Адамс Браво Каридад

Моника (ЛП)

КАРИДАД БРАВО АДАМС

Трилогия «Дикое сердце»

КНИГА ВТОРАЯ «МОНИКА»

Перевод с испанского сделала Людмила Александровна Яхина

1.

– Ана, Ана! – нетерпеливо звала Айме: – Ана!

– Я здесь, сеньора Айме, уже пришла, бегом бежала…

– Бегом? Ты уже три часа выполняешь мое поручение. Похоже, ты бы еще задержалась.

– Ай, сеньора Айме, дело в том, что сеньор Ренато приказал мне кое-что, и я должна была это сделать.

– Ренато? Что приказал тебе Ренато?

– Чтобы я проводила сеньориту Монику в ее комнату и рассказала сеньоре Каталине, что сеньорита чувствует себя не совсем хорошо. Сеньор приказал, мне нужно было это сделать.

– Естественно, совершенно забыть мои поручения, зная, что я умираю тут от нетерпения и жду, когда ты придешь. Быстро говори. Ты смогла увидеть Хуана, поговорить с ним?

– Нет, сеньора, сеньор Хуан оборвал нотариуса на полуслове и ускакал на лошади.

– Куда? В каком направлении? Ты не определила?

– Нет, сеньора, я, разинув рот, смотрела на бегущую лошадь. Когда я пошла сюда, чтобы рассказать вам об этом, бац! Ниньо Ренато позвал меня, чтобы я проводила сеньориту Монику, но она не позволила войти к себе в комнату и велела ничего не говорить донье Каталине. Она вошла первой, закрыла дверь перед носом и сказала мне убраться. По мне так она не больная, а просто уставшая. Уверена, ее напугал сеньор Хуан, который с ней поссорился.

– Поссорился с ней? Когда?

– Когда увидел, как та пыталась узнать что-то у негритенка Колибри, который всегда ходит с ним. Мальчишка помимо того, что упрямый и непослушный, еще и наглый! Он украл пирог на кухне, и знаете, что он ответил кухарке?

– Кого это волнует? Рассказывай то, что мне нужно знать. До того, как ушел Хуан, с кем он говорил? Что сказал? Или он сразу ушел, как поссорился с Моникой?

– Нет, сеньора, потом была ссора с нотариусом. Оттуда он пулей вылетел, пошел искать лошадь и приказал ее оседлать. Он одним прыжком заскочил на нее и его только видели.

– Послушай-ка, Ана, – Айме теряла терпение. – Нужно, мне необходимо увидеть Хуана, прежде чем стемнеет, и поговорить с ним. Ты должна найти его, передать от меня послание, чтобы никто на свете не услышал, не заподозрил, что это я приказала тебе, поняла?

– Поняла, сеньора. Но как мне это сделать? Я не знаю, куда он пошел.

– Спрашивай кого угодно, кто может помочь. Подожди, мальчишка ушел с ним?

– Нет, сеньор Хуан ушел один и был вне себя от ярости.

– Ну тогда ищи мальчишку и приведи его ко мне, чтобы никто тебя не увидел и не понял, что это я буду с ним разговаривать. Послужишь хорошо, Ана, и я подарю тебе самое красивое на свете кольцо, а еще деньги, все, что хочешь, Иди, иди скорее!

Отчаявшаяся Айме решительно вытолкнула ее в темень, чтобы поторопить всегда медлительную служанку-туземку. Не зная, как успокоиться, усмирить нервы, измученные многочасовым тягостным ожиданием, она стала ходить из угла в угол роскошной спальни. Кто бы мог подумать, что Хуан Дьявол так быстро примет подобное решение. Последовать за ним, сбежать с ним, оставив все, обменять положение, богатство на жизнь с авантюристом, каким бы привлекательным он не был для нее, какое бы влияние не оказывал на ее чувства – это было больше, чем она была готова дать. Нет, она не сбежит с ним вот так. Но как утихомирить его? Предотвратить свирепую месть из-за ревности? Думая об этом, она одновременно дрожала от страха и желания. Страстно желая и отвергая, она любила и ненавидела, отчаянно не могла совладать с капризом и любила его еще сильнее: жесткого, непокорного, беспощадного в своей власти, сурового в горести, которую источали его ласки и поцелуи.

Сцепив ладони, она упала на колени у окна, жадно и безуспешно наблюдая широко открытыми глазами. В ее душе поднялась решимость, прорвавшаяся криком:

– Не будет так, как ему хочется! Будет так, как я хочу! Должно быть так, как я захочу!

– Ана, Ана! – отчаялась Айме. – Ты шевелишь свои проклятые ноги? Дойдешь наконец?

– Я пришла, сеньора Айме. Дело в том, что так жарко…

– Дьявол разрази тебя! Где ребенок?

– Ну я его не нашла, но мне сказали, где сеньор Хуан. Он был на заводе. Янина говорила Баутисте, что сеньор Хуан… Хуан Дьявол, как она сказала, приказал запрячь белую лошадь хозяина и махнул на завод. Нужно было видеть, как он приказывал и распоряжался, словно хозяин. Если хотите, я могу сходить туда. Прямо сейчас они запрягают во дворе большие двуколки со всем, что приказано отправить на завод. Я могу подойти к одной из них и сказать сеньору Хуану, что вы послали меня к нему, хозяйка. Мне пойти, нет?

– Да. Мне необходимо поговорить, увидеться с ним. Подожди, подожди, я не слишком верю, что ты придешь вовремя. – С растущим беспокойством она подошла к окну. Солнце уже было низко, лишь последние лучи золотили вершины Мон Пеле, и она прошептала: – Он будет ждать меня этой ночью в двенадцать.

– До двенадцати еще много времени.

– Никто не спрашивал обо мне?

– Никто не заходил в вашу комнату с утра. Ни сеньора София, ни сеньорита Моника, ни сеньора Каталина. Сеньор Ренато с нотариусом в кабинете хозяина дона Франсиско, и единственное, что они попросили принести – это коньяк и кофе. Янина им принесла. Она сказала, что не позволит другим мешать им, потому что они приводят в порядок счета.

– Слава Богу. Ладно, иди искать сеньора Хуана. Скажи, что я больна, очень больна. Пусть он сжалится, подождет до завтра, чтобы поговорить и увидеться. Скажи, что я слезно его умоляю. Скажи…

– Почему бы вам не написать все это на бумаге, хозяйка?

– На бумаге? Да, ты права. Но…

– Без подписи. Я уж скажу ему, что это вы. Отдам в собственные руки. Передам только ему. Клянусь, хозяйка, только ему. Не бойтесь…

– Я доверяю тебе, Ана, напишу на бумаге, но ты отвечаешь жизнью, что только Хуану ее передашь. Поклянись в этом, Ана, поклянись!

– Богом и Девой Небесной! Только сеньору Хуану я отдам записку, а если не ему, то пусть смерть заберет меня!

Темнокожая горничная клялась, скрестив пальцы. Айме разрывалась между насущной необходимостью довериться ей и тем, какое сильное оружие создаст против себя самой этой запиской. Лихорадочно она подошла к маленькому секретеру и нервно поискала необходимое.

– Ана, ты должна быть очень осторожна. Если кто-нибудь захочет отнять ее у тебя, если кто-то будет давить на тебя…

– Я проглочу письмо раньше, чем отдам кому-нибудь! Клянусь, хозяйка.

– Хорошо, хорошо, – успокоилась Айме и начала писать, но вдруг засомневалась и порвала бумагу. – Не могу я так продаться! Подожди-ка, ты умеешь писать, Ана?

– Я писать? Ну и ну! Я могу считать и мило рисовать. Янина умеет писать и читать. Ее обучал учитель, как и белых детей. Она единственная из слуг, кто умеет писать. Но вы не доверяете ей. К тому же, если сеньор Хуан не видел вашего почерка, то не поверит, что это ваша записка.

– Он никогда не видел моего почерка. Подожди, подожди… Я могу написать на бумаге, которая не слишком подвергнет меня опасности. Да, так, он поймет. Он поймет, что другого я не пришлю с тобой. Он поймет.

Она писала быстро и уверенно двусмысленное, высокопарное письмо, которое, несомненно, было душераздирающей мольбой. Затем она сложила его вдвое, вложила в конверт дрожащими пальцами и прошептала:

– Для Хуана, Хуана Бога. Да, лучше так.

– Хуан Бога? – удивилась служанка.

– Кое-кто так зовет его. Он прекрасно поймет. Но ты скажи, что оно от меня, что я в самом деле больна, писала и отчаянно плакала. Иди, беги, не опоздай в повозку.

– Ерунда, хозяйка! Что бы ни случилось, меня повезет Эстебан, он мой друг.

Айме резко подтолкнула служанку и повернулась к окну. Последний луч солнца исчез и одна звезда, огромная, сверкающая, тускло поблескивала в синем небе над вершиной Мон Пеле.

– Ну, Ренато, в конечном счете…

Отчитываясь о делах, голос нотариуса стих, но Ренато Д`Отремон не слушал. Он стоял со скрещенными руками посреди просторной комнаты, которая когда-то была кабинетом его отца. Голубые глаза изучающе пробежали по книжным полкам, доходившим до потолка, как будто задавали вопрос старым томам и стремились сорвать скрытую тайну.

– Почему ты так смотришь, мальчик?

– Это находилось на этой панели. Да, за этими книгами, не знаю чуть выше или чуть ниже, но за ней есть дверка сейфа. Это был скрытый специальный железный ящик по моде прошлого столетия. Уверен, папа хранил там ценные бумаги, важные вещи.

– Твой отец имел текущие счета во всех банках Сен-Пьера. Не думаю, что он хранил что-то важное в тайниках своего кабинета.

– Ну что-то же хранил. Ноэль, я видел еще ребенком не один раз, как отец что-то рассматривал. Последний раз это было в ночь перед рассветом, когда его привезли умирающего в результате несчастного случая. Этот дом старый. Он унаследовал его от моих дедушки и бабушки. Его расширили и отремонтировали во многих местах, но с тех пор кабинет никто не трогал.

– Действительно, в кабинете была тайная дверца в том углу, и ты знал о ней, когда был ребенком. По крайней мере, так мне сказала донья София этим утром.

– Мама? Вы говорили с ней утром?

– Я уже совершил оплошность, рассказав тебе об этом; но в конце концов, ты уже взрослый и нельзя скрывать очевидное. Сынок, мы действительно разговаривали. Она вошла сюда, когда я менее всего ее ждал, как раз в эту дверь, и сильно напугала меня.

– Почему моя мать пришла сюда вот так? Чтобы избежать Хуана, да? Чтобы не видеть его даже издалека…

– Хорошо сынок, да. Бесполезно отрицать. Твоя мать ненавидит его, и даже хуже – боится его. Когда сердце матери предупреждает, что иногда кажется глупостью и суеверием…

– Не говорите глупостей, Ноэль. Вы тоже боитесь Хуана Дьявола, и не из-за сердечных дел или суеверий. Есть что-то более существенное и конкретное. Чего вы боитесь? Что потребует наследство? Нет, не беспокойтесь, Ноэль. Сядьте, сядьте. Я же сказал, что привел вас в кабинет для того, чтобы вы рассказали мне старинные истории, в первую очередь, историю моего отца. Моего отца и отца Хуана.

– Хуан ничего не знает, сын мой.

– Ноэль, вы знаете, как и моя мать. Хуан есть в этих бумагах, которые прятал отец. А после этого произошла единственная неприятная и постыдная сцена, которую я помню с детства. Я предпочту не говорить об этом, но снова спрошу у вас, Ноэль: что в Хуане пугает мою мать и вас? Скажите суровую правду, кажущуюся неприятной.

– Ну сынок, я лишь боюсь его характера, порывов и невоспитанности.

– Но моя мать всегда боялась Хуана. С самого его детства он внушал ей ненависть и ужас, а теперь она избегает смотреть на него, потому что его присутствие причиняет ей страдание. Когда она повернулась к нему, то настолько побледнела, что я испугался, что она упадет без чувств. А знаете почему? Хуан потрясающе похож на моего отца. Возможно, это совпадение, а может и нет. И столько всего вокруг этого дела, что я…

– Ренато, сын мой, умоляю… – в глубоком замешательстве прервал его Ноэль.

– Прошу вас помолчать, Ноэль. Я уже взрослый человек. Я знаю жизнь и не буду пугаться, что отец дал мне незаконного брата. К чему это возмущение? К чему этот страх, Ноэль?

– Это не страх, это беспокойство и печаль. Как ты догадался? И как воспримет твоя мать, что ты теперь знаешь?

– Значит, это правда! Успокойтесь, успокойтесь, Ноэль, я не подстроил вам ловушку. У меня было моральное убеждение. У меня оно с давних времен. Думаю, с детских лет, хотя и неосознанно. Я ни на один миг не переставал думать об этом, потому что это беспокоило меня, но теперь я взрослый и не вижу сложностей. Вчера вечером у меня не выходили из головы эти книжные полки. Видите? В одной из них, в одной из этих трех находился потайной ящик.

– Зачем искать тайники? – заметил Ноэль, признав себя побежденным.

– Точно. Для чего? У меня есть убеждение и мне его достаточно, но мне интересны подробности. Как обстояли дела? По какой причине мать была такой беспощадной? С каких пор Хуан знает, кто он?

– Твоя мать не виновата, сын мой, она много страдала и до сих пор мучается.

– Полагаю, ваш тайный разговор был касательно этого дела.

– Да, сынок, это так. Теперь она расположена быть щедрой.

– Конечно же, чтобы Хуан ушел, – печально проговорил Ренато.

– Ну сынок, не нужно требовать от женщины, чья жизнь была испорчена и разрушена по причине той любви, которая дала Хуану жизнь. Она хотела стереть оставленные следы, забыть о невыносимом прошлом, видеть тебя счастливым, без груза неприятностей, ее нельзя упрекнуть за это. Я всегда чувствовал к Хуану жалость и привязанность.

– Прекрасно это знаю и по этой причине меня удивило его поведение в последние дни. Кстати, как случилось, что вы так изменились по отношению к Хуану?

– Ничего не случилось.

– Случилось. Могло случиться. Но что именно? Он влюбился? Угрожает? Или причина страхов в другом?

Его рука торопливо легла на плечо нотариуса. Борясь с нерешительностью, Ноэль, наконец, заговорил:

– Видишь ли, Ренато, я знаю не больше, чем могу предположить и полагаю, что горя и неприятностей можно избежать, если не ходить вокруг да около. Хуан хочет уехать, вернуться в море. Позволь ему уехать. Время пройдет, все изменится, мы дадим ему в качестве компенсации неплохие деньги, которые так или иначе должны возместить. Но пока что…

– Нет, Ноэль, я не разрешаю ничего говорить Хуану, пока не открою ему свое сердце, а он не откроет мне свое. Это мой брат, вы отдаете себе отчет? Эта правда для меня существовала только наполовину, а теперь она ясна и понятна. У меня есть брат, брат, в котором вновь ожила благородная фигура моего отца. Вы не можете себе представить, что это значит для меня, а тем более невозможно измерить все счастье, в котором мне отказали с детства, отказав в этой человеческой правде. – Ренато говорил с воодушевлением, умоляя в порыве чувств: – Расскажите все, Ноэль, расскажите, как узнали об этом. Это история моего близкого родственника, не отказывайте мне!

Старый нотариус начал рассказывать историю, так хорошо ему знакомую, начиная с той самой грозовой ночи, когда маленький Хуан Дьявол оказался посланником умирающего. Ренато впитывал в жажде узнать подробности рассказа и вскоре спросил:

– А письмо, Ноэль?

– Ну, оно было в руках твоего отца, конечно. Полагаю, он сжег его или порвал.

– Или сохранил. Кто знает!

– Возможно, хотя я не верю в это. Твой отец, прежде всего, был очень недоверчивым. Бертолоци был человеком злопамятным, жестоким и коварным. От него можно было ждать чего угодно, наибольшую подлость и ложь. Я был уверен, что не до конца простив Джину, он мучил ее так, что та умерла с горя. И как только Хуан…

– Могу только представить его ужасное детство. Зная все это, можно легко простить ему грубость и недостатки!

– По многим причинам твоя мать боялась, что знание всего этого обезоружит тебя перед Хуаном, постепенно отнимет у тебя волю защищать то, что ты имеешь.

– Вы думаете, Хуан что-то имеет против меня?

– Я так не думаю, но у твоей матери есть причина бояться. Даже не хочется думать, что она скажет, когда узнает об этом.

– Прежде чем говорить с ней, я поговорю с ним, и, возможно, для вас и для нее будет неожиданностью то, что вы ошиблись. Иногда сердце знает больше, чем голова. Хуан не сможет ненавидеть меня, если я буду ему искренним братом, как и хочу, если я великодушно предложу ему все, что он попросит.

– Не впадай в безумное благородство, Ренато! Подумай, одно существование Хуана для твоей матери – живое жгучее оскорбление; имя Джины Бертолоци ранит ее, как отравленный кинжал.

– Не может быть. Моя мать должна быть более великодушна. Джина Бертолоци уже мертва.

– Есть ненависть, которая не утихает даже со смертью. Есть такая враждебность и ревность, о которой ты и понятия не имеешь. Ты никогда не страдал, Ренато, ты не можешь измерить горе, боль, отчаяние, куда порой опускается душа. Ты не можешь быть судьей, ведь до сегодняшнего дня жизнь была для тебя дорогой из роз.

– Возможно, именно по этой причине я понимаю и сочувствую тем, кто страдает, а Хуану в первую очередь. Я прикажу найти его, Ноэль, чтобы поговорить с ним как брат. Чтобы сказать…

– Уверен, он это знает.

– Но он думает, что я равнодушен к этому. А если не думает, то верит, что я бесчувственный эгоист, что еще хуже. Я хочу, чтобы он знал, что я готов исправить, вернуть, что мир не так плох, как он думает.

– Он тоже не так хорош, как ты думаешь, Ренато. Дай ему уехать, это главное желание твоей матери!

– До сих пор в этом доме все желания матери исполнялись, даже самые несправедливые. Один раз я воспротивлюсь, надеюсь, что ее противодействие не будет чрезмерным.

Ренато поднялся, подошел к стене и позвонил в колокольчик, а удивленный Ноэль спросил:

– Что ты делаешь, сынок?

– Позову слугу, чтобы отыскать Хуана. Я ждал этого пятнадцать лет.

– А если Хуан не заслуживает твоего великодушия, Ренато? Если не способен даже понять этого? Если ответит на твою добрую волю насмешкой, презрением или горькой неблагодарностью?

– Тогда я решу, что это не его вина, что его превратили в ничтожество, отобрав все. Мой добрый Ноэль, отбросьте сомнения и колебания. Нет другого пути, именно это мне подсказывает совесть. – Скромные стуки в дверь его прервали, он пригласил: – Проходи, да, Луис, это я позвал. Пойди поищи сеньора Хуана в усадьбе, скажи, что я жду его в кабинете, потому что мне срочно нужно поговорить с ним. Пусть поторопится и не задерживается ни по какой причине, ты тоже поторопись.

2.

– Что это, дядя Баутиста?

– Это? Луис поскакал галопом на сахарный завод. Он попросил лучшего коня в конюшне, так как должен по приказу хозяина отыскать Хуана Дьявола.

– Стало быть, послали за Хуаном Дьяволом.

– Да, хозяин срочно хочет поговорить. Пойдем посмотрим, какой подарок предложат этому попрошайке, который ни на что не годен.

У входа в левое крыло, где начинались коридоры, Баутиста дал полную волю злобе и досаде. Только сейчас он вышел из конюшни, где выполнял последний приказ Софии. У него была обросшая борода, взъерошенные волосы, покрытые грязью высокие сапоги, и только хлыст в руке отличал его как бывшего всесильного управляющего Кампо Реаль. Рядом с ним стояла Янина, отслеживавшая всю внутреннюю жизнь и внимательная к малейшему шуму. Она проговорила задумчиво:

– Единственное, чего хотят Ноэль и донья София – чтобы Хуан навсегда исчез; но кое-кто не хочет.

– О ком ты говоришь?

– Увидишь, все увидят. Я скажу тебе, наберись терпения. Успокойся, дядя.

– Ты не успокоишь меня. В моих жилах кипит кровь от того, что вижу. В этом доме я меньше пса, но первый же слуга, который снова плохо ответит мне, узнает кто я, даже если меня уволят по чьему-либо приказу.

– Замолчи. Стой спокойно. Видишь?

– Не вижу никого, кроме сеньоры Айме, которая высунулась из окна.

– Она выглядывает весь день, а Ана заходит и выходит уже сотни раз. Она ее доверенная служанка. Уверена, она поручает ей самые сокровенные приказы. О, смотри! Ана опять вышла. Кое-что случится ночью, боюсь, знаю, что именно случится.

– Что за чушь?

– Потише, Ана подходит, нет, она пошла в другой двор. Я пойду за ней. Что-то случится ночью.

Она бросилась вслед за Аной. Встревоженный Баутиста последовал за ней. Рядом была большая двуколка, готовая направиться к заводу. К ней шла Ана, в это время его лицо исказилось злобой, он возмутился:

– Куда идет эта дура? Эта повозка ездит на завод.

– Естественно. Ана пошла искать Хуана Дьявола, она относит поручение или послание от Айме де Мольнар, я уверена.

– Она никуда не поедет, потому что не поднимется в нее. Женщинам запрещено ездить на завод в повозке. Я главный в конюшне, донья София вчера меня назначила, и я давно уже хотел отыграться на ком-нибудь. – Он быстро направился к Ане, и крикнул, бешено угрожая: – Выходи из повозки, вон отсюда! Спускайся или я выволоку тебя, воровка!

– Я не воровка, не спускайте меня! Я должна поехать на завод.

– Что значит не спустишься? Я тебе голову снесу.

– Эстебан отвезет меня, сеньора приказала, – сопротивлялась Ана, отбиваясь от Баутисты, и взволнованно крикнула: – Эстебан, Эстебан!

– Я сказал, что женщины не ездят на завод, – властно подчеркнул Баутиста, вцепившись в служанку-метиску. – Эстебан, проклятый осел. Возьми вожжи и проваливай отсюда. Проваливай, сказал, или пожалеешь! Уходи!

Баутиста хлестнул лошадей, которые испуганно отправились в путь, Эстебан едва успел ухватиться за вожжи. Затем, как тряпку, тряхнул служанку Айме, рывком швырнув ее подальше, и взревел:

– Я научу их, я все еще приказываю в конюшне!

– Ана, Ана! Дядя Баутиста! – крикнула Янина, бежавшая во весь дух. – Посмотри на нее. Она как мертвая. Ты так ударил ее по голове, что она аж свалилась!

– Пусть окочурится! Меня это не волнует. Она притворяется! Проклятая сучка! Я ухожу, но не потому, что пнул ее и не покончил с ней на самом деле.

Баутиста повернулся к повозке. В темноте повозка удалялась по дороге. Янина нервно потрогала холодное и пепельное лицо Аны, затрясла и настойчиво позвала:

– Ана, Ана! Ничего! Она не притворяется. Открой глаза, ай, Иисус! Ана!

Дрожа от страха увидеть Ренато или кого-нибудь, кто мог сообщить ему об этом, не решаясь позвать кого-нибудь, Янина опустила голову Аны, и начала искать что-нибудь, что может помочь ей. Наконец, она расстегнула ее корсаж, оголяя грудь, ища биение сердца, которое слабо билось. Случайно она натолкнулась на белый конверт. Слабый свет фонаря конюшен осветил его на миг, и быстрым движением, пока вставала, она спрятала его у себя. Волнение было таким сильным, что казалось, она задыхалась, приближался чьи-то шаги и знакомый голос спросил:

– Что случилось? Чьи это были голоса? – Янина спряталась в тени, пятясь спиной, избегая появившейся в освещенном коридоре фигуры, которая зашла в конюшню, и не получив ответа, упорно звала: – Кто там? Кто это? Ана!

Изумленная сеньора Д`Отремон склонилась над обморочным телом Аны. Быстро и незаметно Янина удалилась, а голос Софии продолжал настойчиво звать:

– Янина, Янина, Эстебан, Эстебан!

– Донья София, – приближаясь, воскликнула испуганная Айме. Тут она с ужасом узнала неподвижную фигуру на земле и закричала: – О, Ана! Что случилось? Что произошло?

– Мне бы тоже хотелось узнать. Я слышала голоса, повозку. Звала, но не дождалась ответа; я вышла взглянуть, что происходит и… Не знаю, что делала здесь эта женщина.

– Она кажется в обмороке, но…

Айме посмотрела с тревогой на открытый корсаж; с лихорадочным беспокойством ощупала ее грудь, руки, проверила карманы и со страхом повернулась к даме, которая объясняла:

– Могу поклясться, что кто-то напал на нее. Когда почувствовали мое приближение, убежали. Меня удивило, что никто не появился!

– О! Я должна поехать на завод, – жалобно пробормотала Ана, постепенно приходя в себя.

– Что она сказала? – хотела узнать София.

– Ничего, ерунду. Кажется, она бредит, – ответила Айме, сильно волнуясь. – Ана, это я, и здесь донья София также! Понимаешь? Здесь донья София!

– Донья София, да, – пробормотала Ана с усилием. – Ай, моя голова! – пожаловалась она. И вскоре, с внезапным испугом воскликнула: – Письмо! Меня обокрали!

– Что за письмо? – оживилась Софии.

– Ты бредишь, Ана! – ногти Айме вонзились в запястье метиски.

Чувства вернулись к Ане. Она посмотрела в гневное лицо Айме, а затем на другое бледное, серьезное и внимательное, склоненное над ней, чей голос был законом на земле Д`Отремон:

– Что случилось, Ана?

– Ай, сеньора! Не знаю, не знаю, не знаю… – пыталась заплакать обеспокоенная Ана.

– Не плачь, а отвечай! – упрекнула София. – Ты скажешь, что за письмо?

– Она, должно быть, поскользнулась и упала, – вмешалась Айме, примирительно пытаясь отвести в сторону расследование свекрови.

– Но с тобой был кто-то, Ана. Кто это был? – настаивала сеньора Д`Отремон.

– Не знаю, не знаю! – пыталась уклониться служанка.

– Она ничего не знает, донья София, – снова вмешалась Айме. – Вы знаете ее. У нее плохо с головой. Не беспокойтесь. Она пойдет на кухню, я о ней позабочусь. Не беспокойтесь.

– Да, дочка, иди. Я ужасно испугалась. Не знаю, где слуги, которых никогда нет, когда нужно. – И, повысив голос, снова позвала: – Янина!

С другой стороны конюшни появилась безупречная и правильная Янина с выражением заботливости и предложила слащаво:

– Я здесь, крестная, вы звали?

– Я давно тебя зову. Ана ударилась, она была в обмороке. Не знаю, что это на самом деле. Мы не знаем и нужно позаботиться о ней, Янина.

– Нет, ради Бога. Вы уже позаботились, – быстро предупредила Айме. – Так что Янина проводит вас, донья София. Сеньора напугана, Янина. Думаю, нужна чашка липового чая немедленно. Пойдем, Ана!

– Какой странный случай! – проговорила София.

– Все теперь странно в этом доме, сеньора. Но самое прискорбное, что вас испугали. Я пойду на кухню, сделаю вам липовый чай.

– Нет, Янина, оставь. Дай руку и отведи меня в комнату. Мы там поговорим.

– Кто забрал письмо? Кто? – торопила Айме, которая была на грани нервного срыва.

– Ай, сеньора, не знаю! – плакала Ана.

– Проклятая дура! Что же произошло? Что случилось?

– Я думаю, Баутиста. Я залезла в повозку, Эстебан собрался ехать на завод. Появился Баутиста, как демон, и рывком стащил меня. Затем он крикнул Эстебану, чтобы тот ехал, и Баутиста стегнул лошадей. Я хотела заскочить в повозку, но Баутиста меня толкнул. Да, он толкнул меня и дал еще пинка. Потом я уже не помню. Я лежу возле камня. Я больше ничего не знаю, хозяйка, больше ничего.

– Ты была вся расстегнутая. Кто-то тебя осматривал и забрал письмо. Кто это был? Кто мог быть? Не Баутиста ли случаем? Кто еще там был?

– Никого, я никого не видела. Я была одна, а Эстебан уехал. Баутиста прибежал, уверена, что Баутиста, сеньора!

– Да, Баутиста взял письмо, но он не понесет его Ренато, не посмеет принести его прямо ему, он предпочтет принести его мне за хорошую цену. Я должна найти его, поговорить, – удар часов на стене прервал ее, и она со страхом воскликнула: – О! Уже время. Я должна вернуть письмо во что бы то ни стало.

Айме снова выглянула из окна. Никого не было в прихожих, галереях, на широком участке, отделявшем главное здание от каретных сараев. На другой стороне дома тоже было бесшумно. Взволнованно она повернулась к ближайшему шкафу, взяла оттуда плотную шелковую накидку и набросила ее на голову и плечи, а Ана смотрела удивленно, приоткрыв толстые губы, и спросила:

– Куда вы идете, сеньора Айме?

– Искать Баутисту. Уверена, он в сарае. Не выглядывай, когда позовет донья София!

Она завернула в шаль точеное тело, почти полностью закрыв лицо, только глаза сверкали лихорадочным блеском. Держа руки на груди, откуда сердце, казалось, готово было выпрыгнуть, подождала, пока опустеет коридор, и словно пантера, быстро и тихо вышла.

– Ты не откроешь окно? Этой ночью словно не хватает воздуха. Этой ночью мне снова стало душно, как в первые годы, когда я оказалась на этой земле.

Тихая и предусмотрительная Янина быстро и без лишних движений распахнула окно в просторной спальне Софии, но в роскошных покоях все осталось по-прежнему. На усыпанном звездами темном небе не было ни порыва ветра, ни облачка. Стояла безлунная ночь, звезды сплетались в узоры, напоминая серебряные сети на бархатном небосводе. Мягко шагая, бледная владычица Кампо Реаль приблизилась к окну, а стройное тело Янины, темное и взволнованное, отступило на шаг, почтительно уступая место.

– Долгое время я ненавидела эту землю, в которой столько красоты: поля, небо, жаркое солнце, безмолвные ночи. Сколько прошло таких ночей, когда я задыхалась и отчаянно бродила по этим тропам!

София рукой взмахнула вдаль к неясным очертаниям затихших полей, чувствуя, как на нее нахлынула волна воспоминаний, жгучих воспоминаний первых месяцев замужества, горьких воспоминаний долгих лет, когда каждую ночь она ждала Франсиско Д`Отремон, с острой досадой подсчитывая, в скольких руках он забывал ее имя, с чьих губ пил любовный мед, а к ней лишь приходил с улыбкой и почтительной мягкостью, с любезным и холодным уважением.

– Вы не ляжете, крестная? Вам нужно отдохнуть.

– Этой ночью мне не спится. Давай поговорим, Янина. Ты выслушаешь меня?

– Конечно, крестная.

Янина склонила голову с обычным холодным уважением, словно автомат, но трепет охватывал сжатые у груди руки, которые начинали дрожать сильнее, когда касались письма. Там было доказательство, ужасное оружие, кинжал, метким ударом которого можно было поразить ненавистную соперницу. Но соперницу в чем? Опустив голову, глядя на саму себя, рассматривая опостылевший национальный костюм, широкую цветастую юбку, она снова посмотрела на тонкие смуглые руки. Они были изящные и красивые, тщательно ухоженные, цвета светлой меди, породистые, судорожно сжатые, словно хотели ухватиться за невозможно желаемое, руки одновременно чистые и чувственные, благородные и порочные, в которых, наконец, была судьба Айме.

– Ты устала? Присядь, Янина.

– Нет, крестная, я не устала, – утверждала Янина, еле сдерживая нетерпение. – Но боюсь, что вы очень утомлены.

– Да, мое сердце работает медленно, оно любило и много страдало. Это естественно. Но оставим это, я хочу поговорить о Ренато. Ради него нужно создать в доме полный покой. Он нужен Ренато, только в такой среде может жить его сердце, такое чувствительное, нежное и страстное. Ренато как ребенок, Янина. Несмотря на годы, силу, мужскую гордость, он словно ребенок, которого нужно опекать. Не знаю, понимаешь ли, но нужно, чтобы ты поняла, и чтобы я не казалась тебе неблагодарной, хочу сказать… Нужно, чтобы Баутиста и ты уехали из этого дома.

– Как? Что? – горестно удивилась Янина. – Вы прогоняете нас, крестная?

– Зачем говорить такие некрасивые слова, хотя и верные? Нет, Янина. Я думаю, дядя должен вернуться во Францию и было бы правильным, чтобы ты его сопровождала. Тебе не нравится идея попутешествовать по Европе?

– Единственное, чего я хочу, так это быть рядом с вами, крестная.

– Я ждала такого ответа. Я благодарна тебе и конечно же, неудивительно, что ты так ответила. Но сначала подумай о поездке, ведь ты получишь от нее удовольствие. Я буду тосковать по тебе, для меня это истинная жертва.

– Вы считаете, что сеньор Ренато не хочет видеть меня, правда?

– По крайней мере, на какое-то время лучше всего предотвратить возможность видеть Баутисту. Ты ничего не сделала, но ты напоминаешь о нем. Пойми, оставить Баутисту – это против желания моего сына. В ближайшие дни я надеюсь, что Хуан Дьявол тоже уедет. Я приложила все усилия, чтобы он уехал. Я хочу, чтобы у Ренато был настоящий медовый месяц, которого не было из-за беспокойных дней и нескончаемых проблем.

– Если сеньор Ренато вернет должность моему дяде, то проблемы исчезнут. С ним их не будет. Сеньор Ренато слеп, он не знает, где его враги, а где друзья. Он не может их различить.

– Янина, почему ты так говоришь? – сурово прервала София.

– Крестная, вы не знаете того, что знаю я.

