чем, если не секрет?

— А не отбить ли тебя, Роза, у моего отца. Ты ему уже не нужна, а жизнь у тебя впереди немалая и цветастая.

— Какая?

— Цветастая. Красивая, то есть. Но если будешь меня слушать.

— Да ты Наполеон! И она вспомнила одно забавное изречение, которое тут же и процитировала этому наглецу: «из дома умалишенных вылеченными могут выйти только пациенты, но не врачи».

— Сказано для красного словца. Из дома умалишенных здоровыми не выходит никто. Кто однажды уехал не в ту степь, тот уже не может вернуться таким, каким был до того.

Но, естественно, на нас имеются шрамы, и довольно глубокие иной раз, нанесенные нашими пациентами. Или если грамотней — перцепиентами. Потому что мой метод вывода из болезни, это агрессивное вмешательство. Душу человека надо изъять, починить в своей мастерской и затем вернуть на место.

— Тогда ты сущий дьявол. Ведь душа, побывавшая в твоей мастерской, становится похожей на твою. А это очень скверно.

— Ты развиваешься прямо на глазах. Роза — имя тебе очень соответствует.

— Я учусь быстро, особенно, когда рядом со мной человек, в которого я не могу влюбиться.

— Боюсь, мне придется съезжать с квартиры отца. Что ж, надо подумать.

— Сначала мне.

Роза наконец нашла верный тон с этим зазнавшимся психиатром. Они думают, что, почитав какие-то книжонки с заумными теориями, хорошо изучили человека. А фигу вам. Ни черта вы в человеках не понимаете. Но все же, любопытный сыночек у Кошерина.

* * *

Роза пришла задолго до начала репетиции. На сцене горел дежурный свет, больше похожий на ночник, а в зале витал сумрак, улегшийся удобно на серые чехлы кресел.

Роза села в десятом ряду с краю, чтобы быстро можно было выйти. Она любила эту тишину, в которой мебель и умерший свет разговаривали на одном языке, иногда скрипнув сохнувшим деревом или уронив с металлической фермы, на которой, как ласточки, уселись маленькие прожекторы, невнятный звук давно остывших ламп.

В такой тишине лучше всего думается о себе, своей отдаленности от мира и полном согласии с этим еще не ожившим, заглядывающим в твою душу, миром.

Коловращение миров. Сейчас придет девушка Клава, сядет на сцене на высокую табуретку, закинет ногу на ногу, положит свою большую квадратную (таких еще не видела Роза) гитару и скажет: просыпайтесь люди-звуки, нам пора работать.

И начнется другой мир, который вышибет из человека спокойствие и умиротворенность и насытит движением и любопытством.

Так и произошло. Сначала вдалеке раздались голоса, которые перевоплотились в быстро идущую девушку в коротенькой юбке и огромным гитарным футляром за спиной. Девушка остановилась посреди сцены, в полу-светлой темноте видны были только ее головка с распущенными волосами и кончик грифа.

— Эй! — крикнула Клава. — Есть тут кто-нибудь? Давайте свет. Я уже тут.

Она была тут. А Розы тут не было. Она спряталась, как мышка, даже сжалась в своем кресле, хотя именно сейчас бы ей и подловить Клаву, завести с ней разговор об Илье.

Но так нельзя, впереди у гитаристки работа, а выплывание из темноты зала призрачного существа, да еще и разговор о зоопарке, в котором Илья хочет рассказать девушке о своей любви, могут вызвать нежелательные эффекты.

Роза чувствовала себя воровкой, забравшейся в банк и ждущей момента, чтобы выкрасть диадему.

Конечно, дежурная Ася Викторовна, которая и пустила в зал, ее хорошо знает, но для несведущего она точно выглядит подозрительно.

Сейчас зажгут свет, и она обрисуется во всей своей плоти.

Роза тихонько встала и незаметно удалились в сторону лож.

И в это время включили свет.

На сцене началась возня, Клава раскрыла чехол и долго смотрела на поблескивающую от резкого света гитару, как девочка смотрит на куклу, которая провела беспокойную ночь в темном углу, куда ее накануне вечером упрятала девчонка спать.

Рядом из боковой ложи вырисовался продюсер Клавы. Он заметил Розу, и не обратил на нее внимания. Смотрел на сцену и что-то соображал стратегическое.

Потом он разогнался и запрыгнул на сцену. Подошел, щелкнул языком в щеку гитаристки и ущипнул ее за попку.

Хорошее здоровое приветствие.

Клава на это даже не обратила внимания. Она нагнулась так, что стали видны черные трусики, присела на колени и все так же смотрела на гитару, словно заново знакомясь с ней.

Репетиция была обычной. Клава распевалась сначала без гитары, затем долго настраивала ее, привлекая к этому процессу руководителя группы администрации, который одновременно был «свежей» головой. Потом началась распевка с гитарой.

Как замечательно бархатно и опорно в низком регистре звучал инструмент! Весь зал подтянулся к этим звукам, и воздух сразу уплотнился.

По сцене бегали звуковики, настраивали микрофоны, аппаратуру. И весь этот бедлам составлял свой собственный концерт, который был живым и домашним.

В один из моментов, когда наметилась пауза, Роза подошла к Клаве, прямо из зала поздоровалась.

Клава встала, подошла к краю сцены и нагнулась, а потом присела на ноги. Прямо в глаза Розе смотрели блестящие коленки.

— Розочка, привет! Ты пришла на концерт, как здорово! Я сегодня в хорошем настроении, так что может получиться неплохо. Как ты?

С Клавой они были давно знакомы. Она заканчивала ту же музыкальную школу, в которой преподавала Роза.

Она даже сразу попала в ее класс, потому что отделение гитары открылось два года спустя, и Роза обучала эту талантливую и смышленую девчушку азам игры на фортепьяно.

Мало того, именно Роза посоветовала ей идти на гитару, потому что Клава все время пела. Голос у нее был очень приятный и вполне достаточный, чтобы покрыть небольшой зал. Так что Роза, можно сказать, надела паруса на кораблик Клавы, выбрала курс и подула в благоприятную сторону.

Клава ей часто звонила, а когда Роза приходила на ее концерты, всем рассказывала, что это ее первая учительница.

Концерт прошел успешно. Клава действительно была в голосе, она пела веселые мексиканские, испанские и украинские песни с такой точной национальной интонацией, что, не меняя даже костюмов, перевоплощалась в мексиканку, испанку…

Роза отметила раскованность Клавы и ее ставшее виртуозным владение гитарой. Девушка явно прогрессировала, и с ней становилось интересно.

Есть артисты, которые поют голосом, а есть, которые — пониманием слов, которые произносят. Но редко бывает, чтобы эти два качества соединились в одно. Тогда на сцене настоящий артист со своим лицом, потому что собранное новое качество излагается именно этим лицом. И оно запоминается.

Роза давно уже заметила: всех хороших артистов она запоминала внешне. И это и было проявлением настоящего таланта от Бога. Или как прекрасно сказал поэт Евгений Баратынский: «Талант — это поручение от Бога».

Клава была уже близка к выполнению этого поручения.

Когда они остались одни в маленькой артистической, в которой пахло пудрой и пыльными шторами вкупе с сильными ароматами духов, Роза и сказала Клаве:

— Ты здорово выросла. Тебя интересно слушать.

— Я и сама это чувствую, — с готовностью призналась Клава.

— Я хочу с тобой поговорить на деликатную тему, — сказала Роза, — у тебя объявился поклонник, мой ученик Илья.

— Измайлов? — не удивилась Клава. — Он мне очень нравится. Я в Москве слушала его симфонию, вторую, кажется. Специально ходила, очень глубокая музыка. И откуда это у него?

— Оттуда, откуда и у тебя. Короче, он хочет с тобой сходить в зоопарк.

— Куда?

— В зоопарк. Вот такое странное желание.

— Это же прекрасно. Я давно не была в зоопарке, да и вообще нигде.

— Не кокетничай. Ты весь мир объездила.

— Розочка, миленькая. Да ничего я не объездила. Я все время ловлю себя на мысли, что это не со мной происходит. Вот была в Париже. И что? Я проехала его, как обычную железнодорожную станцию. Не ощутила. Это потому, что много читала о нем, в книгах он гораздо интересней. Или Нью-Йорк! Да я его вообще не восприняла. Стоят небоскребы, мрачные, давят на психику.

А самое интересное, что мне кажется, что я все это вижу во сне. А недавно я придумала в отношении времени, что мы живем сразу в трех состояниях — прошлом, настоящем и будущем.

— Это ты вычитала где-то.

— Вычитала — точно. Мы ведь так устроены. Как хлеб пекут, знаешь? Я видела, как это делает бабушка. Сначала заквашивает тесто, потом лепит формы, а затем засовывает их в печь.

Из печи через некоторое время выходит пышный потрясающе вкусный хлеб. Такой печет только моя сельская бабушка. Я и езжу к ней поесть хлеба.

Так вот и мы так устроены: нас заквасили, придали нам форму, поставили в печь и выпекли. И мы сохраняем сразу три времени.

— Ты в философы ударилась, я вижу. Не рано ли?

— Ну разве думать бывает рано?

Вот так мило они поговорили, Клава пообещала, что перезвонит и скажет точно, когда они смогут пойти в зоопарк.

— И ты с нами, обязательно. Я одна боюсь, — добавила она, прощаясь. — Я очень люблю смотреть на рысь. У меня дома кошка трехцветная, очень ее люблю. Она маленькая рысь.

Роза едва не рассмеялась. Господи, какое все-таки еще дитя. Наверное, это плохо, когда талант так рано раскрывается. Они становятся взрослыми, а в душе еще дети. И этот дисбаланс отражается на психике. Она развивается медленней, чем у обыкновенных детей. Хотя Клава уже давно, конечно, не ребенок. Как и Илья.

Илья обрадовался, что они пойдут в зоопарк втроем, но тут же погрустнел.

— Боюсь, меня отец не отпустит.

— Так ты скажи ему, что идешь с классом на экскурсию, и я там буду.

— Но мы ведь не идем с классом на экскурсию. А врать отцу нельзя. Он сразу узнает.

— Верно, врать отцу нельзя. Тогда возьми его с собой.

— Не пойдет, да и испортит все. Он вообще за мной установил слежку, я все ему должен рассказывать, что делал, с кем встречался. Если бы он мог, то пришпилил бы меня к себе. Мне это уже надоело.

Я хочу поступить в Московскую консерваторию, чтобы уехать отсюда. Меня приглашали.

— Так и отец поедет с тобой.

— Там специальный интернат для одаренных, его туда не пустят. Хочу пожить без него. Ну хоть годик!

Последнюю фразу Илья произнес на таком надрыве, что у Розы горло сжалось.

Илья впервые признался ей о своих отношениях с отцом так откровенно. Раньше, правда, проговаривался о строгости отца, его нетерпимости к чужим людям. А вот сегодня прорвалось.

Действительно, если он ей признался в том, что влюбился, а потом через нее же договаривался о свидании, то почему бы уже и не рассказать, что творилось у него на душе.

Вот в чем трагедия таких ребят: из них хотят выжать даже больше, чем они могут дать. И все из-за жадности родителей, подчас желающих откровенно обогатиться, а чаще из-за простого непонимания, что нельзя воспитывать таких людей в тепличных условиях.

Ничего хорошего из этого не получится. Они должны жить нормальной жизнью, общаться со сверстниками, играть в футбол…

Роза не впервые работала с вундеркиндами. У нее несколько лет назад была девочка, которая играла на фортепьяно, как Бог.

Мама привела ее в школу в три года. Роза сыграла ей одну из ранних сонат Моцарта. Леночка тут же на слух повторила. Это было поразительно.

Леночку показывали в Москве, ее хотели забрать к себе многие выдающиеся педагоги. Но однажды Леночка вышла на балкон девятиэтажки и бросилась вниз.

Это был настоящий кошмар. Розу таскали по следователям, она давала показания. Но, ничего не поделаешь: этим маленьким гениям дается сразу много и много отбирается. Щедро одарив талантом, природа редко заботится о механизмах, с помощью которых можно удержаться в обыденном мире.

Потом, когда Роза засела за специальную литературу, чтобы разобраться наконец, почему с Леной такое произошло, она прочитала, что и продолжительность жизни у таких музыкантов, писателей, поэтов, художников, артистов на 14 лет меньше, чем у обычных людей. Гении — мученики, расплачивающиеся за прогресс.

Не дай Бог, такое случится и с Ильей. То, о чем он сейчас рассказывал, как раз прямиком вело к пропасти. Роза много раз встречалась с отцом Ильи. Это был подозрительный сухой человек, который считал и себя, по всей видимости, гением; сразу давал понять, насколько он выше своего оппонента.

Роза пыталась быть максимально корректной, но трудно было выслушивать наставления совершенно безграмотного человека, когда он учил ее, как вести себя с Ильей.

— Давай сделаем так, — сказала она Илье. — Ты сообщишь отцу, что мы идем на экскурсию от школы. Руководитель группы я, следовательно, я за все и отвечаю. Если у него возникнут вопросы, пусть мне позвонит. Я все подробно ему расскажу.

Илья ушел ободренный, глаза его горели, он уже, кажется, мысленно разгуливал с Клавой по зоопарку.

А Розе пришла, кажется, неплохая мысль: поскольку Илья был на учете у Виктора, почему бы ему не припугнуть Виталия Леонидовича Измайлова.

Дать понять, что Илье нужно больше бывать в коллективе, на воздухе, быть свободным от родительского прессинга.

Она тут же позвонила Виктору. Но в больнице сказали, что он уже несколько дней, как не появлялся на работе.

В тот же день она и от Кошерина — старшего узнала, что Виктор исчез.

* * *

Кошерин чувствовал себя совершенно разбитым. Утром, едва проснувшись, он погружался в мир мрачных предчувствий и душевной боли. Теперь свою прошлую жизнь он видел тоже в мрачных тонах. Словно его бросили на необитаемом острове и окончательно позабыли.

Из этого выходило, что он не научился себя переламывать, собой руководить. Странно, других учил, а сам не научился.

Там была аудитория, зависимые от него люди, изображающие заинтересованность в его обучении. А здесь он был один, и учить себя не умел. Хорошие и правильные слова отскакивали от него. А вот грязные, мрачные прилипали охотно. Отчего так происходит?

Вокруг столько света, а у него темно на душе. Ничто не радует, словно он болен смертельной болезнью, и дни его сочтены.

Дошло до того, что повестка с просьбой посетить капитана Смирнова в пятницу в одиннадцать часов необыкновенно обрадовала его.

Будет хоть с кем поговорить. Говорить придется о неприятном, кто же ходит к следователям за приятным, но все равно осмысленный человеческий голос.

Вот по чему, оказывается, он соскучился — обыкновенному человеческому голосу.

Смирнов поднялся ему навстречу, он был так же чисто выбрит и свеж.

— Прошу, — сказал он, показывая рукой на кресло напротив. — Давно не виделись. Как вы себя чувствуете, Дмитрий Сергеевич?

— Просто — таки хреново, — признался Кошерин. — Никогда так хреново себя не чувствовал.

— Да, бывают такие периоды в жизни, когда все валится из рук. Не зря говорят, идет беда, отворяй ворота.

— Вы накаркаете еще и на беду.

— Вы сами ее, Дмитрий Сергеевич, и накаркали. Ваш сын ушел из дома, а может быть, из жизни только по причине сильного раздражения от совместной жизни с вами.

Нам стало известно, что он оставил какую — то записку, о которой вы нам ни слова не сказали.

— Оставил. Диковинную записку, которую читать могу только я и то на определенных условиях.

— Что же это за такой диковинный труд, и почему вы мне об этом не рассказали? Знаете, как на юридическом языке называется такое действие? «Сокрытие важных вещественных доказательств».

За это по головке не гладят в нашем ведомстве. А если приплюсовать к этому делу еще и тайник, в котором найдены большие ценности, то сами понимаете…

— Знаете что, Николай Валентинович, арестуйте меня. Мне уже все равно. Я хотел уехать, хоть немного отдохнуть от всей этой трахамудии, но, вижу, вы мне не дадите этого сделать. Так лучше сидеть в камере.

— Что вы такое говорите, побойтесь Бога! Вы, оказывается, слабодушный человек. А проработали столько времени первым руководителем такого большого концерна. Отзывы о вас самые хорошие.

Мы не карательные органы, а разбирающиеся. Мы ищем истину, а вы нам не помогаете. И в тюрьму вам еще рано.

— Рано? В самый раз. Я устал. Вы знаете, что такое, когда человек устает душой. Когда свет не мил? Я никогда ни перед кем не плакался и сейчас не плачусь. Я просто хочу, чтобы вы прониклись тем, что мне уже осточертел мой сын, который играет в какую — то игру, мне…

— А если я скажу, что есть подозрения в совершении покушения на вашего сына и что он погиб?

— Болтовня это все. Он затеял игру. Он же психиатр, знает все такие штучки, чтобы разрушить психику отца и наказать его. А может, у него цель квартиру отобрать. Все, что у меня осталось.

— А вы ведь говорили, что жили с сыном душа в душу. Однажды солгав, вы…

— Кто вы такой, чтобы я вам начал рассказывать при первой встрече о своей жизни? Представьте, я прихожу к вам домой и начинаю задавать вам такие нелепые вопросы. Вы сразу начнете мне рассказывать подробности вашей позорной семейной жизни? Сомневаюсь. Так чего вы от меня требуете?

Вот теперь уже скрывать ничего не надо, все открыто, открытей и быть не может.

— У нас есть свидетельства, что у вашего сына было немало врагов. Вы о них что — нибудь знаете?

— Я же вам уже говорил, что мы жили разными жизнями, хотя и в одной квартире. Иногда Виктор что — то рассказывал мне, но я не помню ничего интересного из этих рассказов.

А враги? На его работе, наверное, про них знают больше.