– Возможно, я не знаю, но нехорошо, что ты так выражаешься. К тому же, я хочу знать причину, почему ты так говоришь. Кто тебе рассказал? Ты видела или слышала что-то?

Янина держала руки на груди, ощупывая твердую бумагу письма, но ее лицо оставалось бесстрастным, ничто не выдало сжигавший ее костер. Мягко и вежливо оно солгала:

– Я лишь знаю, что только это хотела сказать вам, крестная. Простите меня.

– Ничего страшного, я понимаю твои чувства. За твою благодарность и любовь, доченька, я никогда не оставлю тебя. Понимаешь? Если тебе не будет хорошо в Европе, то ты можешь вернуться, вновь меня сопровождать, и когда там или здесь ты захочешь выйти замуж за хорошего молодого человека твоего уровня, я дам тебе приданое, с ним ты сможешь почувствовать себя хозяйкой своей жизни.

– Благодарю вас, крестная. Я и меньшего не ждала, – заметила Янина холодно, хотя и вежливо.

– Я знаю, что огорчила тебя. Иди отдыхай. Ты кажешься нервной и нетерпеливой. Иди, поищи дядю, поговори с ним об этом, скажи, что он вернется во Францию не с пустыми руками, а с деньгами, чтобы жить, не работая, или открыть свой счет или маленькое дело.

– Благодарю вас еще раз, крестная.

Янина машинально поцеловала руку Софии, а затем удалилась. Она остановилась у закрытой двери кабинета и руками коснулась письма. Чувствуя стук сердца, а на губах огненный жар безнадежной страсти, которая жгла ее горькой обидой, она злобно пробормотала:

– Выгонять меня из этого дома, отдалять от него. Посмотрим! Посмотрим, кто уйдет!

Пристально и тревожно всматриваясь Айме быстро прошла до конца конюшни. Бывшего мажордома нигде не было, ни в хлеву, ни в помещении для батраков, ни там, где хранился корм для скота. Айме ускользнула от неожиданной встречи с сонным парнишкой, который охранял, прошла под арками и удивленно остановилась перед изящной темной фигуркой, которая залезла на груду сена и поедала что-то тайком.

– Колибри, что ты здесь делаешь?

– Я, я, ничего, ем. Но я не крал пирог. Ана сказала мне…

– Подойди и говори тихо. Где Хуан Дьявол? Почему ты не с ним, как всегда? Не знаешь, где он? Отвечай!

– Но я не знаю, где он, хозяйка, я правда не знаю. Он ушел утром на завод, – и таинственным тоном добавил: – Он забрал двух коней. Сначала одного, потом другого, и сказал, чтобы я ни с кем не разговаривал, даже если меня будут искать и спрашивать. Я весь вечер прятался, пока не ушел этот дурной старик, который бьет людей, Баутиста, не он ли?

– Баутиста? Баутиста ушел?

– Да, хозяйка, ушел. Он положил в мешок одежду, две буханки хлеба, сыр. Затем положил мешок в переметную сумку черного осла, который стоял с той стороны, одел куртку и шляпу, взял ружье и уехал на осле.

– Баутиста ушел, ушел! – в замешательстве пробормотала Айме. – А твой хозяин, Колибри? Скажи, что знаешь, где он. Скажи мне!

– Вы ведь знаете, ведь вы новая хозяйка, правда? Это сказал мне хозяин. Что мы уедем и заберем новую хозяйку, что это вы. Я никому ничего не сказал, но если вы знаете. Если знаете все…

– Что знаю? Что все?

– Корабль находится возле маленького пляжа, рядом с заводом, и этой ночью в двенадцать хозяин ждет вас в церкви, и вы пойдете с ним. Мы с вами пойдем к нему!

Айме прикрыла глаза, чувствуя, как ее кинуло в холодную дрожь. Это был страх, ужас. Все это было правдой, правда звучала в простодушных словах мальчугана, который приблизил темное лицо, сверкая черными глазами, и говорил таинственно, взволнованно и испуганно. С тревогой Айме посмотрела по сторонам, чтобы удостовериться, что никто не слышал мальчика. Затем подумала о письме, которое попало Бог знает в какие руки. Но какое значение имеет эта бумажка против важности этой минуты? Люцифер прятался неподалеку, поджидал и был готов к отплытию, кто знает в каком направлении, в какие приключения, какие гавани. Смешной кораблик Люцифер, где воля Хуана будет всемогущей, где она будет подчиненной, как рабыня, в его власти, потеряв все: богатство, достоинство, положение, права, даже имя. Она соединила руки, подняла глаза к небу. Если бы она умела, то молилась бы сейчас. Молнией пронеслось в ее мыслях имя:

– Моника! Моника! Она может спасти меня. Только она!

Словно хищница, Айме пересекла широкую площадь, которая отделяла конюшни от роскошного центрального строения, но не повернула налево. Она пошла прямо в гостевые комнаты, пересекая парадную каменную лестницу, соединявшуюся с дверью комнаты Моники, и беззвучно открыла засов, неожиданно прокралась в комнату.

Моника медленно поднялась с колен со скамейки, где молилась, и понемногу Айме успокоилась, овладев чувствами, тревогой, отчужденностью, и соединив руки, она переживала настоящую муку, пока ждала.

– Что с тобой, Айме? Чего тебе? Зачем пришла ко мне?

– Не знаю, зачем я пришла, и не знаю, как я рискую, обращаясь к тебе. Я не заслуживаю твоей помощи и поддержки. Заслуживаю, чтобы ты повернулась ко мне спиной и вышвырнула отсюда, даже не слушая.

– Говори, я слушаю тебя.

– Нет, я даже не осмеливаюсь говорить. Прости меня, я пропала, если не поможешь мне и не остановишь его!

– Остановлю кого? – торопила Моника, по-настоящему обеспокоенная.

– Хуана Дьявола! – взорвалась Айме.

– Ах! – успокоилась Моника. – Я думала…

– Ренато ничего не знает. Он верит мне безоговорочно, по-настоящему, наивно и я готова умереть хоть сотни раз, если он продолжит мне верить. Это ради него, Моника, клянусь тебе, ради него. Ради Ренато я не хочу совершать бесчестье! Как могу я разбить сердце такому хорошему человеку? Как могу испортить навсегда ему жизнь? Как могу вонзить в него кинжал разочарования? Прошу тебя помочь мне, прошу спасти меня, ради него, Моника. Ты понимаешь. Сестра, сестра!

– Я решила уйти с твоего пути, Айме. Решила предоставить тебя судьбе. Моя борьба была бесполезной, и я прекратила ее. Делай что хочешь, все, что хочешь!

Как подкошенная упала Айме к ногам Моники на коврик, и приподнявшись с него, отчаянно ухватилась холодными руками за руки сестры. Словно отрешенная и отсутствующая, Монику не волновала настоящая или притворная боль. Убрав ее руки, она отошла, но отчаянная Айме преградила ей дорогу:

– Ты не можешь меня так бросить!

– Сто раз ты просила оставить тебя в покое.

– Сто раз я просила, но ты не делала. Ты все еще здесь, препятствуешь мне совершать плохое или хорошее, досаждая мне, приводя в ярость. А теперь, именно сейчас…

– Ты пытаешься поставить мне это в вину? – возмущенно прервала Моника.

– Нет, сестра, нет. Наоборот, я взвесила, увидела, ощутила, что ты была во всем права, что твои упреки были заслуженны, твои предсказания оказались верными. Как безумная я следовала низким порывам. Меня ослепила болезненная страсть, и я все скатывалась, пока не очутилась у края преисподней. Но я не хочу туда упасть, не хочу окончательно погрузиться на дно, не хочу тянуть за собой имя мужа.

– Теперь ты думаешь о муже! Не лги больше!

– Я клянусь, сестра. Меня сводит с ума мысль потерять его, увидеть возмущение в его глазах. Я в отчаянии и раскаиваюсь. Я не люблю никого, кроме Ренато, хочу жить только ради него. Но Хуан меня не оставляет! Понимаешь?

– Не оставляет тебя? Не лги! Ты искала его, свела с ума, клялась ему в любви, и несмотря ни на что, была готова следовать за ним!

– Нет, нет, я не поеду с ним! Сначала я расскажу все Ренато. Если ты не поможешь, не спасешь меня, я буду искать смерть. Расскажу правду Ренато, и пусть он убьет меня. Да, пусть убьет, чтобы покончить со всем разом. Пусть грянет скандал! Пусть придет смерть! Я сама ее найду!

– Айме! Куда ты? – остановила Моника криком сестру, которая стала уходить. – Ты сошла с ума?

– Почти! Но прежде чем Хуан пойдет меня искать в этом доме, я столкну их друг с другом и Ренато будет побежден. Потому что Хуан убьет его; Хуан более сильный и отважный. Прежде чем Хуан убьет его, я предпочту, чтобы Ренато убил меня. И прямо сейчас…

– Тихо, Айме! Где Хуан? Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Ты поможешь мне? Дорогая Моника! Я знаю, ты делаешь это не для меня. Ты бы предпочла видеть меня мертвой.

– Нет, Айме. Ты моя сестра, моя кровь. Я должна ненавидеть тебя, предоставить тебя судьбе, но не могу так поступить. Не только из-за Ренато, но и ради тебя. Если я смогу что-нибудь сделать…

– Хуан тебя послушает, должен выслушать. Ты единственная, которая может остановить его ненадолго. Хотя бы на несколько часов, чтобы сделать что-то, чтобы освободить меня от проклятого Хуана.

– Теперь ты проклинаешь его.

– Проклинаю и ненавижу! Я люблю Ренато и буду жить ради него! Клянусь тебе! Если ты спасешь меня, я буду самой лучшей женщиной, самой покорной, самой честной, посвящу любовь мужу.

– Но как спасти тебя, Айме?

– Хуан хочет увезти меня этой ночью. В двенадцать он ждет меня с двумя лошадьми позади церкви. Если я не приду на это свидание, он пойдет искать меня и потащит с собой. Он клялся, что увезет меня, даже если это произойдет перед Ренато.

– Но он дикарь, сумасшедший! – воскликнула Моника с ужасом на бледном лице.

– Он… такой. Ты знаешь. Попытайся, чтобы этой ночью не было скандала. Скажи ему, что я больна, пообещай ему от моего имени, что я пойду с ним. Но не в эту ночь, не сейчас, – и по-настоящему испуганно она указала на время: – Уже двенадцать! Уверена, он уже там. Он будет ждать лишь несколько минут, если я не появлюсь, если ты не задержишь его. Ему неважно убить, уничтожить Ренато. Он ненавидит его, как ненавидел всегда! Беги, Моника, беги, найди и поговори с ним! Я останусь молиться здесь, потому что Бог милосерден к нам, потому что ты приняла мое раскаяние.

Она упала у распятия над кроватью Моники и заплакала от ужаса, страха и тревоги. Моника взглянула на нее, на ее испарину на висках, и поборов в себе этот ужас, она вышла, волоча ледяное тело и пламенную душу.

3.

В своем кабинете, с лихорадочным нетерпением нервный, неспокойный Ренато смотрел из стороны в сторону на уставшие шаги старого Ноэля. На миг глаза молодого Д`Отремона посмотрели участливо на старого нотариуса, и он предложил:

– Вы измучены. Вы можете отдохнуть, если хотите.

– Ты думаешь, я смогу отдыхать, не зная, чем все это закончится? Давай мы вот как сделаем: ты пойдешь отдыхать, а я подожду.

– Какая мысль! Вы уже не можете больше. Идите, Ноэль, идите спать.

– Я пойду прогуляюсь. Меня очень беспокоит, что донья София не легла, и ждет, что я приду поговорить с ней. Если ты позволишь мне воспользоваться этим потайным ящиком, прямо напротив спальни твоей матери, как она сказала. Откроется нажатием на лепнину, думаю, с этой стороны. Вот, да, лепнина провалилась, но дверца не поддается.

– О! Потайное место, что мы искали! Разве я не говорил, что это на этой полке? Вы открыли, нажав на лепнину.

Они подошли к книжной полке, где действительно находилось дверное пространство. Но в темном углублении была только смятая бумага, которую пальцы Ренато быстро схватили, и он воскликнул с чувством:

– Вот оно! Это оно! При мне отец смял это письмо и кинул туда.

– Это было то письмо?

– Да, думаю, что да. Вы, естественно, знаете, о чем оно.

– Нет, сынок, я никогда его не читал. Бертолоци отправил его с Хуаном, как я сказал, а твой отец прочел его у тела покойника, который был его неумолимым врагом.

Вглядываясь в обжигающие строки, Ренато замолчал, застыл надолго и начал читать вслух, что уже прочел взглядом. Начал читать с той же тревогой, с тем же непреодолимым уважением, как читал его отец у мертвого тела Андреса Бертолоци.

«Пишу тебе из последних сил, Франсиско Д`Отремон и прошу прийти ко мне. Приходи без страха. Я не зову тебя для мести. Слишком поздно получать плату твоей кровью за все, что ты сделал мне и ей. Ты богат, любим и уважаем, тогда как я нахожусь в унизительной нищете и жду приближающуюся смерть как единственное избавление. Не хочу повторять, насколько я ненавижу тебя. Ты это знаешь. Если бы я мог убивать одной мыслью, то тебя уже давно бы не было. Я постепенно иссушил себя злобой, которая овладела моей душой. Злоба убивает меня сильнее алкоголя и заброшенности. Из-за ненависти я молчал столько лет. Сегодня хочу рассказать кое-что, что может заинтересовать тебя. Это письмо вложит в твои руки мальчик. Ему двенадцать лет, и никто не позаботился окрестить его и дать имя. Я зову его Хуан, а рыбаки побережья Хуан Дьявол. В нем мало человеческого. Он хищное животное, дикарь, я вырастил его в ненависти. У него твое порочное сердце, а я дал, кроме того, полную волю его инстинктам. Знаешь почему? Скажу на случай, если ты не решишься приехать и выслушать меня: это твой сын…»

Старое письмо Бертолоци подрагивало в руках Ренато, как подрагивало в руках Франсиско Д`Отремон. Расширенные от волнения глаза пробегали строку, не видя ее и скорбная фигура старого нотариуса застыла вместе с ним. Мгновение он дышал с трудом, его переполняли чувства из-за той давней трагедии, которая не стала со временем менее жестокой. Его вновь притягивали пылающие неровные строки. Еще раз он обратился к ним, выпивая яд слов Андреса Бертолоци:

«…Если он стоит перед тобой, посмотри в его лицо. Иногда он твой живой портрет. Иногда похож на нее, проклятую. Он твой. Бери его. У него отравлено сердце, а душа испорчена злобой. Он знает только ненависть. Если заберешь его, то он станет твоим наихудшим наказанием. Если бросишь, то станет убийцей, пиратом, грабителем, который закончит дни на виселице. И это твой сын, твоя кровь. Это моя месть!»

Ренато Д`Отремон побледнел от острой боли и ужаса, затем покраснел от возмущения и скомкал письмо – последнее послание проигравшего соперника, врага, но победившего после смерти. Он почувствовал страстное желание плюнуть в мертвое лицо, на могилу Бертолоци, как Франсиско в тот роковой рассвет.

– Разве может человек быть таким злобным, Ноэль? Разве может кто-нибудь так мстить беззащитному невинному созданию? Вы знали все это?

– Я догадывался, хотя не знал содержания этого ужасного письма.

– А Хуан? Бедный Хуан.

– Как видишь, мое сострадание к нему имело причины. Оно было справедливо, как и долг твоего отца защищать его. Но все ополчились против него.

– Это моя мать восстала против него. Как сейчас я помню то время. Помню ночь, когда отец сел в последний раз на лошадь, помню это, словно ожог. Ведь я тоже ополчился против него!

– Ренато, что ты говоришь?

– Это было ради того, чтобы защитить мать, и его последние слова были сказаны, чтобы снять тяжкий груз с моей совести. Да, Ноэль. На смертном ложе отец сказал мне две вещи: защищать мать, даже против него, и помогать Хуану, протянуть ему дружескую, братскую руку. Да, как брату, это были его слова, я отлично помню. Эти слова навсегда отпечатались в моем детском сердце, и я поклялся исполнить его желание, и вопреки всему миру исполню, Ноэль!

Он бросил письмо на стол, вытер влажные виски. Затем быстро поднес старую скомканную бумагу к пламени светильника и поджег, сказав:

– Теперь я сжигаю это бесчестие, эту ненавистную бумагу, крик злобы и низости, являющийся наследством Хуана. Я дам ему другое, дам то, что хотел дать отец, мое доверие, преданность, любовь брата и половину земель, потому что они принадлежат ему по крови.

– Сынок, ради Бога, будь благоразумен.

– Я предпочитаю быть справедливым, Ноэль. Пусть наконец справедливость наступит на земле Д`Отремон. Справедливость, понимание, любовь и милосердие для живущих, и прощение за совершенные грехи умерших.

На широкой фарфоровой пепельнице вместо письма осталась горстка черной золы; затем Ренато резко распахнул дверь, и старик-нотариус спросил:

– Куда ты, Ренато? Ты не будешь ждать Хуана?

– Я не могу уже ждать, Ноэль. Я прямо сейчас встречусь с ним! – В широкой прихожей почти в полумраке, Ренато отступил на шаг, наткнувшись на Янину. Выйдя из кабинета, он едва не столкнулся с ней. Впервые ясные и нежные его глаза, как у Софии посмотрели на нее с мягкостью. У него было доброе сердце, сострадание, любовь и сочувствие ко всем созданиям на земле. Он чувствовал безмерное великодушие, расположенность к доброте и снисходительности и, подавляя невольную враждебность к стройной темной метиске, сердечно спросил:

– Что произошло, Янина, почему ты так смотришь?

– Вы кажетесь довольным, сеньор.

– Да, Янина, я доволен.

– Тем не менее вам нужно знать правду, которая вас больше не одурачит, правда, которая не будет больше над вами смеяться. Вы должны знать, кто вам лжет, кто вас позорит.

– Янина! Что ты говоришь? – воскликнул Ренато, посуровевший от ее выражения лица, которое до этой минуты было приветливым.

– Прочтите это письмо, сеньор Ренато! Прочтите!

Слова метиски резко стряхнули, исчезло восторженное возбуждение и светлая нежность, любовь и благородство, которыми жила его душа. Разрушился ореол, мир иллюзий ниспал на землю, было ужасающее чувство падения в пропасть. Он вырвал его из рук Янины, не взглянув, кому оно адресовано. Затем быстро прочитал, словно проглотил глоток яда, и заставил метиску ответить:

– Что это значит? Кто дал тебе это письмо? Для кого оно?

– Для Хуана Дьявола!

– Для Хуана Бога, – поправил Ренато, читая. – Кто написал это письмо?

– Вы не видите? Не знаете? Не узнаете почерк?

Еще раз Ренато взглянул на строки, плясавшие перед глазами, которые искрились насмешкой и бесчестьем. Он не хотел понимать слова, означавшие что-то ужасное, проникавшие внутрь все сильнее и сильнее, пока с мучительной силой окончательно не вонзились в него. С безумными глазами он посмотрел на отступающую Янину, которая собиралась было сбежать, и приблизился к ней:

– Я спросил тебя, кто дал тебе это письмо!

– Мне его не давали. Я украла его, подобрала, когда оно свалилось у той дуры, с которой его отправили. Это письмо с доверенной служанкой Аной послала Хуану Дьяволу сеньора Айме. Она послала вручить его Хуану Дьяволу!

– Хуану Дьяволу! Хуану Дьяволу! То, что ты говоришь – ложь!

– Это правда! Клянусь! Сеньора Айме…

– Не упоминай ее, чтобы бесчестить, потому что это будет стоить тебе жизни! Ты лжешь, лжешь!

– Не лгу! Сеньора Айме любит Хуана Дьявола! Я видела их вдвоем на свидании!

– Замолчи! Замолчи!

Рука Ренато грубо схватила за горло метиску и безумно сжала, а Янина, не защищаясь, выбрасывала последние потоки яда:

– Это правда, правда! Убейте меня, если хотите, за то, что я сказала; но убейте также и ее, потому что она предательница!

– О, хватит! Хватит!

Он отпустил ее, и она свалилась. Вне себя от бешенства он взглянул на нее и повернувшись спиной, побежал в спальню.

Неподвижно стоя на коленях на скамейке, сложив руки, Айме не плакала, не молилась, а лишь испытывала боль в душе и теле. Она повернула голову при появлении матери, которая спросила:

– Дочка, что случилось? Где твоя сестра?

– Она ушла с моим посланием. Она попросит у него одолжения для меня. Это все. Я жду ее здесь.

Айме направилась к окну, пытаясь различить все шумы, но ни один не дошел до нее в полной тиши этой ночи. Все было во мраке, все казалось совершенно спокойным, только лишь холодела кровь в венах. Она хотела отойти, спрятаться, сбежать, но было поздно, потому что Ренато вторгся в ее комнату и властно приказал:

– Айме! Выходи!

Он почти выволок ее и потащил за собой, его пальцы, словно стальные крючки, вонзились в руку, принуждая покинуть спальню, где осталась испуганная Каталина, которая не успела произнести ни слова. Он подталкивал ее к свету фонаря, а затем пристально посмотрел на нее со звериным и ужасным выражением, пока она тряслась и пыталась отступить назад. Она уже не могла пятиться, а он все наступал. В его ясных глазах зажегся гнев бесконечной силы и ярости, которой не было названия, огонь, который Айме никогда не видела в его глазах, но который был ей хорошо знаком в других глазах, и она испуганно взмолилась:

– Ренато! Ты сошел с ума!

– Я сошел с ума и был слеп, нужно так сказать! Притворщица! Развратница!

– Почему ты так говоришь? Почему так смотришь? – задыхаясь от ужаса, она пыталась защищаться: – Ренато, ты потерял рассудок?

– Ты помнишь это письмо? Отвечай!

– Я… я… я… – не находя выхода бормотала Айме.

– Оно твое. Ты не отрицаешь, не можешь отрицать. Оно твое, да, это ты писала его! Ты обманула меня!

– Нет, Ренато, нет!

– В этом письме ты жалуешься, умоляешь, просишь сострадания у другого мужчины, а теперь ты должна просить меня. Но не проси, потому что это бесполезно. Это будет бесполезно!

Айме попыталась сбежать, но грубые и решительные руки Ренато крепко держали и сжимали ее, поднимаясь к горлу. Осмелев от ужаса и безысходности, Айме удалось уклониться от рук и выплеснуть яд обвинения:

– Я не виновна. Клянусь! Это она, она! Я прошу сострадания, но не для себя. Прошу милосердия для нее. Я унижаюсь и умоляю, чтобы спасти ее. Монику!

– Что это ты говоришь?

– Моника – любовница Хуана Дьявола!

– Нет! Не может быть!

– Я поклялась любой ценой молчать. Поклялась не говорить. Ради матери. Ренато, ради нашей бедной матери, которая хотела спасти сестру. Я хотела спасти ее собственной ценой. Я прошу к ней милосердия, Ренато! Милосердия к ней и ко мне!

Придя в себя как от резкого толчка, словно поднимаясь из глубины бездны, словно луч света проступил из мглы, словно луч ослепительной надежды из глубины беспредельного отчаяния достиг его, Ренато отступил на шаг, ища правду в глазах Айме, которая плакала от испуга, и ее руки протянулись, прося жалости и сострадания, голос, ослабевший от ужаса и плача, неумело и отчаянно бормотал ложь:

– Это Моника, Моника. Моя бедная сумасшедшая сестра, я уже сказала. Она написала его для этого хищника Хуана, чтобы остановить. Не было возможным вырвать ее из лап этого бессердечного зверя. Отдать ее – то же, что отдать ее в лапы тигра. Ты не понимаешь, Ренато? Моника – любовница Хуана! Она отдалась ему в минутном помешательстве, не понимая, что делает, а он сделал ее рабой, жертвой. Ты не понимаешь?

– Как же мне понять?

– Она полюбила его в минуту помешательства, а теперь он ее хозяин. Он приказывает, таскает ее как тряпку, угрожает скандалом. Она боится его до смерти, страдает и плачет. Он мерзавец, Ренато, бандит! Но не провоцируй его, не вставай у него на пути. Позволь мне поговорить с ним.

– Не лги больше! – гневно взорвался Ренато.

– Ты не веришь тому, что я говорю? Клянусь тебе, Моника написала это письмо! Она потеряла рассудок от страха и попросила моей помощи. Ее загнали в угол, она на краю пропасти, и прямо сейчас…

– Прямо сейчас что?

– Они беседуют там, за церковью! Она пытается убедить его уехать, позволить ей вернуться в монастырь. Это единственное, чего она просит, о чем умоляет.

– Ты сказала за церковью?

– Ренато, дорогой, сжалься над Моникой, и прости меня. Прости, что не сказала тебе. Она никогда не простит мне, если узнает, что ты знаешь об этом. Она раскаивается и хочет покончить с собой, умереть.

– Из-за Хуана Дьявола? – вырвалось у Ренато, переполненного ядом и горечью.

– Не из-за него, а из-за ее греха, стыда. Я хочу ей помочь, чтобы тот оставил ее. Я пообещала купить его отъезд и молчание. Может быть, немного денег будет достаточно.

– Ты полагаешь, достаточно немного денег? – взорвался Ренато в буйном гневе. – Думаешь, Хуан настолько низкий и подлый, настолько продажный мужчина?

– Да, Ренато, да. Это правда, из-за него Моника помешалась. Она знает, что мама умерла бы, если бы случился скандал. Я обещала поговорить с этим зверем, сдержать, упросить его. – Вскоре она прервалась, увидев, как уходит Ренато, и испуганно спросила: – Куда ты?

– Я пойду туда, а ты пойдешь со мной!

Он потащил Айме за собой. Напрасно та боролась, сопротивлялась. Он шел, словно безумный, ослепший, ничего не различая в хаосе чувств, его разум и жизнь вертелись в сумасшедшем вихре. Напрягшись изо всех сил, Айме взмолилась:

– Нет, Ренато, нет! Пожалуйста, подожди, послушай!

– Перед Богом ты скажешь то, что должна сказать!

– Нет, нет! Ты сошел с ума! Не надо так со мной! – И отчаянно закричала: – Пожалуйста!

– Ренато, Айме, дочка, дочка! – напрасно взывал голос перепуганной Каталины, поскольку Ренато, как смерч несся через залы и сад, волоча Айме, а голос Каталины де Мольнар неустанно кричал: – Ренато, Айме!

Старая женщина предчувствовала и предвидела трагедию. Она побежала, но ей не хватило воздуха, в глазах помутилось, она упала на колени. Она увидела маленькую темную тень. Это был Колибри, но тот не остановился на ее отчаянный и рыдающий голос:

– Мальчик, мальчик! Быстро, на помощь!

– Что происходит? Кто зовет? – приближался старый нотариус, обеспокоенный криками о помощи, и изумленно воскликнул: – Донья Каталина!

– О, Ноэль, друг мой! Быстро! Нужно помешать этому! Позовите донью Софию! Нужно это предотвратить!

– Помешать чему?

– Он убьет мою дочь! Ай!

Она упала без чувств. Дрожащий Ноэль посмотрел по сторонам. Мрак и тишина стояли в ближайших окрестностях и в садах. Недалеко грянул гром, встряхивая пространство, и шквал ветра просвистел меж листьев в густой чаще. Он тоже предчувствовал, дрожа от подступавшего ужаса, но тщетно вознес глаза к небу, когда уже приблизился шторм. Как было бесполезно сдерживать бурю, как невозможно было схватить молнию, так невозможно было предотвратить все это. И от беспомощности он воскликнул, будто молясь:

– Боже мой! Боже мой!

4.

– Вы лжете! Вы пришли помешать мне, потому что выяснили и проследили, что мы сбежим.

– Я пришла, потому что Айме попросила! Пришла от ее имени, чтобы заставить вас понять ваше безумие и низость! Я пришла попросить вас…

– Бесполезно просить меня!

Свирепый Хуан стоял перед Моникой, гневом горели высокомерные глаза. Он шел к ней, словно хотел уничтожить, ударить ее своими мощными кулаками, но бледная, холодная и грустная фигура смело стояла, останавливая, внушая непреодолимое уважение, и в потрясающих глазах красным огнем сверкнула ненависть.

– Предупреждаю вас, если Айме не появится в течение пяти минут, я пойду ее искать, где бы она ни была, никто и ничто меня не остановит. Даже ее муж!

– Вы хотите забрать ее силой? Вы что, не понимаете, что она не хочет ехать? – протестовала Моника в гневном порыве. – Она умоляет! Ладно, не умоляет! – отчаялась Моника. – Она не хочет ехать с вами. Она пришла в себя от этой ничтожной глупости, которая теперь для нее ничего не значит. Айме сожалеет о своем безумии. Она плакала, попросила у меня, чтобы я остановила вас; она молилась, наверное, впервые в своей жизни, просила Бога, чтобы Он спас ее от вашей жестокости, дикости, грубой страсти, которую вы проявляете.

– Кто это сказал?

– Она сказала! Вы уже знаете, Хуан, она не хочет следовать за вами и просит, чтобы вы оставили ее в покое!

– Вы смеетесь надо мной?

– Нет никакой насмешки. Она раскаивается, сожалеет о своих грехах, желает исправить свою жизнь, стать преданной и верной человеку, который уважает свою жену.

– Ложь! Ложь! Пусть она придет! Пусть в лицо мне скажет, поклянется всем, что есть, скажет, что не хочет возвращаться и видеть меня, пусть потребует забыть ее имя, и только тогда…

– Замолчите! – прервала Моника властным жестом. – Кто-то идет, кто-то идет, да. Спрячемся! – Вдруг словно мир обрушился на нее, и она вскрикнула: – Ренато! – И еще испуганней: – Айме!

– Да, я! – подтвердил Ренато, приближаясь к ним. – Самая подходящая минута, Моника. Знаю, что ты притворялась, пренебрегла всем. Знаю, будешь упрекать сестру за то, что та рассказала мне, но она не могла молчать. Хочешь ты этого или нет, но я хозяин дома и глава семьи.

– Ренато! – в полном замешательстве пробормотала Моника.

– Мне важно лишь то, что ты думаешь, а не что Хуан может сказать. Вы в моем доме, а в моем доме идут по верному пути, играют по правилам, ведут себя с честью и с достоинством. Если ты позабыл, Хуан, я здесь, чтобы напомнить тебе об этом и потребовать у тебя полного отчета в поведении с Моникой.

– Что? – изумился Хуан, не понимая, что хочет сказать Ренато.

– Пойми наконец, Хуан, что этот вопрос решать будем мы с тобой, а не с женщинами, с которыми ты меряешься.

– Не представляешь, как мы это отпразднуем! – оскорбительно согласился Хуан. – Я желал встретиться с тобой лицом к лицу!

– Ну в таком случае я здесь! – жестко предложил Ренато. – Ты будешь иметь дело со мной и только со мной!

– Как пожелаешь! – бросил вызов Хуан, сделал шаг вперед и занес руку на пояс.

– Нет! Нет! Это нож! – предупредила Моника испуганным криком.

– У меня нет оружия! – заметил Ренато благородно и свирепо.

– Тем лучше! – согласился Хуан, швырнув нож на землю. – Лицом к лицу, как мужчина с мужчиной! Руками, зубами, ногтями, как пожелаешь! Я пришел, чтобы увезти ее с собой и заберу вопреки тебе!

– Ты увезешь ее, если только женишься на ней!

– Что? – растерялся Хуан. – Не женюсь на ней?

– Моника для меня как сестра. Если у тебя есть достоинство, то ты должен это исполнить!

– Моника? – ошеломленно запнулся Хуан.

– Моника, да, да! – прервала Айме решительно. – Не отрицайте этого, Хуан Дьявол, не пытайтесь лгать. Вы до предела сделали несчастной мою бедную сестру. Вы запугали, загнали ее в угол и страхом подчинили. Вы, вы…!

– Айме! – душераздирающе упрекнула Моника.

– Это правда! Правда! Прости, что рассказала Ренато, но я не могла молчать. Не могла! Прости меня, Моника, прости! Я должна была ему сказать. Это было нужно! Ты слышишь? Понимаешь? Ренато ужасно в это верить. Я должна была сказать ему правду. Это была ты… ты… ты!

Она подошла к ней, сжав руку, но Моника резко оттолкнула ее, похолодела, напряглась и ее охватила нервная дрожь. Хуан отступал, подавляя в горле изумление, Ренато шагнул к Айме, вцепившись в нее и устремил взор в лицо Моники, словно вглядываясь в бездну:

– Моника, Айме сказала, что Хуан твой любовник. Это правда или ложь?

– Это правда, Ренато, – пробормотала Моника осипшим голосом. И найдя силы и мужество, продолжала лгать, – этого человека я люблю, этому мужчине отдаю любовь и жизнь и не позволю тебе вмешиваться в это. Не позволю!

Ренато кинул молниеносный взгляд на Хуана. Он видел твердый мужественный лик, сжатые челюсти, и горящие неясным огнем глаза вонзились в него:

– Это мы уладим как мужчина с мужчиной, Хуан. Твоя жизнь против моей!

– Зачем? Ради кого? Ради этого? – взорвался Хуан от гнева и отвращения.

– За женщину, которая для меня как сестра! – проговорил Ренато решительно и угрожающе. – Выполни долг перед ней! Поведи себя как мужчина или я убью тебя, как пса!

– Нет, нет, Ренато! – вмешалась Моника с тревогой, отразившейся на бледном лице. – Это мое дело, только мое. Я не могу этого допустить.

– Замолчи! – властно оборвал Ренато. И обратившись к Хуану, воскликнул: – Только мне ты будешь отчитываться, Хуан!

– Я выполню долг. Ты принимаешь меня в мужья, Моника де Мольнар?

– Нет, нет! – отказывалась Моника с застрявшем в горле отчаянием.