— Вам фамилия Шубин известна?

Кошерин нахмурил брови. В памяти всплыла веселая физиономия Вики Шубиной и ее мужа Ивана Шубина, который корда — то работал у него в тресте.

— Почему вы покраснели? Вы помните жену Шубина Викторию? Красавица, веселая женщина. И доступная, чем не преминули пользоваться многие…

— На что вы намекаете? — всполошился Кошерин.

— На вашу связь с этой веселой и жизнерадостной женщиной, которую спустя несколько лет нашли в лесу под Винницей повешенной.

— Что вы такое несете, Николай Валентинович! У меня был, не скрою, роман с этой девицей. Вы правы, она бросалась на мужиков. И на меня бросилась. А я был молодым.

— Бурная молодость у вас была. Но у нас есть подозрение, что ваш сын Виктор Дмитриевич Кошерин родился как раз от этой женщины. И вы заставили свою жену Кристину Андреевну принять этот подарочек. И все документы были подделаны достаточно грубо.

Вот они.

С этими словами Смирнов открыл толстую папку.

Кошерин чувствовал, что с ним сейчас случится сердечный приступ. За что, откуда это у них, кто раскопал?

Эту тайну он тщательно скрывал. Все так и было: Виктория, с которой он всего — то несколько раз и переспал, родила ему сыночка. Пригрозила, если он не возьмет его, потому что ей это живое свидетельство их связи вовсе ни к чему, потому что у нее есть свои дети (как будто родившийся Виктор был не ее ребенком), что после возвращения мужа из тюрьмы, она будет жить со своей семьей. А если он не согласится, то она расскажет на его работе, кто он есть на самом деле.

А он был на самом деле уже тогда заместителем директора «Сатурна» и членом коммунистической партии Советского Союза.

Очевидно, на роду ему записано расплачиваться за свои и чужие грехи. Ведь с этой Викой он не хотел крутить шуры — муры. Мужик у нее сел на нары отчасти потому, что Кошерин настоял выгнать его с работы за пьянство. Он его и взял на работу, на хорошую работу, а он начал пить и в конце концов добрался до фирменных запасов спирта и начал воровать, даже в кожу зашивал. Что оставалось, выгнал.

Ну а на безработице Шубин стал пить еще сильней и однажды порезал человека, очень похожего на Кошерина. Мстил таким образом. Так что получилось, в тюрьму сел из-за того, что оказался безработным. А безработным стал по воле Кошерина. Круг замкнулся.

Вот так, желая сделать доброе дело, сделал дело плохое. Да еще и Виктория родила ему сыночка.

Шубин когда вышел из тюрьмы, явился к нему и запросил деньги. Он дал. Потом тот снова пришел. Так продолжалось довольно долго. Кошерин содержал две семьи. А потом Викторию нашли повешенной в лесу, а Шубин пропал.

— Была такая история, — хмуро сказал Кошерин. — Интересно вы работаете. Вместо того, чтобы искать моего сына, копаете мое прошлое.

— Работа такая. Чтобы найти призрак, надо знать о нем все, ведь когда-то он был живым.

— Все мы когда-то были живыми.

— Я вот что попрошу вас сделать.

Смирнов встал.

— Напишите подробно все о своей жизни. Не скрывая. Я не сомневаюсь, что происшедшее с вашим сыном, да и смерть вашей жены Кристины и тайник — порождение вашего образа жизни. Так бывает, человеку кажется, что он живет честно, а на самом деле он живет нечестно.

— Это вы обо мне?

Кошерин тяжело поднялся и готов был сейчас поставить на место этого зарвавшегося капитана.

— Это я обо всех. И про себя в том числе. Имеет такую психологическую особенность человек. Хомо сапиенс.

— Тогда понятно. Я могу идти?

— Идите. Помните о подписке о невыезде. Из города ни шагу.

Кошерин шел по улицам, а последняя фраза, сказанная капитаном, звучала как набат. «Из города ни шагу».

Плохо верилось, что это все происходит с ним. Вот сейчас он завернет за угол, и все обернется шуткой, он станет прежним — уверенным, самостоятельным и влиятельным Кошериным.

Влиятельным… Он вспомнил о множестве высокопоставленных друзей, которым он на протяжении длительного времени оказывал услуги. Среди них имеется даже заместитель генерального прокурора. Одно его слово, и этот капитан зашнурует папку с делом на Кошерина навсегда.

Причем Зиновий Лориков, который занимал столь высокий пост в органах правопорядка, был его пожизненным должником. Они вместе проворачивали аферу с кредитом банка.

А что, если действительно? Кошерин остановился и оглянулся, как — будто Лориков находился рядом и ждал, когда он поведет с ним разговор о кредитах и долгах.

Краем глаза заметил, как мужчина в джинсах и белых кроссовках, явно не по возрасту, резко отвернулся.

Снова следят. Этот капитан все-таки достанет его. Надо искать от этих милиционеров защиту.

Кошерин повернул назад, непонятная сила вдруг овладела им. Ему стало все равно. На войне, как на войне. Тебя душат, почему ты не должен обороняться?

Прокуратура находилась в получасе ходьбы. Можно было воспользоваться транспортом, но Кошерин решил идти пешком. Заодно и мысли по дороге приведет в порядок. Полагалось, конечно, позвонить прежде, договориться. Но уже не было сил терпеть, хотелось побыстрее найти теплое и надежное укрытие.

И как он раньше не подумал о Лорикове? Давно полагалось ему напомнить о долгах. Все жалел, да и просто не было никакого желания заниматься своим прошлым.

Не было желания, теперь этим прошлым занялся настырный капитан. И занялся основательно. Вот только, где он раскопал про Вику и правду рождения Виктора? Не сам ли Виктор ему и рассказал?

Кошерин всячески скрывал от сына историю его рождения, а Кристине приказал ему не говорить об этой истории. Даже, помнится, пригрозил. Да и она сама должна была быть заинтересована в сохранении тайны.

Если бы ее родня узнала, ее бы растерзали на куски. Особенно отец Кристины, который так гордился своим талантливым внуком и находил много родного в нем. Одна кровиночка, много раз говорил.

Кошерин едва сдерживался, чтобы не плюнуть тестю в его поганую рожу этой «одной кровинушкой». Кристина все-таки перед смертью рассказала Виктору, откуда он родом. Кошерин хорошо помнил, как однажды сын сказал ему слова, которые заставили бешено забиться сердце в груди:

— Я к матери почему-то никогда не ощущал родственных чувств. Она словно чужая.

И посмотрел на Кошерина своими психиатрическими глазами.

Конечно, Кристина ему все рассказала, теперь никаких сомнений не было.

Ох, жизнь, жизнь! Знать бы, какое из твоих ростков вырастет в дерево, хоть немного бы уметь заглянуть и проиграть будущее. Так бы он поступал? Сколько было у него возможностей рвануть за кордон, вычеркнуть все, что было сделано здесь. Начать все сначала.

Не уехал, болван. А теперь это прошлое гонится за ним, рвет на куски. А он уже стар драться на равных. Да и что такое прошлое, если и сегодня продолжается все то же.

Он просто попал не на ту жизненную колею. Его поезд мчится по рельсам сплошных катаклизмов. Все время он делал не то и не затем, работал как бы на себя, а сам ничего и не получал. Единственное, что и было — гордость карьерной лестницы. Он вытащил фирму из ямы, он создал работоспособный коллектив. Он уважаем и почитаем. У него куча друзей.

Где это все? Хоть бы одна сволочь позвонила, поинтересовалась, как он живет, чем помочь.

Какой радостью светилось лицо Крона, которого он оставил вместо себя. По сути, подарил должность первого руководителя преуспевающей фирмы. Небось, сидит сейчас на его троне и ликует. Нет, чтобы позвонить и спросить о здоровье! Правда, он думает, что Кошерин уехал отдыхать. Да, какая разница при мобилках!

Нет, не позвонит, наверняка собрал совет директоров и первым делом увеличил всем зарплату. Это была его давняя мечта.

Верно, Кошерин не торопился повышать зарплату руководству. Он придерживался иного правила: деньги должны быть заработанными. Никакой уравниловки. Если пошла прибыль благодаря твоему предложению, пожалуйста, ты заработал. А если тыняешься с утра до вечера и руки в брюки, так за что и давать. Впору подумать, не вышвырнуть ли тебя за забор.

Кошерин подошел к зданию прокуратуры. Страшновато в него и заходить. Начавший расти страх, который в нем все-таки удалось посеять капитану Смирнову, разгорелся ярким костром.

Кошерин уже жалел, что пришел сюда. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не понять, что он пришел жаловаться в это с красивой старинной архитектурой здание именно на капитана Смирнова. Наверняка за деревом стоит его наблюдатель-следак.

Он открыл тяжелую дверь прокуратуры и очутился в холле. Кошерин быстро отыскал телефон для внутренних переговоров, нашел фамилию Лорикова. И через мгновение услышал круглый гладкий голос Зиновия.

Голоса удивительно иной раз передают внешность и сущность человека. Даже если бы Кошерин не знал Зиновия, он бы представил себе круглого как шар, толстенького и лысого человека без шеи и с выпуклыми глазами. Этот человек любит поесть, поболтать и днем прикорнуть на рабочем месте. Одновременно вороват, льстив и сам любит сладкие слова, недоверчив и особо опасен. В шарике было много знаний, компроматов, за счет чего и держался так долго в прокуратуре, где власть менялась в связи с политическими событиями ежегодно, а то и по два раза в год.

— Ох, Боже мой! — воскликнул радостным, но уже и с насторожинкой Зиновий. — Каким ветром тебя занесло к нам?

Ну прямо лучшие друзья встретились! Кошерин улыбнулся и сразу стал, кем всегда был в общении с Лориковым. Знающим его подноготную, а потому имеющим власть.

— Есть неотложный разговор, — сказал Кошерин голосом с подстрочником о крупной задолженности.

— Все понял, — сказал скучно Зиновий. — сейчас выйду. Ты же понимаешь!

Что же тут не понимать: разговоры на такие темы в здании прокуратуры вести не следует.

Лориков выкатился из лифта, схватил Кошерина за локоть и потащил на улицу.

— Ты извини, — щебетал он по дороге, цепко держа Кошерина за локоть, — но нам лучше поговорить на бульваре. Там всегда есть пустые скамейки.

Кошерин хотел напугать своего друга рассуждением о том, что его ответ по внутреннему телефону для тех, кто прослушивает, уже все прояснил. Когда говорят, что это не разговор по этому телефону и предлагают выйти на воздух, ясно, что дело будет касаться запретных тем.

А сегодня никаких технических трудностей не представляет прослушать разговор на воздухе и даже за толстым стеклом.

Но передумал пугать, Зиновий был и без того перепуган.

Они уселись на скамейке, и Кошерин увидел, как его следак уселся на такой же скамейке совсем недалеко. А что если и у него есть записывающая аппаратура? Сказать об этом Зиновию? И он решил сказать.

— Ты прав, так что же делать? Нырять под воду или зарываться в землю и там вести переговоры?

Кошерин достал ручку, отрывной блокнот и написал:

«Надо мной нависли тучи, есть такой капитан Смирнов. Он начал копать мое прошлое и уже почти добрался до нашей с тобой сделки с кредитами. Можешь чем-нибудь помочь?».

Лориков прочитал и его шар немного спустился. Явно в штаны наложил.

Он посмотрел на Кошерина умоляюще. Взгляд этот ничего кроме «оставьте меня в покое, мне и так плохо», не говорил.

Зорко оглянувшись, Лориков быстро мелким бисерным почерком написал: «У нас сейчас полное безвластие, вокруг шпики. Узнаю о Смирнове. Если будет возможность, помогу».

А тем временем Лориков спрашивал Кошерина, как дела, как поживает Виктор. Кошерин отвечал, а сами в это время они писали друг другу записки.

Все стало понятным в первую же минуту, но Лориков продолжал заполнять листки. Ему даже, кажется, понравилось так разговаривать.

Господи, подумал Кошерин, до чего же мы дожили! Даже по-человечески поговорить не можем. Напрасно он пришел к этому трясущемуся от страха Лорикову. Он мать родную продаст, если его прижмут.

Про кредиты Кошерин сказал просто так, а сейчас его ударило давление по затылку. А что мешает Смирнову, если он действительно копает жизнь Кошерина так глубоко и основательно, не вытащить из погребов и это дело, которое в свое время здорово нашумело. Шутка ли, разворовать крупнейший государственный банк!

У всех на виду, в мирное время. Разворовывание состояло в том, что брали крупные беспроцентные кредиты, которые и не собирались возвращать. Организовалась такая небольшая компашка своих, которым было дозволено совершить эту незамысловатую операцию.

И втянул в это дело Кошерина как раз Лориков, которому нужна была частная фирма, на ее счета и должны были упасть круглые шестизначные нули с циферкой впереди. Сам он просто, как государственный чиновник, не имел права брать никаких кредитов.

Большая часть, несколько миллионов, досталась, естественно, Лорикову. Но и Кошерин не был забыт.

А потом, когда банк окончательно рухнул, общество инициировало расследование. Но наверху это дело, участие в котором принимали и представители высших эшелонов власти, благополучно спустили на тормозах. В этом опыт имелся большой.

Свою долю Кошерин присоединил к деньгам Лорикова по обоюдному согласию, и деньги были перевезены через границу и положены в один из швейцарских банков. С тех пор про свои деньги Кошерин и не слыхал, а когда интересовался судьбой своего вклада, Лориков убеждал: рано что-то брать, пусть все зарастет травкой. А проценты капают, так что денежки через несколько лет можно будет получить с хорошим наваром.

Кошерин давно понял, что Лориков пытается его денежки превратить в собственные дивиденды. Но решил пока не встревать в конфликты, потому что Лориков и его должность были хорошим прикрытием. Оказывается, и здесь Лориков его предает. Вот что значит хорошее отношение к людям. На голову садятся.

Если покажешь, что ты ослаб, то этот волк в образе шарика тут же тебя и съест. Единственное, что его может вернуть в исходное положение, это страх.

Поэтому на прощание Кошерин написал Лорикову два простых слова: «ты, гнида, хочешь меня обвести вокруг пальца. Не получится. Я знаю, как тебя заставить шевелиться».

А в это же время чуть ли не ласковым голосом Кошерин интересовался делами семьи Лорикова, с которой всего лишь один раз встречался, когда был приглашен на пикник, как близкий друг. Что запомнилось: все семейство Лорикова, включая и детей, все время жрали во время этой вылазки на природу. Не успели приехать на озеро, как сразу же уселись за стол и принялись поглощать продукты, в изобилии привезенные с собой.

Потому дети, жена и бабушка с дедушкой были похожи, как две капли воды на самого Лорикова-шарики разных размеров и возраста.

* * *

— Он такой милый, просто прелесть, — говорила Клава Розе, — я даже не ожидала. Думала, раз композитор, то все время про свою музыку и будет рассказывать.

Роза отпила кофе и пододвинула мороженое к Клаве, которая щебетала, как весенняя пташка.

Встреча гениальной гитаристки и гениального композитора состоялась. И Роза была довольна, что результат оказался даже лучшим, чем ей представлялся.

Сейчас они сидели в кафе, и Клава делала отчет. В зоопарке, куда они пошли втроем, Роза через полчаса незаметно заблудилась, на звонки мобилки не отвечала. Сам ведь напросился, будь мужиком.

Она так и представляла растерянного Илью, который привык, чтобы рядом кто-то был из своих. А тут наедине с девушкой. Страшно.

Но вот, оказывается, они быстро нашли друг друга и им было весело.

Илья, когда явился после встречи, сиял как утреннее солнце. Совсем другой человек.

— Но вот что странно, — замедлилась Клава. — Илья говорит на разных языках.

— Как это — на разных? — не поняла Роза.

— А такое впечатление, что сначала рассказывает Илья, а потом кто-то взрослый за него. И лицо у Ильи в этот момент меняется.

— Ничего странного, — сказала Роза, — он ведь еще и артист, мог изобразить взрослого. Есть такая игра у нас с ним. Кстати, ты знаешь, что Илья еще и дирижер. И учится этому искусству у Адама Марковича Зильберова. Тот его и учит быть взрослым дирижером. Забавно на их репетициях.

— Нет, это совсем другое. Мне кажется, что в этот момент Илья куда-то пропадает. Идет рядом с тобой человек, и вдруг только его оболочка. Он случайно не болен?

От жизнерадостной Клавы не осталось и следа. Лицо ее стало удивленным и задумчивым.

— Ты что — то придумываешь, — сказала бодрым голосом Роза. — Он совершенно нормальный мальчик. Может быть, и ты для кого — то странной кажешься, ты об этом не задумывалась? Человек так устроен, что бывает странным. Это когда его внутренний мир выплескивается наружу, а он сам уходит в себя.

— Нет, нет, — снова застрекотала Клава. — Это не то. Он странный по-особенному. Он даже ростом выше становится, когда говорит. Ну, честное слово!

— Это уже твоя фантазия начинает разыгрываться. О чем же вы договорились?

— Через неделю в филармонии должна состояться премьера его новой симфонии, он пригласил меня. Но, к сожалению, я на его концерт попасть не смогу, хотя сказала ему, что приду, — сказала Клава. — Только сегодня пришла новая разнарядка, и я должна ехать на гастроли в Россию почти на все лето.

— Ну, тогда ваша дружба скоро забудется, — с сожалением сказала Роза. — Жаль. Ты так необходима Илье… для его хорошего творческого самочувствия. Он стал после вашей встречи совсем другим.

— Правда? Глаза Клавы зажглись любопытством.

Да, кажется, у них ничего не получится, размышляла Роза, когда осталась одна. Клаве позвонили по мобилке, и ее как ветром сдуло. Роза даже позавидовала — какая у нее энергетически насыщенная и интересная молодая жизнь. Вся заполнена эмоциями, творчеством, движением. Роины молодые годы проходили совсем по-иному.