– Что значит нет? А я говорю да! Ты выйдешь за Хуана Дьявола или не выйдешь отсюда живой!

Минута показалась долгой, как века, для этих трепещущих душ. Ренато отчаянно приказывал, просил, требовал. Он не поверил и половине слов Айме, едва верил, видя Монику и Хуана вместе, и в его груди стала подниматься огромная ужасная решимость, дикое желание убивать – чувство ранее не знакомое. Он хотел выяснить правду, которая в то же время пугала его, он дрожал также, как оцепеневшая Моника, которая словно только сейчас оценила глубину пропасти, внезапно раскрывшейся перед ней.

– Видишь, она не хочет выходить за меня замуж, – высказался Хуан с горьким сарказмом. – Я ничтожество для Мольнар. Как муж я никто. Я служу в качестве игрушки, развлечения, любовника на день, куклы, с которой можно развлекаться долгие месяцы, надеясь на свадьбу по своему рангу. Лишь этому я могу служить.

Он улыбнулся, улыбнулся, как мог улыбаться сатана. И смотрел не на Монику, а на Айме, которая стояла напряженно и неподвижно, ощущая, как сжимаются понемногу руки Ренато, как тот вперил в него взгляд. Словно монета взметнулась в воздухе, чтобы упасть какой-либо стороной, разыгрывая жизнь или смерть. Моника прервала безмолвное ожидание:

– Я согласна!

– Я думаю, Ренато… – начала было говорить Айме; но Ренато властно оборвал:

– А ты замолчи! Согласна, а? Конечно же согласна, Моника. Ты, Хуан, конечно же, выполняешь, – проговорил он с бесконечной горечью: – Есть ли причина делать свадьбу невозможной? Кто воспрепятствует закону? Зачем назначать свидание за церковью, Хуан, когда можно повести ее с Божьего благословения к алтарю, на радость всем, с одобрения общества? Почему бы не поженить их, Айме? Почему бы не осуществить твое желание, выполнить это по Божьим правилам, как хорошей сестре? Почему бы нам не стать посаженными на этой свадьбе? Для чего поступать как преступники, когда никто ничего не сделает, совершенно ничего, если все по закону? Ты, конечно же, согласна, Моника. Ты, конечно же, женишься, Хуан!

Шум приближавшихся шагов и голосов удивил всех, и Ренато произнес:

– Думаю, это моя мать. Уверен, Каталина побежала ее предупредить. Добро пожаловать всем, чтобы услышать прекрасную новость. – И повысив голос, он позвал: – Мама, Ноэль, вот мы и собрались! Вы уже видите, как все обрадованы.

– Ренато, Ренато, – умоляла Айме, охваченная тревогой. – Не говори им, не говори…

– Айме, дочка! – прорвалась к группе Каталина. И ошеломленная, воскликнула: – О, Моника!

– Моника, да, – подтвердил Ренато. – Моника и Хуан Бога. Разве не так тебе нравилось его называть? Хуан Бога! Подойди поближе, мама. Да, Хуан здесь, но не о чем беспокоиться.

София Д`Отремон приблизилась к Ренато, бледная, дрожащая, словно увидела наконец то несчастье, которого так опасалась; но Ренато улыбался, улыбался новой для него улыбкой: вызывающей, досадной, почти злобной, когда объяснил:

– Я должен объявить всем большую новость: Моника и Хуан решили пожениться, и сделают это немедленно. Немедленно!

– Ренато, прошу тебя…

– Больше ни слова этой ночью, дорогая, – Ренато гневно отрезал мольбы Айме. – Нам необходимо отдохнуть и поспать. Завтра будет ужасный день. Завтра утром будет свадьба. У меня тоже есть сильное желание, чтобы завтра они уехали отсюда.

– Но…

– Никаких – но. Они не возражают, не отвечают, принимают крест – разумное следствие совершенного греха. Или ты не думаешь, что это грех? Думаешь, я должен рукоплескать отсутствию уважения к дому матери? Прости меня. Знаю, речь о твоей сестре, и ты должна чувствовать себя так, будто сделала это сама. Чувствуешь это, правда, дорогая? Поэтому отгони эту мысль и не думай больше об этом. Я заставлю всякого ответить за свои поступки, дабы освободиться от родственных обязательств. Каждый виноват в своих действиях, и несчастен тот, чьи действия обернутся когда-нибудь против него!

Ренато почти волоком притащил Айме к дверям того крыла дома, предназначенного для любви и счастья. Айме напрасно искала слова и выражения, уже несколько часов длился этот кошмар. Холодный, резкий, отдалившийся Ренато переменился, став властным, недоверчивым, враждебным, словно всякий раз ожидал получить удар в спину, словно кто-то разлил по его венам тончайший отравляющий яд. Он пристально посмотрел на нее свирепым вопрошающим взглядом, а затем холодно, сдержанно и оскорбительно улыбнулся, что было хуже упреков и криков.

– Ренато… – умоляла Айме в смертельном беспокойстве.

– Зайди и не мешай. Мне еще многое нужно сделать, – резко приказал Ренато, слегка подтолкнув ее, и закрыл дверь на ключ.

– Ренато, Ренато! Что ты делаешь? – испугалась Айме. – Ренато, Ренато!

– Сынок, почему ты запер дверь? – спросила встревоженная и нерешительная София, приблизившись. – Там за дверью Айме?

– Конечно Айме, мама. А теперь, если ты позволишь…

– Нет, подожди секунду. Я хочу узнать, что произошло. Я требую, настаиваю. Почему ты так сказал о свадьбе, которая тебя не касается? Почему обращаешься так с Айме и ведешь себя, как обезумевший?

– Возможно потому, что хочу дойти до конца. Не спрашивай слишком много, мать.

– Он что-то сделал тебе, Ренато? – встревожилась София. – Я уверена, совершенно уверена. Удар, который больше всего может ранить тебя – это отъезд его...

– Моего брата Хуана? – вызывающе прервал Ренато.

– Ренато! – не на шутку встревожилась София.

– Моего брата Хуана, мама. Скажи же наконец, договаривай. И скажи все, что чувствуешь, думаешь, хочешь крикнуть, что сдерживала все эти годы. Скажи, что он ненавидит меня, справедливо ненавидит за это, потому что он мой брат и понимает, что мне было предоставлено достаточно бумаг и подписей, чтобы у меня было все, пока у него не было ничего. Скажи это, мама, скажи!

– Не было никаких бумаг, никаких подписей, была разница в жизни: моей, откровенной, достойной, незапятнанной. А эта женщина подкинула в наш дом Д`Отремон ублюдка. Говорю ублюдка, проклятого сына, плод измены и позора этой подлой и низкой распутницы, как должно быть подлое и низкое сердце этого мужчины, который тебя ранил!

– Он не ранил меня, мама.

– Как это не ранил? В таком случае, почему ты так взбудоражен? Почему так важно, чтобы Моника…? Ренато, сынок, скажи мне правду, всю правду!

– Правда – то, что ты слышала, и она не может быть другой. Что ты думаешь, мама, во что веришь? Полагаешь, что если бы были подозрения, то она стояла бы за этой дверью живой? Ни он, ни она не сбегут от жизни, мама. Поэтому эта свадьба – мой залог. Поэтому я хочу поженить их собственноручно, немедленно, как можно скорее. Увидеть на лице жены улыбку счастья, когда сестра пойдет к алтарю. Я уже все знаю, мама, а также знаю, куда пойду. Я предупрежу всех, кто следит за границами, чтобы охраняли все пути в долине, чтобы установили порядок пропуска и задержания тех, кто входит и выходит. Хуан Дьявол не сбежит отсюда, не соединившись навсегда с Моникой де Мольнар, пока их не свяжет пожизненно судья и священнослужитель, пока он не выполнит обязательств, пока я не удостоверюсь, что она и только она могла продавать себя, быть портовой шлюхой, ожидающей моряков.

– Ренато, сынок!

София Д`Отремон сделала несколько шагов к Ренато, словно хотела удержать его, но его не остановил ни голос, ни жесты, он удалился быстро и решительно. София колебалась, посмотрела на дверь спальни, в которой Ренато запер Айме. Долгое время она, казалось, боролась сама с собой и прежде чем уйти, угрожающе проговорила, словно ее охватило непреодолимое чувство жестокости:

– Берегись! Берегись, если запятнаешь имя моего сына!

Айме упала на маленький атласный диван, расположенный рядом с кроватью. Напрасно она трясла запертую дверь, напрасно пыталась услышать через дверную щель. Она лишь видела удаляющиеся шаги, разговор матери и сына, и теперь ее охватило воспоминание обо всем случившемся, словно к груди приставили кинжал. Она вновь ощутила, как ее тащит Ренато; словно в водовороте, в сцене кошмарного сна перед глазами проскакивали знакомые лица Моники, Ренато, Хуана. Больше всего Хуана. Любимого и ненавистного, пугающего и желанного, и от этого воспоминания в ней закипела кровь.

– Этого не может быть. Не может быть! Все сошли с ума. Все! Он сказал да, она тоже сказала да!

– Сеньора Айме…

– Ана! – удивилась Айме. – Как ты прошла сюда? Откуда?

– Я не входила сюда, сеньора, я была здесь, ждала вашего распоряжения. Когда я услышала, что с вами пришел сеньор Ренато, то спряталась. Вы ведь сказали ни с кем не говорить, кроме тех, с кем приказываете разговаривать. Не помните, сеньора?

– Мне нечего тебе сказать! Уходи!

– И куда же сеньора? Сеньор запер дверь на ключ.

– Не скажешь, почему меня заперли здесь, как дикого зверя?

– Сеньор не доверчив, сеньора Айме, очень недоверчив. Видели бы, как он смотрит. Если бы я была вами, то была бы очень осторожна, потому что сеньор Ренато, должна вам сказать…

– Более, чем сказать, Ана. Письмо, с которым я тебя отправила, проклятое письмо, которое у тебя отняли, украл у тебя, конечно же, Баутиста, оно было в его руках. Чтобы купить прощение, он обязан был его отдать. И должно же было так случиться, что ты потеряла письмо. Ты, дура проклятая! Тупая негритянка!

– А вы почему это сделали? Если я тупая негритянка, зачем же вы дали его мне?

– Потому что стала такой же дурой, как ты, и потому что была в отчаянии, в ловушке и меня как назло все преследовали. Ана, Ана, ты снова должна мне помочь!

– Я, ай, нет, хозяйка! Если Баутиста отдал письмо, чтобы тот простил его, если хозяин Ренато узнает… Ай, моя госпожа! Я не хочу снова впутываться в историю. У Баутисты руки длинные, и если он снова будет приказывать…

– Я влеплю тебе пощечину, если не поможешь! – заверила Айме в нетерпении от возражений служанки. И сменив тон, предложила: – Я дам тебе столько, сколько хочешь, но прямо сейчас нужно выбраться отсюда.

– Как?

– Через окно туалетной комнаты. Ты попадешь в маленький дворик, где никого не бывает, и оттуда хорошо посмотришь, поищешь Хуана, который не мог далеко уйти.

– А если я встречу сеньора Ренато?

– Не важно, если увидишь. Он не знает, что ты была здесь. Меня же никто не сможет увидеть. Найди Хуана и скажи, чтобы подошел именно к маленькому окну, из которого ты вылезешь. Скажи, я жду, пусть немедленно придет, и не доводит меня до отчаяния, не сводит с ума, потому что очень дорого заплатит. Даже своей жизнью! найди Хуана и скажи ему это. Скажи!

Презрительно склонившись, Хуан пробегал взглядом из угла в угол, от крыши до пола запущенную комнату с навесом, где они с Моникой столкнулись. Это была пристройка конюшни, с кучей мешков корма, стогов сена, старых упряжей, ящиков с пустыми бочками, один из которых служил столом, где стояли бутылка водки и какие-то стаканы из грубого стекла, Хуан воспользовался одним и глотнул жгучего спиртного.

– Не пейте больше, Хуан. Умоляю вас!

– Вы следуете навязчивому желанию напрасно умолять. Вы еще не поняли, что не принимаются во внимание ни просьбы, ни мольбы? Что все бесполезно?

Он замолчал, неторопливо вглядываясь, словно видел ее впервые, возможно удивленный ее худобой, усиленным дыханием, фиолетовыми кругами под глазами, которые делали выразительней и драматичней затаенный взгляд ясных глаз, а возможно, удивился ее красоте, подобной бледному и пылающему цветку или горящей свече, ее белым, изящным, как лилии, скрещенным на груди рукам, будто для молитвы или чтобы умереть.

– Хуан, вы уедете, правда? – с болью в голосе спросила Моника. – Вы пришли сюда взять лошадь, чтобы уехать, не так ли?

– И почему это я уеду? – возразил Хуан спокойно, почти нахально: – Разве вы не слышали Ренато? Не слышали, как он сказал, что никто не выйдет живым, если попытается сбежать из Кампо Реаль раньше, чем женитьба смоет оскорбление? Ренато хочет исправить мою ошибку, чтобы я вернул и восстановил запятнанную честь Мольнар. Забавно, не так ли? Молодой Д`Отремон требует, чтобы я сделался кабальеро и дал вам свою фамилию. Свою фамилию! Как же забавно, Святая Моника! Полагаю, вы дадите мне свою, должны дать. В таком случае вы назовете меня Хуан де Мольнар, Хуан де Мольнар! И я унаследую от вас пожелтевшие бумаги и небольшой развалившийся дом, – он засмеялся с горькой усмешкой и продолжил: – Ренато приказывает и следует его слушаться. Он словно Господь Бог, который взирает сверху и появился к середине жизни у раздетого, голодного мальчика без имени и фамилии, говоря: «Не лги, не укради, не убей». Хотя если не убивать, можно умереть самому. Ну ладно, доставим удовольствие Ренато. Почему вы теперь так пугаетесь, когда до этого говорили да?

– Хуан, неужели вы не понимаете? – возражала Моника, задыхаясь от боли.

– Конечно же понимаю! Самое главное, что Ренато Д`Отремон не страдает, потому что не знает и не подозревает ничего, что может оскорбить его или унизить. Он выше всех. Разве я не говорил об этом? – и взорвавшись от внезапно подступившего гнева, он опроверг: – Но он не выше всех! Он ниже любой грязи, человек, как и все остальные. Хуже, гораздо хуже, гораздо смешнее, потому что стоял у алтаря со шлюхой. О, ну конечно же, так нельзя говорить. История иная, теперь она совершенно другая. Она была у алтаря чистой и непорочной, а вы, Святая Моника, бегали на пляж, встречая Люцифер. Вы ждали меня обнаженной и горящей на прохладном песке, чтобы кинуться на шею, чтобы задушить меня поцелуями, напоить своим дыханием и лаской. Вы пережидали шторм в моих объятиях, прыгали по темным скалам, чтобы попрощаться со мной, когда я уносил в руках запах ваших волос с жаждой вернуться и схватить за горло, как колючку. Вы были любовницей Хуана Дьявола, Святая Моника, – он снова жестоко засмеялся и грубо завершил: – А теперь не нужно брать слов назад. Я спросил, а вы сказали да. Да!

Только ослепший от отчаяния человек мог так жестоко говорить с этой бледной женщиной, которая стояла перед ним, а теперь отступала назад, усиленно дышала, как будто ей не хватало воздуха. Она напоминала соломинку, которую вертел неистовый шторм; но она вскинула голову, устремила на него взор, словно держась за крест выбранного ею мученичества, распиная себя, призналась покорно и печально:

– Я сказала да, правда. А что мне оставалось? Как должна была я ответить на слова Ренато? Я сказала да, но вы…

– Я тоже сказал да, это правда. Я хочу увидеть, как далеко мы зайдем: вы в своем безумии, а Ренато в своем слабоумии. А эта проклятая сучка, эта циничная притворщица, создавшая эту ложь, заслуживает, чтобы ее растоптали ногами, и она тоже хочет увидеть, как далеко зайдет. И она пошла на все, даже лгать в лицо. Конечно же, это было сделано великолепно. Она знала, была уверена, что вы способны это выдержать, – мгновение колеблясь, с внезапным подозрением он спросил: – А вы случаем не договорились обе?

– Что вы говорите, Хуан? Вы с ума сошли? Как могла я…?

– Вы слишком хорошо вышли из положения! Все было так, словно отрепетировано! Даже появление сеньоры Д`Отремон. С каким ужасом и отвращением она смотрела мне в лицо!

– Хуан, сжальтесь…

– Сжальтесь! Я знаю вас, счастливых, благородного происхождения, с голубой кровью, что значит это слово? Сжальтесь! Вы только и используете его. Я не испытываю жалости ни к кому, потому что меня никогда никто не жалел.

– Ренато достоин жалости. У него есть дружелюбие, доброта, желание вам помочь наперекор всем и всему. Если бы вы слышали, как он защищал вас, поддерживал, оправдывал, вспоминая вас в детстве, уверенный в своей решимости относиться к вам, как к брату.

– Как к брату!

Хуан закусил губу, взглянув на нее по-другому. Несмотря на злобу и ярость, он не мог отрицать правды слов, которые вспомнила Моника. Он подумал о Ренато, который ребенком принес все свои сбережения и готов был следовать за ним. Как Ренато нашел его в грязной таверне, в подземелье тюрьмы, подумал о его чистых глазах, верных руках, а также о последних словах Бертолоци, той правде, в которую верил наполовину. Он помнил изучающий взгляд Франсиско Д`Отремон, когда тот сжимал его руку, тряс, словно пытался проникнуть в его сердце и кровь, всмотреться в душу, узнать, насколько мог быть его сыном этот презренный мальчишка, приговоренный к виселице безумным желанием мести Бертолоци, которого Хуан иногда звал отцом. Словно горькая пена, словно дым отвращения пронесся по его губам, и он отодвинул ее грубым взмахом руки, как испуганный зверь:

– О, хватит! Чего вы добиваетесь? Чего ждете от меня?

– Уезжайте, Хуан. Отчаянно, на коленях вас умоляю. Почему нужно доводить все до конца? Почему вы так упорно стремитесь пролить кровь? Я совершенно уверена, что в вашей душе есть жалость. Сжальтесь, я чувствую, вижу, что вы способны сострадать. Вы не зверь, а человек, Хуан, и как мужчина вы должны сделать это для бедной женщины, которая умоляет, просит, молит. Уезжайте, Хуан! Скажите да!

– Я пока не могу ответить.

– Не отвечайте, а уходите. Уходите, пока ночь. Уезжайте на рассвете, а когда взойдет солнце, вы будете уже далеко. Не говорите ничего, не говорите да, если вам больно говорить, но сделайте это, Хуан. Сделайте!

Она встала на колени, протянула руки; затем склонилась и закрыла лицо, она стояла не всхлипывая, а слезы просачивались сквозь пальцы. Хуан мгновение смотрел, и в голове возникла определенная мысль. Он был встревожен, взволнован, чувствовал, что волна странного сострадания начинает переполнять его, словно на минуту он потерял смысл борьбы, в которой слезы бывшей послушницы боролись против его надменности, ревности, злобы и любви.

Он сделал несколько шагов по влажной земле. Дождя прошел, далекий рассвет постепенно брезжил в небесах. Глазами он хотел словно охватить весь пейзаж, разглядев негритенка, который слонялся впустую, позвал:

– Колибри, Колибри!

– Я здесь, хозяин. Все готово. За церковью, за деревьями спрятаны лошади, которые уже мучаются. Пойдемте, хозяин?

– Да, Колибри, пойдем. Прямо сейчас пой… – он прервался, услышав странный приближающийся шум и далекий свист, растерянно стараясь понять: – А? Что это?

– Не знаю, хозяин. Кто-то свистит.

– Сеньор Хуан, сеньор Хуан, – с жаром позвала Ана, но без крика. – Это я, сеньор Хуан, не кричите. Не кричите, потому что рядом охранники.

– Какие охранники?

– Охранники, которых послал сеньор Ренато, чтобы наблюдать; не впускать и не выпускать кого-либо, думаю, вы не сбежите.

– Что ты сказала? Сбегу?

– Так сказал хозяин. Я слышала, что так он сказал сеньору нотариусу. Не хочет, чтобы вы сбежали, потому что утром должны жениться. Ай, Боже мой! Так должны поступать все братья – не отпускать сбегающих женихов. Не представляете бедную женщину, которую оставили взаперти.

– Сторожить, сторожить меня. И кто послал тебя рассказать это?

– Я же сказала, никто. Но я увидела их и подумала: лучше знать, и что можно пройти через окно, это безопасней.

– Какое окно?

– Я не сказала? Ай, Господи, я не сказала вам! У меня голова разрывается на части из-за всех этих страхов и пинка, который мне поддал Баутиста, чтоб изъели его муравьи с ног до головы.

– Ты закончишь, наконец? – Хуан был вне себя от нетерпения.

– Уже заканчиваю, сеньор Хуан. Здесь меня поторапливают все. Сеньора Айме послала меня найти вас, и сказала… Дайте-ка вспомнить… Ах, да! Она сказала, что в отчаянии, потоками льет слезы и больна от такого количества слез…

– Она послала тебя все это мне сообщить?

– Да, сеньор. Это и многое другое, что я уже забыла. Но она и вправду испугана, вы правы, потому что надо видеть, как на нее смотрит сеньор Ренато. Я видела, когда он запирал дверь. Смотрел так, словно потерял голову, а она сильно испугалась и хочет, чтобы вы пришли.

– Чтобы я пришел, куда?

– Вон туда, к маленькому окошку. Она заставила меня вылезти оттуда, видимо потеряв голову, потому что хозяин Ренато запер ее и сказал много страшного. По-моему, если вы не поженитесь, он убьет всех, потому что точно также поступил бы сеньор Франсиско, мир его праху, он бы вправду это выполнил. А сеньора Айме ждет вас через окошко, и сказала… Что если не поговорит с вами этой ночью, то убьет себя.

– Убьет себя? – презрительно улыбнулся Хуан. – Как будто она способна пойти против себя ради кого-то или чего-то. Убьет себя!

Скрестив руки, Хуан рассматривал смуглое лицо, в котором отражалась глупость. Затем, резко повернулся спиной и приказал Колибри:

– Пойдем!

– Да, хозяин, идем. Берем лошадей?

– Вы едете на лошадях? – спросила Ана удивленно. – Докуда?

– Прямо в преисподнюю! Можешь так и сказать хозяйке.

– Если вы выйдете из усадьбы, говорю же, то не пройдете через охрану. Их около сотни, и все вооружены. Хозяин Ренато приказал открыть оружейную комнату, и дал каждому охраннику оружие. Я уже видела двух, которые там бродили, их видели в доме.

– Все? В таком случае, это ловушка! – воскликнул Хуан. – Когда Моника де Мольнар умоляла меня уйти, уехать ночью из Кампо Реаль, она знала, что люди готовятся меня арестовать, возможно, убить. Конечно, после всего, какую ценность имеет моя несчастная жизнь. Она покупала спокойствие для Ренато таким образом? Он, только он важен. А я поверил ее слезам, слушал ее мольбы!

– О ком вы говорите? – спросила Ана, не понимая ни слова.

– Какая тебе разница? Беги и скажи хозяйке, твоей проклятой хозяйке, что я приду туда. Иди.

– Бегу и лечу! – подтвердила Ана удаляясь, одновременно пробормотав: – Как же она обрадуется! На этот раз я заслужила кольцо, ожерелье, и все серебро, которое мне предложила хозяйка.

– Хуан, это ты? Наконец, это ты?

Словно не веря глазам, Айме протянула руки из высокого и узкого окна. Перед ней, в маленьком, уложенном плиткой дворе, Хуан остановился, скрестив руки. Холодная, глухая и леденящая злоба, еще более ужасная, чем все вспышки его ярости, заполнила до краев все его тело, выплескиваясь через глаза, такие надменные, свирепые и пронзительные, как никогда, в которых Айме де Мольнар прочла только одно слова: месть. И по-настоящему испугавшись, она взмолилась:

– Хуан, не смотри на меня так. Понимаю, что ты чувствуешь из-за того, что произошло. Я тоже в отчаянии. Послушай, пойми меня. Я должна была сказать это, солгать, чтобы обмануть Ренато, потому что он убил бы меня, задушил бы меня руками. Он получил проклятое письмо, которое украли у Аны.

– Ах, Ана!

– Он пошел искать меня, как помешанный и убил бы, Хуан, убил бы меня в тот момент. Я видела это в его глазах, чувствовала его руки на шее и крикнула первое, что пришло в голову, крикнула, чтобы спастись, не понимая, что крикнула.

– Ты прекрасно знала, была уверена в своих словах, ты приготовила весь этот балаган и трюки. И ты приказала сестре отвлечь меня, чтобы нас обнаружили вместе. Как просто это, как грандиозны, великолепны все твои случайности!

– Хуан, жизнь моя, клянусь тебе!

– Замолчи, хватит, не клянись больше! – вскинулся Хуан все себя от гнева. – Оставь свою комедию и договаривай, что должна. Ты послала позвать меня, чтобы сказать, что если я не приду, то расстанусь с жизнью. Почему расстанусь с жизнью?

– Я послала за тобой, потому что в отчаянии. Попросила сказать первое, что пришло в голову, чтобы ты пришел. Мне нужно было увидеть и поговорить с тобой, быть уверенной, что ты уедешь, не возненавидев меня.

– Уеду? Ты тоже хочешь, чтобы я уехал?

– А что еще должно произойти при таких обстоятельствах? Уехать, воспользоваться ночью, взять лошадь, добраться до корабля и… – Айме прервалась от взрыва хохота Хуана, полного свирепой желчи, и спросила со смешанным чувством страха и потрясения: – Хуан, что с тобой? Ты сошел с ума?

– Нет, не беспокойся. Этого бы ты хотела, правда? Этого хотели и ты, и другая, свести меня с ума или чтобы я наивно слушал твои советы и смягчился от слез. Но этого не случится. Я был так глуп, что полюбил тебя, слабоумен, что думал, что ты тоже меня любишь, был настоящим ослом, что искренне поверил твоей сестре. Но теперь я знаю, чего вы обе хотели, знаю, что вы приготовили для меня. Это ты посоветовала Ренато передать оружие всем охранникам? Или это была идея Святой Моники?

– Что ты говоришь? – в замешательстве спросила Айме. – Я ничего не понимаю. Клянусь…

– Возможно, они оба это организовали. Они много знают и стоят друг друга, хитрые, как змеи. Но ты не учла кое-что: послать послание с этой дурой, несчастной слабоумной, неспособной помочь твоим замыслам, с этой дурой, которая простодушно предупредила меня о том, сколько их, и что у них оружие.

– Хуан, Хуан, клянусь, я ничего не знала, ничего!

– Клянусь тебе, что отомщу так же, как и вы, постепенно вонзая кинжал. Тебе и ей, а ей больше, потому что тебя я итак ненавижу и презираю, а ее, ее…

– Что сделала она? Клянусь тебе, что ничего не знаю, ничего не понимаю!

– Ты все понимаешь! Ты промахнулась с последним трюком, вы обе испортили план, чтобы уничтожить, арестовать или убить меня, лучше убить, не так ли? Мертвые не заговорят! Но я не уйду из этого дома. Мне нечего делать за твоими садами. Наоборот, я пойду в кабинет к Ренато и скажу, как я благодарен ему, что он будет шафером на свадьбе, что я доволен готовящейся свадьбой. Ты ведь будешь свидетельницей, правда? С какой радостью ты поведешь ее к алтарю, как будешь страстно желать счастья сестре, и какое сладкое свадебное путешествие ее ожидает!

– Нет, нет, ты не женишься на Монике!

– Конечно женюсь. Так приказал Ренато, король Кампо Реаль. Он женит меня завтра, и я начинаю готовиться, потребую от будущего зятя подарок, который мне понадобится: бочку водки для путешествия!

Не слушая отчаянных воплей Айме, не поворачивая головы на умоляющий голос из окна, Хуан уходил, пересекая двор с одной мыслью, одержимый только одним – отомстить. Отомстить, используя то же оружие, которое, как он считал, использовали против него: обман и хитрость. Отомстить, постепенно причиняя все большую боль, разрушая удар за ударом другие жизни, как уничтожили его мечты. Из-за дьявольской алхимии всех этих козней ненависть стала еще более жгучей, но не из-за женщины, обманувшей его, и даже не из-за Ренато, в чьих венах текла братская кровь. Из-за Моники де Мольнар, хрупкой женщины, ползающей у его ног, окончательно убедившей его. Из-за той, которая нацелилась выиграть битву, надавив на жалость и сострадание. Внезапно он подумал с какой яростью, с каким страстным желанием мечтал он обладать ею по своему капризу на палубе Люцифера, как самым богатым трофеем за всю жизнь пирата, как собственностью, за которую отчаянно боролся – это в его жизни было всегда – в войне против всего мира, в котором он родился, боролся за крышу над головой, за хлеб в детстве, против отвергнувшего его общества, против всех, против всего и всех!

Айме спрыгнула из узкого окна, ударившись о землю; от боли она зашаталась, потащила за собой ушибленную стопу, сделала несколько шагов, не зная, куда идти. Хриплый крик беспокойства и отчаяния вырвался из горла:

– Хуан, Хуан!

– Айме! Почему ты так кричишь? Ты обезумела? – заметила Моника, понизив голос, и приблизилась к сестре.

– Хуан! Хуан! Найди его, беги за ним, Моника! Останови его, позови! Он сошел с ума!

– Он хотел уйти и ушел. Он ушел!

– Он не уехал, Моника! Он спятил! Хочет отомстить!

– Его единственная месть – сдержать слово, которое он дал мне: уехать навсегда. На этот раз бесполезны твои крики и слезы. Он ушел навсегда! Я со слезами и мольбами умоляла пообещать мне, и он сдержит обещание.

– Не будь дурой! Я же сказала, он не уехал. Ты не поняла? Не уехал! Он остался, чтобы отомстить. Он сказал, что женится на тебе, чтобы наказать меня, чтобы свести с ума, чтобы я знала и еще сильнее страдала, он знает, что больше всего на свете меня ранит то, что ты, что ты и он…!

Свирепо, Моника де Мольнар встала перед сестрой. Белые руки вцепились в плечи Айме, она тряхнула ее, заставив посмотреть в глаза, где сверкали молнии, и возмущенно приказала:

– Замолчи! Замолчи! Не говори больше ни слова, потому что я не отвечаю за себя! За кого ты меня принимаешь? Думаешь, что я такая же, как ты, гнилая, презренная распутная женщина? О чем ты вообще думаешь? Замолчи уже!

– Это тебе нужно замолчать! Ты либо не знаешь, что произошло, либо не хочешь знать! Или может быть, ты уже знаешь и согласилась уехать с ним!

– Уехать с кем? О чем ты говоришь?

– Ты только исследуешь мои действия, упорно стремишься соревноваться с теми, которые любят только меня. Сначала Ренато, а затем Хуан!

– Замолчи! – воскликнула выведенная из себя Моника, дав звонкую пощечину Айме.

– Моника! Айме! Что это? – удивился Ренато, который молча подошел к возбужденным сестрам.

– Ренато! Ты видел… – забеспокоилась Моника.

– Я увидел, как ты дала пощечину сестре, понимаю, что это было необходимо.

– Моника не простила, что я раскрыла ее, – прервала Айме, владея положением. – Она вне себя, потому что ты узнал, потому что заставляешь ее выйти замуж. И на это ей нечего возразить. В этом, я думаю, ты превзошел себя. Если она не хочет исправлять это, зачем ты принуждаешь ее?

Моника сжала губы, опустила глаза, отступая до тех пор, пока не оперлась на колонну, и сильный гнев, что зажег ее кровь, сменился холодом, свинцовой тяжестью проникнув в тело и душу. И она слушала, словно через множество вуалей, безразличная к жестоким словам сестры:

– Она как сумасшедшая, и поэтому я прощаю ей плохое обращение. В конце концов, этот вопрос касается не только тебя, Ренато. Будет лучше оставить в покое Хуана Дьявола, отправить маму с Моникой в Сен-Пьере. Сжалься надо мной, потому что я уже не могу, я не могу больше!

Она плача кинулась в объятия Ренато, но тот холодно отстранился. Он смотрел только на Монику, на измученное тело у колонны, сжатые губы, закрытые глаза, голову, поднятую вверх в горькой позе наивысшего отчаяния. Спокойно и сдержанно он сказал:

– Если Хуан действительно имеет долг перед тобой, Моника, то тогда нужно принять этот долг. Если ты действительно имела слабость кинуться в его объятия, то нельзя, чтобы такая женщина, как ты, отказалась выйти замуж. Плохо или хорошо, но ты должна это сделать, а если тебя пугает его скромное положение, то после свадьбы все изменится. Прости, если настаиваю, но у меня есть абсолютная необходимость знать, любишь ли ты Хуана, любила ли, была ли его, ты, ты… А если так было, то ты не можешь отвергать то, что я предложил тебе – единственно справедливое и порядочное – стать его женой.

– А если она не любит его? – взбунтовалась Айме.

– Я люблю его, Ренато. Я выйду замуж, уеду с ним туда, куда он отвезет меня. Я говорю да, и это мое последнее слово!

Дрожащая Айме слушала слова Моники; можно было заметить, как что-то изменилось и прояснилось в суровом лице Ренато. На секунду он переместил взгляд от бледной женщины, стоящей у колонны, и пронзил им лицо жены. Айме де Мольнар тоже побледнела, как Моника, ее губы дрожали и в блестящих агатовых глазах была недобрая вспышка. На миг свет озарил лицо Ренато, и казалось, погас, когда с его губ просочилась тонкая болезненная усмешка:

– Видишь? Не было необходимости прибегать к крайностям, чтобы убедить ее в том, что справедливо и закономерно. У каждого бывает момент минутной слабости, но люди благородного происхождения всегда знают, что необходимо исправлять это, и Моника оправдала свою породу. А к тебе, Айме, у меня маленький вопрос: как ты выбралась из комнаты?