Мысли снова вернулись к Илье. Собственно, зачем ей, не основному педагогу этого талантливого мальчика, так углублено заниматься им? У него в конце концов есть свой педагог Юра Примаков.

Он уже заабонировал его на Москву, и через год-два Илья уедет в российскую столицу, заживет совершенно другой жизнью, а от их совместной работы останутся лишь воспоминания.

Но она им занимается. И не только совершенствованием игры на фортепьяно, а еще и выполняет чисто родительские функции. Хотя это ведь сам Илья к ней прибежал со своей неожиданной любовью.

Эта любовь, как вспыхнула неожиданно, так и погаснет в одночасье. Теперь Роза, после разговора с Клавой, в этом не сомневалась. Они столкнулись, походили, посмотрели на зверей, понравились друг другу в основном потому, что много нового было. А пройдет несколько дней разлуки, а судя по гастролям Клавы, и месяцев, и ничего от высоких чувств у Ильи не останется.

Он уже весь в новом своем сочинении, пишет первый фортепьянный концерт. На прошлом уроке показывал основную тему: острая, как нож, вся на качающихся ритмах. Совершенно необычная музыка. Она и поглотит все время Ильи, ему некогда просто будет задумываться о Клаве, о том, что он влюбился. Он и должен влюбляться в этом возрасте. Но ни в коем случае не доводить дело до любви — глубокого состояния комы этого чувства.

Ему есть куда сбрасывать свои высокие энергии. И если появится вампирша — любовь, то может не состояться Илья — композитор, который нужен всем музыкально мыслящим людям.

Роза сидела перед наполовину выпитой чашкой кофе и смотрела сквозь стеклянную стену на улицу. Люди проплывали, как во сне, машины беззвучно напрягали свои колеса, а в их салонах сидели неподвижные, устремленные вперед манекены.

Мир выплавлялся в один пласт, Розе было хорошо, что он становился таким. Она чувствовала, что сейчас попала на свою волну, которая плавно качает ее в этой вечной действительности, где окружающее представляется постелью, в которой ты расслабляешься и мечтаешь.

Что Клава говорила об Илье такого, что ее встревожило? Ах, да — что он вдруг становится другим человеком, взрослым и говорящим по — взрослому.

Роза защитила Илью, она хотела подправить впечатление Клаве, как подправляет мастер макияж у красавицы. Так ведь хочется, чтобы все было хорошо.

Но наблюдательная девушка Клава заметила то, что уже давно заметила Роза. Илья действительно, словно Аркадий Райкин, снимал с себя одну маску и надевал другую. В иные моменты казалось, что ты находишься в театре теней и спецэффектов.

Как — то она сказала об этом Виктору, тот ухмыльнулся.

— Он же гений. А где ты видела гениев без смещений и отклонений? Все, что является отклонением, связано с неврозом. Мозг нам дан свыше, и никто не знает его возможностей, ведь странно, что сначала умирает сердце, а лишь затем это желе вперемешку с мягкими костями. Мозг как бы осматривает свое пространство — все ли уже расписались об убытии из этого света.

Да, гениев без смещения и отклонений она не видела. Она вообще не видела гениев. А то, что Илью так называют, всего лишь стремление и у себя иметь такую игрушку. А почему бы и нет?

Виктор хорошо знал Илью. Его привели к нему, когда у Ильи начались галлюцинации. Он не мог спать, учиться, работать. Инвалид.

А Виктор поднял его, вернул здоровье буквально через неделю. Но предупредил отца, чтобы он как можно меньше общался с сыном.

Он рассказывал Розе о своем методе вселения в человека и руководства его поведением.

— Самое страшная болезнь профессиональных гениев, — рассказывал Виктор. — когда они сохраняют высокий интеллект, а ключ к управлению им теряют. Человека распирает от знаний, желаний воплощать свои мысли, а делать он не может ничего.

Это катастрофа, кессонная психиатрия — так назвал это состояние Виктор.

Потому Роза и уцепилась за вдруг вспыхнувшую любовь Ильи. Он должен был разгрузить свой интеллект и освежить восприятие. Отец Ильи был человеком грубым, малообразованным, но хитрым и настойчивым. Он понимал, что на таланте сына можно разжиться и жить до конца дней своих безбедной и интересной жизнью.

Виктор пытался отлучить сына от отца, чтобы творческий процесс протекал нормально. Но отец, на некоторое время отошедший от своего талантливого отпрыска, снова стал ему докучать. По всей видимости, ему самому в этой жизни делать было особенно нечего, вот и вцепился в сына.

И то, что заметила Клава, а еще раньше и Роза, и было проявлением старой болезни.

Вундеркинд — дословно «чудо — дитя». Но это чудо может превратиться в ад кромешный, если не будет достаточно профессионального ухода за ним.

А так организм начинает сам выстраивать психологическую защиту, которая отбирает огромное количество энергии и сводится к тому, что для притирки с людьми такой человек, как Илья, выпускает наружу своих двойников, которые бы, как щупальцами, ощупали прикасающееся живое существо и убедились в его безопасности для себя.

Только сейчас, в кафе, до Розы вдруг дошло, что другим человеком в Илье мог быть и… Виктор Кошерин. Он же сам говорил, что для спасения юного композитора, ему понадобилось войти в его душу и научиться управлять его душевным миром.

Роза глотнула холодный кофе. Куда исчез Виктор и зачем?

В последнее время он все реже с ней встречался, говорил, что если отец узнает о его связи, он убьет и Розу, и его.

Да, он боялся отца, видно, за тем в прошлом было что — то такое, чего не знал никто, а знал только Виктор.

Во всяком случае, она прожила достаточно долго с Кошериным — старшим, и видела в нем лишь просто несчастного человека. Правда, бывали случаи, когда в нем пробуждалась темная энергия, и он становился страшным.

Однажды в Пуще — Водице они отдыхали на пятой линии, сняли домик. Пошли на берег, развели костер и стали жарить шашлыки. Естественно, выпили, и Кошерину захотелось тут же любви. Но как можно было ему это позволить, если на противоположном берегу резвился детский дом отдыха, а по озеру плавали лодки. Но вот дай и немедленно ему любовь.

Он тогда хорошо выпил, и она боялась, что острым ножом он может полоснуть ее, как до этого полосовал нежную баранину. Пришлось повиноваться, накрыться одеялом и залезть в кусты.

А когда Кошерин получил желанное, признался, что да, едва сдержался, чтобы не чиркнуть ее ножиком.

Так и сказал — чиркнуть.

Роза набрала мобилку Ильи.

— Я слушаю, — раздался плоский надтреснутый голос. Роза подумала, что ошиблась.

— Это Илья?

— Это я, Роза Алексеевна. Вы меня не узнали?

— Трудно узнать, голос у тебя какой-то старческий.

— А я иногда играю в старость.

Что-то с голосом было не то. Роза подумала, не разыгрывает ли ее Илья.

— Чем ты занимаешься? — спросила Роза, вся уйдя в слух.

— Дописываю четвертую часть, никак не удается, может ты приедешь, Роза?

— Домой?

— Нет, я в школе, в нашем классе.

Это было странным. Илья никогда не работал в классе, а всегда только дома. У него был замечательный кабинет с небольшой сценой, на которой стоял рояль. Здесь Илья репетировал и с преподавателем по дирижированию. Но дома почти всегда был отец.

— А почему ты занимаешься не дома? — спросила она.

— Там отец.

— Хорошо, я сейчас приеду.

Такое не раз бывало в жизни Розы — она вдруг начинала смотреть на привычное, обыденное новыми глазами. После того, как Клава сказала, что Илья говорил разными голосами, что иногда был не похож на себя, и сама стала вслушиваться в голос Ильи.

И вот сейчас услышала совершенно чужие интонации — действительно, старческие. И пусть не врет (хотя Илья никогда не врал), что он играл в старика. Что — то тут не то.

Была суббота. Выходной. Обычно слышимая за квартал колоратурными спиралями, скрипичными пассажами, фортепьянными гаммами и пронзительными звуками трубы, школа стояла непривычно тихая. В коридорах пахло сырой штукатуркой и канифолью.

Сегодня в школу пускали не всех. Разрешалось только нескольким ученикам пользоваться классами. В их число входил и Илья Измайлов. Он сидел за роялем, старым — престарым «Стейнвэем», и заполнял нотный лист.

Эти листы Илья покупал у одного старого печатника, который сам их с помощью компьютера и изготавливал. Когда — то в Киеве была нотная фабрика, нотные магазины. Теперь магазины выбросили с центра города, а многие музыканты ездили за нотами в… Москву.

Илья уже давно был знаком с бывшим нотным писарем, который и на пенсии занимался своим старым ремеслом. Нотные листы от Жорика (мастера звали Жоржем Навони) стоили дорого, но были на хорошей бумаге.

Роза вошла в класс, а Илья так увлекся работой, что не заметил ее.

Она постояла некоторое время и, чтобы не напугать юношу, шаркнула ногой.

Но Илья продолжал работать.

Тогда она кашлянула. И только тут Илья повернул голову. Роза едва чувств не лишилась: на нее глянул совершенно взрослый знакомый человек. Правда, через мгновение все стало на свои места.

— Очень хорошо, Роза Алексеевна, что вы пришли. Я хотел бы вам сыграть один сюжет, мне он никак не удается. А лучше, если вы сами его посмотрите. Ноты я записал.

Роза быстро промелькнула глазами написанное. Илья обладал чудесным почерком. И если бы он не был композитором, то вполне мог бы зарабатывать неплохие деньги переписчиком нот.

Она села за рояль и медленно сыграла совершенно нелогичную гармонию. Казалось, что она создана была из острых колючих льдин, но в конце совершенно неожиданно, буквально в одну шестнадцатую, происходило разрешение.

— Но мне нужно всю музыку прослушать до этого момента, а так ничего понять не могу.

— До этого музыки еще нет. Есть далекий эпизод, который я написал очень давно.

— Постой, — удивилась Роза, — ты ведь всегда писал целые гармонизированные куски.

— Что значит гармонизированные?

Роза с удивлением смотрела на Илью. Он что не понимает? Всегда понимал, а сейчас для него кажутся странными ее слова?

— Илья, я что-то не врублюсь. Ты избрал другие принципы сочинительства? Но так ведь сложно будет потом соединять, наращивать в одну ткань. Наверное, потому тебе и не удается этот кусок, что ты его очень далеко отогнал от темы.

Образ со льдинами продолжал жить в голове Розы.

— Что ты такое, Роза, говоришь! Я всегда так писал. Разбрасывал музыкальные фразы, а потом их соединял.

Что это с Ильей? Он никогда не обращался к ней на «ты», всегда Роза Алексеевна. Да и сегодня, кажется, в начале разговора так и было.

Она хотела сделать замечание, но вовремя остановилась. В конце концов, она и с Клавой, сверстницей Ильи, на «ты». Причем сама и попросила Клаву об этом.

Может быть, Илья это слышал и решил, что и ему так удобней. Но для этого не мешало бы спросить Розу. Она пока не давала согласия общаться с ним на таком интимном уровне. Одно дело с девочкой, а другое с юношей.

«Ты» придает сразу иной оттенок отношениям, которые больше становятся отношениями между мужчиной и женщиной. Хотела ли она этого? Вдруг Роза поняла, что хотела. Ее невольно потянуло к Илье, и она даже захотела его поцеловать.

Господи, что это, воскликнула она про себя? Зачем это? Еще чего не хватало. Но тут она вспомнила, что уже увлекалась Ильей. Правда, свое увлечение она перевела на любовь преподавателя к таланту, а не к личности. А это огромная разница. Не пристало ей, молодой женщине, такое себе позволять.

Но она ничего не могла сделать с собой, она чувствовала именно женскую тягу к этому еще совсем мальчику. Внешне мальчику, а, чувствовала ее плоть, по — настоящему ее тянет к мужчине. Откуда он в нем взялся?

И Илья смотрел на нее совсем другими глазами. В них была даже какая — то наглость, уверенность в собственной победе. Она это и спиной чувствовала.

— Ты мне вот что лучше скажи, — обратилась она, поворачиваясь к Илье, — ты по прежнему увлечен Клавой? Она уезжает на гастроли, и надолго. Скучать не будешь?

— Это гитаристка, девушка, с которой мы в зоопарке познакомились?

— Да — гитаристка. Но вы познакомились не в зоопарке. Это я вас водила туда, потому что ты как — то срочно влюбился в нее и захотел с ней встретиться именно среди зверюшек. Что это на тебя тогда нашло?

— Помню. Мне она не очень понравилась. Она еще совсем ребенок и заносчивая?

Роза чуть не рассмеялась. Кто бы говорил.

— Мне больше нравишься ты, — сказал Илья. — Ты взрослая женщина, многое знаешь, чего я не знаю. А мне уже давно полагается это знать.

Для моего же блага, потому что музыку должен писать зрелый и плотски удовлетворенный человек. Моя юношеская музыка закончилась, я это чувствую. Я уже взрослый, хотя мне и не так много лет.

— Тебе уже достаточно лет, ты и паспорт получил. Но разве в этом дело? — сказала Роза. — Ты намекаешь на что? Чтобы я тебя сделала мужчиной?

Роза едва не поперхнулась последним словом. Что она говорит? Перед кем? Что это вообще такое? Она себя никогда так не чувствовала перед Ильей. Как он быстро изменился, боже, что происходит!

Роза встала, ей было невмоготу сидеть перед Ильей. Она подошла к юному композитору, как будто кто — то вел ее за руку. И даже не сопротивлялась.

— Ты хочешь со мной секса?

— Да, — сказал Илья. — Недавно я прочитал, что раньше матери водили специально к женщинам своих созревших сыновей, чтобы они не занимались онанизмом и привыкали к женщинам.

Но у нас такого ведь нет, а отец мой, да он полный дурак. Его интересует только, чтобы я вышел на большую сцену, стал знаменитым, а он будет ездить со мной по странам и позировать перед фотографами. А я не хочу этого.

У меня уже давно своя жизнь, и мне давно пора познакомиться с женщиной, а не девушкой Клавой. Я там, в зоопарке, и понял это. Я прошел эту стадию любви, мне ее уже мало. А у Клавы все еще детское, и она ничему меня не научит. А меня надо учить, ты ведь педагог, и ты мне очень нравишься.

В зоопарке я и понял это, что лучше тебя сейчас у меня женщины нет. Поэтому я и решил побеспокоиться о себе, как беспокоились раньше матери о своих сыновьях. К тому же, мы хорошо знакомы, и если будет ребеночек, я не отрекусь от него.

Роза снова села. У нее живот внизу заболел от похоти. Она также хотела этого мальчишку, и теперь в этом призналась себе. Развратница, кричала внутри нее пожилая женщина, а молодая женщина спокойно улыбалась и говорила, что это всего лишь помощь утопающему и, может быть, помощь всему человечеству, потому что, познав ее, гениальный Илья, обогатит свой мир чувств и воплотит их в музыку.

Неспроста поэты, художники, писатели, композиторы и прочий творческий люд страдали избыточной, просто — таки дьявольской силой. И чтобы спастись от нее, чтобы убавить давление, они бросались в самые разные области разрешения своего животного существования. Иначе можно просто пропасть. На почве затвердения выхода спермы всякое происходит, в том числе и умопомешательство.

Им женщина нужна не для семьи, а для работы, прежде всего.

Может быть, таким образом она спасет гения? И станет для Ильи его музой. Ведь кто такая муза? Известные художники шлялись по проституткам, композиторы меняли партнерш едва ли не каждый день. А что говорить о певцах, актерах, которые специально и женятся по десять раз, чтобы законно удовлетворить свое сексуальное любопытство? Что же в этом плохого?

Она подошла к Илье вплотную, дотронулась до него грудью, чуточку толкнула его передком. Лицо юноши напряглось, Роза видела, как сила росла в нем, и он готов был схватить ее и унести… Роза оглянулась, на рояль, что ли? Нет, так нельзя. Пожилая женщина в ней все — таки победила.

Она оттолкнулась от Ильи, почувствовав его молодой крепкий корень.

— Мне надо подумать. Все это так неожиданно, что я даже не могу понять, снится ли мне это, или наяву.

— Наяву, Роза, я тебя прошу. Сейчас, немедленно сделаем это. все буду выполнять, как ты захочешь.

— Ты с ума сошел! — сказала Роза согласительным женским голосом, предупреждая всякие неприятности. При этом она глазами указала на дверь.

— Мы в школе. Этого здесь делать нельзя. Да и ты, и я должны остынуть. Это серьезный шаг в жизни. К тому уже у меня есть любовник… И не один.

— Не один! — эхом донесся вздох Ильи. — Я не буду к ним ревновать.

— Если я соглашусь иметь сексуальную связь с тобой, тогда всех остальных придется разогнать.

— Роза!

— Все, — сказала Роза и вышла из класса.

Выйдя, она отряхнула платье, будто с ними уже все это произошло. А и произошло, она это почувствовала, потому что не сумела, оказывается, сдержать напряжения. Не всегда нужно войти друг в друга, иной раз достаточно и легкого прикосновения.

И с Ильей, наверное, происходит сейчас то же. Бедный мальчик!

Но на улице Розе вдруг захотелось петь. Она ли это, с ней ли это происходит? Это была новая жизнь, мир снова засверкал свежими красками, она и на людей сейчас смотрела иначе. Нет, это не было удовлетворение ее похоти, тем более она не была развратна. У нее появился смысл ее женского мира. Теперь она знала, зачем ей нужно ее женское тело, ее страсть, все эти годы копившаяся и не находившая выхода.

* * *

Однажды, когда Николай Смирнов был еще студентом и сидел в скверике и готовился к экзаменам, к нему подошла девушка, похожая на цыганку, и села рядом.

— Ты сдашь экзамены, не волнуйся, студентик, а вот потом тебя ожидает сложная жизнь, все время будешь сомневаться.

Смирнову было не до девушки, он достал бумажник, чтобы она отвязалась.

— Девушка схватила его за руку.

— Я не потому тебе нагадала. Я не цыганка, а просто прибитая.

— Как это прибитая? — заинтересовался таким поворотом Смирнов.

— Ну, на меня идет поток оттуда. И она указала вверх, и когда он идет, я могу предвидеть, я все ясно вижу, как в кино. И поэтому, если мне попадается хороший человек, которому я могу помочь, я помогаю. Вот ты мне и попался.

Смирнов насторожился, внимательно посмотрел на девушку. У нее было простое сельское лицо. Чернявая, вот почему он подумал о цыганке, не от мира сего. Она смотрела не на Смирнова, а куда — то за него, но в то же время он чувствовал сильный заряд ее взгляда.

— Я родилась в Казахстане, возле урановых рудников. Наверное, это мое качество связано с этим, — пояснила девушка, вставая.

— Посиди еще, — попросил Смирнов. — Мне очень интересно, тем более, что экзамены я уже почти сдал с твоей помощью.

— Да что мне сидеть с тобой. У меня четыре сына, а я вот приехала в Киев, бросила все. Мне сказано было, езжай в Киев, в этот святой город, и помогай. Там нужна твоя помощь.

— А где же ты остановилась?

— Да снимаю комнатку недорого.

— А деньги как зарабатываешь?

— Кое — что накопила, сыновья помогают, а иногда я работаю целительницей. Я болезни вижу.

Так слово за словом, эта удивительная девушка Настасья рассказала свою дивную судьбу. И ей нельзя было не верить.

Когда Смирнов слышал слово «целитель», морщился, не сомневался — мошенник. И хотя много читал, что есть такие люди, которые читают информацию «оттуда», все равно сомневался, что это возможно. Так уж устроен человек, что прежде он должен сам удостовериться, что такое может быть. Только потом поверит.

Или, когда с другими это случается.

А Настя себя даже не рекламировала, все рассказала так просто, будто они были знакомыми уже много лет. Это было поразительно.

Тогда Настя сказала ему и еще одну вещь, которую он запомнил:

— Тебе в жизни будет везти только тогда, когда совесть твоя перед тобой будет чиста. Не бери чужого, достанется свое.

— Так свое у меня уже есть.

— Нет. Его заслужить нужно. Ты его еще не знаешь.

Так и было. Много раз были возможности у Николая заработать сразу много денег. Особенно, когда стал следователем. Его коллеги уже давно ездили пусть и на дешевеньких, но иномарках. А он по — прежнему отшагивал довольно приличные расстояния от дома на работу и обратно. Но дело даже не в машинах.

Он избрал себе такую профессию, которая, в последнее время особенно, обросла всякими политическими ракушками. Начальство иногда разводило руки и приказывало разворачивать расследование вопреки законам и здравому смыслу. Тогда Смирнов писал заявление об увольнении.

Его начальник, полковник Степан Ефимович Егоров, первое заявление хотел уже подписать, но потом, крепко выматюкавшись, порвал его. И больше таких дел Смирнову не поручали.

А если в процессе дело доходило до момента его переформатирования, тут же переключал Смирнова на другие расследования. А вскоре и вообще начал поручать ему только такие дела, которые не были связаны даже намеком с политикой.

И не держали бы Смирнова в управлении, да процент раскрываемости преступлений у него был самым высоким. Все правильно тогда Настя ему напророчествовала. Он не предавал совесть, и ему везло. Впрочем, сказать везло было бы неправильно. Ему везло, потому что он сам вез.

На пропажах мужей, детей и прочих одушевленных и неодушевленных предметах Смирнов наработал свои схемы поисков, которые давали неплохие результаты.

Когда происходит ДТП, место столкновения ограждают ленточкой.

Точно так же Смирнов ограждал ленточкой очаг преступления или преступного действия. А потом начиналась разработка тех, кто попадал под свет прожекторов на выделенной территории.

В работе Смирнова и его группы главным принципом была тщательность исследования. Время, потраченное на добывание фактов, вещдоков и информации, может быть, даже не касающейся дела, уходило много. Но из тонны переработанной руды добывался желанный грамм золота.

Принцип исследования был простым. Сначала объект снимался на скрытую видеокамеру, затем рисовался портрет и изучался характер. Основное внимание уделялось глазам, которые были разбиты на зоны и сетки. Описывалось значение каждого смыслового участка. И наконец составлялся психоробот, на который наслаивались биографические данные, знания окружения, контактов, деловых связей.

Первая видеозапись Кошерина была сделана в кабинете Егорова. Кошерин писал заявление. Чувствовалось, пришел и писал он по принуждению.

Вел себя Кошерин естественно, но была в нем едва уловимая настороженность, как у человека идущего по улице и внимательно слушающего, не наезжает ли сзади на него машина.

Настороженность эту можно было понять: не в театр пришел. Вокруг люди, которые в любой момент могут стать врагами, да и вообще, менты ведь. Милицию мало кто любил, так что тут все можно понять.

Если бы не одна деталь. Кошерин бросал иногда взгляды на Смирнова (это уже было во время второй встречи), в которых кроме настороженности светилась тревога. Он шел как по минам, боясь оступиться. Значит, за душой что — то было, чего он опасался в себе выдать.

Это можно было заметить и по чуть опущенным плечам, даже по тому, как горбился Кошерин, и стремлению быстро завершить формальности, все перебросить на плечи следователя.

Отцовского было очень мало в поведении Кошерина. Сын ему был безразличен. Мало того, проскальзывала даже ненависть, когда он рассказывал биографию Виктора Кошерина.

— Мне этот деятель очень не нравится, — сказал психолог Зубов, которого Смирнов пригласил в качестве консультанта. — У него явно выраженная вина за что — то серьезно содеянное.

— Вот потому я тебя и пригласил. Мне в первую встречу тоже показалась вина перед собой. Такое бывает с людьми, обсуждающими наедине с собой конфликтные ситуации, в которых они играли решающую негативную роль.

— Ты думаешь, он мог убить собственного сына? — спросил Зубов.

— Вполне. Мотивы есть, и он сам об этом знает. Он как бы прячет свои мысли. А какие мысли он может прятать? Если пришел искать своего сына, рассказывай и впадай в отчаяние. А никакого отчаяния нет.

— Это может быть результатом большой усталости, — возразил Зубов. — Или болезни. А потом в его возрасте, когда больше думаешь о покое и смерти.

— Отлично сказано — о смерти. На нем есть этот след — мысли о смерти.

— Не преувеличиваешь, Николай Валентинович?

— Нет, наоборот, все больше убеждаюсь в своей правоте. Необходимо подвесить ему хвост. Следить за каждым шагом.

— Это точно, — согласился Зубов. — Тот самый случай.

Смирнов назначил Кошерину 12 — часовое сопровождение, послал своих ребят в архивы порыться в прошлом руководителя холдинга…

Работали в двух направлениях: документы и свидетели. Нашли двор, в котором Кошерин провел свое детство, еще несколько друзей из тех времен жили в тех же домах.

Бывший друг по детству некий пенсионер Григорий Пушен, очень больной старик, рассказал, что с Димкой они любили красть из городского парка цветы, хотя отец Димки работал на мясокомбинате и денег у них хватало, во всяком случае, на цветы. А потом любили рогаточные бои. И однажды едва Димка не сделал этого Пушена калекой.

В школе, в которой учился Дмитрий Кошерин, нашлась одноклассница, которая вспомнила, как все девчонки влюблялись в красавчика Димку, и как он угощал всех бутербродами с копченым мясом, а времена были голодными. Димку все называли куркулем.

В институте, который закончил Кошерин, на кафедре сопротивления материалов нашелся его товарищ по курсу и общежитию, рассказал об удивительном упорстве Дмитрия, который мог сутками сидеть в библиотеке. Но об этом никто не знал, а когда спрашивали, где он был, рассказывал, что встречался с девушкой.

Любил эффекты Дмитрий Кошерин. Курсовые его, по заключению профессора Гремина, были на уровне кандидатских диссертаций. И все удивлялись: откуда, когда?

Большой материал добыли про основной период жизни президента холдинга Кошерина: как руководил, и благодаря чему добивался успеха.

Так по крупинке и собирали портрет Кошерина.

Четко прослеживалась одна линия. Это был настойчивый, упорный, тщеславный и довольно жесткий человек.

Вот это качество особенно заинтересовало Смирнова. В жизни Кошерина было достаточно много случаев просто — таки жестокого обращения с подчиненными. В одном случае он выгнал с работы беременную женщину за незначительную провинность, во втором — довел до инфаркта заведующего отделом.

В карьере своей он шел по трупам. Налево и направо заваливал своих конкурентов. На кого компромат находил, на кого даже напускал своих людей. Было такое оформленное под охрану подразделение в холдинге.

Но вот в бизнесе Кошерина считали честным человеком. Потому и фирма его даже в плохие времена уверенно держалась на плаву, а в иные моменты и вовсе процветала.

Конечно, за сравнительно небольшой срок расследования трудно было собрать доказательный материал о совершении преступлений Кошериным. Но теперь Смирнов в этом не сомневался — преступления были.

Смирнов верил своей интуиции.

Она, что называется, завопила в голос, когда он начал знакомиться со странной смертью жены Кошерина Кристины. Официальная версия — угорела от газа — не выдерживала никакой критики.

Кристина, по свидетельству ее партнеров по театру, отличалась живым умом и жизнерадостным характером.

Во время обыска квартиры Кошерина была найдена тетрадь — что — то среднее между дневником и кулинарной книгой. Кристина записывала наиболее понравившиеся рецепты, а также составляла планы на будущее. На лето, в которое и произошла трагедия, планировалась туристическая поездка с подругой из России в Египет.

И соседи по дому рассказывали о доброжелательном и веселом нраве Кристины, которая не чуралась посидеть с тетушками — балабушками во дворе, поговорить на хозяйские темы.

Смирнов решил не гнать лошадей. Он сразу понял, что Кошерин принадлежит к разряду тех людей, которые привыкли к лидерству и независимости. Малейшая зависимость начинала их тревожить и заставлять предпринимать оборонительные действия.

В молодости Кошерин не боялся ничего, был здоров, самоуверен, понимал текущий момент и предпринимал опережающие шаги. Жил в атмосфере поиска, действий и анализа. В хорошем тонусе.

Смирнов в молодости был спортсменом, хорошо знал, что такое быть в тонусе и не вылететь за его границы.

Кошерин сейчас был похож на волка, который самостоятельно ушел из первой линии лидеров в стае, потихоньку начинал отставать, терять силы, а, следовательно, и уверенность.

И если его обложить раздражающими сигналами, то и психика его начнет ломаться. В конце концов, такие люди ищут убежища или во вредных привычках, или в исповедальности. А с друзьями у Кошерина не густо, за свою жизнь у него даже среди родственников по — настоящему близких не было.

История с сыном становилась в этом свете более понятной.

Смирнов чувствовал, что единственно правильный путь его расследования это медленная доводка Кошерина до определенного состояния, когда улитка начнет открывать свою раковину, можно будет заглянуть вовнутрь.

Конечно, не терпелось Смирнову дело ускорить, подтолкнуть Дмитрия Кошерина к более решительным шагам. Но Смирнов удерживал себя.

Кошерин уже начал нервничать, обнаружив слежку. Теперь он знает, что ему не доверяют. А после того, как при обыске нашли тайник с большой суммой денег, груз давления на психику стал еще большим.

Смирнов специально сказал, что о тайнике пока речь не идет, он как бы отодвинул это дело на неопределенный срок, тем самым дав понять, что так быстро Кошерин из под их опеки не уйдет.

Эта уверенность следователя в том, что дело только разворачивается, что Виктор будет найден и будут выяснены все так или иначе связанные с его бегством обстоятельства, должна обернуться неуверенностью Кошерина, который, а это хорошо просматривалось, хотел все закончить как можно быстрее.

Была еще одна причина замедления расследования.

Уже несколько лет отдел Смирнова работал с новым оборудованием, которое позволяло прослушивать разговоры на расстоянии до 200 метров даже через бетонную стену и оконные стекла.

Во время обыска в квартире Кошерина были установлены микровидеокамеры, изображение и звук передавались на центральный пульт, а аудиозаписи снимались специальной лабораторией на колесах. Кошерин и понятия не имел, сидя в кафе, что его прослушивают с машины, припаркованной совсем рядом.

Так Смирнов узнал о существовании рукописи, в которой никаких записей не было обнаружено, хотя, как показывали видеозаписи в комнате Виктора Кошерина, Кошерин — старший что — то там читал и довольно долго. Не мог же он просто смотреть тупо на чистые листы бумаги и шевелить невольно губами, перечитывая какие — то куски?

Тут пока была загадка, но Смирнов был уверен, что и ее скоро удастся разрешить.

Естественно, не мог Смирнов оставить без внимания и любовницу Кошерина Розу Киновар.

Сначала она была где — то вдалеке, не вмешивалась в жизнь Кошерина, да и он охладел к ней. Но стоило Смирнову уделить немного внимания этой красивой и уверенной в себе женщине, как на свет стали появляться любопытные детали.

Связь любовницы Дмитрия Кошерина с сыном Кошерина была неожиданной, ведь о ней не знал даже сам Кошерин.

Или знал? Пока на этот счет ничего доказательного не было. Тот факт, что Дмитрий Кошерин стал относиться к своей любовнице пассивно, определяло сразу несколько факторов: возраст и стресс, связанный с последними событиям. И как результат — падение жизненного тонуса.

В психологии это называется ролевыми изменениями — лидера на аутсайдера.

Почему Кошерин по своей воле отказался от руководящего кресла и передал его своему заместителю? Почему он начал заниматься расследованием исчезновения сына самостоятельно, хотя и заявил об этом в милицию, о чем, несомненно, теперь и жалел?

Наверное, возраст сыграл решающую роль, а может быть, неизвестные пока и другие причины, до которых надо еще добраться. В этом и был основной интерес Смирнова. Он любил сложные дела, в которых надо было «добираться» до истины.

Смирнов любил слушать, смотреть и читать академика Николая Амосова, который дожил почти до 90 лет, постоянно экспериментировал над собой, пытаясь победить старость с помощью физических упражнений…

В одном из последних интервью признался: уже мало что его интересует, осталось разве что одно любопытство, чем все это кончится.

А вот буквально вчера Смирнов видел передачу о композиторе Никите Богословском (том самом, который написал «Темную ночь» и еще кучу всяких замечательных песен и музыкальных произведений). Посвящена была передача юбилею композитора.

Богословский сидел на сцене и наблюдал за выступлением артистов, которые пели его песни и рассказывали его анекдоты.

Глаза его блуждали в полном непонимании, что происходит. Он смотрел на этих суетящихся зачем — то людей уже из того мира.

По всей видимости, глубокая старость — это переход человека из одного состояния в другое. То же, что и при рождении ребенка — созревание плода в чреве матери и только затем явление в этот свет.

В старости обратное движение, но точно в таком же порядке, а чревом матери является Космос, ведь человек в нем и родился.

Может быть, этот процесс и начался у Кошерина, хотя он был пока молодым стариком, или как определяла наука о старости геронтология, пожилым человеком (старость начинается с 74 лет, затем идет глубокая старость — до 80 — и долгожительство — свыше 90 лет).

Тут появился некий композитор-вундеркинд.

Любовь юноши к зрелой женщине и зрелой женщины к юноше. И вероятная половая близость.

Может быть, очень плохо, что у них такое прекрасное оборудование, которое позволяет все прослушивать и жить с людьми их жизнью. Подслушивать нехорошо, говорил в детстве отец, застав однажды сына у дверей, когда мать рассказывала о родительском собрании.

Но сейчас подслушивать было хорошо, даже нужно, чтобы быстрее закрыть дело и доказать общественности, что он, следователь Смирнов, не напрасно ест свой хлеб.

Конечно, раскрытие дела мало что изменит в порядке вещей в мире. Однако, он сможет с удовлетворением констатировать, что сделал все, чтобы выполнить свой профессиональный долг.

Смирнов посмотрел на стенные часы, шел двенадцатый час. В двенадцать к нему должен явиться Кошерин. Сам позвонил.

* * *

Как странно: ты идешь по улице, вокруг тебя бурлит жизнь, а ты смотришь на нее со стороны, как зритель, а не участник. Вот вместе со всеми перешел на зеленый светофор улицу, но общности с другими не ощутил.

С тех пор, как Кошерин стал ходить пешком, много узнал интересного. Рядом с его домом находился чудом сохранившийся гастроном, в котором можно было купить все, вплоть до носков. Кошерин с удовольствием заходил в него покупать продукты, а иногда и вещи.

Он видел людей, которые разговаривали с продавцами, как со старыми знакомыми, и вспоминал времена, когда это было в норме.

В его же начальственный период, кроме водителя, подчиненных и поговорить было не с кем. Все о делах, да о делах. А тут его слух напрягался, ухо вырастало, и он слушал в гастрономе, в метро, у газетного киоска простые разговоры о политиках, дороговизне, анекдоты…

Кошерин зачастил в парк, как он называл его, своей реабилитационной зоной, и там несколько раз к нему подсаживались такие же пожилые люди, как и он, и начинали разговор с простых слов: можно ли возле вас присесть.

Будто парковая скамейка была его собственностью. А потом, получив разрешения, неожиданно начинали говорить о самом сокровенном, о таком, о чем иногда и думать не хочется.

И он вступал в беседу, советовал и сочувствовал. А когда расставались со случайным собеседником, думал, что огромный кусок жизни он упустил — как эти простые и откровенные разговоры.

Но чаще Кошерин просто ходил по парку и думал. Он настолько углублялся в себя, что мог встретить знакомого и не поздороваться с ним.