– Я? Ну, через окно. Твоя глупость запереть заставила меня сделать кое-что, и пользуясь возможностью, я хочу сказать, что не готова терпеть такое обращение…

– Боюсь, тебе придется терпеть кое-что посерьезнее, дорогая, – мягко объявил Ренато со зловещей затаенностью. – Вернемся в комнату. Оставь Монику в покое. Она кажется мне более понимающей, чем ты, и полностью приняла ответственность за свои поступки. Правда, Моника?

Бледная Моника подняла на него ясные, непорочные глаза, и пронзила гордым взглядом, непроизвольно внушая ему уважение, когда согласилась с достоинством:

– Действительно, Ренато. Я принимаю и смело смотрю на последствия своих поступков.

5.

– Сядь и отдохни. Завтра тебя ожидают великие волнения, завтра, которое уже наступило.

Айме и Ренато подняли голову. В открытом окне они увидели край светлеющего неба. На нем сияла звезда, красная, как раскаленный уголек, как огненный бутон, как жгучая капля крови.

– Все будет готово: бумаги, священник, судья. К счастью, у нас дома есть нотариус. Не совсем готов добрый Ноэль, но скоро развернет бурную деятельность, когда узнает, что это серьезно касается жизни Хуана Дьявола. У него всегда была странная слабость к моему брату.

– А? – поразилась Айме. – Что ты сказал, Ренато?

– Думаю, ты пропустила эту деталь. Да, Хуан Дьявол мой брат. Конечно, в гербе Д`Отремон есть побочная ветвь; хотя нет, потому что он простой ублюдок. Плод измены, позора, предательства женщины и неверности друга. Больно говорить, но этим другом был мой отец, но такова голая правда.

Айме еще больше опустила голову, закрыв лицо руками. Сердце так сильно колотилось, и она решила, что оно уже не выдержит. Все вокруг было одним сплошным кошмаром, вихрем безумия, в то же время грубые, насмешливые, леденящие и звенящие слова Ренато словно парили в мрачной бесконечности:

– Как раз вчера ночью я убедился в том, что он мой брат. И посмотри-ка, какие мы олухи, чувствительные, мягкосердечные. Я почувствовал нежность и бесконечную радость, когда пошел искать его, чтобы сжать в объятиях, предложить ему то, что согласно моему утопическому взгляду на жизнь, принадлежит ему: половину того, что имею. Слезно умолять мать дать ему имя моего отца, чтобы он стал таким же, как я. Какой же я дурак, правда?

– Почему ты так говоришь? Почему твои слова источают горечь и ненависть?

– Ты в самом деле спрашиваешь? Не знаешь? Иногда достаточно луча света, чтобы увидеть пропасть; достаточно минуты, чтобы жизнь в корне переменилась, – Ренато скорчил гримасу, и поток яда стал еще горше: – Да, мой брат, пропащий брат, контрабандист, почти пират, как твоя сестра Моника – притворная и подлая, циничная и легкомысленная. Правда?

Он долго ждал ответа, пока, наконец, дрожащие и мокрые от слез губы Айме не проговорили:

– Ты очень суров с ней, Ренато. Я хочу, чтобы ты сжалился и посмотрел на нее снисходительней, более…

Задыхаясь, она замолчала, а Ренато шагнул к открытому окну, откуда виднелась широкая панорама долины, засеянных зеленых полей, вершин гор, которые первыми получали лучи солнца. Взгляд опустился ниже, и он вздрогнул, увидев человека со скрещенными руками, мрачного и хмурого, перед жилищем Д`Отремон, тоже наблюдавшего за восходом солнца. Затем горько усмехнулся, и протянул к Айме руки, заставляя встать и взглянуть в окно, указывая:

– Взгляни на Хуана. Он ждет, когда выглянет солнце дня его свадьбы. Дня, когда жизнь этих людей изменится. День его свадьбы!

– О Хуан! Что ты делаешь?

– Уже видите, позавтракайте со мной как все моряки: это первое, что мне попалось под руку. Слуга в этом доме позволил делать все, что хочется. А где ряд этих прислужников в белых рубашках? Они случаем не охраняют все пути с оружием?

– Хуан, умоляю, не пей больше.

Худая и подрагивающая рука Ноэля забрала бокал, который тот уже поднес было к губам; усталые и грустные глаза остановились на лице молодого человека, посуровевшего от ярости и гнева, хмурого, как ночная буря. Они были в угловой столовой, заставленной серебряными подносами, где Хуан, со спутанными волосами, в расстегнутой рубашке, с грубыми манерами моряка, был такой странной фигурой, такой грубой и несвоевременной, как тогда босым ребенком впервые ступал по этому помещению в костюме Ренато – его бесполезного подарка.

– Что с тобой, Хуан? Что на самом деле произошло? Уверяю тебя, это похоже на какой-то кошмар. Вчера вечером я везде искал тебя, и не встретив, решил, что ты уже уехал. Потом увидел этих охранников. Тебя предупредили, да? Она предупредила?

– Не знаю, что вы имеете в виду. Меня предупредила «она», но не та из двух, о ком подумали вы. Они были бы очень довольны, если бы мне в голову или сердце угодила пуля, но не вышло по-ихнему. Мой час еще не настал. Как остальные говорят, есть Провидение, и демон защищает Хуана Дьявола. Демон спас меня и позволил шагать вперед, топча все, что попадается на пути. Жить без жалости и осторожности. Подавлять и обижать, грабить и убивать, если нужно – убить.

– Сынок, состояние твоей души ужасное, как и отчаяние и жестокость Ренато. У меня такое впечатление, что он вдруг сошел с ума. Как можно за час так быстро измениться? Да какой час! За нескольких минут. Невероятно, что официальное известие достаточно для…

– Какое официальное известие?

– Не думаю, что нужно спрашивать. Твоя так называемая любовь к сеньорите Монике де Мольнар.

– Так называемая? При вас она призналась, подтвердила, что была моей любовницей.

– Ты не заставишь меня поверить в эту ерунду! Со мной можешь быть честен.

– Я абсолютно честен со всем миром, Ноэль. Я женюсь на Монике де Мольнар и увезу ее на свой корабль. На борту женщина полезна, чтобы стирать одежду, готовить еду для матросов, чинить парус и мыть тарелки.

– Ты не можешь жениться на сеньорите Мольнар! Не можешь забрать ее на корабль! У нее дом в Сен-Пьере. Вот куда ты должен пойти, туда же немедленно пойду и я, чтобы…

– Зачем, Ноэль? – перебил Ренато, приблизившись к столу, где находились мужчины. – Закончите фразу.

– Ну, чтобы помочь им разместиться. Когда все делается так поспешно, как эта свадьба, то выходит плохо, а также следует уладить кучу деталей, и я…

– Вы считаете, что ваше присутствие может быть желанным для новобрачных? Нет, Ноэль, вы будете мешать самым грустным образом. Хуан и Моника женятся по любви. Разве нет?

– Естественно, – бросил Хуан. – По любви. Любовь, которая преодолеет все препятствия, устранит все дистанции. Не беспокойтесь о Монике, Ноэль. Когда она станет моей женой, ей ничего не понадобится, совершенно ничего.

– Не сомневаюсь, что ты позаботишься о жене, – выдавил Ноэль.

– Также, как и Ренато о своей. Разве ты не держишь под замком жену, Ренато?

– Я не давал тебе права спрашивать то, что я делаю! – яростно отверг Ренато. – Ни входить в столовую моего дома. Ни пить коньяк из моих бутылок. Мерзавец!

– Ренато! О, Хуан! – встревожился Ноэль, видя, как дело меняет оборот.

– Не беспокойтесь, Ноэль, не пугайтесь, – успокоил Хуан с печальным хладнокровием. – Его оскорбления отскакивают от меня. Я знаю, что он хозяин всего, а хозяина необходимо терпеть. Не зря же он приказал вооружиться сотне человек. Подробность, которая дает силу и цену указаниям. Великолепная подробность.

– Хватит! Я не буду терпеть!

– Это я должен говорить хватит! Я не украду твой поднос, не буду пить твои проклятые напитки. Я жду часа свадьбы и уеду с женой, куда пожелаю. Этого ты требуешь, а я делаю. Ничего больше! – свирепо почти выплюнул Хуан. И повернувшись спиной к сопернику, поспешно удалился.

– А, негодяй! – оскорбил Ренато взбешенно. – Почему уходишь? Почему не ответишь на мои оскорбления?

– Почему тебе нужно его провоцировать? Чего в конце концов ты хочешь? К чему такая внезапная и нелепая ненависть? Если хочешь, объясни спокойно, я здесь по своей доброй воле.

Ренато отвел взгляд от нотариуса, пробежал глазами по залу и остановил их на портрете в позолоченной рамке, где был изображен Франсиско Д`Отремон и долго его рассматривал. Высокомерный взгляд, волевой подбородок, статная фигура, трагически похожая на Хуана. И сотрясавший его гнев погас, задохнулся в горьком омуте, который накрыл его душу.

– Ренато, я не слышала, как ты зашел.

– Твои двери были не заперты, мама, и я подумал, что в комнате никого нет.

– Да, Янина больна, и это естественно. Бедняжка заплатила за грехи другого. Я знаю, что Баутиста исчез из дома, не сказав ни слова. Я назначила его главным в конюшне, но он ушел, даже не попрощавшись с племянницей. Бедняжка из-за этого страдает. Знаю, у тебя к ней неприязнь, но она отзывчивая и преданная служанка.

– Прежде всего преданная… – пробормотал Ренато насмешливо.

– Что ты пытаешься сказать мне?

– Ничего. Поговорим о другом. Через два часа состоится свадебная церемония, и…

– Сынок, ты всеми правдами и неправдами хочешь их поженить? Ты настаиваешь? Я думала, тебе будет достаточно знать, что они сами поженятся.

– Слишком просто. Они тоже так думали. Мне нужно видеть финал, их отъезд в веселое свадебное путешествие и возвращение под руку как благоверных супругов. Если все так, как они говорят, то они должны быть довольными. А если не так, то хочу увидеть, как взорвется вулкан. Но это так. Они подтвердили, весь мир это говорит, ты сама считаешь, что я должен принять историю такой, какой мне ее рассказали. Поэтому, соглашаясь с этим, все должны быть счастливы. Не стоит хмуриться и рыдать, а только весело праздновать. Сегодня я отпустил всех работников, дал им бочонки со спиртным, и велел танцевать до упаду. Полагаю, ты пойдешь в церковь, мама. Ты доставишь мне удовольствие своим присутствием на этой свадьбе.

– Если это ради твоего удовольствия, то мне следует пойти. Но я бы хотела, чтобы ты выслушал меня.

– Я не буду никого слушать. Это бесполезно, – отклонил мягко Ренато, но настойчиво. – Посмотри, вон Ана, наверно, впервые в жизни пришла вовремя.

– Я велела ей узнать, как Янина, – оправдывалась София. И повысила голос: – Подойди, Ана. Как Янина?

– Не знаю. Но уверена, что с ней все в порядке, потому что ее нет в комнате, во дворе, где Баутиста закатил скандал.

– Баутиста вернулся? – медленно пробормотал Ренато.

– Его привели охранники, и это нужно было слышать. Он храбрее скорпиона. Не хотел идти и его пришлось связать, – Ана засмеялась глупым смешком. – Он кусался, как пес.

– Ты приказал его схватить, сынок?

– Я приказал схватить любого, кто пересечет границы Кампо Реаль. Меня радует, что мои приказы исполняются. Прямо сейчас я поговорю с ним, не беспокойся, мама, потому что я не сделаю ему плохо. Ана, только скажи, когда сеньора Айме будет готова. Свадебная церемония будет в три. Она должна подготовиться пораньше, ведь она сопровождает невесту к алтарю. Иди! Подготовь одежду и помоги ей одеться. Ты не слышала?

– Но, хозяин, как я войду? Сеньора Айме заперта.

– Вот ключи от комнаты. Иди! Иди скорей! – он подтолкнул Ану, и та испуганно удалилась. Повернувшись к Софии, он посоветовал: – Ты тоже подготовься, мама. Я прикажу отпустить Баутисту и верну ему важный пост. Теперь я согласен с тобой, мама, это самый лучший управляющий для этого цветущего рая.

– Дочь моя, думаю, уже пора. Ренато и все направились в церковь, – Каталина прервалась и пробормотала: – Не знаю, что сказать тебе, доченька. Я…

– Не нужно ничего говорить, мама, – Моника встала со скамейки, где долго молилась, и как лунатик двинулась через зал. Ее глаза горели странным блеском, руки пылали, губы высохли, и она тяжело дышала. Робко и тяжело мать шла за ней, словно ничего не могла поделать.

– Дочка, тебе нужно сменить одежду. Ты пойдешь замуж в черном, как вдова? И без букета невесты?

– А что мне еще делать? Дай мне молитвенную книгу и четки.

– Ай, доченька, все это кажется ужасным! Думаю, хотя бы можно было… – настаивала Каталина, но прервалась, поскольку в дверь постучали.

– Я ничего не могу. Там стоит человек, который поведет меня к алтарю. Это Ренато. Открой ему.

Каталина отворила дверь для Ренато, и оставив их, деликатно вышла. Он сменил костюм, побрился и тщательно причесался. Напряженное и бледное, будто из слоновой кости, лицо ничего не выражало. В руке он держал маленький букет из белых роз, а в голубых глазах был стальной жесткий блеск, тут он спросил:

– Ты готова?

Посмотрел на нее с волнением и как-то вопросительно, Моника выдержала этот взгляд, не ответив ни словом, ни жестом, затем опустила глаза и шагнула к нему, отвечая односложно и спросила:

– Уже?

– Хотя заставлять ждать – право невесты, но считаю, что мы не должны проявлять даже малейшую оплошность в этом деле. Хуан в церкви и ждет. Вот твой букет невесты.

– Благодарю тебя, Ренато, – поблагодарила Моника горестно. – Впервые ты подарил мне цветы, и это должны были быть именно они. Пойдем, Хуан Дьявол ждет!

Резко, почти смяв, Моника схватила букетик белых роз, на секунду судорожно сжав их у груди. Этого мужчину она напрасно любила, и именно он принес для нее букет для свадьбы с Хуаном Дьяволом и повел к алтарю, которого она ощущала рядом с собой, как ожог. Именно Ренато Д`Отремон она полюбила девочкой девяти лет, и только он мог просить у нее такую жертву, которую никто бы не принес. Теперь она шла с ним, едва касаясь его рукой, ее сердце рыдало кровавыми слезами, потому что с ним она мечтала быть, с кем связала жасмин своей чистейшей первой любви, его видела женихом и мужем в школьных снах. Теперь же она шла с ним, словно взбиралась на эшафот. Никогда еще она так не держала его руку, не получала цветы, никогда не видела его, как сейчас, когда он склонился к ней, пока она продвигалась вперед, а в его ясных глазах появилась тень беспокойства:

– Моника, тебе плохо? Твоя рука горит. Думаю, у тебя лихорадка.

– Ничего нет! Идем…

– Хуан, слышишь? Хуан?

Скрестив руки, Хуан растерянно рассматривал позолоченный алтарь, казалось, он не слышал голоса Айме, не опускал глаз, не поворачивался к ней, ни один мускул не дрогнул на каменном лице, тело было холодным и неподвижным, а дыхание словно остановилось.

– Хуан! Куда ты поедешь?

Хуан не ответил. Лишь слегка двинул головой и взглянул на стоящую рядом женщину, голос которой задыхался и умолял. Ее руки были сложены вместе, а глаза отражали скорбь. Айме думала, что все это ей снится, что она живет в страшном кошмаре, в ее памяти возникла сцена собственной свадьбы, которая казалась давней, словно вихрь, в котором она прожила уже много лет, или словно ее собственная свадьба свершалась в этот миг. Но свадьба не с Ренато, а с человеком, который был рядом с ней, суровый, презрительный и высокомерный. В церкви не было цветов, горели только восковые свечи перед алтарем, не было ковра, освещения, шелка, парчи, блестящей одежды, не было седовласого губернатора. Медленно шли лишь мрачные тени, лица цвета бронзы и черного дерева, с распахнутым воротом, в рабочих руках подрагивали шляпы, босые грязные ноги оставляли следы, разноцветные юбки, нарядные платки, характерные для жителей Мартиники, мальчишки с блестящими глазами – простая пестрая толпа, движимая благодарностью и любопытством.

В дверях храма показались те, которых ждали. Бледная дрожащая невеста, одетая в шелковую траурную шаль, заменившую вуаль, с лихорадочно горящими от испуга глазами, медленно шагала, словно просила Бога дать ей силы сделать каждый шаг, вместе с ней шагал мрачный молодой шафер, со сцепленными зубами, с ледяной маской отчаянной души.

– Не может быть, Хуан! Не может быть, и не будет! – с уверенностью бормотала удрученная Айме. Вскоре к ней подошел муж, она вздрогнула: – О, Ренато!

– Айме, наша миссия у алтаря закончилась. Идем, – пояснил Ренато.

Он отошел назад, заставляя Айме идти за ним, поддерживая, и не давая ей вырваться, пронзая ее сверкающим взглядом. Выражение Айме сменилось, та сложила руки и опустила глаза. Пока к нему приближалась бледная траурная невеста, губы Хуана исказила насмешка, и он оскорбительно прошептал:

– Итак, теперь будет говорить святой отец. Что случилось, Святая Моника? Вы кажетесь приунывшей.

– Повернитесь к священнику! – властно и гневно приказала Моника.

Старый священнослужитель приблизился, в тишине спокойных дыханий можно было услышать биение сердец, словно удары молота.

– Моника де Мольнар и Биксе-Вилье, хочешь ли ты взять в мужья Хуана без фамилии, называемого Хуаном Дьяволом?

– Да, хочу.

– Хуан, без фамилии, называемый Хуан Дьявол, хочешь ли ты взять в жены Монику де Мольнар де Биксе-Вилье?

– Да, хочу.

Блеснуло кольцо на дрожащей руке Моники, упали на серебряный поднос тринадцать золотых монет, рука священника поднялась для благословения странной пары, его усталые глаза остановились на опущенной голове Моники, пребывающей, словно во сне, и на скорбном и надменном, невежественном и рассеянном лице Хуана.

– Дети мои, соединяю вас навеки святыми и крепкими узами брака.

Словно в сумасшедшем вихре, Моника прошла церковь под руку с Хуаном. Не видя, не слыша, подобно сломанной ветке дерева, которую снес ураган, она остановилась только перед портиком церкви, где перед центральной площадью открывались сады Д`Отремон. Моника не видела пеструю толпу, которая была повсюду. Не видела печальное и суровое лицо Софии Д`Отремон. От нее удалялись очертания Айме и Ренато, она не различала бледного утопавшего в слезах лица матери, пытавшейся за ней следовать. Земля под ногами словно тонула, вертелись облака и танцевали деревья, поднимаясь и опускаясь в трагическом танце землетрясения. Рядом ослеплял глаза профиль Хуана Дьявола, который властно крикнул:

– Колибри, быстро, лошадей!

– Минутку, Хуан! – обратил внимание Ренато. – Подожди! Для вас есть карета, но мы должны поговорить, прежде чем… Послушай!

– Нам не о чем говорить, и я не должен тебя слушать! Это моя жена, и я увожу ее!

Одним прыжком Хуан сел на лошадь. Быстро и жестко, чтобы никто не успел подготовиться и помешать, он посадил Монику на сиденье лошади, которая встала на дыбы, когда тот грубо пришпорил ее. Тут в толпе зашумели голоса, поднялось движение и смущение, а голос Айме вознесся криком мольбы и отчаяния:

– Пусть она не уезжает! Пусть не уезжают! Не уезжают! Сделай что-нибудь, Ренато, не позволяй… Не позволяй ее так увозить! Пусть поедут за ними, побегут, остановят! Ты не слышишь? Не понимаешь? Ренато! Ренато! Ты не отдаешь себе отчет? Он способен убить ее!

Она упала на колени, вцепилась в руку Ренато, искренняя и отчаянная в этот момент, но лицо мужа погасило ее крик и мольбу.

– Почему тебя это сводит с ума? – повернулся Ренато, взорвавшись от гнева.

– Моя сестра, моя бедная сестра!

– Она вышла замуж за человека, которого любит, предпочла этого дикаря всем остальным, ради него запятнала имя, оскорбила общество, где родилась, ради него бросила вызов и встретилась лицом к лицу со всеми. Она вышла за Хуана Дьявола, ей, несомненно, нравятся его манеры, несмотря ни на что, она полюбила его! Это ведь правда? Правда или нет?

– Правда, Ренато… – прошептала беспомощная и побежденная Айме.

– Ну в таком случае, идем, – подчеркнул Ренато. И громко крикнул: – Уходите отсюда все! В хижины, берите бочки со спиртным, пойте, танцуйте, празднуйте свадьбу Хуана Дьявола!

Над каменистой дорогой летели кони с Моникой и Хуаном. На твердом седле, пойманная, почти измученная сильными руками, которые крепко держали ее, Моника скорее слышала, чем видела, как проносились земли Д`Отремон, оставаясь позади. Они уже въехали в долину. Изящное животное, чувствуя тяжесть благородного груза, вонзало копыта в крутые склоны, где заканчивался великий Кампо Реаль. Внизу осталось все: роскошное жилище, прекрасные сады, фруктовые деревья, засеянные поля, хижины, где слышались звуки барабанов и переходили из рук в руки чашки с ромом.

Моника подняла голову. Она не знала, сколько прошло времени и сколько лиг пробежал конь, но сейчас он шагал медленно, пересекая бездорожные поля, оступаясь на камнях, где на пути иногда хлестали ветки, а резкие толчки заставляли ее хвататься за широкие плечи мужчины, который вез ее с собой.

– Куда мы едем? Это дорога не в Сен-Пьер. Куда ты везешь меня?

– Это дорога туда, куда я хочу увезти тебя.

– Увезти меня куда?

– Какая разница? Вы не слышали, что сказал у алтаря ваш священник? Я увожу вас туда, куда хочу!

– Этого не было в договоре! Хватит шуток, Хуан. Если вы хотите меня напугать…

– Напуганы вы или нет, мне все равно. Вы вышли за меня, не так ли? В таком случае, вы моя жена и я увезу вас туда, куда мне вздумается.

– Нет! Нет! Клянусь вам…!

– Помолчите! И не клянитесь, потому что это будет ложью, – широкая ладонь Хуана схватила Монику и заставила повернуться и посмотреть вперед, на густые облака, куда погрузило солнце свой последний луч. – Посмотрите, что там впереди?

– Море, корабль…

– Шхуна, Люцифер. Моя единственная собственность, вместе с вами. Мой дом, наш дом.

– Вы с ума сошли?

– Может быть. Вероятно, я должен обезуметь от всей этой лжи. И вы тоже должны совершенно сойти с ума.

– Я не согласна! Отвезите меня в Сен-Пьер или оставьте здесь, если не хотите везти! Я пойду одна, пешком, в чем есть или дайте мне слезть где-нибудь. Вас не должно волновать, что я делаю. Можете оставить меня в покое.

– Нет, к моему сожалению. Вы сказали да, когда захотели выйти замуж. Уже не помните обязательств супругов? Так мало для вас, благородной и верующей, стоят данные друг другу клятвы? Жить вместе, служить, помогать. «Люби и защищай мужа и жену, как себя самого, как плоть от плоти; бойся, уважай и слушай своего мужа…» Не припоминаете? Это было несколько часов назад. Сегодня день нашей свадьбы, а ночью будет брачная ночь на Люцифере и широкая свадебная комната, – усмехнулся Хуан желчной улыбкой.

Он спрыгнул на землю, волоча и не отпуская Монику, железные пальцы впились в белые запястья, а губы в свирепой гримасе, в которой не было ничего похожего на улыбку, едко проговорили:

– Тебе пугает брачная ночь, невинная голубка?

– Отпустите меня! Грубиян, мерзавец! – Моника напрасно пыталась освободиться из рук Хуана.

– Не кусайся, потому что останешься без зубов, а это было бы обидно. Нельзя будет их исправить, а они такие красивые, такие прелестные, как и у твоей сестры. Айме великолепна, знаешь? А это идет из семьи. В конце концов, думаю, что все не так уж и плохо.

– Хватит, оставьте меня! – вышла из себя Моника. – Если хотите, смейтесь, устрашайте, доводите до отчаяния, сводите с ума, мстите, потому что я ваша единственная жертва.

– Во всяком случае, жертва по доброй воле. Я не заставлял тебя выходить замуж, настоятельница. Тебя заставил Ренато, – Хуан прервался, чтобы послушать шум приближающихся весел, и крикнув, приказал: – Подходи к этой стороне, Сегундо. – И шепнул Монике: – Я понесу тебя на руках, чтобы ты не намочила свои ножки.

– Хватит глупостей! Оставьте меня, уходите, берите свою лодку и отплывайте!

– Какая ты забавная, Святая Моника! Было бы даже странным, если бы ты вошла туда добровольно. Думала, все так просто? Думала, достаточно сказать: «Оставь меня в покое, забирай свою лодку и проваливай», чтобы я подчинился, как пес? До какого предела может дойти твой эгоизм и высокомерие? – вне себя от гнева, он крикнул: – Хватит! Я уже поплатился за эти просьбы, знаю, что они означают, чего стоят и чему служат. Я знаю, чем оборачиваются твои мольбы и слезы. Это значит попасть в ловушку, заплатить жизнью за свою слабость. Однажды тебе удалось, но больше этого не случится. Я никого не пожалею, а тебя – меньше всех! В лодку, на корабль! Ты вышла за меня замуж, и ни ты, ни твоя сестра больше не будут смеяться. Я затащу тебя даже волоком!

Терзаемая и увлекаемая стальными руками, которые властно держали ее хрупкую талию, потеряв дар речи, Моника видела спасительную маленькую дистанцию в один прыжок, отделявшую землю от лодки. Повелительно Хуан приказал Сегундо:

– К носу Люцифера, и греби изо всех сил. Быстро!

– Не будем ждать мальчика? – нерешительно спросил помощник. – Оставим его на земле?

– Приплывет, чтобы больше не опаздывал! Давайте, гребите, поехали!

– Нет! Нет! – умоляла Моника отчаянно. – Вы, сеньор моряк, послушайте…

– Он не видит, не слышит и не сделает ничего без моего приказа. Тебе понятно? – и обратившись прямо к помощнику, потребовал: – Поторопись, плыви быстрее! Бросай конец.

– Но, капитан… – проворчал Сегундо.

– Не вмешивайся в то, что тебя не касается, не ищи того, что не терял, потому что не найдешь! – и повернувшись в Монике, подчеркнул шепотом: – Видишь, что все бесполезно? Закон и сила на моей стороне, а это веский довод. Таков приказ. Поехали! – в этот момент вдалеке послышался грохот, предвестник бури, Хуан саркастично проговорил: – И как всегда, небо меня поздравляет. – Затем крикнул Сегундо: – Поднеси лестницу, идиот! – и снова обратив внимание на Монику, усмехнулся: – Она не из мрамора, а из канатов. Но не важно, я подниму тебя на руках. Как на Доминике и Ямайке. Невесту на руках.

Мгновение – и он уже на палубе на крепких и сильных ногах. Опустилась ночь. Рядом с мачтами три члена экипажа Люцифера удивленно смотрели на странную сцену. Сегундо сделал несколько шагов, и уже не сдерживаясь, вступился:

– Капитан, минутку. Эта женщина…

– Ты требуешь от меня отчет? – разъярился Хуан. – Проваливай, уйди отсюда!

Он пинком открыл дверь единственной каюты корабля, и вмиг дверь закрылась за ними.

– Нет! Нет! – кричала Моника вне себя от страха. – Вы мерзавец, настоящий мерзавец, не может быть, чтобы эти мужчины не пришли мне на помощь! Пожалуйста, помогите!

– Замолчи! – разгневанный Хуан преградил путь, пытаясь закрыть ей рот. – Никто не войдет сюда, и если кто-то решится постучать в эту дверь, то я убью его! Это опасно, и все об этом знают.

Он свирепо швырнул ее на койку, а она замерла, закрыв глаза, приоткрыв губы, словно силы ее покинули, и погрузилась в бессознательное состояние, разгоряченная кровь побежала по венам, и бред лихорадки красным облаком пронесся по закрытым векам.

– Наконец ты решила утихомириться и замолчать, – Хуан ненадолго замолчал и, взглянув на нее, удивился: – Моника! Моника! Что с тобой? Что произошло? Ты притворилась больной? Думаешь посмеяться? Ну уж нет. Нет! Ты слышишь? Ты моя, принадлежишь мне, я буду обращаться с тобой хуже, чем с рабыней! Я не сжалюсь, не буду слушать твои мольбы, ты не тронешь меня просьбами, даже если будешь умирать и страдать. Слышала? Хватит притворяться! Поднимайся! Поднимайся!

Он безуспешно тряс ее, и снова бросил, в бессильной злобе глядя на нее. Нет, она не притворялась. Ее тело стало мокрым, покрылось мучительным потом, а щеки, такие бледные, зажглись лихорадочным румянцем. Сильной рукой расстегнул Хуан черный корсаж, и на посмотрел на белую безжизненную шею. Неловко он поискал пальцами пульс и нащупал биение крови, которая становилась горячее из-за повышающейся температуры. Мягко он оставил ее и сделал несколько беспорядочных шагов по каюте, как вскоре послышались несколько деликатных стуков в дверь, позвал голос Сегундо:

– Капитан, капитан!

– Какого черта? – разозлился Хуан, открывая дверь. – Как ты осмеливаешься?

– Простите, капитан, но мальчик стоит на пляже и кричит. Его и вправду нужно оставить на земле?

Помощник говорил, с любопытством наблюдая за лицом Хуана. Затем выпрямился, пытаясь через плечо взглянуть, но крепкая рука капитана Люцифера резко отодвинула грубияна, обвиняя:

– Что смотришь, болван? Проваливай искать мальчика. Возьми его на борт и сразу же поднимай якорь, направляйся по ходу ветра.

– На северо-востоке отмечают бурю, капитан.

– Ну тогда бери курс на бурю и все дела! Иди уже! – он закрыл дверь и повернулся к голым спальным доскам. Там лежала неподвижная Моника, которая тяжело дышала, приоткрыв рот. Светлые волосы разметались нимбом вокруг головы, которая время от времени двигалась. Руки еле шевелились, поднимаясь и опускаясь на груди в ритме сердца, которое горело в лихорадке. Хуан взглянул на нее, отошел и воскликнул с гневом и яростью:

– Моника де Мольнар, ничтожная и лживая!

6.

– Куда ты идешь? Или лучше скажи, куда ходила? Потому что я не запирал эту дверь.

– Я никуда не ходила. Не знала, что ходить – это преступление. Твое поведение невыносимо, Ренато!

– Сядь там, где была. Хочешь плантатор? Или предпочитаешь сок ананаса с шампанским? Это вкусно, знаешь? Я назвал его твоим именем. Я сказал тебе сесть!

Дрожащая от злобы, Айме бухнулась на атласный диван. Наступила ночь, и с тех пор как закончилась свадебная церемония, они оставались одни в тщательно украшенных комнатах для медового месяца в Кампо Реаль. Рядом с Ренато стоял столик с вазами и бутылками: лучший коньяк Франции, самый старинный ром Ямайки и самый известный херес Испании, а в ведерке со льдом выглядывали бутылки шампанского. Там также был прохладный кувшин с ананасовым соком, которым он наполнил два бокала, которые были заполнены наполовину шампанским.

– Сделай одолжение, выпей со мной свой напиток «Айме», «Эме», «возлюбленная». Твое имя означает что-то красивое, правда? Возлюбленная… Мне так нравится, что я подумал: попаданием слепой судьбы было назвать тебя так. Возлюбленная. Возьми, Айме. Выпьем.

– Я не хочу пить!

– Не хочешь? Как странно! Ты всегда говорила, что обожаешь шампанское. Еще в ночь нашей свадьбы. Сколько бокалов шампанского ты влила в меня, сколько! – и властно приказал: – Пей сейчас же, пей!

– Оставь меня! – свирепо взбунтовалась Айме. – Ты спятил и пьян.

– Пьян… – повторил Ренато язвительно. – Так происходит, когда пьешь много шампанского, становишься пьяницей, и сколько бы ни пытался, не можешь вспомнить подробностей. Пить – это чудесное средство окутывать себя часами блаженства, чтобы не вспоминать.

– Что ты пытаешься сказать? Я ничего не понимаю и не хочу понимать. Как далеко ты зайдешь, Ренато? Ты сводишь меня с ума, мучаешь, пьешь часами, как глупец, не даешь даже отойти от тебя!

– Твое место рядом со мной. Разве ты не моя жена? Поэтому ты здесь, где и должна быть. А эта спальня разве не самое лучшее место? Этот рай, гнездо для любви, розовые стены смотрели на меня, коленопреклоненного пред твоей красотой. Пред твоей чистотой… – Ренато коротко и грубо хохотнул.

– Ренато, ты и вправду сошел с ума, хуже, чем сошел… – растерянная Айме ужасно перепугалась.

– Да, хуже, чем сошел с ума: я пьян. Пьян, как ты бы всегда хотела; пьян, но ум мой ясен, как никогда. Так ясен, что мысли в нем сверкают диким блеском; пьян и счастлив, что могу достойно праздновать вместе с тобой свадьбу наших родных. Выпьем, выпьем за счастье Моники и Хуана!

Для Ренато Д`Отремон небо было рядом с преисподней, счастье – с несчастьем; прекрасное опьянение своей любви рядом с сомнением, становившемся все более жестоким и удручающим, узел подозрений перехватил горло, отравленная стрела ранила гордость, его достоинство, любовь и доверие. Он неосознанно отвергал правду, словно вредоносное растение, но не мог выдернуть корни. Подозрение сквозило в каждом выражении, слове, в каждой детали. А правда была ему отчаянно нужна, чтобы очистить доброе имя и сердце, его охватило нелепое желание разрушить все, а более всего эту теплую, пьянящую и ароматную красоту женщины, которую он отчаянно любил, но к чьим губам не мог приблизиться, потому что сомнение и страх были слишком велики, потому что его любовь имела уже примесь ненависти, потому что любил слишком сильно, чтобы прощать. И увидев, что бесстрастная Айме держит бокал в руке, властно приказал:

– Я сказал тебе выпить!

– Оставь меня! Уходи, оставь меня!

– У тебя только желание – уйти от меня…

– У меня только желание…!

– Какое? Договори, скажи наконец, что хочешь умереть, что в отчаянии, что я не даю тебе жить своими упреками. Неужели я раздражаю тебя своим любопытством, тебя ведь беспокоит не это. Ты думаешь о Хуане, да?

– Естественно должна думать! – вскипела Айме. – Это грубиян, дикарь, а ты вручил ему мою сестру!

– Я или ты?

– Ты, ты! Я лишь хотела, чтобы этот человек уехал навсегда, чтобы оставил нас в покое. Это ты приказал. Пусть бы уехал! Потому что этот человек…

– Этот человек – мой брат. Ты уже забыла? Мой брат!

– Так значит, эта ужасная история правда?

– Тебе кажутся ужасными истории предательств и измен? Скажи, что чувствуешь. Прокричи наконец. Возмутись в святом негодовании, если так невинна!

Руки Ренато снова сомкнулись на шее Айме. Сверкающие глаза пристально смотрели, словно хотели проникнуть в ее душу, и она затряслась, похолодела от испуга, пытаясь избежать его хватки, которая вызывала у нее ужас:

– Ренато! Ты обезумел? Хочешь, чтобы я позвала на помощь? Хочешь…?

– Я хочу, чтобы ты призналась, заговорила, прокричала, чтобы спасти Монику, если та невинна, и которую ты принесла в жертву!

– Нет, это не так. Не так! Но она моя сестра. Хуан безжалостный!

– Ни к чему милосердие, если она любит его.

– Он не умеет любить!

– Откуда ты знаешь? Как ты его узнала? С каких пор знакома с ним? Отвечай!

– Оставь меня! Ты делаешь больно, причиняешь мне вред! Отпусти меня, Ренато! Я позову на помощь! Закачу скандал!

– Ты уже скандалишь! Кричи, если хочешь, проси помощи, зови! Никто не придет. Никто! Ты одна со мной, и должна сказать всю правду, а после этого заплатишь за свой позор.

– На помощь! – отчаянно закричала Айме. – Он убьет меня! На помощь!

Кто-то пришел на крики и застучал в дверь. Вне себя, Ренато начал угрожать назойливому посетителю, крикнув:

– Ничего не происходит! Проваливайте куда-нибудь!

– Открой, Ренато! Быстро! Открой мне! – за дверью послышался властный голос Софии.

Руки Ренато отпустили Айме, и она свалилась на диван. Затем неверными шагами он направился к двери, повернул ключ, и мать свободно шагнула вперед, спрашивая:

– Что это, Ренато?

Она подошла к сыну, глядя на него с тревогой, с жгучим вопросом в глазах, и видела только суровую жестокость в глазах сына, неясное мучение, отчаянную и напрасную борьбу за правду. Благородное лицо дамы сурово повернулось к нему, и Ренато отступил, пряча взгляд. Поймав в воздухе этот взгляд, ухватившись за единственную возможность спасения, Айме поднялась и побежала к матери мужа:

– Ренато пил весь вечер! Он как сумасшедший! Заставляет признаваться не знаю в чем. Оскорбляет, плохо обращается, говорит что-то непонятное. Он заставляет сказать ему что-то, но мне нечего сказать. Нечего, нечего! Мне нечего сказать!

Она бросилась в объятия дамы, которая ее не оттолкнула, она всхлипывала, спрятав лицо у нее на груди. Молодое тело подрагивало, взгляды матери и сына скрестились. София снова горячо вопрошала взглядом, но ответом Ренато было горькое выражение побежденного, и София спокойно вздохнула, смягчаясь:

– Боюсь, что все мы немного вне себя. Случилось много неприятного. Еще я узнала, что Каталина, не попрощавшись ни с кем, уехала в Сен-Пьер. Она взяла карету, которая была приготовлена для двух молодоженов, и поехала почти вслед за ними. В определенной степени, эта затея неплохая. Полагаю, это тебя успокоит, Айме, и тебя, Ренато. Бедняжка не могла спокойно отдать дочь Хуану Дьяволу.

– Она сама ее вручила! – живо исправил Ренато.

– Конечно, сынок, но естественны волнения матери, и даже для сестры.

София медленно вновь посмотрела на сына, пробежала глазами по просторной спальне, теперь неряшливой и беспорядочной, задерживаясь на столике со спиртным, и повернулась к лицу молодого Д`Отремон, упрекая:

– Вижу, ты действительно много выпил, Ренато. Тебе лучше привести себя в порядок и успокоиться, и ты тоже успокойся, Айме. Больше не плачь. Ничего не случится. Нет роз без шипов, нет неба без бури. Не нужно давать молодоженам повод для ссор. Боюсь, мы ничего не можем поделать. Пойдем в мою комнату, Айме.

Люцифер почти сменил курс, вышел с рейда через узкий пролив и набирал скорость, проскакивая меж подводных камней, вновь бросая вызов свободным стихиям. Хуан уверенно держал штурвал, яркий луч молнии осветил его с ног до головы. Буря ослабела, далекий берег остался позади. Среди мачт продвигалась маленькая и темная фигурка, наклоняясь от резких кренов корабля.

– Капитан, там новая хозяйка?

– Да, Колибри, там за дверью, – кивнул Хуан, в явно плохом настроении. – Женщины мешают на палубе, когда буря. Ладно, они мешают всегда, а когда буря, тем более. Помни об этом, когда станешь управлять кораблем.

– Но хозяйка, капитан. Сегундо сказал, что она больна.

– Скажи Сегундо, чтобы следил за языком, когда его не спрашивают!

– Вы не позволите мне взглянуть на нее, капитан? Позаботиться о ней? Да, дорогой капитан, дайте мне зайти. Ради вашей матери…

Умоляя, Колибри обнял ногу Хуана, и на миг мужественная голова наклонилась и посмотрела на мальчика, в чьих глазах блестели слезы. Затем он снова посмотрел на туманный темный горизонт с нависшими облаками, на море, скрывшееся за горами. Яростно лил дождь; весь этот варварский спектакль бури едва освещался бледной вспышкой двух отдаленных молний. Хрупкое судно скрипело, содрогалось от самого киля до верха бизань-мачты, сопротивляясь бури, погружаясь, как нож, в соленую плоть моря. Точно также сердце Хуана Дьявола чувствовало и сопротивлялось всем стихиям, обществу, жизни. Как горькая пена хлестала по губам, так горечь просачивалась из души; как над кораблем довлела опасность, также над ним довлели его напряженные мысли и намерения. Он ненавидел и хотел ненавидеть еще больше; его душила ярость, и он хотел, чтобы эта ярость стала глубже, как воды океана. Он хотел ненависть сделать бесконечной и вознести ее настолько высоко, насколько ненависть этого мира отвергла его. На своих коленях он чувствовал горячее дыхание негритенка, наивный и умоляющий голос достиг его, как и образ белой женщины, которая лежала, как мертвая, на спальных досках, такая беззащитная и несчастная, как и этот мальчишка, чьей жизнью от мог распорядиться одним словом; наполовину сочувствуя и наполовину сердясь, он сказал:

– Возьми ключи, заходи и оставь меня в покое!

Маленькие темные ручки сначала робко прикоснулись к горячим белым рукам, изнуренным лихорадкой, лежащим вдоль неподвижного тела, и тревожно задрожали. Колибри глазами пробежал по тонкой обморочной фигуре. Большие глаза приблизились и изучали фиолетовые круги под глазами с густыми ресницами. Приоткрывшиеся иссохшие губы дышали неровно.

– Хозяйка, хозяйка, сеньорита Моника. Вам плохо? Очень плохо? У вас болит голова, правда?

– Нет, не трогай меня. Убей меня, убей! – в бреду говорила Моника, слабо двигаясь и жалобно стонала: – Нет, только не это. Отпусти меня, отпусти. Оставь меня! – Слабое тело отчаянно двигалось и руки простерлись в воздух, словно отталкивали воображаемое тело. – Сначала я умру, сначала умру! Ты должен сначала убить меня! Нет, нет! Нет, о…

Вся она крутилась, будто боролась; руки отчаянно сопротивлялись, терзая темное платье. Колибри, ужаснувшись, подошел к двери, куда вошла крепкая мужская фигура, и взволнованно объяснил:

– Она больна, капитан. Ей плохо. Да, капитан, да. Именно так. У нее лихорадка, чума, болезнь. Наверно она подхватила тропическую лихорадку в хижинах. Плохо, что она лечила!

– О чем ты говоришь?

– У нее то же самое, что и у тех больных. Они также двигались и кричали. И она умрет, как умерли те люди внизу. Доктор сказал, что лихорадка сжигает кровь.

– Что ты знаешь, шарлатан? – сердито отклонил Хуан.

– Я знаю, капитан, знаю! Я ходил с ней туда и помогал. Они точно также лежали, с таким же лицом, и говорили, как безумные. И эта дрожь. Посмотрите! Посмотрите!

Хуан очень медленно приблизился. Нахмурив брови, он смотрел на красивое тело женщины, дрожащее, возбужденное. Ее лицо каждую секунду менялось, с губ слетали слова навязчивой идеи, которая неосознанно владела ею:

– Нет, нет, я никогда не буду твоей. Не буду твоей, даже если убьешь меня! Убей меня, сначала убей меня, убей сразу, Хуан Дьявол! Злой! Бог тебя накажет. Должен наказать!

– Уходи, Колибри, оставь меня!

– Да, капитан. Мы ничего не дадим ей? Лекарство, средство. Она с ложки давала мужчинам лекарство из бутылочек с белой бумагой, которые привезли из города, и эти белые бутылочки были в ящиках, которые стояли перед входом. Ах, да, я знаю! Тряпки с уксусом. А еще приходил доктор, чтобы осмотреть их, капитан. Кто же ее осмотрит? – Хуан подошел к двери тесной каюты, посмотрел поверх борта на темную массу кипящего океана, ниспадающего под ударами ветра; затем живо обернулся, различив бесшумно приближающуюся тень и босые стопы на мокрой палубе, и спросил:

– Кто там? Что происходит?

– Это я, Сегундо. Я оставил руль Угрю, сейчас его смена, буря стихает.

– Какое направление ты взял, наконец?

– Северо-запад, капитан, скоро мы подойдем к берегу Доминики. Через час будем в двадцати милях от Мари Галант.

– Тогда скажи Угрю, чтобы он через час держал курс на правый борт. Мы остановимся на Мари Галант.

Снова Хуан приблизился к жесткой кровати единственной каюты Люцифера: голый закуток, беспорядок, тесное и убогое помещение, почти как берлога зверя. Мебели не было, кроме двух голых коек, грубо сколоченного шкафа, стола, табуреток; на выступе, который мог быть книжной полкой, лежали навигационные карты, перья, чернильницы и корабельный журнал. До сей поры Хуан не замечал убогости и мерзости этого помещения. Будто с горькой усмешкой он сопоставил каюту с роскошными комнатами дворца Кампо Реаль.

– Капитан, она успокоилась и замолчала, – заметил Колибри.

– Принеси воду, уксус и чистую тряпку. Иди, быстро!

– Лечу, – подчинился негритенок.

Скрестив руки, Хуан рассматривал Монику, замолчавшую и неподвижную, ее точеный профиль в нимбе золотистых разметавшихся волос, обнаженную белую и нежную шею. Он долго смотрел на нее и находил красивой, необыкновенно красивой.

– Хуан Дьявол, Хуан Дьявол… – тихо и одержимо шептала Моника.

– Почему же ты не зовешь меня Хуан Бога, Святая Моника? – Хуан коснулся горячих рук бывшей послушницы, нащупал бешеный пульс; взгляд его выразительных итальянских глаз был странным и неопределенным, он прошептал: – Моника де Мольнар, моя жена…

Он хотел засмеяться, но не смог. Он гордо поднял голову, и над обветренным морем лицом проскользнул первый луч рождающегося дня.

– Боже мой! Что это?

Айме резко подскочила и испуганно посмотрела по сторонам. Она была не в своей спальне, проснулась на бронзовой, огромной кровати полностью одетой. Беспокойным взглядом пробежала по обстановке, узнавая комнату доньи Софии, с роскошным мраморным камином, в котором никогда не разгорался огонь, но над которым выступала полка с фарфоровыми часами, разбудившими семичасовым звоном. В сознании возникло воспоминание, а следом досада. Она едва понимала, что произошло, жестокий спор с Ренато, руки, сжимавшие горло, вмешательство доньи Софии, холодные и любезные слова, горький привкус успокоительного, а затем мутный, тревожный и тяжелый сон, от которого она постепенно приходила в себя. Приятно удивленная тихим пением, она позвала:

– Ана, Ана, это ты?

– Да, сеньора Айме, уже иду.

– Говори тише. Где моя свекровь?

– Сеньора София? Ах, черт! Вам бы узнать, куда она пошла. Она вышла рано. Думаю, еще не рассвело, в большой карете с лучшими лошадьми. Уехала вместе с Яниной; нотариуса тоже куда-то послала, но не знаю, куда.

– А Ренато?

– Сеньор Ренато продолжает пить. Он велел принести в кабинет бутылку коньяка, и одинешенек, ведь в кабинете никого. Затем он запер дверь и сбросил на пол книги и чернильницы, думаю, даже сломал фонарь.

– Бог мне поможет! Я должна сделать что-нибудь, придумать. Я тут одна с этим пьяным ослом. Говоришь, она отправилась к нотариусу? Говоришь, что…?

– Единственная, кто может защитить вас – это сеньора София.

- Эта правда. Донья София может защитить. Я должна что-нибудь сделать, чтобы завоевать ее сердце и доверие. С Ренато уже все бесполезно, но она может мне помочь. Что мне сделать, чтобы она помогла?

– Если вы угодите ей в том, чего она больше всего желает.

– Чего же хочет свекровь, Ана? Ты знаешь?

– Думаю, да. С тех пор, как уехал маленький сеньор Ренато, больше всего сеньора София желает другого маленького, другого мальчика в пеленках, который был бы ее; а так как своего у нее не будет, то он должен быть от сеньора Ренато.

– Что ты болтаешь, дура?

– Если вы родите ей внука, сеньора София вам поможет.

Словно луч яркого света блеснул, прояснив мглу в душе. Замаячила спасительная мысль, которую подкинула Ана, и эта мысль проникла в отчаянный ум Айме де Мольнар, но она тотчас же досадно и недовольно отвергла ее:

– Естественно, она бы помогла, роди я внука. Но как вдруг, по волшебству, я могу родить внука?

– Волшебству? А разве вы, сеньора Айме, не жена сеньора Ренато? Разве не прошло чуть больше месяца со дня свадьбы? Скорее всего, вам даже не нужно выдумывать. Возможно, это правда.

– Выдумывать? Ты сказала выдумывать?

– Ну, я говорю, если вы в затруднительном положении. Говорят, тонущий хватается за соломинку, а вы, сеньора Айме, словно тонете. Может быть, кто знает… То, что я сказала… Если вы скажете, что родите, то этого будет достаточно.

– Возможно, было бы достаточным… – задумчиво пробормотала Айме.

– Так вот. Когда сеньор Ренато был во Франции, донья София дни напролет плакала по нему и грустила, и даже разговаривала со мной и вздыхала, когда глядела на горы: «Ай, Ана, мой мальчик, когда же он вернется?» А когда сеньор Ренато вернулся уж точно не ее мальчиком, тогда хозяйка пожелала большего и обрадовалась, когда сеньор Ренато сообщил о женитьбе. И как вы думаете, почему она была так довольна? Почему хотела заиметь невестку? Так вот! Потому что захотела побыстрее получить мальчика, другого мальчика, как будто маленький Ренато снова бы родился.

– Возможно, ты права.

– Сеньор Ренато вне себя от ярости. Он хочет узнать правду, но не знает ничего. Бедняга хочет узнать и ничего не знает.

С внезапным недоверием Айме посмотрела на свою горничную; затем решительно приблизилась к ней и пошла ва-банк:

– Он ничего не знает и не должен узнать!

– Хорошо, – согласилась Ана спокойно и примирительно. – Не сердитесь так. В любом случае, я ничего не скажу, а что касается совета, который я дала…

– Мне не нужно давать никаких советов! Я тебя не слушаю и не должна слушать! Занимайся своими делами и оставь меня! Если пойдешь против меня, то для тебя это плохо кончится!

– Ай, сеньора Айме! Я не иду против кого-либо. Вы же знаете, я готова служить вам на коленях, и если бы вы мне дали денег и ожерелье, о котором говорили раньше…

– Я дам тебе денег на покупку ожерелья и самых красивых сережек, какие увидишь. Иди и посмотри, что делает Ренато, узнай все новости, которые ходят по дому, и немедленно возвращайся. Иди уже!

В огромной комнате с роскошно обставленной старинной мебелью, ходила из угла в угол напуганная и одновременно разъяренная Айме, лишь одна мысль была в ее сознании, отчаянная надежда заполнила душу:

– Ребенок, да, ребенок мог бы спасти меня!

Разрезая голубые воды острым носом, на всех парусах шел Люцифер, накренившись белым корпусом, он огибал с подветренной стороны цепочку островов, похожих на гигантское изумрудное ожерелье. Неприветливые и плодородные острова Тобаго, Гренада, Сен-Винсент, Сент-Люсия, Мартиника, Доминика остались позади с их высокими горами, густыми лесами, крутыми скалами, узкими берегами, свирепо разрушаемые морем. Теперь Люцифер приостановил ход, разворачиваясь правым бортом, снова наполнились белые паруса, и он стал держать курс прямо на скалистые склоны Мари Галант.

На твердом ложе металась изящная голова Моники, ее профиль выделялся еще сильнее и явственнее, на висках была испарина, шелковый клубок светлых волос, сомкнутые веки с густыми ресницами и пылающие сухие губы, с которых соскальзывали слова, словно в молитвенном исступлении:

– Нет, нет, сначала убей меня. Убей, Хуан Дьявол. Убей, никогда не буду твоей. Убей, убей и выбрось мое тело в море. Убей меня, Хуан Дьявол…

Нетерпеливо Хуан встал на ноги, затем медленно снова сел. Перед ним стояла маленькая емкость, тряпки, смоченные в уксусе, которые он с терпением санитара накладывал на лоб измученной больной. Мрачное выражение Хуана Дьявола сделалось унылым, брови нахмурились, горькая гримаса растянула губы. Лишь странный свет блестел в темных и выразительных глазах, как сострадание, беспокойство, даже угрызение совести.

– Капитан, мы уже в ущелье, – сообщил Сегундо, приближаясь к Хуану.

– Почему заходишь так? Почему пришел сюда? Выйди из комнаты!

– Никогда твоя, никогда, Хуан Дьявол… – продолжала Моника свою песню.

Хуан гневно подошел к моряку, и тот отпрыгнул за дверь, вызывающе посмотрев на своего капитана. Хуан спросил:

– Что с тобой, болван?

– Я бы хотел поговорить откровенно, – решился Сегундо, – так, как говорил с вами всегда. Мне не нравится, что происходит. Эта сеньора, которую вы привезли…

– Эта сеньора моя жена!

– Что? Как это? – воскликнул Сегундо предельно потрясенный.

– Моя жена, мы поженились вчера вечером и проклятые бумаги, которые подтверждают это, лежат где-то. Можешь поискать их, если тебе так интересно!

– Но этого не может быть, капитан! Вы, женаты!

– Да, женат. Разве я не могу жениться, как и все остальные? Тебе кажется это странным? Тем не менее, ты бы посчитал нормальным жениться. Женился бы, когда захотел, привез в дом жену, оставил вместе с матерью, когда поехал бы в плавание, и у нее была бы твоя фамилия, она была бы отмечена твоим именем, как молодая кобылица. Жена Сегундо Дуэлоса. Сеньора Дуэлос, не так ли? А сейчас ты думаешь, что у меня нет дома, матери, фамилии, которую я мог бы дать. Ты подумал об этом, правда? Отвечай! Ответь, что подумал об этом, и я раздавлю тебя!

– Вы спятили, капитан?

С трудом Сегундо вырвался из его рук, которые, словно крючки, рвали его ветхую рубашку. Он отступал до самого края борта, и оттуда снова с отвагой говорил с мужичиной, который, казалось, готов был разорвать его на части:

– Не злитесь так, капитан. Я никого не обижаю, даже не думаю об этом. Я лишь хотел сказать, что ваша сеньора больна. Вы затащили ее в эту шхуну почти волоком, и если мужчина, какого черта, и если мужчина ведет себя так с женщиной, обращается с ней как вы…

– Что? Что? – взбесился Хуан. – Ты хочешь добраться до берега вплавь? Хочешь, чтобы я выбросил тебя в ущелье?

– Я хотел бы, чтобы вы лучше обращались с ней, капитан. И если это ваша жена…

– Я буду обращаться с ней так, как она заслуживает. Я делаю то, что хочу, на берегу и на море, а ты должен делать то, что я приказываю, двигайся на Гран Бур и найди лучшего доктора. Лучше бы тебе найти его! И привезти, понял? Привези, предложи все, что попросит, только чтобы он был на этом корабле. Иди!

Люцифер был уже у плодородного берега, возле равнины Мари Галант. Над берегом различались стены казарм, темные камни старой крепости, высокие дымящиеся печные трубы сахарных фабрик и красные плоские крыши городка Гран Бур, столицы этого французского островка.

Высокий стройный человек с землистой кожей и светлыми волосами, чинно одетый в черное, стоял в каюте Люцифера у койки, где в беспамятстве и лихорадке тряслось изнуренное тело – казалось, Моника де Мольнар мучительно отдавала душу. С серьезным выражением доктор наклонился, чтобы прослушать, затем отошел на шаг и продолжал смотреть на нее. Взгляд доктора пробежал по обстановке и сделал знак мужчине, который проследовал за ним до двери и встал напротив, скрестив руки, обросший щетиной и неряшливо одетый, еще более грубый и дикий, каким никогда не был.

– Это место менее всего подходит для этой больной, – заверил доктор. – Здесь не хватает самого необходимого, простите, если говорю откровенно, но на мне лежит большая ответственность.

– Вы хотите сказать, что не позаботитесь о ней?

– Хочу сказать, что сделаю все возможное, но предпочтительней высадить ее с корабля. В Гран Буре есть хорошая больница. Мы можем поместить ее туда, если вы хотите продолжить путешествие.

– Я не оставлю ее нигде. Мы подготовим корабль и приобретем все необходимое, и заплатим вам за ваши услуги.

– Ладно, это мне уже сказал парень, который нашел меня. Но не тратьте так деньги, сеньор. Моряк, который пришел ко мне в дом, сказал, что больная – жена капитана.

– Капитан перед вами, и надеюсь, вы расскажете, что у нее, и как вы ее находите. Мальчик, который ухаживал за ней, думает, что она заразилась от больных во время эпидемии, развернувшейся там внизу на Мартинике.

– Хорошо, вы едете из Мартиники. Там часты эпидемии. В самом деле, очень легко подхватить эту лихорадку, особенно при контакте с такими больными. Будь что будет, но ее состояние ухудшается, ей все хуже. Если говорить откровенно, у вашей жены нервный припадок. Если говорить не о заражении, то речь идет о мозговой лихорадке. В любом случае, она отягощена ужасом, страхом, бесспорно влиянием тяжелейшего душевного несчастья.

– Сеньора очень чувствительная, правда? – проговорил Хуан с сухой усмешкой.

– Я думаю, наоборот, она очень храбрая и стойкая, – серьезно опроверг доктор. – Она была уже больна, когда вы предприняли это путешествие? Если так, то было безумием брать ее на корабль. По правде, я не понимаю…

Доктор прикусил губу под суровым, холодным, режущим взглядом Хуана. Он сделал несколько шагов внутри каюты, посмотрел на Монику, а затем вернулся к Хуану, где тот неподвижно ждал.

– Я настаиваю, чтобы вы сняли ее с корабля.

– А если я не могу?

– Тогда сделаем все, что сможем. Но в первую очередь, для больной нужна кровать с матрасом и простынями. Сколько времени вы женаты?

– А разве это важно для определения болезни моей жены?

– Хотя и кажется невероятным, но весьма важно.

– Несколько дней, не более. Что нужно сделать, чтобы уменьшить лихорадку?

– Я немедленно выпишу рецепт. Сеньору зовут…?

– Моника де Мольнар.

– Не в первый раз я слышу это имя. Если мне не изменяет память, это одна из известнейших семей на Мартинике. Меня не обманывает взгляд вашей жены. Речь идет о настоящей даме и… – он замолчал, увидев, как темные глаза сверкнули. Он поискал неуверенной рукой карандаш и рецептурный лист, и посоветовал: – Купите это как можно скорее. Ваше имя…?

– А ее имени недостаточно?

– Полагаю, да. Простите, если кажусь невежливым. Чтобы вылечить, доктору иногда нужно выходить за рамки.

У дверей взгляд доктора в третий раз пробежал по пустой комнате, с откровенным состраданием остановившись на больной, а затем любопытно и прозорливо всмотрелся в обветренное лицо Хуана:

– Сеньора Мольнар очень больна. Она едва выживет. Чтобы это малое совсем не исчезло, нужна забота и исключительная внимательность. И даже с этим ее будет трудно спасти.

– Сделайте все возможное, доктор.

– Уже делаю. Возможно, есть малая вероятность. А пока я остаюсь рядом.

Он вернулся в каюту. Хуан остался снаружи, неподвижный, со скрещенными руками. Рядом с кроватью глаза доктора увидели маленькую фигурку негритенка, который смотрел на Монику большими глазами, полными слез.

Очень бледная, с посуровевшим лицом, София Д`Отремон появилась меж кружевных штор, одно ее присутствие потрясло Айме. Сжатые губы обвиняли, ясные сверкающие глаза, скользнувшие по жене единственного сына, пронизывали бессловесным упреком. Словно злосчастная тень, за ней стояла медная фигура Янины, чьи руки накидывали на плечи дамы шаль. София, не глядя на нее, приказала:

– Оставь нас и закрой дверь. Последи, чтобы никто нам не помешал.

Она дождалась, когда дверь за служанкой закроется и приблизилась к красавице, испугавшейся вопреки себе.

– Айме, знаешь, где я была?

– Нет, донья София, у меня нет дара предвидеть.

– Не столь важно. Тебе достаточно услышать голос своей совести, если она у тебя есть.

– Донья София! – возразила встревоженная Айме, но свекровь сурово прервала:

– Напрасно я пыталась напасть на след варвара, в чьих руках оказалась твоя невинная сестра, заплатившая, пожертвовавшая собой за твой позор, сделавшая все, чтобы спасти тебя, опустила на дно свою жизнь, чтобы спасти твою.

– Почему вы так говорите? С чего вы это взяли? Уверяю, я не понимаю.

– Ты все понимаешь. Я сама не могу понять, когда смотрю на твое ангельское личико и спрашиваю себя, как можно прятать за маской столько цинизма, лицемерия, столько подлости, и ты жена моего сына, змея, которой я позволила привязаться навсегда к жизни моего сына! Ты, ты! Я узнала об этом слишком поздно.

– От кого вы узнали? Никто не мог знать, ни вы и никто!

– А нотариус Ноэль? Ах, ты изменилась в цвете! Ну да, я говорила с Ноэлем, я заставила его сказать мне, и связала все концы.

– Вы все сошли с ума? – с тревогой, охватившей все ее существо, пыталась защищаться Айме.

– Мы все были ослеплены. Только теперь, к сожалению, для меня все ясно, хотя и поздно. Теперь я понимаю поведение твоей сестры, отчаяние твоей матери, наглость этого проклятого, осмелившегося прийти в собственный дом Ренато. Ты не сможешь отрицать этого. Ты, и только ты – любовница Хуана Дьявола!

Слова Софии сошли с губ, словно она их выплюнула, словно дала ими пощечину, и это ужасное попадание подкосило Айме, протянувшей руки, и страшная тревога поднялась к горлу. Вскоре, сделав неимоверное усилие, дрожащая, она встала, чтобы наброситься, как загнанная змея. Она подняла голову, у нее вновь блеснула надежда, шанс, за который она ухватилась.

– Что может знать Ноэль? Что мог рассказать?

– Твое поведение и поведение этого мерзавца, думаешь, этого недостаточно? Как ты к нему приближалась, как с ним говорила. Он относился к тебе, как к какой-то…

– Он относился ко мне плохо, но по вине сестры. Я старалась защитить ее, хотела убедить его уехать. Ренато был виноват.

– Замолчи! Не позорь имя моего сына, хватит уже. У ног Ноэля лишилась чувств твоя испуганная, дрожащая мать, правильно предположив, что Ренато убьет тебя. И он рассказал мне даже больше. Что ты видела его до замужества, была у него дома, спрашивала об этом человеке, о проклятом Хуане Дьяволе, кошмаре всей моей жизни с того дня, как этот несчастный появился на свет. И надо же было такому случиться, что именно с ним ты изменила Ренато. Ты признаешься, признаешься, заявишь об этом?

– Я ни в чем не признаюсь и ничего не буду заявлять, – отказалась Айме, избавляясь от смятения. – Зачем заставлять меня говорить? Чтобы пойти и рассказать об этом Ренато?

– Ренато? Нет, ты прекрасно знаешь, что я не скажу Ренато. Не притворяйся, ты уверена, что я не пойду доносить. Или хочешь, чтобы я пообещала тебе соучастие в молчании?

– Ренато убьет меня. А одна я не буду платить за минутную слабость и безумие, когда даже не была его женой. Не буду платить одна. Заплатит и сын Ренато, невинное создание, которого я ношу.

– Что? Как? – испугалась София в совершенном смятении.

– Что плоть от моей плоти – это и кровь Ренато! Ради него я молчу и защищаюсь, ради него согласилась на жертву сестра, пожертвовала собой ради любви к Ренато.

– Что ты говоришь? – прервала все более удивленная София.

– Да, да, это правда! Если хотите знать все, совершенно все, я должна крикнуть об этом. Моника любила Ренато, соревновалась со мной, когда он уже был моим женихом. Из-за ревности, загнанная в угол обстоятельствами, я совершила безумие. Потом раскаивалась и сильно пожалела об этом. Только Ренато я любила всей душой. Только его всегда любила, а теперь умираю, потому что потеряла его любовь и доверие!

София Д`Отремон отступала, пытаясь отвергнуть вероломные и ядовитые слова, едва понимая, удивленная и напуганная. Айме, увидев, что завоевала пространство, подбежала к ней, и смело пошла ва-банк:

– Но я не могу так больше, больше не выдержу. Я расскажу Ренато все, признаюсь во всей ужасной правде, пусть он сразу меня убьет, пусть закончится моя жизнь и жизнь сына, который…!

– Успокойся! – властно остановила София. – Не открывай дверь, ни шагу! Ты не будешь делать то, что хочется, ранить и наносить удар тем, кто имел несчастье оказаться рядом с тобой. Не превратишь моего сына в убийцу, уничтожив и опозорив его. Думаешь, ты не причинила уже вред? Думаешь, у меня нет причин проклинать тебя?

– Я расплачусь жизнью, и никто не должен будет проклинать меня! Поэтому я пойду к Ренато. Пусть он сдавит это горло. Почему не дадите ему убить меня?

– Потому что нужно наказывать не тебя, которая заслуживает, а меня, которую ты оскорбила, которая отдала тебе счастливого сына, радостного, мечтательного, которая поверила тебе, поручив заботиться о его счастье, пока ты набиралась грязи; меня, которая теперь приказывает тебе замолчать. Замолчи, как молчат другие!

– Нет! – притворно настаивала Айме.

– Да! Я прекрасно знаю, что половина твоих слов лжива; знаю, чего стоит твоя выходка, и что ты не ищешь смерти. Когда тебе надо, ты молчишь, и достаточно эгоистична, чтобы позволить себя убить. Ладно, я хотела заставить тебя уйти из этого дома, чтобы ты скрылась, уехала, чтобы мой сын не смог ни увидеть, ни добраться до тебя. Я готова защищать твою жизнь, не из-за тебя, потому что ты не заслуживаешь, а ради того, кто больше всех важен мне на этой земле. Но теперь я не позволю тебе уйти, теперь ты останешься. Прошло несколько часов, и если бы я не вошла в вашу спальню, то ты бы уже заплатила своей жизнью. Я спасла тебя в тот раз, и буду спасать, но ты будешь делать все, что я скажу и прикажу. Я обрекаю тебя жить, молчать, искупать грехи, принадлежать моему сыну не как жена, а как рабыня!

Неожиданно раздались нетерпеливые удары в дверь, и голос Ренато позвал:

– Мама, мама, открой немедленно! Открой!

– Что-то произошло, – указала София. – Не бойся, я обещала защитить тебя и сдержу слово, Айме.

– Мама! Ты слышишь? – снова позвал Ренато, свирепо колотя в запертую дверь.

– Иди в ту комнату, – посоветовала София Айме. – Не выходи, пока я не позову. Иди!

София увидела, как та повиновалась, затем положила руку на грудь – от волнения сердце выскакивало из груди. Она разволновалась, побледнела, но героическим усилием овладела собой, и через мгновение решила, как будет вести себя в будущем, и пока открывала дверь, что-то вроде молитвы поднималось в ее душе, молитвы за человека, который нетерпеливо звал:

– Что случилось? Я боялась, что дверь упадет.