Однажды он встретился с бывшим своим главным инженером, который давно был на пенсии и к которому в свое время Кошерин питал не самые благородные чувства.

Кошерин прошел мимо Петра Олеговича Коловонова, тот окликнул его. Они сели на пустую скамейку и наговорились всласть.

И этот Петр, надоедавший всегда своими точными расчетами, оказался премилым человеком, рассказавшим с тонким юмором о своей семье и пригласивший Кошерина в гости.

Он стал обращать внимание на людей, и ему стало как — то легче. Уже не так мрачно воспринималось дело, которое вел следователь Смирнов, а впереди появился просвет.

Вот он немного войдет в пенсионерский ритм жизни, заведет хотя бы в этом парке себе знакомых, и они будут отдыхать от тяжких трудов вместе. Действительно, сколько можно работать? Организм износился, пора встать на отстой. Оглянуться вокруг, посмотреть на красивое дерево, зеленую лужайку, поговорить с шахматистами, играющими в летнем театре в свои «шахи — маты», отвлечься от всей той мишуры, в которой он жил последнее время.

В первые дни его пенсионерской жизни все шло хорошо. Но вскоре Кошерин понял, что полноценный отдых не получится, пока он не определится с главным — завершением дела о пропаже сына. Прошло уже два месяца с того момента, как он подал заявление в милицию. С тех пор практически никаких движений со стороны правоохранителей, если, конечно, не считать обыска и нескольких вызовов капитана Смирнова, и слежки, конечно.

Кошерин установил себе жесткий режим, который состоял из перечня определенных занятий. И это помогало ему насыщать день пусть и маленькими, но событиями и работой. Ежедневно он должен был читать рукопись Виктора, которая вела себя очень странно: она то открывалась, то закрывалась и становилась недоступной…

Рукопись по прежнему находилась в квартире Розы, и Кошерин, имея ключи, регулярно в одно и то же время ее читал. В те дни, когда рукопись открывалась, Кошерин начитывал ее содержание на диктофон, который специально для этих целей купил. Таких записей уже накопилось на три часа. Но пока понять для чего понадобилось Виктору вести такой своеобразный дневник, Кошерин не мог. Он чувствовал, что только в конце его ждет самое главное — объяснение поведения его сына. Но концовка блокировалась, из чего Кошерин сделал вывод, Виктор жив и постоянно бывает в квартире. Только как он сюда проходит, почему его еще никто не видел?

Впрочем, Кошерин подозревал, что разгадку знает Роза. С ней у него возникли незаметно новые отношения. Будто не они много лет спали в одной постели и жили полноценной супружеской жизнью.

Теперь их отношения были странными, словно они недавно познакомились и стеснялись вообще говорить на интимные темы, а лишь перекидывались несколькими ничего не значащими фразами. Роза виделась в тумане, и Кошерин не мог понять, существует ли она вообще.

Еще до исчезновения Виктора Кошерин почувствовал, что у Розы кто — то появился. Она даже пахнуть стала по — иному.

А вскоре он начал догадываться, что она спуталась с Виктором. В комнате Виктора он случайно нашел заколку Розы, которую хорошо знал.

Как это Роза отважилась прийти в его дом, в котором ни разу не была именно потому, что здесь жил его сын?

И комната сына была пропитана тонким ароматом любимых духов Розы.

Когда Кошерин обнаружил эти вещдоки, он решил просмотреть автоответчик и определитель номеров. И обнаружил там телефонный номер Розы, который он, конечно, хорошо знал. Сомнений не оставалось.

Если бы сын сейчас был дома, Кошерин, естественно, этого бы так просто не оставил. Но с Розой ему не хотелось разговаривать на эту тему. Эта женщина уже была его прошлым. И он со спокойной душой приходил к ней читать рукопись.

Кошерин не сомневался, что и Роза читает ее. Это обнаружить было совсем просто, он снова построил ловушку из волос. И буквально на следующий же раз не обнаружил их на прежнем месте. Может быть, она дочитала уже и до последней страницы и знала, что же произошло?

А, может быть, она и без чтения рукописи знала, где находится Виктор и что все это значит.

Кошерин следил за Розой. Делал он это (и сам понимал) неловко, пару раз она явно видела его, не подав, правда, вида.

Роза вела обычную для себя жизнь: преподавала в музыкальной школе, встречалась с учениками и их родителями, посещала концерты и конкурсы. Кошерин ей даже позавидовал: у нее была хоть какая — то жизнь, контакты с людьми. А он заперся в своем монастыре и никого знать не хотел.

Хотя какой уж тут монастырь, когда за тобой постоянно следят и только и ждут твоей ошибки и честного признания?

Кошерин уже давно раскусил действия замечательного следователя Смирнова, которому казалось, что он хорошо разобрался в его личности. Все он правильно угадал, кроме одного: Кошерин имел огромный опыт руководства крупной фирмой, за долгие годы сидения в начальственном кресле научился быстро распознавать людей, их желания и стремления.

Не представило особого труда понять и действия Смирнова. Он как бы отпустил его на длинном поводке погулять на свободе, но при этом оградил пространство забором.

Смирнов, тут никаких сомнений не было, полагал, что Кошерин ему сам все расскажет. Мол, надоест жить в напряжении, постоянных раздумьях и ожидании (вот самое худшее) наказания.

Все правильно: на первых порах Кошерин действительно хотел как можно быстрее закончить это расследование. А теперь ему даже нравилось чувствовать себя рулевым, ведущим. Захочу приду, не захочу — жди.

И если Смирнов думает, что его давление, слежка и прочее висят дамокловым мечом над головой Кошерина, то ведь и над самим капитаном висит такой дамоклов меч — сроки расследования. Не может же оно тянуться бесконечно!

И в этой игре преимущество на стороне Кошерина. От него зависит, захочет ли он пойти к капитану с повинной. Да и в чем виниться? А если и есть в чем, то доказательств у следователя никаких.

Что дала им слежка? Да ничего.

Он нашел свой режим жизни и педантично выполнял его. Где Виктор прятался, он не знал, но надеялся узнать из рукописи. Был уверен в этом, иначе, какой смысл было Виктору писать и все делать, чтобы Кошерин прочитал.

Прошлое, в котором сейчас копается Смирнов, умерло. Чтобы доказать что — то из того, что произошло очень давно, надо найти свидетелей и вещественные доказательства. А многих уже и в живых нет, а вещественные доказательства, кроме найденного тайника, просто отсутствуют.

Тайник — серьезная зацепка, но пусть кто — нибудь докажет, что деньги эти не были оставлены его отцом?

Так что у Кошерина настроение было очень хорошим и было чем заниматься. Чем — то его состояние напоминало игру в бизнес, которую он вел на протяжении многих лет. Здесь он больший дока, чем следователь.

Обо всем этом размышлял Кошерин, идя к Розе читать рукопись Виктора.

Подходя к дому, он услышал как кто — то виртуозно играл Революционный этюд Шопена. Значит Роза дома. Отлично! Заодно поговорю с ней о Викторе, давно пора поставить все точки над «i», решил Кошерин.

Но уже на лестничной площадке он по игре пианиста понял, что это не Роза. А когда вошел в квартиру, то обнаружил там юношу, того самого вундеркинда, с которым он часто видел Розу в последнее время.

Юноша шел к нему навстречу с протянутой рукой и вел себя, как хозяин квартиры.

Они поздоровались, Кошерин похвалил игру и спросил, скоро ли Роза придет?

— Обещала через полчаса, — ответил радостно юноша.

Кошерин прошел в кабинет, и тут что — то насторожило его. А когда сел за рукопись, то даже не стал открывать ее, а искал в себе, что же его так царапнуло.

Вроде бы все на своих местах: ученик за роялем разучивает задание, которое ему дала Роза, хозяйка скоро придет, в доме прибрано, чисто и уютно, как всегда. И все — таки что — то было нарушено в привычной обстановке.

Как — то странно самонадеянно вел себя этот юноша Илья. Кошерину вдруг показалось, что он очень похож на Виктора: та же привычка смотреть прямо в глаза, говорить членораздельно, подчеркивая каждый слог. Да и внешнее есть сходство. А самое главное — обращение к нему было обращением Виктора. Отчего так?

Может быть, Кошерину уже начало казаться, что Виктор действительно перевоплотился в этого музыкального гения, ведь он писал о том, что хотел это сделать. Кошерин напряг память и вспомнил, что Виктора интересовал сам процесс сочинения музыки, откуда она берется. Он даже попытался описать этот процесс.

Еще тогда удивился Кошерин, отчего именно юный композитор так заинтересовал Виктора. То, что был его интересным пациентом, так у него практически все пациенты интересные, сама болезнь отбирает?

Может быть, захотелось Виктору порвать с собственной жизнью и перевоплотиться в жизнь перспективного молодого человека, чтобы пройти с ним путь успешной блестящей жизни?

Если у тебя есть такое дарование поселиться в другом человеке, почему бы это не использовать! А что делать с собой прежним? Куда деть свое тело, его — то не поместишь в чужое?

Кошерин вздрогнул от нелепости мыслей, будоражащих его мозг. Что он такое напридумывал? Отчего именно сейчас начал об этом думать? «Отчего» было понятным: Илья манерой, голосом напомнил ему сына. И именно в таком возрасте, в каком пребывал Виктор. А глаза юного композитора смотрели на него уже взрослыми глазами сына.

Такое необычное сочетание и родило необычные ощущения и мысли. Кошерин отодвинул рукопись и стал смотреть в окно, будто там мог увидеть нечто такое, что объяснило бы ему ситуацию.

То, что она необычна — точно.

Да, анализировал Кошерин, зайдя в квартиру Розы, где он перебывал множество раз, он сразу ощутил сдвинутость пространства, сразу понял, что попал в другую среду.

Может быть, это возрастное? Где — то он читал, что именно очень занятые люди вдруг обнаруживают, что стали старыми.

Другие же следят за собой (у которых свободного времени больше) и попадают в свою возрастную зону осмысленно и ожидаемо.

И впрямь, пока Кошерин работал, время неслось семимильными шагами. Теперь же, по всей видимости, у него произошел прорыв в свой исконный возраст, поэтому многое возникает как бы внове: точное ощущение окончания одного и начала другого.

Наверное, поэтому и кажется ему, что сейчас в соседней комнате на рояле играет не какой — то композитор — вундеркинд, а его сын. Может быть, он хотел, чтобы так произошло? Вернуть жизнь назад и начать ее с вот этого возраста?

Мир становится все более виртуальным. Человеку легко поверить в чудо. А если легко поверить, то почему оно не может произойти?

Ведь и любовь часто происходит только после того, как ты в нее поверил.

Сейчас Илья играет Шопена, любя его музыку и себя в ней, иначе он бы и не сел за рояль. А потом он будет сочинять свои симфонии (кажется, он большой специалист в сочинении именно симфоний), и их невозможно сочинять без любви к звуку.

К самому простому звуку, с которого все и начинается. Человек перевоплощается и создает из звуков нечто цельное, материальное (симфония ведь играется по нотам).

Так почему нельзя поверить, что его сын, тонкий психолог и признанный всеми прекрасный психиатр, не мог вселиться в душу юного гения и не начать там жить.

Собственно, не то же происходит с переменой поколений, не на том же построена эволюция?

Считается, что душа уходит от умершего в некие сферы, где долго блуждает, пока не остановится на том, в кого должна вселиться.

А может, это происходит как раз при жизни: умирает отец, а его душа тут же переселяется в его сына или даже в нескольких детей. Не зря ведь и говорят, что кто — то на кого — то похож. И голос тот же, и лицо.

Кошерин вошел в гостиную, в которой занимался Илья.

Илья обернулся, продолжая играть. Затем остановил пальцы и встал.

— Я вам мешаю?

— Нет, что вы! Играйте, Илья, я просто хотел послушать, вы прекрасно играете. В таком возрасте так понимать Шопена!

— А разве его надо понимать?

— А как же еще сказать? — удивился Кошерин.

— Эта музыка вокруг нас, а Шопен, человек под таким именем, ее собрал и упаковал, вот и все. Я занимаюсь тем же.

— Странно, очень странно. По — вашему получается, человек просто зомби, задача которого ловить и оформлять?

— Вы правильно догадались. Вокруг нас звучащий мир, но не у всех есть специальный слух, улавливающий наиболее яркие звучания, которые соответствуют нашей, человеческой, волне. Вы ведь приемник свой настраиваете на волну, точно так же и здесь.

Или вот такое: вы много учитесь, чтобы потом по законам, установленным такими же как вы, но жившим раньше, совершать открытия.

А можно их совершать, вообще не учась. Многие гениальные открытия сделали люди без образования. У них был специальный слух: они брали с помощью слуха готовые мелодии, формулы, мысли, они ничего не выдумывали, они знали.

— Оригинально.

Кошерин присел в кресло, Илья последовал его примеру.

— Если я правильно тебя понял, Илья (Кошерин точно учуял переход на «ты»), сам человек даже не предпринимает никаких усилий, достаточно и специального слуха, как ты выражаешься?

— Естественно, от человека требуются усилия, иначе и животные могли бы писать симфонии. Роль и задача человека со специальным слухом заставить себя работать творчески. И мучиться, ища наиболее короткие или дальние пути к осуществлению своей задачи.

— Ты такой молодой, а так зрело рассуждаешь. Кошерин чуть не навал Илью Виктором.

Илья внимательно на него глянул, может, он прочитал несказанное? Кошерин не сомневался, что так и было.

— Почему же ты сочиняешь только симфонии? — задал Кошерин вопрос, который волновал и Виктора, судя по рукописи.

— Потому что мне тесно в рамках небольшого произведения. На меня сваливаются большие волны.

Симфонию можно сравнить с волнующемся морем. Большая энергия, которая может заряжать лишь больших и тонко чувствующих ее людей.

— А для мелких душонок, что же остается — песенки?

Илья вдруг стал ходить по комнате, как профессор на лекции. Еще не хватало, чтобы он заложил руки за спину.

Илья словно услышал мысли Кошерина — заложил руки за спину.

Вылитый Виктор, Кошерин не мог поверить своим глазам. Он хорошо помнил в таком возрасте своего сына. Именно в таком возрасте он ударил его, не сдержавшись (а, может быть, намеренно, чтобы направить жизнь в ином направлении?).

— Сегодня мне постоянно говорят, что я не современный композитор, потому что симфонии не в моде. Заметьте, мода дана человеку для ориентира его потребностей.

Она как бы идет впереди и часто намного отрывается от современности, как, впрочем, и элитное искусство. Сейчас все веселятся.

Понятно: двадцатый век — век катастрофа. Инстинктивно человечество хочет генетически избавиться от этого тяжелого духа, нездоровья, образа смерти. Сотни миллионов погибших, а те, кто родился во время войны, они ведь находились в стрессовом состоянии.

Вот от всего этого и хочет уйти человек. Ему нужны веселые импульсы, которые бы отвлекли от прошлого. Современный человек не хочет задумываться, а хочет видеть нокаутный бокс, реалити — шоу, экстрим во всех проявлениях жизни.

И это правильно. Но мне выпала участь преобразовывать крупные волны, которые и сегодня бушуют в морях — океанах музыки. Главное, чтобы эти волны не передавали мотивы смерти, а лишь затрагивали их в том плане, чтобы показать человеку благорадостный исход.

Симфония потому считается философским произведением, что может с помощью объемного пространственного звучания возвысить человека в собственной душе до восприятия этих больших монолитов, состоящих из солнца, воды, воздуха, земли, звуков…

— Пишите вы музыку, все это ощущая, или просто так сели и… она полилась у вас, как из крана вода?

— Как из большого крана. Но для этого необходимо долго готовиться. Во — первых, усилить свой специальный слух. Во — вторых, очень подробно думать о каждой детали и видеть ее.

Слова Ильи прервало появление Розы. Она возникла неожиданно посредине комнаты.

— Здравствуй, Роза! — сказал Кошерин.

— Здравствуй! И чем вы здесь занимаетесь?

— Философствуем, — голосом Виктора произнес Илья.

Кошерин заметил, как зарделись щеки женщины.

— Тебе, Дмитрий, надо своими делами заниматься. У нас скоро отчетный концерт, а Илья еще не готов.

— По — моему, прекрасно готов, — сказал, внимательно вглядываясь в Розу, Кошерин.

Что — то и здесь было не то. Серебряные струны протянулись между Розой и юношей — вундеркиндом. Что — то такое блеснуло и серебряно зазвучало.

Все изменилось вокруг Кошерина. Он словно попал на другую планету: не узнавал людей, не понимал их действий и устремлений.

Сейчас у него совершенно отсутствовало ощущение присутствия в комнате юного человека. Все трое были взрослыми и даже одного возраста. Между Розой и этим Ильей определенно что — то было интимное.

Но неужели Роза, опытная женщина, преподаватель, высоконравственный человек, она всегда это подчеркивала, хотя и была любовницей Кошерина, неужели Роза может решиться на такое?

Но Кошерин ошибиться не мог. За долгие годы совместного проживания с этой женщиной он хорошо выучил ее послеоплодотворенное состояние. Она становилась мягкой и ласковой, а иногда даже и помурчивала от удовлетворения.

Вот сейчас это помурчивание в голосе Розы Кошерин и уловил.

Женщина это своеобразная река, в которой имеется сразу несколько течений. Она пропускает через себя космические воды, и неспроста маленький зародыш находится в воде во внутреннем водоеме.

Сейчас река — женщина Роза искрилась вся на солнце, поблескивала гранями мягкого сияющего света.

Роза быстро глянула на Кошерина и чуть заметно судорожно повела плечами. Резко повернулась и ушла на кухню. Илья посмотрел ей вслед и сладостно вздохнул.

— Не буду мешать, — сказал Кошерин.

Рукопись лежала так и не открытой.

А может быть, подумал Кошерин, я и без нее догадаюсь, где исчез Виктор, может быть, я уже и догадался?

Конечно, все это из области фантастики. Хотя… хотя.

Кошерин быстро нашел на полках «Агни Йогу», открыл раздел «Сердце». Он точно помнил даже страницу — 873, на которой нечто подобное объяснялось.

«Несбыточным может казаться новый Тонкий Мир тем, кто не обращал внимания на так называемые феномены, удостоверенные фотографами, Икс-лучами и подписями свидетелей. Припомним — кто-то отзывается на космические явления, кто-то слышал дальние голоса, кто-то участвовал в Тонком Мире, видя его, кто-то светился, кто-то поднимался на воздух, кто-то ходил по земле, кто-то ходил по огню, кто-то поглощал яды без вреда, кто-то не нуждался во сне, кто— то не нуждался в пище, кто-то мог видеть через твердые тела, кто-то писал двумя руками, кто-то мог привлекать животных, кто-то мог понимать язык без знания его, кто-то мог понимать мысли, кто-то мог читать закрытыми глазами закрытую книгу, кто-то не чувствовал боль, кто-то среди снега развивал жар сердца, кто-то мог не чувствовать утомления, кто-то мог помогать лечением, кто-то мог явить знания будущего. Так можно перечислять все явленные феномены и множество поучительных примеров из жизни».

Почему бы таким феноменом не может быть переселение души одного человека в душу другого? На той же странице «Агни Йоги» говорится, что при определенном устремлении можно сильно подвинуть человечество к преображению всей жизни…

Кошерин хорошо помнил, что когда умер отец, он еще долго жил в своей комнате, даже его голос однажды слышал Дмитрий. Ему жутко было открывать дверь отцовской комнаты, казалось, отец сейчас возьмет его за руку, усадит и начнет выговаривать как он это обычно делал, в неправильной установки на жизнь.

И так продолжалось очень долго. А потом, когда фантом исчез наконец, каждое утро Дмитрий вставал с мыслями об отце, он жил как бы его жизнью и был совершенно уверен, что отец в нем поселился навсегда.

Собственно, так оно и было. Разве воспоминания о родителях, особенно близких тебе, не есть переселение их души в твою? Дмитрий хорошо помнил, что через полгода он начал вдруг разговаривать как отец, а знакомые ему говорили, что он страшно похож стал на отца. Это ли не доказательство все той же мысли?

На протяжении всей своей жизни отец (а он был сентиментальным человеком) часто говорил, что после его смерти Дмитрий каждый день будет о нем вспоминать.

Словно знал, что переселится в душу сына своего. Так и произошло. И даже сейчас, уже в последней стадии своей земной жизни, Кошерин, можно сказать, ежесекундно видел отца, он незримо стоял за его спиной или находился глубоко в сознании. Но это точно был он.

Так почему же нельзя поверить в версию исчезновения Виктора? Вполне можно. И тогда все сходится.

Виктор выбрал себе прекрасную натуру, поскольку у самого детей не было, и он знал, что уже и не будет. В свое время врачи определили неспособность Виктора иметь потомство. Произошло это из-за удара ногой в пах в какой-то школьной драке, после которой Виктор провалялся полгода в больнице.

Сын стал психиатром при странных обстоятельствах. У него была прекрасная девушка Лена, которую (наверное, единственный и последний раз) он сильно любил.

Это произошло еще в школьные годы. Кошерин помнил, как зимой Виктор провожал на расстоянии Лену в школу (она и не знала об этом), и только после этого шел в свою школу.

А потом Лена утонула в городском ставке. Девчонки взяли лодку, которая оказалась дырявой. На середине озера лодка затонула и никто из подружек не смог помочь Лене.

Ее хоронила вся школа, Виктор ходил сам не свой. С отцом он никогда не откровенничал, смолчал и на этот раз. Но Кошерин знал причину тихого внутреннего смятения. Тогда была, наверное, одна и немногих возможностей сблизиться с сыном, стать его другом, старшим наставником.

Но Кошерин сам испугался этого сближения, так было жить удобней и спокойней.

Становиться другом собственного сына грозило многими занятиями с ним, новой, по сути, работой.

А свою отцовскую бездеятельность (это теперь хорошо понимал Кошерин, мог себе наконец признаться) оправдывал сверхнормативной работой. Так и было на самом деле.

Именно в то время ему предложили возглавить первую в его жизни организацию, и на освоение новой для себя роли уходило много времени и энергии.

Виктор и сам не стремился сближаться, он нашел для себя отдушину — начал заниматься психологией и психотерапией. Наверное, стремился понять, что чувствовала в последние минуты его возлюбленная и вообще, какой она была на самом деле и что есть человек на этой грешной земле?

Странно, Кошерин доверял сейчас своим мыслям. Он с удовольствием следил, как развивалась его логика, даже подсказывал себе, на что в первую очередь обратить внимание.

Человек в жизни всегда создает свой сценарий, а потом жалуется, что жизнь его не удалась. Не удалась, меняй свой менталитет. Нечто подобное сейчас и происходило с Кошериным. Слишком строгие принципы сокращают жизнь. Надо быть проще. Если поверить в версию, которую он придумал (или открыл логическим путем), то можно идти к Смирнову. Что он скажет? Сочтет его свихнувшимся?

Кошерину стало интересна реакция следователя. Ведь, по сути, такой версией он намекнет Смирнову, что с ним, Кошериным, шутки плохи. Он, как угорь, ускользнет из любой ловушки и, поскольку теперь уверен в переселении душ, то и нет смысла искать того, кого уже давно в своем обличье нет. Так ли?

Вот перед ним лежит рукопись, в которой все описано. Эту рукопись никто кроме него прочитать не сможет. Кошерин не сомневался, что Смирнов уже пытался это сделать, но у него ничего не получилось.

Виктор хочет, чтобы прочитал только он — его родной отец. А для посторонних эта книга закрыта.

Правда, Виктор может изменить свое поведение, открыть страницы для всех. Ну и что тогда? Тогда ему придется вернуться снова в свой облик, предстать в живом виде, чтобы разрешить конфликт.

Таким образом, книгу можно закрывать и предпринимать новые шаги, чтобы закончить эту бодягу.

За дверью Илья играл Шопена.

Кошерину его игра нравилась. Почему Роза считает, что Илья еще не готов? Может быть, потому, что они и… любовью занимаются с помощью музыки?

Музыка прервалась, дверь тихо открылась.

— Я хочу показать вам свою новую симфонию. Пока, правда, в фортепианном изложении. Мне рассказывала Розалия Алексеевна, что вы прекрасно играете, следовательно, можете грамотно судить о музыке.

— Это еще не показатель. Но мне будет интересно. Когда будем слушать? Я готов и сейчас.

— Я вас приглашаю, — сказал, широко распахивая дверь Илья.

Розы не было, и на кухне было тихо. Неужели ушла? А, может быть, она и не появлялась, а ему показалось.

— А где Розалия Алексеевна? — спросил, устраиваясь в кресле Кошерин.

— Она поехала в филармонию, там сегодня прослушивание первой части симфонии.

Илья сел за рояль и вдруг в комнату ворвался ураган звуков. Кошерин вздрогнул. Его накрыло музыкальной волной, и он едва в ней не утонул. Казалось, одновременно играли все струны рояля. Но не в насыщенности звука было дело, а в мощных гармониях, сотканных из разной высоты звуков и целых ритмических пластов, так что создавалось впечатление движение вулканической лавы. Откуда в мальчонке столько мощи!?

Кошерин оцепенел, он впитывал в себя звуки, чувствуя как растет внутри сила, как он крепнет мышцами, светлеет разумом. Словно его изнутри промывали под мощным напором, пробудив ото сна и заряжая новой энергией. Тут ничего не надо было понимать, а только слушать и слушать. Музыка провоцировала жизнь, объясняла, что эта жизнь вечна.

Кажется, Ницше сказал, что без музыки жизнь была бы ошибкой. Точно. Когда Илья закончил, Кошерин встал и подошел к музыканту.

— Вы действительно очень талантливый человек, но меня удивляет взрослость вашей музыки. Разве юноша может так чувствовать? Кажется, что в вас сидит старый мудрец.

— Музыка не знает возрастов, я так думаю, — строго сказал Илья. — Я вкладываю в звуки, может быть, и не себя даже, а то, что успевает мой чувствительный аппарат выудить из пространства. Я всего лишь передатчик и оформитель. А для музыки важна энергетика. Поэтому вам и кажется, что написал ее умудренный опытом человек.

— А на репетицию в филармонию к вам можно попасть?

— Приходите. Розалия Алексеевна проведет и устроит вас. А сейчас мне нужно проиграть еще несколько частей.

Кошерин вернулся в кабинет и сел за рукопись. Но мысли его были далеко от этой стопки теперь никому не нужной бумаги.

Он понял, откуда такая музыка у этого юноши. Илья правильно сказал, что является только передатчиком. А вот мудрость и женскую плодоносящую энергию ему, несомненно, передали Виктор и Роза.

Кошерин голову мог дать на отсечение, что Розиного даже было больше. Она влила в Илью свою материнскую силу, сказалось, что она не имела ребенка, а желание его иметь было огромно. Сколько скандалов разыгрывалось между ними в пик их любви. Роза согласна была воспитывать ребенка без отца. Но для Кошерина появление незаконнорожденного было равнозначно потери своего статуса, всего того, что ему удалось добиться на протяжении жизни. Получается, что и Кошерин причастен к этой музыке, он сохранил Розе ее материнскую силу.

Он узнал тайны мира Ильи, а больше никто эти тайны не узнает. Никто не может догадаться, что произошло, почему Илья написал вот такую симфонию.

* * *

Илья заметил, что отец стал на него в последнее время как-то странно смотреть. А вчера прямо сказал:

— Я тебя не узнаю. Ты стал чужим.

Чужим так чужим. Сейчас Илье было не до родственных разбирательств. Он был на волне успеха.

Пожалуй, впервые он чувствовал границы своего «я», свои возможности. Все удавалось. Ночью он практически не спал, а придумывал все новые и новые звуковые сочетания, захлебывался в них. Хотелось тут же все это великолепие зафиксировать на нотной бумаге, но лень было вставать, потому что фантазия гнала и гнала его дальше.

Иногда музыка ему представлялась в виде прекрасных дворцов, стоящих на заснеженных высоких горах.

Это были такие великолепные картины, что невозможно было оторвать глаз. Иногда в этих дворцах он видел Розу — совершенно голую. Она плыла по огромным залам, потом стояла на верхней площадке и смотрела вдаль. Она виделась ему во всех положениях; молодая незнакомая музыка укутывала ее в свои одежды. Илья открывал глаза, видение продолжалось. Он не мог насытиться красотой, требовал ее все больше и больше. Но когда утром садился за рояль, приходилось напрягать память, воображение, чтобы передать хоть сотую долю ночных видений.

* * *

Отец сидел в восьмом ряду, смотрел на Илью. Впервые он не слышал сочинения своего сына в домашнем исполнении, не участвовал в обсуждении с Ильей ее содержания. Илья прямо сказал отцу, чтобы он не мешал. Не побоялся, что получит по загривку. Отец иногда, войдя в свою роль, позволял и такие жесты. На сцену быстрой походкой вышел Константин Григорьевич Дражков, питерский дирижер, приехавший специально на репетицию и еще не видевший нот новой симфонии.

У Дражкова случилось несчастье, жена бросилась с девятого этажа. Говорили, что Дражков довел ее до этого, что она была вообще психически неуравновешенна. И все невольно рассматривали дирижера, как он перенес этот стресс.

Дело было даже не в факте смерти, а в том, как она произошла. Волей — неволей пятно падало на безукоризненного Дражкова, которого знали, как умного, порядочного человека. К тому же совершенного бессребреника. На иные репетиции и концерты, когда у оркестра не было средств, он приезжал за свой счет. А однажды также за свой счет привез пианиста — вундеркинда, который потряс своей игрой сначала оркестр, а затем и музыкальный Киев.

Дражков выглядел обычно — короткий ежик, болезненные мешки под глазами (ходили слухи, что он много пил), тяжелый подбородок, рассеянно — пристальные почти всегда прищуренные глаза, длинные кисти сухих рук и абсолютно ровный позвоночник; казалось, дирижирует он, откинувшись назад, и вот — вот упадет в зал.

Дражков никогда не смотрел на оркестр, а только поверх его. Илья сидел в первом ряду, встал при появлении Дражкова, подал ему руку. Дражков обернулся к оркестру, кивком поздоровался и вскинул руки, еще не глянув в партитуру.

И только затем опустил глаза в ноты. И тут же поднял их и обернулся к Илье и слегка восторженно покачал головой. Руки же его в это время уже опускались для первой атаки.

И вдруг зал треснул. Многие из завсегдатаев репетиций повскакивали с мест, таким мощным музыкальным валом накрыло затуманенное люстрами пространство. И когда наступила пауза, был слышен их тревожный звон. Илья чувствовал, он написал лучшее, что — то совершенно непривычное. Раньше он любил долго разрабатывать главную тему, а сейчас в первой части Большой симфонии говорил как бы афористично.

Почему я так счастлив, думал Илья. Зачем мне столько счастья? Это Роза, поддакивал ему кто — то, это ты о себе и о ней написал. После окончания репетиции Дражков по — юношески легко спрыгнул в зал, сел рядом с Ильей.

— Как уместно вы написали эту музыку, — сказал Дражков, полуобняв Илью. — Она мне вернула силы для жизни. Я ведь в ступоре, знаете? А вы этот ступор согнали.

Это просто замечательно. Я беру симфонию в Париж, у меня Бетховенский цикл из девяти симфоний, ваша будет продолжением. Это не похвала, не оценка, а необходимость показать, что музыка еще жива.

Дражков никогда не говорил Илье «вы», он обращался с ним, как и полагалось с композитором или солистом его возраста. И то, что он сказал… Илья не верил своим ушам. Взять еще не отделанную симфонию какого — то подростка сразу в Париж на ответственнейший концерт из Бетховенских симфоний! Это высшая похвала, о которой можно только мечтать. Дражков нашел глазами отца Ильи, ринулся к нему, волоча Илью за собой.

— Ваш сын написал симфонию, которую ждет весь мир, вы должны им гордиться, Павел Любомирович, — сказал он официальным голосом. — Но должен вас предупредить, что скоро заберу вашего гениального мальчишку на гастроли, отпустите?

Этим «отпустите» Дражков дал понять, что Илья поедет один, а отец останется дома, чего еще никогда не было.

— Почему нет. Он уже взрослый, а музыка его от меня уже далеко ушла. Я ее не понимаю.

— Это замечательно! — сказал Дражков.

Илья почувствовал холодок на спине. Голос у отца был не просто обиженный, а угрожающий.

Дражков, конечно же, не хотел обидеть, он просто жил в ином мире. Но Илья хорошо знал отца. Это был упорный и тщеславный человек, который всегда добивался того, чего хотел.

Когда-то он сказал ныне покойной матери: «я сделаю из Ильи композитора». И сделал.

Сколько отец просидел на его занятиях, записывая в специальную тетрадь замечания педагогов, а дома усердно пытался их вдолбить в голову своего упрямого сына, у которого в первых же классах стали появляться свои концепции?

Отец так и говорил: «а теперь забудем про твои концепции». Сколько труда он вложил в Илью!

И теперь вот получил. Илье стало жалко отца, но он тут же забыл обо всем, потому что снова заиграл оркестр. Теперь шла отработка его симфонии в деталях. Это было очень интересно. Роза сидела на галерке с самого начала репетиции. Она не столько слушала музыку, хотя от нее никуда уйти было нельзя, сколько наблюдала за отцом Ильи, самим Ильей и Кошериным, который спрятался за колонны и записывал музыку на портативный магнитофон.

Роза была уверена, что именно с этой симфонии начнется триумф ее ученика. Она радовалась тому, что помогла это сделать: сняла огромное внутреннее напряжение, которое возникает у юношей в этом возрасте в связи с неудовлетворенной плотской страстью; что сумела кое в чем поправить саму музыку, которая в первом варианте была чрезмерно агрессивной.

Ее беспокоил отец Ильи. Рано или поздно он все узнает о своем сыне, и тогда… Не хотелось даже думать, что будет тогда. Но именно эти мысли лезли сейчас в голову.

Ведь она отобрала у этого человека сына.

Впрочем, Илья уже давно принадлежал себе. И даже не ей. Скорее наоборот, она принадлежала ему.

Смешная штука все — таки жизнь.

Мысли ее медленно передвигались в пространстве, пока она не почувствовала толчок. Она увидела следователя Смирнова, с которым ее недавно познакомил Кошерин.

Она была уверена, что этот следователь в конце концов доберется и до нее, ведь она была не только знакомой Виктора.

Смирнов увидел Розу, направился к ней.

— Я видела, как вы испугались Кошерина, — спокойно сказала Роза, будто продолжила давно начатый разговор.

— Я его не испугался, — шепотом сказал Смирнов, тем самым сразу установив близкую дистанцию. — Они уже играли? — кивнул в сторону сцены Смирнов.

— Была только читка с листа.

— Это как? — не понял Смирнов.

— Как в первый раз книгу читают. Открывают и читают незнакомый текст. Дирижер еще не видел нот и играл с листа.

— Мне это трудно понять, я не специалист, но интересно.

— Дражков всемирно известный дирижер, можно сказать, даже гениальный. Он вам самое сложное произведение с листа прочитает и уверенно при этом. А симфония Ильи очень сложна по музыке.

— Боюсь, что слишком сложную музыку я не пойму.

— Музыка не физика, ее надо чувствовать.

— Это вы правду говорите.

Роза усмехнулась. Есть такие мужики, которые разыгрывают из себя дурачков. А то он не знает, что надо просто уметь слушать, а точнее, иметь в своем внутреннем устройстве небольшой орган, который воспринимает звуки и перерабатывает их в чувства? Бывают совершенно не воспитанные и необразованные музыкально люди, которые такой орган имеют и глубоко чувствуют гармонии.