С явно недоверчивым взглядом, Ренато Д`Отремон пробежал спальню матери. В яростном нетерпении он искал красивую фигуру Айме де Мольнар, и скользнув взглядом в запертую дверь туалетной комнаты, повернулся к матери, вопрошающий и возбужденный:

– Где она? Где спряталась? Почему ты не открывала мне?

– Потому что была в другой комнате. Я не слышала стуков. Умоляю тебя, успокойся. Ты вне себя. Твое поведение недостойно. Я знаю, что ты мужчина, хозяин и господин своих поступков, но как у матери, у меня еще есть права, не думаю, что ты будешь это отрицать.

– Речь не об этом. Где Айме? Она выскользнула из моих рук, но теперь не получится. Теперь она должна дать исчерпывающий ответ или ее предательство будет доказано. И если это правда, что она предала меня, если обманула…

– Хватит! У тебя нет доказательств, чтобы так говорить. Увидишь ее, когда поговорим. Я требую, чтобы ты успокоился, Ренато. Что произошло?

– Я нашел второго коня рядом с пляжем, на берегу другой долины. Он валился от усталости, взмыленный, исцарапанный ветками, замученный невыносимым бегом.

– Ладно, – согласилась София с видимым спокойствием. – Если Хуан Дьявол вышел отсюда с двумя лошадьми, разумно, что рано или поздно они появятся.

– Я приблизился к месту, где наспех была сооружена небольшая пристань, чтобы подплыла лодка. Хочу сказать, что Хуан спланировал побег. Лучшие лошади скрывались в зарослях, корабль в двух часах отсюда, пристань, подготовленная для того, чтобы сбежать с дамой. Свободный выход для побега.

– Или путешествие для молодоженов! Кто знает! – нетерпеливо пыталась отрицать София.

– Не было путешествия для молодоженов, потому что Хуан не знал, что я заставлю его жениться на Монике. Хуан подготовился, чтобы уехать с другой, кого на самом деле любит, с настоящей любовницей.

– Ренато, недостаточно того, что ты видел, чтобы быть таким уверенным! – с твердой решимостью отрицала София. – Ты не можешь быть уверенным!

– Нет, этого недостаточно, мама, – колебался Ренато. – Но это почти уверенность. Поэтому я и ищу Айме, умоляю, оставь меня с ней и не вмешивайся. На этот раз она должна сказать мне правду, всю правду!

– Послушай, Ренато, я должна сказать тебе о том, что мне известно, я уверена, что твоя жена не изменяла тебе. Я провела с ней несколько часов, преследовала ее, сводила с ума, чтобы заставить все правдиво рассказать. Она рассказала мне все.

– Что она рассказала?

– Всю историю. Она рассказала плача, отчаянно, и не лгала. Ей незачем было лгать. Ты унижал, жестоко обижал ее, плохо обращался с ней…

– Я бы не сделал этого, если бы не знал, что имею на это полное право!

– Ты перешел все границы и средства, которые честный мужчина должен использовать. Вот сейчас, сколько ты выпил?

– Я не пьян! На тот счет, если она сказала тебе. Разве ты не понимаешь? Я сошел с ума и отчаялся; я ищу хоть что-то, что поможет мне сдержаться, не ранить, не убить. Сколько я выпил! Какая разница, сколько я выпил? Нет ни одной капли алкоголя в моем мозгу. Ничто не может меня успокоить, меня съедает эта тревога, безнадежность, гнев, яростное желание узнать правду. Она должна рассказать!

– Она не обманывала тебя! Как жена, не обманывала. Если только, как сестра Моники де Мольнар...

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ренато, сынок, послушай и пойми. Айме не предавала тебя, как жена, она жила ради тебя, и ты ее хозяин. Она в отчаянии из-за твоего недоверия, из-за того, как ты с ней ужасно обходишься. Она так отчаялась, что хочет умереть.

– Если она невиновна, то у нее не должно быть этого желания! Давай проверим!

– Я не считаю ее невиновной, потому что она кое-что скрывала от тебя. Да, вся эта грустная история о ее сестре, чувства, которые ты игнорировал, и чего именно она не могла тебе сообщить должным образом. Это дела личные, деликатные…

– Нет ничего, чего моя жена не могла бы мне сообщить. Если она любит меня, если любила…

– Она любила и любит тебя. Если ты доверяешь мне, то узнаешь, что я очень ревностно отношусь к чести, как и ты.

– Я всегда в это верил, меня удивляет твое поведение.

– Сядь и выслушай. Это не то, что можно сказать в двух словах. Тем не менее, хотя я не должна говорить, но не могу скрывать. Она, униженная твоим поведением, не говорила, а ты должен узнать. Ренато, Айме подарит тебе сына.

– Что? Что? Сына!

Медленно Ренато сел, откинувшись, прикрыв глаза, приоткрыв губы, и вся его злоба, ревность, ненависть, разрушенная любовь, ослабели. Прозвучали неторопливые и нежные слова матери:

– Ты бы совершил безумную несправедливость из-за ревности. Я не прошу тебя принять все, не говорю тебе бросаться в ее объятия, это не в твоем характере. Она, как жена, тебе не изменяла. Возможно, ее грехи незначительные, и кое-что тебе следует пересмотреть. Она даст тебе сына! Она станет матерью!

7.

Глаза Моники медленно приоткрылись, она приходила в себя. Свет причинял боль, и она стала смотреть через полуприкрытые веки, изучая странное место, где находилась. Большие глаза бывшей послушницы полностью распахнулись, она посмотрела на благородное и серьезное лицо незнакомого человека, одетого в черный костюм, склонившего седую голову и делавшего в тетради заметки. Она лежала на кровати, на толстом шерстяном матрасе. Мысли в больной голове словно вибрировали, скользили лениво и неуверенно. Она лежала на подушках, изящных простынях, одетая в чистый белый балахон. Слабые руки немного отогнули простыню, светлая голова со спутанными волосами с усилием приподнялась. Она попыталась встать, когда…

– Черт возьми, вы уже очнулись! Как вы себя чувствуете?

Человек, одетый в черное встал, опрокинув табуретку, к которой уже привык, подошел к больной, чтобы отыскать пульс, посмотрел усталыми и добрыми глазами, в которых показалась надежда, и посоветовал:

– Не трудитесь говорить; не делайте усилий. Вам лучше, знаете? Вам намного лучше, но следует быть благоразумной. Теперь я велю послать за кое-чем, что вам нужно принять.

Светлая голова Моники вздрогнула, напрасно пытаясь определить видения, которые вихрем проносились в ее мозгу. Кто этот человек? Где она находится? Жива или мертва? Спит или потеряла рассудок? Она не припоминала это помещение, что когда-либо спала в этом месте, только свежий воздух из окон доносил резкий запах селитры и йода. Воздух ближнего моря. Она на корабле, да, на корабле, и очень больна. Но как она здесь оказалась? Откуда этот корабль? Образы прояснялись. Она вспомнила долину в Кампо Реаль, роскошный дом Д`Отремон, Софию, Ренато, Каталину, Айме, Хуана. Хуан Дьявол! И поняв, где она находится, разразилась рыданием:

– Боже мой, Боже мой!

– Что с вами? – обратился внимательно доктор. – Вам больно, что-то мешает? Скажите, дочка, говорите без утайки. Постарайтесь объяснить, что вы чувствуете. Я доктор Фабер, ваш лекарь, и уже три дня с вами, хотя вы и не помните, не видели. У вас была сильнейшая лихорадка, но все худшее позади, и с Божьей помощью…

– О, Иисус! – воскликнула Моника с испугом на бледном лице.

– Что с вами? Что произошло? Успокойтесь. Почему вы так испугались? Ничего не случилось, уверяю вас… – Доктор Фабер напрасно пытался успокоить ее, но ослабевшая Моника снова упала на кровать, и он упрекнул:

– Ах, черт! Вы появились так внезапно, напугав меня и ее. Посмотрите, как глупо произошло, что она чуть не упала в обморок.

Тихий и грустный мужчина, чье присутствие вызвало упадок духа Моники, медленно приближался и остановился, глядя на нее. Уже без лихорадочного румянца, щеки Моники стали белее простыней. Он смотрел на нее, находя ее красивой, необыкновенно красивой, несмотря на слабость, нездоровье; болезненная красота делала ее похожей на ребенка.

– Ей лучше, правда, доктор?

– Несомненно лучше. Но эта слабость... По крайней мере, я думаю, что она пришла в себя!

– Вы можете меня оставить с ней, доктор?

– Нет, доктор, не уходите! – встревоженно взмолилась Моника, пользуясь правами больной.

– А? – удивился доктор. – Ваш муж хочет поговорить с вами наедине, дочь моя. – И повернувшись к Хуану, порекомендовал: – Кабальеро, думаю, речь идет о капризе больной, но осмелюсь попросить вас…

– Не беспокойтесь, доктор, – прервал Хуан со спокойной вежливостью. – Я ухожу.

Постепенно шум шагов Хуана стих, и Моника снова прикрыла глаза, чувствуя упадок тела и духа. Она знала, где она, с ужасом вспомнила, что произошло: это каюта Люцифера, и она замужем за Хуаном Дьяволом. Бледные образы кошмара, случившегося в Кампо Реаль, танцевали сарабанду в ее затуманенном разуме. Затем ужасно быстрый бег по полям, борьба на побережье, руки человека, который крепко держа ее, тащил на корабль и бросил в грязную каюту, а затем тень, темнота, красные облака лихорадки. Больше она не помнила, не могла вспомнить. Что еще могло произойти? Трусливые моряки не способны были помочь, и Бог, к которому она взывала, не предотвратил этого.

– Сколько часов я на корабле, доктор? Когда мы отправимся в Сен-Пьер? Когда вас позвали?

– В Сен-Пьер?

– Да, доктор, в Сен-Пьер. Корабль бросил якорь. Или нет? Мы не в порту? Не в Сен-Пьере?

– Мы в заливе, перед Гран Буром, столицей Мари Галант. Ваш Сен-Пьер во многих сотнях миль отсюда на юг.

– В таком случае, я одна, покинутая? – испугалась Моника.

– Думаю, «покинутая» это не совсем правильное слово. Ваш муж – сильный юноша и суровый, как хороший моряк, если честно, скажу вам, что по крайней мере, за четыре дня, в течение которых вы находились на Мари Галант, вам не становилось лучше. Он по возможности преобразил эту маленькую пещеру. Не забыл ни одного расхода и обеспечил вам самые лучшие удобства. Конечно, вас необходимо снять с корабля и отправить в больницу. Я намекал вашему мужу на возможность оставить вас здесь, чтобы они продолжили путешествие, но он не согласился, и мне это показалось разумным. Когда я увидел, как он заботится и ухаживает за вами, то понял, что будет очень жестоким разделять вас.

– Он ухаживал за мной? Заботился?

Внезапно Моника замолчала. Она вцепилась в край простыни, чтобы не закричать, потому что ужасная мысль сверкнула в ее мозгу. Почему за ней ухаживал Хуан Дьявол? Почему проявил великодушие и человечность? Почему потратил усилия и деньги, чтобы сохранить ее жизнь, потому что ужасающий брак уже свершился, она в самом деле его жена, против воли, в бессознательном состоянии, он сделал ее своей, и она всецело жена Хуана Дьявола?

– Не хотел быть невежливым, сеньора. Хм… Мольнар – ваша фамилия; вы сеньора Моника де Мольнар, не так ли? Ладно, не хочу быть нетактичным, но я хотел бы уверить вас, что я ваш друг и готов помочь вам всем необходимым. Я доктор Алехандро Фабер, главный медик больницы Гран Бура, французского городка, вдовец и в годах, о чем говорят мои седины. У меня нет семьи, а вы чрезвычайно напоминаете мне единственную дочь, которую, к сожалению, я потерял, когда ей было пять лет. К тому же, мое расположение к вам возникло непроизвольно, уверяю вас, со мной вы можете быть совершенно откровенной. Вы хотите попросить меня о чем-нибудь? Чего-нибудь желаете? Есть что-то, что я мог бы для вас сделать?

С каким отчаянным порывом закричала бы Моника о помощи, поддержке, защите от Хуана Дьявола! С каким болезненным желанием попросила бы этого старика разорвать эти цепи, вытащить ее из каюты, оставить этот корабль, и никогда бы не видеть больше суровое и беспощадное лицо Хуана Дьявола! Но непреодолимый стыд парализовал ее язык и руки, словно сильнейшее смущение, которому нет имени, единственное убежище ее достоинства. В конце концов, разве не она дала это право Хуану Дьяволу? Как она может просить помощи, не сообщив при этом ужасных обстоятельств, заставивших ее пойти на этот риск? Тело и душу тряхнула лихорадочная дрожь, но так и остановилась.

– Я не смею просить вас. Вы не могли бы написать моей матери, доктор Фабер?

– Конечно. Меня не затруднит. Что бы вы хотели написать?

– Что я жива и пусть не страдает из-за меня, чтобы не усердствовала. Моя мать Каталина де Мольнар, Кампо Реаль, Мартиника. Не думаю, что смогу ей написать, но ваши слова ее успокоят. Я была бы вам очень благодарна, доктор.

– Не за что. Речь идет о незначительной услуге. Я сделаю это с большим удовольствием. Что еще написать ей?

– Ничего. И пожалуйста, чтобы это осталось между нами.

– Конечно. А теперь, дочь моя, я должен вас оставить. Настал час посещения больницы. Если хотите, я позову вашего мужа.

– Не зовите никого. Если кто-то спросит, скажите, что я сплю.

– Как пожелаете. До вечера… – осторожным шагом доктор Фабер оставил каюту Люцифера и медленно спустился. Рядом с носом корабля, тихо шушукаясь, сидели четыре члена экипажа. На корме, вдали от всех, на мотке канатов, скрестив руки, Хуан Дьявол смотрел отсутствующим взглядом на море. Доктор решил подойти к Хуану. Увидев его, тот резко встал и спросил:

– Вы уже уходите, доктор?

– На несколько часов, не более. Думаю, могу это сделать. Вашей жене значительно лучше. Повторения болезни не случится, можно даже сказать, опасности умереть нет.

– Я очень рад, доктор, – темные глаза Хуана сверкнули, скрываясь за сухостью и резкостью. Он почувствовал, как его грудь отпустило, он смог лучше дышать, но отверг это утешение, которое его удивило и заметил: – Полагаю, она пожаловалась вам. Она не просила помощи, защиты, поддержки? Ясно, вы этого не расскажете. Вы, конечно же, дали ей почувствовать, что вы верный друг, настоящий кабальеро. О том, что случился, если что-то случится, я узнаю по возникшему скандалу.

– Не говорите глупостей. Никто не собирается скандалить. Она не жаловалась.

Снова темные глаза Хуана сверкнули; тот же блеск, который никак не покидал его, зажег зрачки, и старый доктор, обратив на это внимание, решился спросить:

– Не знаю, есть ли у вас что-то, в чем вы можете себя упрекнуть.

– Я никогда не упрекаю себя, доктор Фабер.

– К лучшему. А то я уже начал бояться, но теперь вижу, что обманулся, и меня это радует. Меня необыкновенно радует, что я ошибся в первый день. Не воспринимайте это плохо, но мне показалось, что вы пират. Я боялся, что та, которую вы назвали своей женой, похищена вами и вашими людьми. Фантазии прошлых веков, правда? Вина многих легенд, которые связаны с этими островами, такими красивыми и дикими. Ваша жена француженка, не так ли?

– Она родилась, как и я, на Мартинике; но только шесть месяцев назад вернулась сюда из Франции, где жила с детства.

– Вот как, в любом случае, ваша жена успокоилась, и единственное, что ей нужно – это полное спокойствие, уверенность, чтобы никто ей не досаждал и не давил на нее. Она спит и, как я сказал, ее лучший рецепт – это отдых. До вечера, мой сеньор.

Он протянул руку кабальеро, изящную и ухоженную, но Хуан притворился, что не заметил дружелюбный жест. Закусив губу, доктор тоже притворился, хотя тон его и взгляд переменились, комментируя:

– Ваша жена – дама, настоящая дама. Я понял это по взгляду. Связав все концы, я вспомнил название Кампо Реаль. Это самое известное место на Антильских островах, собственность Д`Отремон, самых богатых и важных земледельцев на Мартинике. Не так давно молодой Д`Отремон женился на Мольнар. Мольнар – фамилия его жены, но это не ваша жена. Простите меня, если я бестактен. Вас зовут…?

– Меня зовут Хуан Дьявол!

Доктор Фабер оцепенел, глядя прямо на Хуана, слишком удивленный, чтобы говорить, но мрачный и хмурый вид собеседника достаточно красноречиво выражал суровость и холодность. Он ограничился тем, что склонил голову в неясном прощании и быстро прошел палубу по направлению к борту, где висела лестница.

– Сегундо, приготовься выходить на берег. Можешь сесть за весла. В большую лодку, которую поведут Франсиско и Хулиан.

– Куда, капитан?

– Привези две бочки воды. Угорь останется охранять носовую часть. Они привезут воду, а ты поскорее привези провизию для выхода в море, пока они не вернулись. Но никому ни слова. Дай нужные указания и хватит. Вот деньги, будь внимателен и иди за тем, что я заказал. Подожди! Купи еще фрукты, большую корзину. Лучшие, которые увидишь, и еще какую-нибудь одежду для женщины.

– Одежду для женщины?

– Не знаешь, что купить? Платья, блузки, юбки. Ты никогда не покупал одежду для женщины? Купи еще шелковую накидку. Ночью прохладно. И одеяло. А! И купи большое зеркало. Поторопись!

– Лечу, капитан.

Сегундо убежал, повинуясь распоряжению Хуана. Капитан Люцифера взглянул на панораму города, видневшуюся с корабля, стоявшего на якоре. Он с наслаждением, заполняя грудь, вдохнул воздух, наполненный селитрой, словно вбирая силы, необходимые для окончательной решимости, а затем подошел к каюте.

– Ты уже проснулась?

Моника не ответила, потому что ее губы не могли произнести ни слова. Теперь ее ум был совершенно ясен и чист. Словно с глаз сорвали вуаль, которая затуманивала реальность; печально она встречала лицом к лицу свое положение. Тот человек был ее хозяином, мужем, которому она дала согласие, от которого тщетно старалась сбежать. Ее ужасала мысль, что она принадлежит ему, щеки горели от стыда, полагая, что грубый моряк, на которого она смотрела как на чужого, имел секрет ее невинности.

– Полагаю, ты не теряла времени и нашла в докторе слугу-посланца.

– Не понимаю, что вы хотите мне сказать.

– Ты хорошо понимаешь. Даже я понимаю. Доктор Фабер твоего класса, твоей касты. Ему достаточно было услышать фамилию Мольнар, чтобы связать ее с Д`Отремон. Ему не чужда слава Кампо Реаль и естественно, что он удивился, поразился, не найдя объяснения, по какой причине мы женаты. Жаль, что скоропалительность этой поездки помешала забрать мне сертификаты и бумаги, эти важные бумаги, без которых не могут жить люди определенного класса. Было бы здорово увидеть открытый от удивления рот, который бы читал: «Я, Отец Вивье, священник Кампо Реаль, объявляю законным брак Моники де Мольнар с Хуаном без фамилии, известным, как Хуан Дьявол». Хотелось бы увидеть его испуганное лицо. Только из-за этого, жаль, что не взял эти бумаги; но мы можем послать за ними. Думаешь, Ренато будет любезен прислать их?

– Я ничего не думаю, но если вы пришли помучить меня…

– Напротив. Прежде я хотел сказать тебе, но ты попросила доктора остаться вместо меня, полагаю, чтобы попросить его защиты и помощи. Из-за этого я принял все предосторожности. Я не тот, кого можно поймать в ловушку, и не буду служить игрушкой в руках женщины, – он следил за лицом Моники, ожидая возражения, мольбы, даже слез, но в болезненном лице ничего не изменилось. Ни жеста, ни слова. И напомнил: – Корабли должны плавать, а не стоять на якоре.

– Я думаю также.

– А мы живем на корабле, – Хуан снова замолчал и посмотрел на нее, ожидая слов, и спокойная кротость Моники, казалось, начала его беспокоить: – Тебе не важно продолжить путешествие?

– Изменить что-то в ваших планах, которые для меня не имеют значения?

Моника прикрыла глаза. Она казалась отсутствующей и далекой. Хуан не мог сдерживаться, подошел к краю кровати и остановился, увидев, как та задрожала.

– Не бойся, я ничего тебе не сделаю.

– Я не боюсь. Единственное, что вы могли бы уже сделать – убить меня, а это не важно для меня. Я напрасно столько раз вас умоляла!

– Ты держишь меня, как доктор Фабер, за пирата, за убийцу? Что с тобой? Почему ты плачешь? – он увидел яростно скатившуюся по бледной щеке слезу из прикрытых глаз Моники. – Не плачь. Я не причиню тебе вреда. Ты не должна плакать и пугаться. Я не причиню тебе ничего, совершенно ничего. Разве недостаточно того, что я говорю? Если тебе нужен другой доктор, то позже я устрою это.

– Доктор Фабер был моим другом, – заметила Моника, уже не сдерживаясь. – Теперь у меня никого нет.

– Друзей тебе будет достаточно на Люцифере. Что касается меня…

– Не прикасайтесь ко мне, Хуан!

– Естественно, я не трону тебя. Не переживай, у меня нет интереса трогать тебя. Успокойся.

Глубоко встревоженный поведением Моники, Хуан покинул каюту и поднялся на палубу, где почти столкнулся со взволнованным Сегундо, который часто вертел головой, чтобы посмотреть через борт на ближайший берег. Заинтересованный, Хуан спросил:

– Что с тобой? Что случилось?

– Наконец! Вот там парни с бочками воды. Еще я купил печенье и соленое мясо. Другие грузы вон там: фрукты, одежда и зеркало. Я только что положил их в лодку, снова выпрыгнул, чтобы поискать водку и табак, когда…

– Ты скажешь, наконец, что случилось? – Хуан был в нетерпении.

– Доктор, капитан. Доктор, с главой охраны порта, в повозке, с той стороны. Я хорошо его разглядел. Он говорил возбужденно и два раза указал рукой на Люцифер. Вы не поняли? Он сказал что-то о нас. Вы знаете, что мы бросили якорь без разрешения, не из-за плохой погоды или бури.

– У нас больная на борту.

– Больная, капитан, больная, которая… Ладно, вы знаете. По-моему, доктор что-то донес на нас. Что-то должен был донести. Вы знаете, когда что-то доносят. Но даю голову на отсечение, что меньше, чем через час нас посетит капитан порта с охраной.

– Через час мы выйдем из ущелья.

– Поэтому я приказал поторопиться с лодками, а ребятам бежать. Как мужчина, я могу противится вам, капитан, но когда нам перекроют путь с другой стороны, я второй на Люцифере, не более.

– Мы ни от кого не сбегаем. Мы отчаливаем потому, что пора, и дует хороший ветер. Пусть люди приготовятся. Бери штурвал, и держи курс на север, пока я не прикажу повернуть.

Резкий толчок потряс Люцифер, который поворачивал к ущелью. Два жестких удара в борт указали, что ветер дует в паруса, заскрипели тросы и марсели.

Закрытая пыльная повозка остановилась перед парадной лестницей богатой резиденции Д`Отремон. Не теряя времени на прислуживающих лакеев, Каталина де Мольнар спустилась, неверными шагами обошла маленькие ступеньки и пошла в широкий коридор, следуя к дверям библиотеки, к нотариусу Ноэлю, который поприветствовал ее одними губами:

– Сеньора де Мольнар. Это вы…?

– Я вернулась, насколько могли бежать лошади. Мне нужно увидеть Ренато, немедленно поговорить с ним. Ай, Ноэль! Корабля этого проклятого человека нет в порту, мне сказали, что там его даже не было. Где Ренато? Мне нужно поговорить, сказать ему… Да, рассказать все. Я не могу больше молчать! Я каюсь, что молчала, как все, что послушалась Монику, когда она заставила молчать. Позвольте пойти к Ренато. Позвольте сказать… – Каталина остановилась, увидев приближающуюся Софию и воскликнула: – Ах, сеньора Д`Отремон!

– Каталина, я только что увидела ваш экипаж. Мне сказали, что вы прибыли из Сен-Пьера.

– Я в отчаянии. Мне нужно поговорить с Ренато. Он с вами? Где он? Пожалуйста, Ноэль, найдите его, позовите. У меня уже нет сил.

Подавленная, чувствуя, что ее колени подкашиваются, Каталина де Мольнар упала в кресло кабинета, где нотариус руководил делами. По печальному лицу матери бежали слезы, а София Д`Отремон, казалось, решила сражаться и попросила старого нотариуса:

– Прикройте дверь, Ноэль. А вы, Каталина, успокойтесь на время.

– Нельзя больше ждать. Нужно чтобы вмешались власти, известить порты, везде искать. Нужно спасти мою дочь Монику! Я виновата, я должна кричать! Мне не следовало допускать этого.

– Да, Каталина, вы должны были сказать об этом раньше, гораздо раньше. Вы не должны были позволять Айме выходить замуж за Ренато, но дело уже сделано. Преступное молчание свершилось, а теперь нужно и дальше молчать. Вы все это сделали: вы, Айме, Моника. Лгали, обманывали, построили ложь. Теперь на кону сердце, честь, личная жизнь моего сына, и вы не вонзите еще один кинжал в его растерзанную душу. И я не позволю вам разрушить одним словом мой титанический труд!

– Чего вы добиваетесь, София? Моя дочь в руках этого пирата!

– Она выбрала этот путь, пошла на риск, чтобы спасти жизнь сестры и счастье Ренато. Моника знала, чего ждать от него.

– Она ничего не знала. Откуда вы можете это знать? Мы с ней думали, ждали, что этот человек вернет ее в монастырь, туда я и направлялась. Но в монастыре о ней не знают. Затем я побежала в старый дом и попыталась разыскать ее среди друзей и знакомых. Никто ничего не знает. Тогда я побывала в конторах порта, но никто не мог рассказать о корабле этого человека, не говоря о том, что его не видели уже несколько дней. Вы понимаете, что это значит? Этот человек затащил мою дочь на корабль и заставил следовать за ним.

– Возможно, он не заставлял ее. Она приняла его как законного мужа.

– Она скорее убьет себя, чем будет принадлежать ему. Презренно тащить ее силой, чтобы свершить месть. Думаю, он способен на все.

– Но тем не менее, вы не сумели запретить ему приходить к вашим дочерям. Вы страдали от его присутствия, терпели его дружбу.

– Нет, нет, этот человек никогда не был у нас дома! Клянусь! Я действительно ничего не знала. Боялась, подозревала. Айме была капризной, сумасбродной. Ее вина…

Доведенная до отчаяния Каталина замолчала, находясь меж двух пропастей, куда могли унести ее слова, а София Д`Отремон злобно обвиняла:

– Я хочу думать, что вины Айме по-настоящему не было, что речь шла о незначительном безумии, глупости и бессмысленном капризе. Верю и делаю вывод, что виноват во всем этот негодяй, пират.

– Не хочу расстраивать вас, но я так не думаю, донья София, – вмешался Ноэль, наблюдая за этой сценой, храня деликатное молчание. – Хуана преобразило счастье любви, которая, как он считал, была настоящей.

– Чувства этого незаконнорожденного не волнуют нас, не думаю, что он способен любить, как вы предполагаете, Ноэль, – не придала значения словам София с ненавистью и гневом: – Я должна думать, что он был виновен, и не могу простить, что она жена моего сына. Я заставляю себя быть снисходительной, ведь она уже Д`Отремон, носит имя этого дома и будет матерью Д`Отремон. Я защищаю своих, в которых течет моя кровь, поэтому защищаю Айме от своего сына. Я спасла ее от неминуемой смерти, потому что знаю, что мой сын способен убить, что у него есть на это все права!

– Но я… – робко пыталась возразить расстроенная Каталина.

– Молчите, когда я говорю. Теперь говорю я, а вам нужно молчать. Я не смогла помешать первой ошибке, но не позволю свершиться второй.

– В таком случае, вы вынуждаете меня бросить Монику? У Ренато есть влиятельные знакомые, друзья, он мог бы арестовать тот корабль.

– Мы сделаем возможное, но не будем вмешивать Ренато. Пусть мой сын не будет знать, подозревать, и чтобы никто из вас двоих не сказал ни слова, которое могло бы дать пищу для подозрений. Вам понятно, Ноэль?

Ноэль опустил голову, ничего не ответив. Каталина сложила руки, глядя на нее с волнением, а София быстро и решительно распорядилась:

– Возвращайтесь в Сен-Пьер, Каталина, ждите там. Через несколько часов я там буду. Мы поедем повидаться с губернатором, будем добиваться помощи властей, сделаем все необходимое, но ни одна капля грязи не достигнет моего сына. Проводите ее, Ноэль, и не забудьте мои слова. Единственный виновный всего – Хуан Дьявол, не важно, если его повесят!

– Мы набрали хорошую скорость, капитан. Пятнадцать узлов с тех пор, как покинули Мари Галант. Если поменяем курс вправо, то на рассвете будем в Монсеррат и сможем купить чего не хватает, и…

– Не меняй курс. Я сказал тебе на север.

Прошло два дня. На полных парусах, наклоняясь на правый борт, Люцифер шел так, словно летел; от силы быстрого хода туго натянулись такелаж и паруса на гибком рангоуте. Корабль скорее напоминал чайку, которая простерла над пеной свои белоснежные крылья, стрелой летела в определенную точку с единственной целью: плыть и плыть, преодолевать лигу за лигой хрупким судном и оставлять эти лиги в море за кормой.

– Скоро нам будет не хватать провизии, капитан, – настаивал Сегундо.

– Мы заправимся провизией потом, бросим корабль на каком-нибудь пустынном берегу, но не сегодня и не завтра. Ты понял?

– Да, капитан, вы не хотите, чтобы нас схватили.

– И не хочу, чтобы нас видели издалека. Не хочу доставить удовольствие кому-либо знать, где мы находимся. Сегундо, веди на север до тех пор, пока я не прикажу сменить курс.

Моника испуганно проснулась, ее глаза вновь пробежали по ограниченному пространству полупустынной каюты. Стены каюты напоминали тюрьму, возвращалось странное ощущение рабства, надежда сбежать из которого угасла. Негритенок повернулся с печальным выражением милых, больших, грустных и наивных глаз, проникавших в душу с горячей нежностью.

– Вам правда лучше, хозяйка? У вас уже нет лихорадки. Уверен, у вас не болит голова.

– Нет, уже не болит, Колибри.

– Вы не поешьте? Хозяин велел спросить у вас. Здесь есть все: чай, печенье, сахар и большая-пребольшая корзина фруктов. Хозяин сказал, что это для вас, и ее никто не трогал. Ради вас он послал Сегундо найти фрукты, потому что доктор сказал, что вы должны есть. Раньше, когда вам было плохо, хозяин сам делал сок из ананаса и апельсина, чай с большим количеством сахара и научил меня его готовить. Я уже умею его готовить, хозяйка. Хотите чашечку? Если вы не будете есть, то умрете от голода, хозяйка.

– Полагаю, это лучшее, что могло бы со мной случиться.

– Ай, хозяйка, вы не умрете! Я столько плакал и молился, чтобы вы не умерли! Я и другие; все на корабле хотели, чтобы вы выздоровели. Угорь, Франсиско, Хулиан и Сегундо, который распоряжается после капитана, ругался и давал пинков, говорил, что хозяин позволяет умирать, а раз капитан так делал, то это все равно, что он убить.

– Второй? Второй говоришь?

– Сегундо его зовут, и он второй на Люцифере. Как интересно, да?

Моника приподнялась с подушек с чем-то наподобие улыбки на бледных губах, улыбка ответила белоснежным рядом зубов Колибри, который воспользовавшись этим, настоял:

– Сделать вам чай, моя хозяйка?

– Если хочешь, сделай. Послушай, Колибри, где мы?

– Бог знает! Я не вижу ничего, кроме моря.

– И не знаешь, куда мы следуем?

– Никто не знает. Кораблем управляет хозяин, когда Сегундо или Угорь берут штурвал, они делают то, что он приказывает.

– А им не интересно знать, куда он едет? Они так ему верят!

– Капитан знает.

– Знает? – повторила удивленная Моника.

– По-видимому, вы сомневаетесь, но нет причин. Четырнадцать лет он ходит по морю от севера к югу, вниз-вверх, от Монсеррат до Ямайки, от берегов Кубы до Гвианы, четырнадцать лет!

Хуан зашел в центр каюты и посмотрел на Монику, которая, увидев его, переменилась, поджала губы, снова опустила голову на подушки и стала неподвижна, а он печально посмотрел на нее и усмехнулся:

– Кажется, мое присутствие усилило твою лихорадку.

– У хозяйки больше нет лихорадки, – бесхитростно сообщил Колибри.

– Хорошая новость. Давайте отпразднуем это, а поскольку на борту нет водки, мы отпразднуем чаем. Принеси для меня чашку, Колибри. Иди…

Рука Моники на мгновение протянулась, чтобы помешать уходу Колибри, и упала на простыни, ее взгляд избегал Хуана, а сердце, казалось, забилось сильнее. Это была тревога, таинственный страх, который вызывало присутствие Хуана, теперь спокойного и серьезного. Тем не менее, она неторопливо рассматривала, как он изменился. Она уже не видела одежды кабальеро, он говорил больше как моряк. Большая полосатая майка, белые неряшливые штаны, темная кепка с козырьком демонстрировала чистый лоб и прядь непослушных волос. Теперь, с выбритыми щеками, без пьяного огня в темных глазах, он казался гораздо моложе, голос не звучал гневно и не было горького привкуса в словах:

– Уже вижу, тебе лучше. Не представляешь, как я рад. Уже не нужны доктора, ходящие по трапу. Это большое преимущество.