— Мне с вами давно пора поговорить, — сказал Смирнов.

— С этого бы и начали, — улыбчивым голосом сказала Роза. — А то сразу про музыку.

— С этого нельзя было сразу начинать, вы ведь не на допросе, а в филармонии. А в филармониях я не допрашиваю своих клиентов.

— Значит, я у вас клиент? — рассмеялась Роза.

Ей стало весело. Этот следователь нашел правильный тон в разговоре с ней, и ей было даже интересно, насколько информирован, что он знает о ней?

Ей вдруг показалось, что он знает все. У него был запас мощности в голосе. Никаких упрашивающих интонаций, он явно знал больше, чем ему полагалось знать для первого знакомства, и голос его в этом выдавал. Роза была хорошей «слухачкой». Она с первого раза узнавала «личностные» голоса. Голос нес столько информации, что по его оттенкам можно было рассказать о жизни человека, нарисовать его психологический портрет.

Оркестр начал играть, и Роза почувствовала, как завибрировал балкон. Смирнов удивленно поднял голову к потолку, он смотрел на зазвеневшие люстры. Еще играя симфонию дома, Роза представляла, как она будет звучать в зале в исполнении увеличенного состава симфонического оркестра: восемь контрабасов, двойная медная и ударная группы. Но то, что она услышала, повергло ее в ужас.

Музыка расколола мир, он рассыпался на ее глазах. Илья усилил звучание инструментов тем, что давал их в разных регистрах. Самые низкие — басовые — самые высокие — флейты, скрипки и трубы. В картинах это называется объемом, когда лесной пейзаж заканчивается маленькой фигуркой идущей по тропинке девочки. Сразу вырастает перспектива и появляется объем. То же произошло сейчас и с оркестром. Он удвоил объем звучания, которое, похоже, попало на одну волну, отчего интенсивность звука еще более усилилась.

Сразу мелькнула паническая мысль, как бы не обвалился потолок. Все — таки филармония очень старое здание, а перекрытия деревянные. Похоже, Смирнова интересовал тот же вопрос. Только после того, как буря утихла, он перевел взгляд с дрожащих, словно в ознобе, люстр на сцену.

— Может, мы выйдем в парк? — дотронулся до локтя Розы Смирнов. — Вы эту симфонию хорошо знаете, а мне достаточно и того, что я услышал и увидел.

— Хорошо, идемте.

Они вышли, тихо прикрыв двери, словно оставляли покойника, и молча пошли по лестнице, устланной красным бархатным с белыми полосками ковром.

Солнце ударило по глазам, Роза зажмурилась. Смирнов поморщился и прикрыл рукой глаза.

— Такое впечатление, что мы выплыли из глубины океана на поверхность.

— Это от музыки. Она подавляет сознание, чтобы потом оно выпрямилось и начинало расти.

— Вы, музыканты, очень интересные люди.

— И вы, следователи, тоже очень интересные люди. Все мы интересные, если интересные.

— Браво! — сказал Смирнов, ища глазами скамейку, на которую можно было бы присесть.

Скамейки все были заняты, пришлось идти на летнюю эстраду, а там тоже было немало народа (удивительно, подумала Роза, сколько людей ничего не делает в разгар рабочего дня и не знает, что вот за этими стенами играют такую музыку).

Место они нашли только на самом верху.

— Мы снова очутились на галерке, — сказала Роза.

— Такова «се ля ви». Мы галерочные люди.

— В том смысле, что рабы?

— Глубоко копаете, Розалия Алексеевна. Мне приятно с вами разговаривать, вы умеете к себе располагать. Сразу чувствуется, что хороший педагог.

— А вы хороший милиционер.

— Я не милиционер, а следователь.

— Вы стыдитесь, что вас так называют?

— Во всем нужна точность. Мы страдаем именно потому, что неточны. Следователь — это человек, который идет по следу.

— Точно сказано. Я видела, как вы шли по следу Кошерина.

— А мы, — не смутился Смирнов, — видели, как вы видели.

— Так вы следили и за мной?

— Мы следим за теми, кто представляет для нас интерес. Вы представляете.

— И потому вы так долго меня не трогали?

— Мы вас не трогали, потому что в этом не было нужды. А теперь нужда появилась, потому что дело странным образом стало перемещаться в вашу сторону.

— Это каким же образом? Я не укрываю Виктора, я всего лишь…

Роза запнулась и посмотрела на капитана. Он сидел в полуобороте, облокотившись локтями о колени и поглаживая указательным пальцем правой руки ухо.

Она хотела сказать откровенно — любовница Кошерина, но теперь она так говорить не могла.

— Вы всего лишь учительница Ильи Измайлова. И не только, как я понимаю, в игре на фортепьяно.

Роза покраснела. Она больше всего боялась, что капитан сейчас посмотрит на нее, но он оказался деликатным и воспитанным человеком.

— Вы не почувствовали в поведении вашего ученика каких — либо серьезных изменений? — сухо спросил Смирнов.

И Роза поняла, что с этих слов и начался допрос. А все, что было до того, называлась проработкой…

— Почувствовала: он изменился в лучшую сторону. Впрочем, вы музыку ведь слышали. Это гениальная музыка, она будет иметь успех в мире, а Илья станет знаменитым.

— И вы вместе с ним. А как быть с отцом? Если он узнает о ваших отношениях, вам не поздоровится. Мужик он мстительный, физически крепкий?

— А тут вы уже должны помочь, ваша прямая обязанность. Мы все должны помогать гениям. Я, как правильно вы сказали, всего лишь учительница. А то, что вы имеете в виду, обычный жизненный процесс.

Если позволительно сказать, раньше в таком возрасте сыновей водили к девкам, чтобы из них сделать мужчину и чтобы они не получали на этой почве губительных стрессов.

К тому же, я люблю этого юношу… материнской любовью, если хотите.

— Да, ничего я не хочу, — зло сказал Смирнов. — Это ваше дело, хотя попахивает растлением малолетних, а это по закону…

— Знаете, — встала Роза. Все ее внутренние органы дрожали, она едва сдерживалась, чтобы не впасть в бабью скандальную риторику. — Если вы считаете, это развратом, то ваше преследование я считаю нарушением прав человека. Илья уже совершеннолетний, ему давно 16, так что больше не будем на эту тему.

А мне интересно было бы знать, откуда у вас такие сведения? Вы везде понаставили своих жучков? Мы что, живем в тоталитарной стране? Меня никто не ставит в известность, что я подследственная, и ведут за мной несанкционированное наблюдение.

С Розой частенько такое бывало, особенно в государственных чиновничьих конторах, когда ее доставали каким — то ненужными бумагами и претензиями, желая получить взятку. Она, дрожа от волнения и негодования, начинала вдруг говорить намеренно спокойно и языком хорошо знающего свои права и обязанности гражданина. И часто это помогало.

— Садитесь, Розалия Алексеевна. Мы так хорошо начали: послушали музыку, а потом, как мне показалось, друг друга слушали с интересом и уважением. И тут вы такое затеяли. Разве я дал вам повод так разговаривать со мной?

— А чем же это называть, как не поводом, когда вы мне начинаете рассказывать, что вся моя жизнь под колпаком и что я едва не преступница, потому что взяла под опеку очень талантливого молодого человека. И так получилось, что он сам начал меня умолять сделать это. Понимаете? Умолять. Иначе всякое могло произойти, вплоть до…

— Я все понял, извините. Больше этой темы касаться не будем. Меня все — таки интересует Виктор, с которым вы были хорошо знакомы и его отношения с отцом, Дмитрием Сергеевичем Кошериным. Его вы знаете лучше всех.

— Какие у них отношения? Никаких. Они не то, чтобы рассорились, а просто живут на разных островах. Все разное? Интересы, как деловые, так и духовные, общее — только жилплощадь и генетическая связь.

— Как вы думаете, мог бы Дмитрий Кошерин что — либо предпринять против сына, знаете ли вы что — либо об их общем наследстве?

— Вряд ли Дима мог что — то предпринять против сына. Он достаточно умный и осторожный человек. К тому же известный в бизнесовой среде. А наследство? Что вы имеете в виду — квартиру, дачу?

— В их квартире при обыске обнаружен тайник с огромными деньгами и драгоценностями. Кошерин о существовании этого тайника явно знал, но не знал, где он находится. А вот Виктор…

Виктор рассказывал ей, что сводная мать Кристина не раз говорила об обеспеченном будущем, что неплохо бы задуматься о ПМЖ, скажем, в Америке. Там с такими деньгами можно очень хорошо жить. Она даже просила Виктора узнать, как можно перевезти крупные суммы через границу. Но потом Виктор больше ничего о деньгах даже не вспоминал.

Кошерин тоже что-то говорил о наследстве, но тоже как — то туманно. Ее это наследство не касалось, потому она и не расспрашивала подробно. Значит, все — таки Кристина оставила тайник. И перед смертью никому не сообщила о его местонахождении.

Получается, она умерла внезапно (так и было, ведь задохнулась угарным газом), и даже не предполагала, что с ней может случиться несчастье, поэтому никому не сказала. Но с другой стороны, Кошерин уже стар. В таком возрасте в любой момент человек может умереть, а Виктор… Почему Кристина в таком случае Виктору не рассказала? Потому что он приемный сын? Для кого, спрашивается, тогда она хранила такие большие богатства? Ответ может быть только один — для себя. Смирнов словно поймал ее мысли.

— История тайника, как мне кажется, — сказал он задумчиво, — касается лишь самой Кристины. С Дмитрием Сергеевичем у нее были плохие отношения.

Вывод может быть только одним — жена Кошерина не хотела, чтобы деньги попали в руки семьи Кошериных. Она их прятала для себя. Исчезновение Виктора можно было бы объяснить как раз тем, что он нашел тайник и переправил деньги за кордон, а вскоре и сам туда отправился. Но, как видите, это не так. Тогда где же он?

Смирнов уже понимал, что ничего не добьется от этой женщины. Если она и знает тайну своего бывшего любовника, то не выдаст ее.

Напрасно он сказал о слежке за ней. Все так шло хорошо, они почти стали друзьями. Даже кокетливые нотки появились у Розы. Обычно людей сближает одинаковое понимание юмора. У них в разговоре такая смычка произошла. И вот черт дернул его заговорить о слежке, не удержался, слишком подача была хорошей. Но и он Розе не все рассказал. Например, о своем последнем посещении больницы, в которой работал Виктор. Смирнов договорился с главным врачом о встрече, хотя тот всячески увиливал, отговариваясь большой загрузкой. И все же Смирнов настоял, даже пригрозив главному психиатру.

Иван Пантелеевич Дроздов оказался пожилым со следами смертельной усталости на лице человеком. Был он высок, худ и имел голову совершенно от другого человека.

Наверное, эта диспропорция и действовала на психику человека, впервые его увидевшего. Некое раздвоение личности сразу чувствовалось; маленькие глаза врача, которые рассеянно смотрели прямо в лицо, становились всевидящими.

Смирнову даже показалось, что он услышал голос Дроздова, хотя он не произнес пока ни слова. Они сидели друг против друга в тесном кабинете с толстыми крепостными стенами и несколько секунд молчали. По всей видимости, Дроздов применил на Смирнове свой метод гипноза, потому что следователь никак не мог произнести первую фразу.

Он не знал, о чем говорить, хотя план был давно составлен, да и трудностей особенных не должно было быть, капитана Смирнова интересовало две вещи: профессиональная характеристика личности Виктора Кошерина и где, по мнению его коллеги и начальника, Виктор мог быть.

— Я вам вряд ли помогу, — заговорил первым Дроздов, — я сам не знаю, где находится наш сотрудник, а что касается его личности? Мне нравился его стиль работы.

Он обычно долго работал с пациентом и обращал внимание не только на его сегодняшнее состояние, но и на среду, которая окружала больного. Выяснив полную картину, назначал лечение с минимальным применением лекарств. Психика лечит психику — вот так можно было бы коротко сформулировать его профессиональное кредо. Вот и все.

Смирнов получил ответы на те вопросы, которые хотел задать. И это, как ни странно, его не удивило.

— С вами можно разговаривать, не раскрывая рта, — сделал он комплимент главному психиатру.

— Как говаривал Мышлаевский в «Днях Турбиных» Булгакова, «достигается упражнением».

— Но там, насколько я помню, речь шла об употреблении алкоголя.

— Вы правильно помните, но и профессия от долгого употребления становится твоим вторым «я». Следователи это должны хорошо знать.

— Мне родственники и знакомые Виктора Кошерина рассказывали, что он может воплощаться в другого человека, как я понял, даже становиться им. Это возможно?

— Вы задали, голубчик мой, скверный вопрос, настолько скверный, что я не знаю даже, как к нему подойти.

— Что же тут скверного? — с притворным испугом (он специально и сделал его притворным, чтобы психиатр заметил) сказал Смирнов.

— А то, что это наша врачебная тайна точно соответствует вашей тайне следствия. Вы ведь ее не имеете права разглашать?

— Но что здесь такого? Впрочем, своим отказом отвечать вы уже ответили. Значит такое возможно.

Предположим психиатр настолько загипнотизировал человека, что стал его вторым «я». Что дальше?

— Теперь вы ответили на свой же вопрос. Подумайте хорошенько.

— Странный у нас получается разговор, — натужно улыбнулся Смирнов. — Даже интересно. Сам с собой разговариваешь при вашем физическом присутствии. А вы остаетесь верны своей врачебной присяге. Хорошо устроились.

— Человек рождается с двойным «я», тут никаких секретов нет. И вся жизнь проходит при корректировке одного «я» другим. Поэтому лечение иногда состоит в том, чтобы закрепить в психике больного только одно «я».

А это возможно, если вы будете с больным все время находиться рядом, чтобы он чувствовал вашу поддержку. Для этого надо с больным породниться.

— Вы становитесь больным, а больной выходит на свободу? Но как же тогда с вашим постоянным присутствием?

— Вы неправильно меня поняли. Больного тоже вылечить нельзя, но он свободен от профессии. Таким образом врач и его пациент, один раз соприкоснувшись, остаются друг в друге навсегда. В этом неизмеримая сложность нашей профессии. Мы жертвуем своей жизнью, чтобы могли хоть как — то жить другие.

— Но, наверное, взамен что — то получаете?

— Естественно, столь же неизмеримое удовлетворение. Кстати, этот феномен проникновения души одного «я» в душу другого не является одиночным.

Те же писатели, создав талантливую книгу, навсегда остаются в душе человека, способствуют ее развитию, художники, композиторы, актеры делают то же… Это проникновение не всегда несет позитив, а часто и негатив. Человеческая психика часть космической, поэтому она очень чувствительна, а поскольку у человека есть еще и память, то вы представляете себе последствия такого симбиоза. Все, что делается людьми, по сути, результат этого действия.

Дроздов уже в дверях бросил фразу, которая стояла и сейчас перед Смирновым, как часовой у Мавзолея: «Я думаю, Виктор Кошерин найдется, в той или иной форме. Как это понимать? Убитый ведь тоже форма». Может быть, позвонить Дроздову и попросить конкретизировать. Ничего не получится, он снова применит свой метод ухода от ответов.

В последней аудиозаписи в квартире Розы Илья сказал, что его тяготит что — то, будто в нем поселился кто — то чужой. «Но он помогает мне работать», добавил тут же юный гений. Если рассматривать эту фразу в русле разговора с Дроздовым, то этот «кто — то» может быть Виктором Кошериным.

Но любопытно ответила Роза: «я в тебе тоже поселилась, но тебе от этого не должно быть тяжело». «Мне от этого божественно, отвечал Илья». Смирнов не мог сказать, что всесторонне образован, хотя юридическую академию закончил с красным дипломом. Назубок знал Уголовный кодекс, другие необходимые науки для работы, много читал, владел тремя иностранными языками.

Были у него и определенные способности. Мог сразу запомнить прочитанную страницу. С этим номером выступал даже в студенческом КВН. Но свои способности относил к простой механической тренировке — «достигается упражнением». Оказывается, и здесь есть своя мистика. Наверное, и в нем «кто — то» сидит и влияет на решения. Ну, да, есть внутренний голос, сколько анекдотов о нем рассказано.

Но все это в папку не подклеишь. Не напишешь же, дело закрывается в связи с тем, что Виктор Кошерин решил перевоплотиться и вселиться (как в новую квартиру) в душу молодого гениального композитора Илью Измайлова. Непременно тут же окажешься в симпатичном заведении на приеме у замечательного главного врача Ивана Пантелеевича Дроздова.

Сейчас, сидя с красивой женщиной в летнем зале, Смирнов решил рассказать Розе о встрече с Дроздовым. Она внимательно выслушала.

— Вполне могу понять вашего психиатра, он не может сказать, что да — такое возможно, что один человек переселяется в другого. Ему руководство не разрешит это сделать, ведь тогда придется психиатрию просто — напросто ликвидировать. Человек рожден Богом свободной личностью. Вы же знаете, что произошло из — за того, что Адам и Ева нарушили запреты?

— А что произошло? — удивился Смирнов, не понимавший куда клонит Роза.

— То и произошло, что мы стали смертными и живем вот такой жизнью, как сейчас. Люди болеют, голодают, грабят. убивают друг друга и в то же время создают бессмертные произведения. Ведь такими, как Илья, должны были бы быть мы все.

— Одни гении?

— Это мы их так называем. А были бы простыми людьми и творили бы в свое удовольствие, сколько захочется, и в мире был бы мир и порядок.

— Значит, Адам и Ева виноваты?

— А то кто же?

— Приехали, — сказал с улыбкой Смирнов. — Причем к нашим делам эти двое?

— Между прочим, по вашим понятиям, тоже развратные.

— Не передергивайте, Роза. Ответьте мне, пожалуйста, как женщина. Вы чувствуете в Илье Виктора, вы ведь его хорошо знали?