– Я не понимаю, почему вы так беспокоитесь. Почему так важно мое здоровье? Оставить меня умереть было бы достаточным.

– Вот как! Наконец ты заговорила в моем присутствии. Хоть что-то мы выиграли.

– Почему вы мучаете меня?

– Я не хочу тебя мучить, а менее всего мучить грубыми словами и своим присутствием. Очень трудно избегать меня на таком маленьком корабле, у меня только одна комната, а нам еще долго плыть.

– Куда мы едем?

– Мы никуда не едем. Это наш дом, здесь мы живем. Надеюсь, что когда-нибудь ты будешь разумной, когда сойдешь на берег, я не буду опасаться, что ты донесешь на меня.

– Чего вы все-таки добиваетесь?

– Я? Ничего. Будем жить, это моя работа, мой дом. Он может быть хижиной или дворцом. А как ты представляла жизнь замужем за моряком? Ты хотела, чтобы я оставил тебя в порту? Нет, у меня уже был опыт, и я заплатил за это очень дорого: тот, кто оставляет женщину в порту, подвергается опасности больше не увидеть ее или встретить с другим.

– О, хватит, хватит насмешек и сарказма! До какого предела дойдет этот ужасный фарс? Разве ваша месть не удовлетворена? Разве вы не получили меня за все, что сделала вам моя сестра? Разве вы не удовлетворены?

– Удовлетворен чем? Это не фарс. Я должен понять, что мы на самом деле женаты, и я…

Моника пришла в ярость, чувствуя, что ее щеки краснеют. Она не могла больше выдерживать слов, не могла страдать от намеков, исходящих из уст Хуана. Теряя рассудок, она попыталась встать на ноги, хотела сделать шаг, сбежать, но ее колени подкосились. Препятствуя падению, руки Хуана поддержали ее. На миг задрожало в руках Хуана хрупкое почти изнуренное тело. Он поднял это творение, почти обморочное, снова мягко положил на кровать. И продолжал смотреть на бледный лик, по которому снова катились слезы.

– Я хотел оставить тебя в Мари Галант, чтобы доктор Фабер вернул тебя в свой дом, к своим. Именно это я хотел сказать тебе, ради этого просил доктора оставить нас одних, но ты не захотела слушать. Ты предпочла говорить с ним, завоевать его расположение, чтобы сдать меня; предпочла оклеветать меня, предать, посмеяться снова над чувствами, над моими глупыми чувствами.

– Нет, Хуан, нет! – возразила растерянная Моника.

– Да! Ты хотела, чтобы меня преследовали, как зверя, злоупотребляя тем, что у Хуана нет имени, опираясь на свое происхождение, класс. Ты хотела победить меня, и не победишь этим оружием! Клянусь тебе! Я не буду снова милосердным!

– Хуан! Я не говорила доктору Фаберу, что хочу донести на вас. Я лишь попросила его написать моей матери, что жива. Клянусь! Клянусь! Я хотела, чтобы она была спокойна, успокоила свою ужасную тревогу. Вы не понимаете, Хуан?

Хуан сильнее наклонился, и крепкие руки снова сжали ее, хотя не так грубо. Наоборот, была в спокойной силе какая-то сладостная теплота и дикость, что странно успокоило ужасный испуг Моники, смягчило горечь на губах, и появилось страстное, искреннее желание оправдаться:

– Я не просила об этом доктора Фабера. Клянусь вам, Хуан! Я не лгу, я никогда не лгала, несмотря на ужасные обстоятельства, которые вы знаете. И я не лгу, чтобы спасти себя. Ради себя мне нет нужны лгать. Я клянусь, что не просила помощи у доктора Фабера. Вы мне верите? Верите?

– Полагаю, должен верить, – согласился Хуан, признавая себя побежденным. Мягко он положил ее на подушки, сделал несколько шагов от кровати. – Но в этом случае, вы опять заплатили за провинности, не имеющие к вам отношения.

Он удалился тихим и гибким шагом босых ног, а Моника смотрела на него сквозь прорвавшуюся плотину слез, а также со сломанным в ней ужасом, чувствуя, что впервые вздохнула, что человек, который ушел – не зверь, не варвар, не дикарь. Что возможно, в сильной груди Хуана Дьявола бьется человеческое сердце.

Очень медленно она снова встала, пробуя сделать несколько шагов, хватаясь за стены, мебель. Она дошла до маленького круглого окошка, когда жесткий удар корабля заставил ее задрожать, и она чуть не упала. А негритенок, который незаметно проскользнул внутрь каюты, с волнением пришел ей на помощь:

– Хозяйка, хозяйка!

– Колибри, что произошло?

– Ничего, хозяйка, капитан взял штурвал и переменил курс направо. Хозяин доволен, Сегундо дал ему табаку, и Сегундо сказал, что мы идем на остров Саба. Это маленький остров, но моряки будут довольны, потому что там они купят сыр, табак и мясо. Очень здорово видеть землю после такого долгого разглядывания моря, правда, моя хозяйка?

– Я даже не видела моря.

Через круглое окошко, Моника смотрела на море и жадно вдыхала воздух, пропитанный йодом и селитрой, чувствуя, что быстрее побежала кровь по венам, вновь возвращая жизнь, жизнь, которая была для нее такой суровой, такой жестокой, такой горькой, но молодость напитывала ее странной силой, оставляя муку позади. Она предсказала:

– Думаю, мне понравится остров Саба.

8.

Замыкающий мягкую гибкую кривую линию Малых Антильских Островов, начиная от Виргинских островов до великолепного ожерелья островов Подветренной стороны у берегов Венесуэлы, золотой и изумрудной брошью высился зеленый остров Саба, который словно возник из голубых вод Карибов круглым скалистым берегом, с густыми зарослями лесов, цветущих бугенвиллий, гибискусов и цезальпиний, с пронзительным ароматом мускатного ореха, чьи деревья росли в узких расщелинах, похожих на маленькие продолговатые долины. А наверху, рядом с тем, что было раньше кратером вулкана, находился маленький голландский городок Боттом, с его немногочисленными ступенчатыми улочками, чистейшими домами во фламандском стиле, маленькими ухоженными садами, голубовато блестевшими тротуарами и спокойными и неторопливыми людьми, которые, казалось, жили ритмичным ходом всегда одинакового климата, упоенные своим чудесным пейзажем.

– Вам очень идет эта одежда, хозяйка.

– Колибри, почему ты входишь без стука? – сделала замечание Моника, слегка испугавшись.

– Простите, хозяйка, но я увидел через щелку, что вы уже одеты. Вам очень идет.

Моника сделала усилие, чтобы сдержать невольную улыбку от наивных слов Колибри. Одетая в платье, привезенное Сегундо из Мари Галант, она смотрелась в зеркало, которое Хуан молча повесил в единственной каюте Люцифера, и ей казалось, что она чуть ли не голая. Похудевшая изящная шея виднелась в окаймлявших вырез кружевах, а рукава доходили до середины рук. И наоборот, длинная и широкая юбка облегала талию, демонстрируя изящество и гибкость фигуры. Она заплела золотые волосы в две косы, которые ниспадали по спине белым нимбом хрупкой красоты, идеальной, как никогда.

С невольной застенчивостью она завернулась в красную шелковую накидку, чем оживила бледные щеки. Тем не менее, она неуверенно отступила, возражая:

– Я не могу отсюда выйти. Мне нужна моя одежда, черное платье. Где оно? Когда мне принесут его?

– Не знаю, хозяйка. Выходите, выходите, мы уже почти прибыли. Посмотрите на гору! Выходите, хозяйка, пойдемте.

Моника подошла к круглому окошку. Действительно, берег был очень близко. Там, словно рукой достать, был светлый пляж с зеленой полосой пальм, затенявших золотые пески, а раскаленное солнце омывало пейзаж. Солнце другого мира, другой жизни. Словно наэлектризованная, шла Моника к двери каюты, которая настежь распахнулась, давая пройти.

– Мы уже на Саба, хозяйка! Не хотите спуститься?

Перед ней возник не Хуан Дьявол с его стройной фигурой. Она испугалась, подумав, что он подошел к ней, но человек, открывший дверь, был помощником на Люцифере. Ниже ростом, менее крепкий, менее статный, со светлыми глазами и каштановыми волосами, на юношеском аккуратно выбритом лице которого было выражение одновременно внимательное и любопытное. Его грудь была широкой, руки мозолистыми, обутый, без грубой майки, которую носил все дни; его одежда была чистой, типичной для обитателей Мартиники и Гваделупе. Он вел великолепную игру с прекраснейшей девушкой, которая на миг остановилась в дверях каюты, словно ослепленная, и пробормотала:

– Выйти? Мне?

- Лодка готова для спуска на воду. Вам уже лучше, правда? Колибри сказал, что вы вылечились, не представляете, как все мы рады.

Он протянул руку, такую же примечательную, как и у других членов команды, стоявших неподвижно у борта, которые словно забыли о работе, уставившись на нее, напряженные от невольного чувства, вызванного присутствием женщины в их грубоватом и бесхитростном уме. Стыдливо Моника еще больше завернулась в красную накидку.

– Хозяин сказал, чтобы все спускались. Вы не спуститесь, хозяйка? – настаивал Сегундо.

– С тобой она не спустится. Выполняй поручения и возвращайся со всеми вовремя, если не хочешь, чтобы случилось что-то плохое. Всем здесь быть через час! А теперь проваливайте!

От гнева он покраснел, но повернувшись к Монике, его выражение сменилось удивлением. Моника была словно другой: нежной, болезненной и слабой женщиной, подрагивала от тревоги, смущения и волнения, ощущая близость Хуана Дьявола, сверкающее солнце слепило глаза, которые не видели его долгие дни, ей было не по себе от накатов морского бриза, который обдувал ее. Несколько минут он разглядывал ее; голос, выражение и тон Хуана изменились, он уверил:

– Я запретил этим идиотам слишком надоедать тебе.

- Этот молодой человек не мешал. Он подошел ко мне вежливо и почтительно, не было причин обращаться с ним плохо.

– Считаешь, я должен предоставить им свои извинения? – заявил насмешливо Хуан.

– Я ничего не считаю. Полагаю, что все на этом корабле, и в первую очередь я, подчинены вашей воле и капризам.

– Моей воле, которая редко бывает капризной. Не хочу, чтобы в длинном списке твоих жалоб на Хуана Дьявола была обязанность знакомиться с моряками моего корабля. К тому же, официально ты моя жена. Мы ведь женаты, не так ли? Не думаю, что тебе придет в голову сомневаться в этом, как доктору Фаберу. Ты не будешь этого отрицать. Сегундо очень смело говорил с тобой, ждал за дверью, когда ты покажешься. Но если тебя это порадовало, то не о чем говорить. К тому же его идея не была плохой. Ты хочешь спуститься на берег?

– Сейчас? Но они уже ушли.

– Есть другая лодка и другие руки, которые гребут лучше Сегундо. Колибри будет следить за кораблем, а я довезу тебя до берега.

Сидя в маленькой лодке, завернутая с красную шелковую накидку, Моника чувствовала с ног до головы жар горящего и густого, словно золотой мед, солнца, и посмотрела на приближающийся с каждым веслом берег острова Саба. Она до сих пор так и не поняла, почему спокойно и послушно, чуть ли не благодарно позволила отнести себя в лодку, она показалась такой легкой для крепких рук Хуана. На миг он выпустил весло, чтобы попрощаться с негритенком, оставшимся на корабле, Моника тоже обернулась, чтобы взглянуть на него и ответить прощальным жестом. Затем с испуганными глазами повернулась к Хуану:

– Вы не боитесь оставлять ребенка одного на борту?

– Колибри? Ба! Он один побывал в наихудших местах. Он не боится, наоборот, он рад, что на нем лежит такая ответственность. К тому же это ненадолго. Немного погодя я научу его работать веслами, чтобы ему было проще добираться до пляжа. Мать Голландия еще не приветствовала его в порту Саба, и не думаю, что это нужно. Здесь принимают немногочисленных посетителей, и чем меньше, тем лучше.

– Никогда не видела такого прекрасного острова.

– Взгляни, разве это не рай? Но есть и уголки ада. Где больше сотни людей, там есть бедные и богатые, благородные и плебеи, хозяева и рабы, избранные люди.

Он греб, медленно огибая скалистый берег, пока не обнаружил блаженный заслон пляжа. Виноградники и кокосовые пальмы наводили тень, доходя почти до самого берега моря. С быстротой юнги он выпрыгнул. Резким рывком затащил лодку на песок пляжа, и прежде чем та свалится набок. Как перышко, Хуан подхватил Монику и понес ее на руках в тень пальм.

– Ахаха! Вот мы и ступили на землю Саба. Прекрасный вид, правда?

Стояла священная тишина, которая спускалась с голубых небес теплым и пахучим воздухом. Аромат перца, гвоздики, мускатного ореха, старый запах островных пряностей, о которых грезил Колумб и мечтательные мореходы XV века. Аромат, который Моника вдыхала с непроизвольной жадностью, впитывала, как новую силу, в которой нуждалась молодость, как чувство, отличное от любви, от предметов, жизни. Как будто женщина выходила из глубины ненастоящего, чтобы вновь наслаждаться обычными вещами: светом, воздухом, здоровьем, которое вернулось к ней и неслось по крови, и что ей чуть больше двадцати.

– Мы уже недалеко от «Боттом», или по-нашему «Дно». Так называется главный населенный пункт острова Саба, лучше сказать, единственный населенный пункт, так как остальные – обычные рыбацкие деревушки. Боттом находится на месте потухшего вулкана. Его построили старые голландские моряки. В городе просторные, основательные, чистейшие дома, как на островах Кюрасао и Бонэйр. Ты никогда не видела этих островов, Моника?

– Нет, Хуан.

– Увидишь. Они того стоят. В другом стиле, и такие же красивые, как на острове Саба.

Без сурового властного взгляда, без неприятной саркастической гримасы, которая делала лицо жестким, сейчас он казался совершенно другим человеком, спокойным, молодым и искренним! Жгучие, темные и преданные глаза смотрели вперед. Сладостный и чувственный рот мог бы казаться нежным, если бы не волевой подбородок и широкие челюсти, которые переходили в квадратную шею, крепкую и сильную. Он не был празднично одет, как остальные моряки. Он равнодушно ступал по камням и колючкам сильными босыми ногами. Он был красивым, мужественным и крепким, с варварской красотой острова Саба, чей вулкан находится посреди морей. На этих полу-девственных землях и в каюте Люцифера это был не тот неприятный, жестокий, дикий и необузданный человек, который поразил Монику в долине Д`Отремон. У него не было нахального взгляда и оскорбительной ухмылки, с которой он приходил под окна старого дома в Сен-Пьере. Моника смотрела на него и спрашивала себя, почему он так изменился, пока тот не заговорил, будто отвечая на ее размышления:

– Как странно иногда время мчится, не правда ли? Словно сотня лет прошла с тех пор, как мы уехали с Мартиники, а прошло всего лишь четыре недели. Хочешь прогуляться до города? Осталось преодолеть немного, лишь небольшой клочок земли. Конечно, подняться в гору. Но ты весишь немного, я могу нести тебя на руках.

– Нет, ради Бога! Как я могу докучать вам?

– Здесь не знают карет и лошадей. Мулы и ослы – это все, что можно встретить. Женщины голландских колонизаторов обычно ездят в паланкине или на руках раба.

– Не может быть! Они используют людей в качестве животных?

– Это достопочтенные люди, – насмешливо подчеркнул Хуан. – Сюда привозят много рабов из Африки, а также из Европы. Еще сто лет назад их продавали на этих островах в тюремных кандалах. Огромный улов преступников городов Англии, Франции, Голландии. Воры, пираты, карманники, бродяги без профессии или бедняки без имени и состояния. На пристани их продавали с аукциона на год, пять, десять лет, а в этом климате они умирали или их обменивали. Забавно, не так ли?

– В этом нет ничего забавного. Это слишком жестоко.

– А что еще человек творит на свете, кроме жестокости? Фундамент зáмков и дворцов укреплен слезами, кровью, мучительным пóтом тысяч несчастных, изнемогавших от усталости. Благодаря этому мы имеем цивилизацию. Если бы мир был хорош, то не было бы мира, Святая Моника, был бы земной рай.

– Святая Моника… – пробормотала она медленно. – Как же долго вы не называли меня так.

– Да, – весело подтвердил Хуан. – Согласно нашему новому календарю – целых сто лет. Ты же, наоборот, не зовешь меня Хуан Бога.

– Теперь как никогда я могла бы вас так звать. Если правдой была мысль оставить меня на Мари Галант.

– Да, это было правдой, – подтвердил с грустью Хуан. – Но кое-кто решил сорвать эту идею, и как я сказал, ты заплатила за чужую вину.

– Хотите сказать, что в конечном итоге отвергли эту мысль? – опечалилась Моника.

Хуан избежал обеспокоенного взгляда, тряхнул головой, словно испугавшись мрачной мысли, которая внезапно охватила его. Затем решительно поднял Монику на руки, которая испуганно возразила:

– О, ради Бога! Что вы делаете?

– Несу в город. Не хватает пройти немного… – Почти бегом, босыми ногами, он взобрался на гору с невероятной тигриной ловкостью. Казалось, Моника была пушинкой в его сильных руках и со страхом ухватилась за его шею. Она вновь почувствовала, что не хозяйка даже своей жизни и сдалась, закрыв глаза. Как можно бороться против этой слепой силы? Это было так же бесполезно и глупо, как противостоять силе бури, как ухватиться руками за свистящее дыхание циклона. Она принадлежала ему, этому мужчине, который нес ее на руках на гору, как если бы захотел швырнуть ее в ямы, видневшиеся по обеим сторонам узкой дороги, как мог бросить ее в море или оставить умирать в каюте Люцифера. Она жива благодаря милосердию варвара, который клялся, что не будет иметь жалости и сострадания. Какой защитой и теплотой духа окутало ее! Какая странная и жгучая сладость капля за каплей сочилась в ее душу, которой она осмелилась наслаждаться! Они уже поднялись и остановились, он мягко поставил ее на землю.

– Вот ты и здесь, это Боттом. Важный город Сабы. В этой долине есть что-то вроде отеля. Пойдем, поедим чего-нибудь, а потом пойдем по магазинам. Это платье тебе очень идет. Нам нужно купить еще.

– О нет, нет, ни в коем случае! Вы с ума сошли? Мне ничего не нужно, я ничего не хочу, а если у вас есть жалость, дайте мне свободу вернуться. Мне поверят в любом месте. Позвольте мне вернуться в монастырь, Хуан?

– Твой монастырь? Как может тебя это радовать?

– Там есть мир, тишина, одиночество и покой.

– В могиле тоже покой! И почему ты хочешь умереть, когда жива? Ты даже не понимаешь, насколько это нелепо! Подойди, посмотри туда.

Он снова подхватил ее, унося к каменному бордюру ближайшего пруда. Это был маленький водоем, где капля за каплей разливался родник, и он, словно в зеркале, отразил две фигуры: огромную и крепкую Хуана; хрупкую, дрожащую и утонченную Моники де Мольнар.

– Посмотри, Моника, посмотри хорошо. Посмотри на себя без монашеской одежды, без черных тряпок, которые скрывали тебя до такой степени, что не видно было ни тела, ни души. Сними эту накидку!

Он сдернул ее и заставил опуститься к воде, чья гладкая поверхность отражала ее. Моника увидела в чистоте водного голубого неба приоткрытые губы, сверкающие глаза, немного растрепавшиеся светлые волосы. Увидела обнаженную шею, грудь, ладони, хрупкие руки, неподвижно соединенные, словно две белые лилии, и глаза посмотрели восторженно, увидев себя другой.

– Сколько лет ты не смотрелась в зеркало?

– Не… не знаю… – сомневалась взволнованная Моника. – На самом деле я немного смотрелась на корабле. Я выглядела в этом платье так глупо, несвойственно самой себе.

– Это платье простой деревенской женщины, которая живет, любит, радуется солнцу и чувствует его поцелуи на коже. Посмотри на себя, разве ты не красива? Не прекрасна? Разве ты не такая же красивая, как и сестра? Пойми, что не оскорбление осознавать, что ты красива, привлекательна и желанна для настоящего мужчины. Это не оскорбление, наоборот.

– О, замолчите! Оставьте меня, Хуан!

– Не оставлю, но не бойся, я ничего от тебя не хочу, если ты не расположена. Почему ты хочешь умереть? Какая может быть причина? Думаешь, не сможешь жить без Ренато? Я так не думаю. И не думаю, что ты можешь так сильно его любить. Ты всегда жила без него, он никогда не был твоим, ты никогда не была в его объятиях.

– У меня была надежда… – призналась Моника, борясь между стыдом и тревогой.

– Какой же ничтожной была эта надежда! Твоей страсти не существовало, она была ложью. Была только безумная, отчаянная, тоскливая любовь, которая была у нас двоих, и которая ушла сквозь ладони. Конечно больно, конечно мы чувствовали, как она отрывается от души. Надежда! Надежда, сон! Это ложь, Моника, ложь. Нет больше повязки, которая закрывала глаза и душила чувства. Сначала я возненавидел тебя, думал, ты на самом деле такая: послушный лик, украшающий алтарь, холодность, бессердечие, бездушность, бескровность. Я думал, ты нечто вроде святой. Не было насмешки в этом прозвище. Святая Моника… Теперь я вижу, что ты оставила монашеские одежды, черные одежды и лживые чувства, что у тебя есть сердце, способное страдать и любить.

Они стояли неподвижно у края источника. Моника закрыла глаза. Едва посмотрев на темный силуэт его отражения, она двинула белокурой головой с болезненным выражением:

– Почему вы так меня мучаете этим, Хуан? Для чего?

– Чтобы вылечить. Прежде чем заболело тело, у тебя была больна душа. Больная старыми мыслями, глупыми суевериями. Ты не мумия, обернутая в бинты, я хочу, чтобы ты жила, радовалась солнцу, и если после этого как настоящая женщина ты почувствуешь, что весь мир зовут Ренато, то я пойму, что ты была права, что ценнее для тебя было умереть или убить тебя.

Большие ясные глаза Моники устремили на него взгляд, в них появилось нечто похожее на слабую и болезненную мольбу больного и несчастного ребенка:

– Хуан! Хуан!

– Почему ты не забыла его? – бунтовал Хуан. – Что он такого сделал, чтобы ты так его любила?

– Ничего. Что на самом деле нужно, чтобы любить?

Хуан сжал кулаки, вспоминая. Что сделала Айме, чтобы он любил ее такой свирепой и жестокой страстью? Что сделала она, чтобы разжечь плоть и душу, которая довела его до самого края безумного отчаяния? Он вспомнил ее духи, жар тела, теплую наготу, мягкие и нежные объятия, охватывавшие его шею, словно она подавляла его волю. Он вспомнил влажный и чувственный рот, нежный и резкий, и вопреки себе вздрогнул, но отодвинул ее образ как бы рукой, и очнувшись, пригласил:

– Пойдем познакомимся с островом Саба. А, посмотри, вон там наши парни! – повысив голос он позвал: – Сюда, сюда!

– Вы зовете их? – удивилась Моника.

– Конечно. Ты дала понять, что Сегундо Дуэлос показался тебе хорошим. Возможно, прогулка с ним покажется тебе приятней. Он хороший и дружелюбный паренек. Кроме одежды и некоторых подробностей, он может казаться изящным и элегантным, как сам Ренато Д`Отремон, сливки нашей аристократии, но он еще лучше, чем сеньор Кампо Реаль.

– Что с вами? К чему эта насмешка?

– Это не насмешка, а стремление добраться до правды. Мужчинам кажется, что стоит умирать ни за что. Все детали незначительно меняются или по крайней мере так кажется. Бумага, подпись, кольцо, все те же слова по закону Латинской Америки или где угодно, а один и тот же отец может породить такого ангела, как Ренато Д`Отремон, или ядовитого скорпиона, как Хуан Дьявол.

Живо он ответил Монике, но не успели с его губ сорваться слова, как перед ней, держа в руках шляпу из листьев пальмы, стоял второй помощник с Люцифера, который смотрел на нее восторженными глазами. И Хуан предложил:

– Подай руку моей жене и проводи ее, Сегундо. Покажи ей Боттом. Затем отыщите меня внизу. Ты знаешь таверну «Голубой тюльпан»? Там подают лучший джин из Голландии. С апельсиновым соком, можешь попробовать его, Моника. Это очень целебно и поможет забыть.

– Хуан, Хуан!

Моника сделала несколько неуверенных шагов, ноги скользили по широким и отполированным плитам, лежавшим на дороге ярких улиц маленькой и уединенной деревни. Но Хуан, казалось, не услышал ее, и она остановилась с унылым выражением, глядя, как тот удаляется между двух рядов красивых белых домов.

– Не расстраивайтесь из-за него, хозяйка, ничего с ним не случится, – попытался успокоить Сегундо.

– Но он пошел в таверну, чтобы напиться.

– Нет, сеньора, не бойтесь. Капитан никогда не напивался, и даже никогда не приближался к подобному состоянию. На Люцифере он даже не пил водку, хотя и не контрабандную. Капитан – настоящий мужчина, хозяйка. И вы это знаете лучше всех.

Моника почувствовала, что краснеет, и избежала искреннего взгляда Сегундо Дуэлоса, наивного силой своей честности. Она едва выдерживала категоричную форму, с которой остальные связывали ее с Хуаном, как клейменное железом животное, как какую-то необычайную собственность. Но нет, это было не совсем так. На губах Сегундо Дуэлоса была товарищеская улыбка, почти сообщническая, и дружелюбно он извинился: – Сеньора знает прекрасно еще, что у капитана золотое сердце.

– Хуан хороший? Вы хотите сказать, что с остальными, с вами…

– Он достаточно суров, но никто не сможет упрекнуть в лицо Хуана Дьявола, ведь он может сделать что угодно быстрее и лучше всех. С ним мы чувствуем уверенность. Когда он приказывает, мы не спрашиваем, почему, да зачем. Мы думаем: «Он прав». И он всегда прав. Только когда он привез вас… Ладно, простите, моим недостатком всегда была болтливость.

– Я бы хотела, чтобы вы говорили со мной откровенно.

– Ну, на откровенность, думаю, вы не рассчитывали. Да простит меня сеньора, как и капитан. Но на Люцифере такого еще не было. Ясно, еще до настоящего момента капитан не собирался жениться и не позволял подниматься женщине на борт Люцифера. Капитан был в отчаянии, потому что вы заболели в свадебном путешествии. Он был вне себя, и поскольку я совершил глупость, когда вывел его из себя. Но теперь вы хорошо себя чувствуете, и все мы очень довольны.

Он искренне улыбнулся. Было что-то простодушное и наивное в этой улыбке и неожиданно Моника почувствовала себя утешенной, уверенной, спокойной, и хотела опереться на него.

– Вы хотите, чтобы я вам показал деревню, хозяйка?

– Нет, я немного устала. Почему бы нам не пойти прямо в то место, куда нам указал Хуан? В таверну. Это далеко?

– Это внизу. И это не совсем таверна. Это наподобие маленькой гостиницы, она очень красивая и чистая. Вон там, где заканчиваются деревья.

– Пойдем искать Хуана.

– Хочешь, я понесу тебя на руках? Пройдемся немного, как все добираются до пляжа. Вспомни, это было там, где мы оставили нашу лодку.

– Нет… Нет… Мне хорошо. Не нужно.

- Ну тогда в путь.

Медленно, опираясь о руку Хуана, позволяя вести себя по дороге вниз, по узкой каменной тропинке, спускалась Моника с вершины Саба, пока наступал вечер. Она выпила бокал благородного вина и новый жар бежал по ее крови, новый луч показался в ее ясных глазах. Это было странное и глубокое чувство, которое почти казалось радостью, которое она не ощущала уже долгие годы, а возможно никогда. Да, теплое вино, пахнущее корицей и гвоздикой, имело магический секрет. Она уже не чувствовала стыда от обнаженных рук, разноцветной юбки, светлых волос за спиной. Она словно плыла, и поверхность, по которой она ступала, имела особую мягкость.

– Какой же это красивый остров! Все, кто здесь живет, кажутся счастливыми. Кажется, нет ненависти и амбиций.

– Конечно же есть. Где есть человек, у которого нет недостатков?

– Вы думаете, что люди плохие?

– Да. И женщины тоже не исключение. Люди плохие, потому что страдают, потому что несчастны. Другие, потому что эгоисты, и не хотят страдать ни за кого и ни за что. Другие, потому что им нравится плохое, потому что наслаждаются вредом и распространяют горе там, где проходят.

– Но вы не из таких, Хуан, – живо отвергла Моника. – Вы не из таких, правда?

– Я, кто знает!

Они остановились на полпути. Совсем рядом был пустынный пляж, куда они причалили. Мягко Моника отдалилась на несколько шагов от него, повернула голову, чтобы взглянуть на последний луч уходящего солнца, и не могла сдержаться, чтобы не спросить:

– Вы страдали много, когда были ребенком, Хуан?

– Лучше не говорить об этом.

– Почему? Оно еще причиняет вам вред? Оно было таким беспощадным, правда? Вы не хотите вспоминать?

– Я помню достаточно. Я вспоминаю о нем каждый день, за исключением этого дня. Не знаю почему, но так даже лучше.

– Это лучше, да, уже вижу. Я всегда думала, что ваше сочувствие и жалость к Колибри исходят из этого. Грустная история, которая казалась своей. До этого вы странно намекнули. Вы сказали, что… не знаю, но должна спросить, хотя вы и сказали ясно. Достаточно ясно, но я не осмеливаюсь предположить, что сказанное вами… Я поняла, что вы и Ренато… Но если вы сын…

– Ничей. Я Хуан без фамилии, один. Не спрашивай, не порть этот прекрасный день. Для чего? Я Хуан Дьявол, Хуан без фамилии, Хуан Хуана, как меня зовут некоторые. Я не Бог и не Дьявол. Я такой, какой есть. В конце концов, какое значение имеет то, от кого родился каждый человек? Разве спрашивают у деревьев, из какого семечка они выросли? Нет, не спрашивают, никого это не интересует. Это ведь не садовые растения и не розы в теплице; они вырастают дикие и свободные, и они также крепкие и красивые. И остается лишь благословлять их, что они дают нам тень, правда?

– Правда, Хуан. Вы так красиво сказали. Никогда я так не думала, но это так красиво.

– Вернемся на Люцифер, Святая Моника?

Лодка пересекала ясные зеркальные воды, чистые, голубые, почти золотящиеся от отдаленной вспышки сумерек. Но Моника не смотрела на небо и море. Она смотрела на мужественное лицо, снова грустное, в темные горящие и выразительные глаза, она созерцала сына Джины Бертолоци, словно видела впервые.

9.

– София! Рад снова видеть вас, вы пришли в такое удачное время.

Его Превосходительство, генерал-губернатор Мартиники встретил сеньору Д`Отремон, церемонно склонился и поцеловал протянутую руку. Это был просторный зал дома губернатора Сен-Пьера, с балконами, которые выходили в ту часть города и порта, где виднелось море и небо. Ответив натянутой улыбкой важной особе, София беспокойно посмотрела на дверь, отделявшую зал от прихожей. Кабальеро, наблюдая за ней, казалось, угадал ее мысли:

– Вы пришли с кем-то?

– Каталина де Мольнар. Если можно, сначала я бы хотела поговорить с вами наедине.

– Как пожелаете. Но повторяю, события связаны. Я собирался послать почту специально в Кампо Реаль на ваше имя письмо для сеньоры Мольнар от доктора Фабера, которого, кажется припоминаю, как давнего знакомого с острова Гваделупе. Присаживайтесь и поведайте причину вашего визита. Думаю, вы не были лет двадцать в Сен-Пьере.

– Меньше. Я была здесь, когда посадила на корабль Ренато и отправила его во Францию.

– Действительно. Я был несколько дней в Сен-Пьере, когда меня поставили на эту должность, как раз оставленную родственником Мольнар. Он особо доверил мне обходительную кузину, и я еще не имел возможности что-нибудь сделать для нее.

– Теперь имеете, губернатор. Я приехала не ради себя, а ради несчастной матери. Дело очень личное, деликатное, и оно ее мучает.

– Это касается ее дочери Моники? К сожалению, до меня дошли слухи, которые истолковываются предвзято, что естественно, и я бы не поверил, если бы не любопытнейшее письмо от доктора Фабера.

– Что? Это в связи с…?

– Доктор Фабер написал ее матери, от имени Моники. Девушка очень больна. Согласно его диагнозу, мне стало понятно, что речь идет о злокачественной лихорадке.

– О нет, нет! – возмутилась София. – Кто знает, что с ней сделал этот пират, этот дикарь!

– Доктор Фабер хорошо отзывался о нем. И простите София, но меня уверили, что свадьба была именно в Кампо Реаль, и ваш сын был шафером на этой неравной свадьбе.

– Это правда. Мой сын сделал это ради жены. Что можно было поделать? Но никто не думал, что этот человек поведет себя так. Каталина де Мольнар в отчаянии. Я умоляю вас, во имя нашей старой дружбы, нужно, чтобы не навредили репутации моего сына, чтобы не сплетничали по причине родства. Умоляю вас. Я хочу спасти от скандала сына и Айме. Она же Д`Отремон, вы понимаете? Я не хочу, чтобы по какому-либо поводу или причине, злые пересуды втянули бы ее во все это. Каталина де Мольнар просит вас задержать шхуну Хуана Дьявола. Бог знает, куда может привести страдание и отчаяние матери. Бог знает, до какой крайности она может дойти, чтобы добиться от вас желаемого.

– Но, София, я не понимаю. Вы приехали сюда просить помощи для Каталины де Мольнар, и в то же время просите, чтобы я пропустил мимо ушей ее мольбы.