— Вы снова о своем?

— Что вы? Я о другом.

Мелькнула мысль, что и здесь Смирнов выследил, но затем она отбросила Но это не значит, что он живет в нем, как человек. Он мог произвести на юношу огромное влияние.

— Вы не до конца откровенны, Роза. Но я вас понял. Получается замкнутый круг. Виктора нет, но он есть. И все это на догадках, предположениях. Я могу закончить дело по это подозрение, потому что это выследить никто не мог. Об этом знала только она. Да, живя с Ильей, она все больше и больше убеждалась, что живет с Виктором, привычки и технологии которого хорошо знала. Юноша Илья не мог быть столь опытным в силу своего возраста.

— Несомненно в Илье много от Виктора, — сказала она.

— Есть еще одно дело — по незаконному хранению большой суммы денег и убийстве Кристины Згуровой, но мне нужен прежде всего Виктор.

— Убийстве? Что вы такое говорите? Разве вы не знаете, что она покончила с собой?

— С собой не кончают, имея такие деньги. Тут вопрос, кто из них двоих — отец или сын (приемный, подчеркну) — совершили это преступление. У нас есть доказательства, и я смело могу уже отдавать дело в суд.

Роза была потрясена. Она, узнав об этой истории несколько лет назад, тоже заподозрила неладное, концы с концами не сходились, но как — то все подзабылось, и она выбросила из памяти это происшествие.

Смирнов теперь не сомневался: информация через Розу придет к Кошерину, и он обязан отреагировать. С игрой в кошки — мышки пора заканчивать.

* * *

Жизнь Дмитрия Сергеевича Кошерина стала напоминать игру в бильярд. Вот они стоят со Смирновым у зеленого стола и высматривают ошибки друг друга, чтобы наверняка вкатать шар в лузу. Кто первый споткнется, тот и проиграл. Когда Роза рассказала о том, что Смирнов подозревает связь больших денег, найденных в тайнике, с убийством Кристины, Кошерин воспринял это сообщение спокойно.

Было бы странным, если бы Смирнов не использовал этот шанс. Да он и предупреждал, что это дело так просто не оставит. Вот и начал действовать: сначала через Розу, а скоро, по всей видимости, и напрямую, повестку пришлет, к примеру.

А может, сделать шаг на опережение и прийти к следователю самому. Но с чем? Рассказать все, как было. А как было? Сначала надо дочитать «Дневник» Виктора, узнать, чем все кончается. Если совсем недавно Кошерин с удовольствием читал рукопись, искал в ней ответы на свои вопросы, то теперь ему приходилось заставлять себя садиться за стол.

Он понял игру Виктора, он общался с ним странным образом, словно начитывал на бумагу свои слова. Вот потому они и появлялись только тогда, когда Кошерин начинал читать и то с одним условием, когда читал последовательно — страницу за страницей. Потому репортажно читался текст, что он передавался в момент общения. Как это возможно было сделать, Кошерин мог только догадываться. Ну, например, Виктор овладел искусством Махатм, которые передавали тексты Елене, Николаю Рерихам и их детям. На основе этих текстов и появилась «Агни Йога». Да и Моше таким образом принимал информацию на горе Синай и затем была создана Тора. Виктор прекрасно владел гипнозом, однажды он усыпил отца, когда тот работал за столом. Кошерин погрузился в теплый туман и пребывал там довольно долго, словно издалека слыша команды сына и подчиняясь невольно им.

Когда вернулся в реальность, попросил больше таких опытов с ним не проводить. Виктор долго смеялся и убеждал его, что он воспользовался гипнозом, чтобы немного дать отдохнуть мозгам и нервам отца. Тогда действительно было довольно напряженное время, в ассоциации работала следственная комиссия, кто — то настучал, что основные финансовые операции проводились с офшорными компаниями, в следствие чего государству не поступали налоги.

Кошерин тогда за несколько дней поседел. И если бы не обширные связи его главбуха Людочки Зыбовой, то наверняка пришлось бы отбыть ему в места не столь отдаленные. Они действительно создали надежно работающую систему ухода от налогов и пользовались ею несколько лет до того самого момента проверки контрольно — ревизионного управления. Он мог бы рассказать Смирнову об этом странном общении с сыном и главное, что сын жив. Иначе он бы не пользовался таким удивительным каналом связи. Но пока эту информацию следует придержать, пусть события развиваются по своему сценарию.

Кошерин прожил большую жизнь, и у него к ее концу выработалась совершенно определенная философия, которая особенно не отличалась оригинальностью, но в которую Кошерин верил.

Он считал, что человек появляется в этом мире неспроста, а для выполнения определенной работы. В Космосе ничего случайного не бывает, поэтому ему, Кошерину, назначено было делать то, что он и делал. Борьба отрицательной энергии с положительной приносит в Космос равновесие. Только благодаря этому и может существовать это беспредельное пространство, заряженное огромной энергией, не дающей угаснуть и самопроизводящей другую энергию, способную удержать подле себя другие световые образования.

Все очень просто и поэтому к жизни надо относиться спокойно. Как в свое время к тебе пришла жизнь, так придет в свое время и смерть. Твое дело барахтаться в этом вихре и крутить педали. От того, что будешь много думать о всякого рода смыслах, стираются только шестеренки в мозгу. Думать следует только о подробностях этой самой жизни, а не пытаться ею руководить. Руководить есть кому, им и надо довериться.

Поэтому появление Смирнова и исчезновение Виктора, а также все остальные события, происшедшие за последнее время, необходимы, чтобы он мог двигаться дальше. А вот в каком направлении? Человек ежесекундно рождается и умирает, просто он об этом не знает. Поняв это, Кошерин уже не мучил себя пространными и праздными вопросами, которые мучили других людей, а по большому счету и человечество. Если ему следует дочитать рукопись до конца, значит, он дочитает ее до конца. Даже если ему и будет неинтересно.

Едва открыв 45–ю страницу, на которой он остановился в прошлый раз, Кошерин прочитал: «Тебя интересует, когда я закончу свое повествование и расскажу тебе наконец, зачем я все это затеял. Теперь могу тебе приоткрыть одну шторку: я всегда хотел тебя вывести из твоего окружения, потому что знал, что ты способен на большее.

Вот тебе казалось и до сих пор кажется, что ты всего добился сам, что ты большой молодец. Ты сформулировал свою философию на почве неверия, что, свернув с обычного пути, ты не найдешь ничего хорошего для себя.

Так, конечно, спокойней. Кто — то за тебя решает, что делать, а тебе остается лишь выполнять его поручения. В принципе так оно и есть, но ты для себя избрал слишком короткий поводок, а, следовательно, рабство. Ты полагаешь, что твое назначение в этой жизни скромно выполнить свой божественный долг. Но зачем ты тогда воруешь и уничтожаешь все живое вокруг себя? Сейчас ты вступил в игру со следователем Смирновым, и единственное желание твое — насолить ему. Но в чем виноват этот человек, который всего лишь исполняет свой долг? Ни в чем.

Поэтому все игры нужно прекратить и явиться к следователю с нормальным исповедальным разговором. А тебе есть что рассказать. Например, как погибла Кристина и о попытке обмануть меня, скрыв историю моего рождения. Не помешало бы рассказать и о происхождении тех денег, которые нашли в тайнике. Только рассказав обо всем этом, ты сможешь очиститься и жить дальше нормальной человеческой жизнью.

Ты знал, что я тебе это когда — нибудь скажу. Вот я и говорю.

Теперь в отношении моего исчезновения. Как ты понял, я жив — здоров и живу прекрасной жизнью. У меня есть все и впереди очень много интересного. Объясни следователю: искать Виктора Кошерина нет никакого смысла.

Я владею способностями перевоплощаться в других людей, жить в них и даже физически исчезать. Так что никакая самая совершенная техника, какой кичится следователь Смирнов, не поможет найти меня. Это дело бесполезное, так и скажи Смирнову. Или даже я могу ему сказать сам, но боюсь, что для него это будет потрясением, ведь он материалист до мозга костей.

Поэтому я исчезаю окончательно, и больше никакого общения со мной в ближайшее время не будет. Если не возникнет в том острая необходимость». Кошерин тяжело выдохнул воздух. Значит — все. Финиш. И с этой историей покончено. Вот и славненько. Он свободен, если, конечно, не считать, что надо закончить дела со Смирновым. Виктор в этой жизни вряд ли проявится, он нашел себе хорошее применение. Сейчас вместе с вундеркиндом — композитором Ильей Измайловым сочиняет симфонии, а потом и проживет вместе с ним всю жизнь. А может быть, он из бессмертных?

И этому бы сейчас Кошерин не удивился. Что — то в мире окончательно закончилось и наступают новые времена, в которых человек уже будет наполовину материален. Скорее всего, потом, через несколько веков, от человека вообще останется одна мысль; Космос не будет нуждаться в двуногом существе. Все, кажется, к этому идет. Что ж, нужно поступить, как советует Виктор.

Кошерин потянулся к телефону и долго держал трубку, не решаясь набрать номер. Наконец решился.

— Я давно жду, когда вы объявитесь, — сказал Смирнов. — Вам, надеюсь, есть что мне рассказать.

— Конечно, есть, — улыбнулся в трубку Кошерин.

— О! У вас и настроение хорошее. Жду.

* * *

Кошерин шел, молодо пружиня ноги. Чувствовал себя превосходно, словно лет двадцать сбросили с его возраста. После разговора со Смирновым по телефону на него нашла какая — то блажь: ему все время хотелось смеяться. Вот и сейчас он улыбался, обращая внимание прохожих. Он свободен! Это чувство не спутаешь ни с каким другим, как не спутаешь запах лет ней липы с запахом осенних яблок.

Он все сделал в своей жизни и сейчас это понял. Сколько бы снова ни упирался, работал, изыскивал, уже ничего не добавит и новых удовольствий не получит. Он вычерпал из своего колодца всю воду, а счетчик его энергетики показывает практически ноль. И нет никаких сил снова зарядить энергией его тело. А то, что сейчас происходило с его организмом скорее ремиссия, чем подзарядка.

Организм отдает последнее, чтобы раствориться в космосе. И что ему может сделать какой — то следователь Смирнов, который сейчас уже праздновал предусмотренную победу? Пиррову победу. Захочет Кошерин и все расскажет, а не захочет — промолчит. И придется тогда замечательному капитану искать новые доказательства, чтобы засадить Кошерина в тюрьму.

Может быть, тюрьма и предусмотрена его сценарием жизни, но это уже не важно.

Человек стареет, чтобы наконец понять эту истину. И он понял.

Смирнов встал навстречу, указал рукой на кресло.

Кошерин сел и оглянулся, как пассажир зашедший в купе, в котором ему предстояло долгое путешествие. Смирнов удовлетворенно вздохнул и положил перед собой на стол руки. Эти руки были спокойны и уверены, что им не придется ничего записывать и вообще производить. В кабинете хватало всякой техники, которая это сделает гораздо лучше человека.

Молчание затянулось, Кошерин внутренне ликовал. Он так и предвидел, что если сам не скажет слова, то и капитан его не скажет. Он же победитель, а побежденный должен начинать первым — исповедоваться.

— Вы хотите от меня услышать историю моих преступлений, не так ли? — посмотрел прямо в глаза Смирнову Кошерин.

Так он всегда смотрел на подчиненного, которому должен был объявить нечто важное, касающееся его жизни.

Смирнов смягчил его взгляд лукавой искоркой, улетевшей тут же вглубь светло-серых глаз.

— Я уверен, что вы так и сделаете, иначе зачем вам было мне звонить и приходить.

— Затем, чтобы облегчить вашу задачу. Вы ведь этого хотели и надеялись на мою ежедневную память, мой страх, мое желание уйти от ответственности. У вас есть ко — какие доказательства, на основе которых вы можете поставить точку в так называемом деле Кошерина.

— Мы ведем совершенно другое дело — о пропаже вашего сына. Между прочим, начатое по вашему заявлению. Остальное меня интересует постольку поскольку.

— Это не совсем так. Вас интересует сегодня дело о смерти моей жены и найденного вами тайника. Интересует больше, потому что с сыном получилась напряженка. Следы обрываются у выхода из дома.

И вы их не найдете даже с помощью ваших технических прибамбасов, потому что Виктор, как бы вам это сказать, переместился в другой мир.

— Умер?

— В том то и дело, что нет. Именно переместился. Знаете, как йоги, которые на ваших глазах могут исчезнуть, или пойти по воде.

— Это все сказки, — со вздохом облегчения сказал Смирнов. — Я полагаю, что вы хотите увильнуть от прямого ответа, который может прояснить ситуацию.

— Сейчас я говорю истинную правду. Я и сам не большой знаток этих психиатрических штучек, и сам не верил в это. Но все это так и есть.

Виктор оставил известную вам записку, которую я назвал «Дневником». Насколько я знаю, вы пытались ее прочитать, но не смогли. Не смогли, потому что она была предназначена только для меня и еще для одного человека. А для вас нет.

— Не буду отрицать, мы пытались действительно прочитать текст, которого там не оказалось.

— Вот в этом «Дневнике» Виктор все и объяснил. Сегодня я дочитал последние страницы, потому и пришел к вам сообщить его словами — не ищите, закрывайте дело, так будет лучше.

— А конкретно еще что — нибудь он сообщил вам?

— Он ушел в другого человека, так сказать, поселился в нем. Жизнь его продолжается, но с нами он не желает больше иметь дела, потому вряд ли появится снова среди нас.

— Вы уверены в этом?

— Вполне. Больше того, он занят благородным делом воспитания одного замечательного юноши, у которого большой талант.

— Кто этот юноша?

— Мне не дано это сказать.

— Но вы знаете?

— Знаю. Но вы все равно ничего доказать не сможете, потому что это другая реальность.

— Нет никаких других реальностей, а есть уголовно наказуемые действия, например, сокрытие вещественных доказательств…

— Потому я и не хочу вам ничего рассказывать, потому что для нашего мира тот мир, в котором находится мой сын, непонятен. Вы ведь его даже не хотите представить, потому что мыслите узко материально. Впрочем, и я такой же. Но меня заставили поверить.

— Кто мог заставить вас поверить? — со вновь вспыхнувшим интересом спросил Смирнов.

— Факты.

— Так мы их и ищем. Лучше будет для вас, если вы их нам подробно изложите.

— Я вам и изложил. Это факты — фантомы. В них может поверить лишь человек развивающийся, совершенствующий свое сознание.

— Вы хотите сказать, что я и те органы, которые я представляю, а шире — государство — не развивающиеся, тупые.

— Вы система, которая тогда сможет поверить в другую систему, когда сама станет ею.

— Какая — то бессмыслица. Значит, вы не хотите, зная истинное положение дел, рассказать нам для окончания следствия по делу (еще раз напоминаю, начатому по вашему заявлению) о пропаже вашего сына?

— Я уже все сказал вам. Для того, чтобы перевести на нормальный язык, я скажу проще: в каждом из нас живут наши отцы, матери, дедушки и бабушки. Они, умирая, или еще раньше, переселились в нас.

Мы это называем генетикой. Но это не совсем точно, потому что существует мир, еще нами не познанный. И пока туда дверь для нас, материалистов, закрыта.

Произнося эту длинную тираду, Кошерин вдруг понял, что сам наконец начал понимать, о чем говорил с ним Виктор, о каком мире шла речь. Он вспомнил, что и с Розой одно время они разговаривали телепатически; вспомнил и телепередачи, посвященные биосвязи и книги… А как понимать записки Виктора, которые он читал? Ведь все это было в действительности: Виктор записывал в «Дневник» свои мысли и реагировал на мысли Кошерина, хотя их вслух он и не произносил.

В кабинете снова наступила тишина.

Кошерину больше нечего было сказать. Смирнов быстро обдумывал услышанное. Слова про генетику и родственную связь его убедили. И он похож в чем — то по рассказам матери на своего отца. Это правда. И ведь действительно, наука не может остановиться на констатации только генетики. А что, если действительно то, о чем только что так спокойно рассказал этот человек, правда?

Такого он и предвидеть не мог. Исчезновение человека связано с тем, что он существует в другом человеке. Следовательно, найти его просто нереально.

Смирнов отбросил мысли о реальности или нереальности происшедшего. Он готов был допустить, что так оно и есть. И в их управлении уже работал экстрасенс, который помогал обнаруживать преступников. При милицейских учебных заведениях начали появляться факультативы, о существовании которых еще несколько лет назад и предположить было нельзя. И они связаны как раз с исследованием мира, ранее неведомым.

Себе это можно объяснить. Но как объяснить суду всю эту белиберду? Без вещественных доказательств, без наличия следов исчезнувшего. Растворился в пространстве — такое доказательство поднимут на смех, а тебя точно уволят за слабоумие и направят в Павловку.

— Хорошо, — сказал Смирнов, вставая. — Я вас правильно понял, вы не желаете нам помогать. Придется поступить так, как я вам и обещал: присовокупить к этому делу убийство вашей жены и происхождение большой суммы денег. В обоих этих делах у нас имеются существенные вещественные доказательства и свидетельства. Вы свободны, Дмитрий Сергеевич.

— Надолго? — спросил Кошерин.

— Этого я вам сказать не могу.

Смирнов встал, Кошерин увидел его хорошо выбритое лицо, жесткий взгляд и снова подумал о том, что фамилия этому капитану очень идет. Кошерин вышел на улицу. Поднял голову вверх. Небо было серым, мглистым.

Он свободен. Правда, в эти слова Смирнов вложил противоположный смысл. Но это уже не имело никакого значения. Никто не помешает сделать старому и нездоровому человеку, прожившему всю свою жизнь до остатка и не ожидающий от нее больше ничего, сделать то, что он задумал. Стать по — настоящему свободным.

Content

Александр Рогинский
ЗАМКНУТЫЙ КРУГ