– Все кажется нелепым, я прекрасно понимаю, но я тоже мать, и по дружбе вы могли бы найти какое-то законное основание, чтобы замять скандал, который неизбежно опозорит моего сына, если только этот человек не будет наказан за другие преступления. Не думаю, что нет причин для этого, взять хотя бы злосчастную свадьбу.

– Преступление жениться на сеньорите де Мольнар? – усмехнулся губернатор.

– Пожалуйста, поймите меня! Пообещайте…

– Да, София, я понял, хотя то, что вы просите, сделать будет нелегко. Я ничего не обещаю, позвольте пройти матери, которая ожидает.

Губернатор подошел к дверям и пригласил Каталину де Мольнар, галантно предложил одно из роскошных кресел, объясняя:

– Сеньора де Мольнар, у меня обязательство, которое я должен для вас исполнить. Речь идет о письме, которое мне прислали, чтобы донести его содержание до вас:

«Ваше Превосходительство, обращаюсь к вам, а не к сеньоре Каталине де Мольнар, так как дело деликатное и серьезное и грешу нескромностью. Вместе с этими строчками я отправляю письмо, которое умоляю передать этой даме, выполняя просьбу Моники, которая была на тех островах на Люцифере, больная, тяжело больная…»

– Боже мой, Боже мой!

Каталина де Мольнар опустила голову, подавленная болью услышанных слов, вновь оживших и обжигающих. Губернатор на миг остановился, взглянув на нее с искренним сочувствием, затем его понимающий взгляд попытался остановиться на лице сеньоры Д`Отремон, но София отвернулась от них, казалось, она смотрела через открытый балкон, возвышающийся над Сен-Пьером. Затем губернатор продолжил:

«…Мне показалась удивительным присутствие такой молодой дамы, как сеньора Мольнар на этом корабле, чья красота и утонченность разнились с бедностью тесной каюты шхуны Люцифер. У меня было искушение немедленно оповестить об этом власти. Но состояние больной было очень деликатным, чтобы позволить себе иное, а не спасать ей жизнь, это меня остановило, хотя надежды спасти ее было мало.

Меня отыскали, сказали, что речь идет о жене капитана шхуны, крепкого сурового и непочтительного юноши, которому я предложил переместить ее в нашу хорошую больницу. Он решительно отверг это, завоевав мою неприязнь; но потом, должен признаться, его поведение изменило мои первые мысли…»

– Что? Что? Что он говорит? – доискивалась София.

– А вы послушайте дальше, – посоветовал губернатор: – «…Он обращался с ней заботливо, внимательно и старательно, не пропустив никаких затрат, усилий, чтобы обеспечить ее удобствами, и не отходил ни на миг от ее изголовья, пока жизнь его молодой жены была в опасности…»

– Это невероятно! Это правда, что он говорит?

– Вы сами можете прочесть письмо, донья Каталина. И далее: «Когда она могла говорить и сознание ее прояснилось, она захотела поговорить со мной наедине, он деликатно ушел. Я воспользовался минутой, чтобы предложить ей помощь, все, что захочет, но она только попросила написать сеньоре де Мольнар, чтобы успокоить мать касательно ее состояния здоровья и судьбы».

«…Отправляю это письмо со всеми подробностями. Успокойте, или попытайтесь успокоить сеньору де Мольнар, как она велела сказать. Хочу сказать вам, что в этой паре было что-то странное. Я решил не покидать соотечественницу, хотел злоупотребить своим влиянием на Его Превосходительство Губернатора Гваделупе, случайно оказавшегося на Мари Галант, хотел воспользоваться силой властей, чтобы они спустились с корабля и провели на берегу несколько дней, но кто-то предупредил капитана Люцифера…»

– И они уехали, правда? – прервала Каталина в порыве волнения. – Они уехали, или этому медику, которого Бог благословит, удалось…?

– Минутку, послушайте. «…Не знаю, причина ли разговора с ним, или я был нетактичен, или его предупредили, потому что шхуна немедленно подняла паруса, совершив неожиданное бегство. Напрасно мы пытались остановить ее, сообщив по кабелю о шхуне на ближайшие острова. Мы лишь думаем, что они направились на северо-запад, воспользовавшись хорошим ветром, чтобы скрыться.

Я посчитал свои долгом уведомить вас и близких молодой девушки, чудесного создания, к которой я проникся живым участием с первой минуты. У меня нет власти и средств, чтобы сделать для нее что-то еще. Если вы можете что-то сделать, то я всегда в вашем распоряжении. Доктор Эмилио Фабер, главный врач больницы Гран Бура в Мари Галант, Французские Антильские Острова».

– Нужно ехать за ними! – отчаянно воскликнула Каталина. – Нужно остановить этот корабль. Нужно спасти мою дочь. Вы можете сделать это, губернатор. Вы можете отдать приказы против него, остановить его в первом же порту.

– Я до сих пор не знаю места, сеньора Мольнар. В этом письме нет никаких оснований, чтобы кого-либо задерживать. Мы знаем, что ваша дочь свободно приняла этого человека как мужа. Скажу вам, насколько я понял, свадьба была в Кампо Реаль, и вы сами допустили ее. Понимаю, что мать, должно быть, сильно угнетает неравный союз, но это не преступление.

– Вы не можете поднять архивы порта? – намекнула София, отойдя от окна и приблизившись к губернатору. – Не верю, что нет преступлений против Хуана Дьявола! Если вы не можете задержать его, воспользовавшись свадьбой.

– Или использовать ее, если можно. На кону жизнь моей дочери. Сделайте что-нибудь, чтобы спасти Монику!

– Почему вы не думаете о спасении Айме? Помолчите, Каталина. Горе заставляет вас бредить.

С сомнением губернатор посмотрел на дам, затем нажал на кнопку звонка, подошел к двери и прошел в прихожую к секретарю, поручив:

– Внимательно поищите документы касательно шхуны Люцифера и капитана, который им командует, и принесите их немедленно.

– Вы найдете какое-нибудь преступление? – оживленно спросила София. – Хуан Дьявол не заслуживает уважения! Соберите преступления и свидетелей против него.

– Любым способом спасите мою дочь, губернатор! – умоляла Каталина.

– Любым способом нет! – решительно отвергла София. – Единственная жертва во всем этом – мой сын Ренато, и он не должен узнать. Делайте что хотите, губернатор, но ни одна капля этой грязи не должна упасть на моего сына, потому что я пойду против всех, чтобы защитить его.

– Готовы отчаливать! Каждый на свое место! – по голой палубе сновали, послушные голосу Хуана, члены экипажа Люцифера. Легкий свежий ветерок мягко раздувал паруса, которые постепенно поднимались от кливера на фок. Поднят якорь, Угорь двумя руками крутил штурвал, ожидая приказа на новое направление, но Хуан остановился в нерешительности и вошел в каюту, толкнув прикрытую дверь.

– Ты не хочешь попрощаться с островом Саба с палубы? Ах, черт!

Моника стояла перед зеркалом. Она повязывала на голове цветной платок, которые носили деревенские женщины островов Мартиники и Гваделупе, но увидев Хуана она покраснела. На столе были юбки, блузы, ожерелья, флакон духов, ручное зеркало. Превозмогая робость, Моника улыбнулась приблизившемуся человеку странной улыбкой, близкой к слезам:

– Я думаю, вы сошли с ума, когда распорядились купить мне все это.

– Тебе нравится? Подходит? Я знаю, эта одежда не для тебя, но это единственное, что мы нашли.

– Не нужно было ничего покупать. Я не должна так принимать эти подарки.

– Тогда прими их как жена, это меньшее, что я могу сделать. Больше времени будешь упаковывать свой багаж.

– Я не должна принимать этого, я не могу, не хочу, потому что… потому что…

Она не могла найти слов, чтобы выразить, потому что сама едва понимала то, что чувствовала: это была радость и боль, волнение и стыд, смущение и благодарность. Она не могла оставаться равнодушной к тому, что суровый капитан Люцифера предоставил ей большую часть своих сбережений, и тем не менее, предлагал ей с извинением:

– Прошу тебя воспользоваться этим. Это не достойно для Мольнар, но тебе ведь так хорошо, тебе так лучше, чем в черном платье. А сейчас ты не хотела бы попрощаться с Саба, попрощайся немедленно, потому что его уже почти не видно.

– Мы уезжаем? А куда мы поедем теперь, Хуан?

– Мы едем на юг!

Словно против всего и всех плыл Люцифер по голубым водам Карибов, на всех парусах, проворным бортом, острым носом, весь как струна, быстрый, вибрирующий от напряжения. Как белая стрела натягивала тетиву лука, так вращали колесо штурвала, сжимавшие его широкие и сильные руки Хуана, и он спросил Монику, как бы подшучивая:

– Хочешь подержать штурвал?

– Такой как этот… Мне кажется, это так трудно.

– Не думай. Подойди, возьми здесь, где я держу. Вот так. Теперь возьми его двумя руками, он очень податливый, когда море спокойное. Достаточно повернуть колесо и корабль сменит курс. Очень хорошо. Понятно, что нужно поддерживать указанный курс, помнить, где есть отмели и мелководье, что угодно, на что мы можем натолкнуться и сесть на мель. Осторожно, не делай так, чтобы мы вращались по кругу! Ты крутишь направо, а нужно левее, вот, видишь? Еще нужно смотреть на паруса, потому что мы зависим от ветра. Если он не будет дуть, то мы можем провести целые недели, глазея друг на друга.

– Почему мы так быстро уехали с острова Саба?

– Там нужно было только кое-что сделать. Для чего оставаться дольше, чем нужно, подвергаясь опасности?

– Опасности, какой?

Хуан не ответил. Широкие горячие руки находились на руках Моники и на штурвале, как бы через ее руки он управлял изящным судном, чей курс поворачивал направо, и Моника заметила:

– Вы брали курс налево.

– Да, а теперь взял направо. Мы говорим правый борт.

– Куда мы доберемся, если будем следовать правым бортом?

– Мы приедем в Синт-Эстатиус, голландский островок, ненамного больше, чем Саба. Там нет стóящего порта, и мы проследуем в Сент-Кристофер, а там город Бастер, где не менее десяти тысяч жителей. Еще есть Крепость Тайсон в фантастических руинах, известный серный холм, все у подножья горы Мизери, высотой в четыре тысячи футов. Остров простирается длинной полосой земли, заканчиваясь полуостровом, в центре которого есть лагуна, где в одной мили от него есть необитаемый островок, известный как Невис, похожий на Саба: конус посреди моря.

– Вы хорошо знаете все это.

– Как две своих руки я знаю Антильские острова.

Эти руки были перед ней: широкие, жесткие, крепкие и, тем не менее, полные энергии жизни. Моника не припоминала, что видела когда-либо такие руки. Они свидетельствовали о борьбе, работе, воле. На левой ладони была изящная белая линия старого глубокого шрама, и с любопытством Моника спросила:

– Это штурвал сделал?

– Нет, ни штурвал, ни весло. Это лезвие ножа, Святая Моника. Я схватился за лезвие ножа изо всех сил.

– Это какая-то нелепость! Почему?

– Думаю, инстинкт самосохранения, жажда бессмысленно продлить муку жалкого существования. Мне было десять лет.

– Невероятно! На вас напали с кинжалом? Эта рана на руке ребенка должна была быть…

– Она могла сделать меня никому не нужным, но кровь, которая пролилась успокоила злобу того, для кого моя жизнь была обидой.

– Вас ранил человек?

– Он был мужем моей матери. Я жил с ним первые двенадцать лет. Я знал, что мать умерла, дав мне жизнь или чуть позже. Он, конечно же, ненавидел меня. Много раз он хотел покончить со всем, убив меня разом. Это был один из нескольких случаев. В остальных случаях это было мучение от голода и страха.

– И не было никого, кто мог бы помочь вам?

– Не было никого, даже если и был бы кто-то, кого могло это волновать? У нас не было соседей, была хижина, которая стояла на Утесе Дьявола, где было немного хлеба и много водки. Иногда я сбегал из того ада, исчезал на целые недели, жил среди утесов и кустарников, питался кореньями и моллюсками, которые вытаскивал из камней на пляже, я…

– И вы ни у кого не попросили защиты?

– Кто защитит уличного, дикого, испорченного воришку, который не знал ничего, кроме худших слов и чувств? После этих скитаний я возвращался полуголым, истощенным и голодным.

– А тот человек?

– Бертолоци истолковывал это по-разному.

– Бертолоци? – заинтересовалась Моника. – Я не в первый раз слышу это имя. Слышала, как говорили о нем, я прекрасно помню. Это был тот человек, у которого было отравлено сердце?

– Да, – равнодушно признался Хуан. – Наверное один из худших, потому что связан с первыми воспоминаниями. Он учил меня ненавидеть сострадание; только становясь похожим на него, жестокого и злого, мне удавалось немного утихомирить его бешенство. Он был учителем в мастерском владении злом: учил пить, превосходно играть в карты, силой вырывать у слабого, лгать, красть, жить как загнанный зверь, и еще учил меня проклинать имя женщины, которая дала мне впервые грудь. Так же, как проклинал ее он.

– О, нет, чудовищно! Невероятно, чтобы человеческое существо доходило до такого предела. Как можно так ожесточиться?

– Я был живым напоминанием, оскорблением, изменой, которая разрушила его существование. Вся его лютая ненависть вдохновлялась моим существованием, висела надо мной все часы, минуты. И если говорить справедливо, то не его я должен ненавидеть, а того, кто оставил меня в его руках, кто слишком поздно решил забрать меня, только из-за ужаса, что его кровь могла пролиться на эшафоте: отец Ренато Д`Отремон, который также был и моим отцом.

– Так вот какая история! – в замешательстве воскликнула Моника.

– Да. Ты уже знаешь полную или, по крайней мере, большую часть. А теперь, когда твое любопытство удовлетворено, отбрось это, как сделал это я.

Он резко выдернул левую руку из сжимавших рук Моники и положил руки на штурвал, быстро меняя курс. Резкий толчок заставил качнуться Монику, он подхватил ее, возвращая на место.

– Посмотри туда. Это Синт-Эстатиус. Мы обойдем его стороной, а завтра будем в Бастер. Увидишь, какая это красивая земля. Обещаю тебе хорошую прогулку по ней.

– Хуан, я хотела сказать, что начинаю понимать вас. Думаю, должна сказать правильнее: я понимаю вас совершенно.

Голубое небо совершенно потемнело, украсилось звездами, а глаза Моники уже видели гигантский силуэт горы Мизери. Теплый и мягкий воздух, спокойное море, словно лагуна тихих вод, лагуна, по краям которой были кружева серебряной полной луны. Моника накрыла плечи шелковой накидкой, чуть прикрыла голову и вздрогнула, почувствовав сосредоточенный на себе взгляд Хуана, который сказал:

– Какой белой ты выглядишь под луной! Белой и сверкающей, как будто ты тоже звезда. Что-то есть такое в тебе. Ты как звезда, отраженная в водоеме. Кажется, она рядом, но мы видим лишь ее отражение. На самом деле она очень далека, в миллионах миль.

– Какая глупость! – покраснела польщенная Моника. – Почему вы говорите мне это? Не думаю, что это утверждение справедливо. Когда этим вечером я уверяла, что понимаю вас…

– Ты хотела сказать, что сочувствуешь. Я прекрасно понял.

– Нет. Я сказала, что поняла, потому что вдруг осознала многое. Сострадать – это другое. Сочувствовать можно даже тогда, когда мы не очень хорошо понимаем, сочувствовать всем, кто страдает. А кто не страдает в этом мире? Все страдают, всё страдает. Как правило, каждый видит и чувствует собственные мучения, но прекрасен момент, когда наше сердце разрывается, переполняется по отношению к другому сердцу, которое страдало больше, своими мучениями оно имеет большее право на нежность, на огромную любовь.

Быстрым движением она взяла левую руку Хуана, повернула ее жесткой и широкой ладонью вверх, и, словно подталкиваемая непреодолимым порывом, дрожащим поцелуем прикоснулась к длинному шраму.

– Моника, – глубоко потрясенный спросил Хуан. – Что ты делаешь?

– За вашу боль ребенка, Хуан, за эту жалость, которую никто не проявил, и за все, что вас еще ранит.

Она смотрела в его глаза с новым, неожиданным волнением, открывая сердце, и он побледнел, избегая этого взгляда. Под белой атласной кожей бежала с новым жаром алая тропическая кровь. На мгновение стерлось все: прошлое, мечты, воспоминание других горящих губ и глаз. Посреди корабля Хуан Дьявол не чувствовал под собой ног, словно весь переполнился, словно целый мир был в его непокорных волосах, могучих руках, чувственных губах и больших итальянских глазах.

Моника задрожала, когда он освободил руку из ее нежной тюрьмы, и рука легла на хрупкую талию, медленно отводя к запертой двери единственной каюты Люцифера. Она чувствовала, словно ее пронзила незнакомая сила и одновременно слабость, словно она сдалась. Она не была способна сопротивляться и возражать. Словно пена волн, которые приносило и уносило море, она принадлежала Хуану Дьяволу.

– Доброй ночи, Моника, отдыхай. Спи хорошо, потому что завтра будет бурный день. Есть на что посмотреть в Сент-Кристофере. Тебе понравится.

Он бесшумно удалился, тихим и твердым шагом босых ног, а она неподвижно и пораженно стояла с одним именем Хуана в горле и жаром широких рук, разжигавших атласную кожу. Почему он оставил ее сейчас? Почему не подошел к ней, словно с сомнением ожидая первую ночь? Без него как будто закачался весь мир; без него она почувствовала одиночество, холод, но не могла позвать его. Волна смущения зажгла щеки, найдя выход доселе неведомыми ей слезами. Она подумала о стольких женщинах, которые без тени сомнения кидались в его объятия. О портовых падших женщинах, распутницах таверн, которые безусловно соревновались друг с дружкой. Она подумала об Айме, и жгучая волна неясных чувств овладела ей: гнев, ярость, смущение, почти ревность. Резко она вошла в каюту и с яростью заперла дверь.

– Ана, Ана! Просыпайся, дура!

– Ах, черт побери! Постоянно вы должны меня оскорблять.

– Постоянно ты должна раздражать меня, постоянно должна спать. Выйди, прогуляйся по дому. Сходи и посмотри, где остальные и что делают.

– Сейчас? Ай, моя хозяйка, сейчас три утра. Даже не глядя можно понять. Ни хозяйка София, ни сеньора Каталина не вернулись из столицы. Что касается нотариуса и сеньора Ренато…

– Ренато продолжает пить?

– А как же, хозяйка. Бродит, как тень. Иногда в кабинете он валится на диван и там дремлет. Потом встает и снова пьет, снова бродит. Но со вчерашнего вечера он ничего не просил.

– Где ты сказала он?

– У входа в дом, смотрит и смотрит на дорогу и ущелье. По-моему, он в отчаянии, потому что возвращаются сеньора София и сеньора Каталина. И как я сказала, почему бы ему не сесть на лошадь и не разыскать их?

– Ты уверена, что он не пьяный?

– Говорю же… Если он ничего не пил со вчерашнего дня, уверена, он уже протрезвел.

– Дай накидку.

– Накидку? Вы выйдите отсюда? Сеньора София ясно сказала, что вам нельзя выходить из комнат. Вы угодите прямо в пасть волку. Вспомните, как он пришел вчера вечером, после того, как приказал позвать вас, а вы были там.

– Подай накидку, уйди и не мешайся, простофиля.

Да, Ренато стоял возле перил, скрестив руки, с лихорадочными глазами от алкоголя. Он настолько изменился, что казался теперь другим человеком: растрепанный, обросший, с расстегнутой на белой груди рубашкой, с мрачным взглядом, горьким изгибом губ. Он выглядел постаревшим лет на десять, с таким выражением и внешностью, трагической тенью его самого, что казался странно похожим на Франсиско Д`Отремон и, несомненно, был братом Хуана Дьявола.

– Ренато, мой Ренато. Слышишь? Хочешь, мы поговорим? – умоляюще попросила Айме.

– Поговорим? Поговорим? – засомневался печально Ренато. – Теперь ты хочешь поговорить?

– Да, Ренато, теперь я хочу поговорить, потому что ты не пьян. Прости, но это верное слово. Целые дни ты пьешь, как сумасшедший и ведешь себя, как дикарь. Теперь ты в здравом уме, и у меня есть надежда, что мы сможем поговорить, как цивилизованные.

– В таком случае у тебя не получится! Д`Отремон не цивилизованные! Ни мой отец, ни… мой брат, ни я, тем более, хотя и выгляжу цивилизованным. Наша кровь имеет варварский огонь, грубые чувства, дикие страсти. Мы примитивны в ярости, любви и ненависти! Хочу, чтобы ты обратила на это внимание. Хочу дать тебе последнюю возможность спастись. Беги, если виновна, Айме, беги, пока я еще не понял, что ты виновна, сейчас же спасайся, воспользуйся этим, пока во мне осталось человеческое. Потом будет слишком поздно!

Айме затряслась, по спине пробежал озноб, но была и пришпоривающая ярость, самолюбие, бесконечное желание играть и побеждать, поэтому она вцепилась дрожащими пальцами в руку Ренато:

– Мне незачем бежать и спасаться! Выслушай, если хочешь узнать правду, всю правду! Меня не в чем упрекнуть! Быть твоей женой – мое единственное и настоящее желание.

– Следи внимательно за словами, которые произносишь! Как священную клятву я возьму каждое из твоих слов, и если снова солжешь, то твоя ложь будет последней, потому что это будут твои последние слова! Говори!

– Я должна начать издалека. Этот человек ухаживал за мной…

– Хуан Дьявол? Где? Когда? Как? Ты же была моей невестой! Ты была моей невестой, когда приехала из Франции. А если была моей невестой, то духовно принадлежала мне, как такое могло быть? Скажи же наконец!

– Раньше, Ренато. Раньше…

– Раньше чего? Перед возвращением на Антильские острова ты не могла знать Хуана!

– Чтобы ты смог меня понять, я должна начать раньше. Я была девочкой, ты и Моника были подростками…

– Моника только на два года тебя старше. Двух лет недостаточно.

– Да, знаю. Но из-за того, какая она, из-за ее характера. Ты всегда был с ней, на меня же почти не обращал внимания, а я начинала влюбляться в тебя. Ты не знал, как страдало сердце девочки, которая становилась женщиной. Я была влюблена в тебя, а ты казался влюбленным в Монику, я очень мучилась от ревности и злости, а Моника была уверена, что ты женишься на ней. Для тебя она причесывалась, прихорашивалась, ставила цветы на стол, из-за тебя училась дни и ночи напролет, чтобы уметь разговаривать с тобой о всем, о чем бы ты хотел с ней говорить, когда на меня не обращали внимания.

– О чем ты говоришь? – разволновался Ренато, вопреки себе удивленный и заинтересованный.

– Моника была безумно влюблена в тебя, Ренато, думала и говорила только о тебе. У нее была совершенная уверенность, что ты женишься на ней.

Руки Ренато ослабели, на лице отразилась растерянность, смущение, глубокое удивление, какая-то боль от невольно причиненного зла. И он спросил:

– Моника, Моника меня любила? Однажды ты кое-что сказала похожее. Я не заметил, не хотел обращать внимания, ведь это были твои оправдания, ложь, обман.

– Нет, Ренато, Моника тебя любила, она была без ума от тебя, и когда увидела, что ты в конце концов предпочел меня, она послушницей ушла в Монастырь Марселя. Ты не помнишь ее странное поведение, как она сильно изменилась, ее намеки? Казалось, она возненавидела меня. Ты начал думать, что она тебя ненавидит, а она любила. Она была помешана на тебе, а я ревновала, дико ревновала так, что у меня разжигалась кровь.

– О, нет, невозможно!

– Клянусь, это правда! Клянусь всем, что мне свято и священно. Жизнью матери клянусь! Моника обожала тебя, считала меня безумной, ребенком, невеждой, несущественной, считала, что я не могу сделать тебя счастливым. Она всегда была умнее меня, всегда имела сильный характер. Она воспользовалась этим, чтобы заставить меня поклясться ей…

– В чем? – торопил Ренато, увидев, что Айме засомневалась.

– Что моя жизнь с тобой будет только самоотверженной и жертвенной, что я буду обожать тебя все дни, буду слушаться тебя, как рабыня. Требовала, чтобы я благодарила тебя, отказалась от всего: от капризов, безудержных проявлений моего характера. Она упрекала меня, что преступление быть кокеткой, непостоянной, следила за моими действиями, улыбками и вздохами, создавая вокруг меня обстановку подавленности, надзора, которая меня душила, а я была маленькой девочкой, Ренато. Иногда, чтобы разозлить ее, я кокетничала…

– Что?

– Кокетничала, но любила и думала только о тебе. Это был способ отомстить за ее невыносимую тиранию. Она хотела, чтобы я провалилась, хотела подловить меня, постоянно угрожала, и я возненавидела ее, достаточно было слова, чтобы вывести меня. Она задевала мое самолюбие, давила постоянной руганью, пока в один прекрасный день, мне все это не надоело.

– Надоело все это, что? Не хватало меня обмануть, не так ли?

– Нет, нет! Я не сделала ничего такого. Мы были детьми, глупышками, и из-за нее…

Айме закрыла лицо руками и долго всхлипывала, склонившись рядом с каменными перилами, пока Ренато обдумывал ее слова и не мог привести в порядок мысли, которые вертелись сумасшедшим вихрем и потрясли его душу. Затем Айме медленно продолжила, ее слезы высохли.

– Что ты сделала по ее вине? Говори!

– Я, ну… Я не сделала ничего серьезного, Ренато. Хуан Дьявол ходил кругами вокруг нашего дома. Как я раньше сказала тебе, он ухаживал за мной…

– За тобой или за ней?

– На самом деле за мной, Ренато. Он начал ухаживать за мной. Она вернулась из монастыря, одетая в рясу. Он, как ты понял, преследовал меня. Он совсем ничего не знал о нашей помолвке. Однажды он обратил внимание на Монику, я сказала, что она еще не пострижена, что может оставить рясу, что она красивая, что ей нужна любовь. Это было легкомысленно, по-детски. Я не думала, что он воспримет это всерьез, что так рассердится. Он сменил курс, а я по шалости, не соизмерив всего, приободрила его, дала понять, что Моника отвечает ему, что только притворяется, избегает его, а он…

– А он, что? Продолжай, продолжай!

– Я обманула его, в этом моя вина. Это мой грех, Ренато, грех, в котором я не хотела признаваться тебе. От ее имени я написала письмо, чтобы он искал ее в Кампо Реаль. Я играла чувствами обоих, и когда он приехал, она отвергла его, и он разгневался, поклялся отомстить, и уже было бесполезно желать, чтобы он уехал отсюда.

– Ты хочешь сказать, что Моника не отвечала ему взаимностью? Что на самом деле никогда не любила его? Никогда не отдавалась ему, а он не был ее любовником?

– Да, Ренато, да! Все перепуталось. Я сказала Монике, что ты убьешь меня, и она приняла жертву. Из-за этого я была в горе и отчаянии, когда ты заставил ее выйти замуж, когда он увозил ее далеко. По моему легкомыслию это было подло и жестоко. Это правда. Это мой единственный грех, прости меня, Ренато! Прости хотя бы ты, потому что она никогда не простит!

Почти обессиленная, потерявшаяся среди лжи, обезумевшая от тревоги, но решившая не отступать, плакала Айме от этих слов, которыми лгала еще больше. Лгала, поставив на кон все, прикрываясь новой ложью, загнанная в угол обстоятельствами, где ложь – единственный путь. Она нагромождала одно на другое, клеветала, искажала все с жестокой смелостью, борясь между жизнью и смертью, плакала, ужаснувшись очередной бездной, куда рискнула броситься, и жадно наблюдала за Ренато, лицо которого тоже побелело от страха.

– Не может быть! Невозможно! Если ты говоришь правду, то тогда ты приговорила невинную сестру! Беззащитную вручила грубому мужчине!

– Это ужасно, да? Ты сам настаивал.

– Но почему ты не сказала мне правду? – пришел в отчаяние Ренато. – Почему не сказала тогда, а говоришь сейчас? Почему она молчала и терпела подобное?

– Чтобы спасти меня. Ты поклялся, что убьешь меня. А также чтобы спасти тебя. Не забывай, она любила тебя. Ты угрожал убить Хуана. И сделал бы!

– Может быть, но я совершил ужасную несправедливость. Если бы только ты сказала правду…

– Была минута, когда я собиралась тебе рассказать, признаться, поставив на карту все, но ты сказал, что этот человек твой брат. Как я могла столкнуть вас? Превратить тебя в убийцу, а его в жертву? Нет, Ренато, нет, потому что ты моя любовь и моя жизнь, и потому что я рожу тебе ребенка!

Ренато отступил на шаг, чувствуя, что сходит с ума, а Айме вздохнула, все сильнее упрочивая свое положение. Почувствовав, что он поверил, она осмелела, потому что наконец освободилась от единственного несмываемого пятна. Она бросилась в его объятия:

– Мой Ренато, ты единственный мужчина, которого я люблю! Из-за тебя я была способна на все. Пожертвовала сестрой, повергла в отчаяние мать, лгала, клеветала, была эгоисткой, жестокой, бесчеловечной; чтобы только сохранить твою любовь, защитить твою жизнь, не запятнав ее кровью. Я хотела спасти тебя, пусть даже мир пошел на дно!

– Спасти меня, спасти меня… – презрительно отозвался Ренато с бесконечной болью.

– С тобой было невозможно. Ты сомневался, думая обо мне самое худшее, превращая нашу жизнь в ад. Отвергал и проклинал сына, которого я ношу, и пусть даже это жестокая правда, но я должна была тебе рассказать о ней, чтобы ты знал. Понимаю, я заслуживаю ненависть сестры, проклятие матери, презрение честных людей. Заслуживаю всего, но только не того, чтобы ты отталкивал меня, потому что я сделала это ради тебя, чтобы защитить твою любовь.

Она встала на колени, закрыв лицо руками, и стояла неподвижно, нерешительно ожидая от Ренато слов, которые решат ее судьбу. Но Ренато не подошел к ней, не поднял с пола, не сжал в объятиях, а лишь посмотрел по сторонам сумасшедшими глазами, и наконец, крикнул в полумрак:

– Эстебан, быстро, оседлай мне лошадь!

– Ренато, куда ты? – испугалась Айме.

– Куда еще, как не искать наших матерей? Я знаю, что они в Сен-Пьере, пошли к губернатору просить задержать корабль. Уверен, они все силы приложили, чтобы спасти Монику, и делают это за моей спиной, считая ее виновной, как и я до недавнего момента, ставят ее жизнь выше твоей, так щепетильны, потому что боятся скандала или, может быть, моей жестокости. Но все изменится. Теперь я остановлю этот корабль. Любым способом я верну Монику.

10.

– Это серный холм. Бримстоун Хилл, как говорят британцы. В этой старой крепости происходили великие битвы. Чуть дальше городка Бастера есть другой развалившийся Форт, такой же значимый, как и этот, Форт Тайсон.

Хуан указал вдаль рукой на ржавую зубчатую стену, где заканчивались старые площадки древнего Форта на серном холме. Они стояли на земле Сент-Кристофер, одном из вулканических островов с высокими горами, густыми плодородными лесами, величественными скалистыми склонами и пустынными пляжами. Новые уголки райской земли и моря все больше и больше открывались глазам Моники, сначала с удивлением, а теперь почти с восторгом.

Хуан нес ее на руках, и она слушала его теплый голос, чувствовала, что время течет плавно, словно бриз, который трепет ее золотые волосы, такие же мягкие, как море, которое расстелилось там внизу, у светлого пляжа, платком из пены.

– Когда проголодаешься, пойдем и пообедаем. Рядом с теми пальмами нам на стоит надеяться на жареное мясо. Нарядная команда попросила оказать честь сесть с нами за стол. Они обожают тебя, смотрят, как за утреннюю звезду. Они хотят оказать тебе внимание. Кто-то был в Чарльз Таун и отыскал вино, сладости и другие деликатесы. Они будут счастливы, если мы примем их угощение.

– Они делают меня такой счастливой, оказывая мне внимание, которое я ничем не заслужила.

– Возможно ты не сделала того, о чем думаешь. Наша жизнь изменилась, чтобы сделаться наконец-то лучше.

– Для вас тоже, Хуан?

– В первую очередь, моя жизнь изменилась. Если ты снова что-то вспомнила, лучше не говори. Сегодня я не хочу загружать голову, не хочу вспоминать прошлое, ни далекое, ни близкое. Двадцать четыре часа в Сент-Кристофер – единственная наша задача. Ты рада?

Он улыбнулся, глядя в ее светлые глаза, но она не ответила, потому что голос ее не слушался. Она почувствовала глубокое и горячее волнение, она думала, что живет во сне и видит другую жизнь.

Хуан не мог больше сдерживаться, спросил робко и сбивчиво: – Тебе нехорошо Моника, да?

– Не знаю, как назвать это чувство, Хуан. Почти… я почти счастлива.

Хуан выпрямился, откинув голову. Он едва мог поверить тому, что слышит. Действительно ли это было так, это странное слово, которого не было в их беспокойных и измученных жизнях? Счастье. Моника сказала счастье. Он подумал, что спит и посмотрел по сторонам. Ну да. Это говорила она, а он стоял напротив, под небесами, перед морем, которые теперь казались другими, словно их позолотил особенный и лучезарный свет. Ее щеки зарделись, словно цветок, и не было больше слов. Робко она протянула руку, которую он взял в свои ладони. Молча они спустились по узкой лестнице, пока их сердца бились в одном ритме.

– Благодарю вас, губернатор, что немедленно меня приняли.

– Проходите, мой молодой друг, проходите и сделайте одолжение, присаживайтесь. – Изящный и дружелюбный губернатор Мартиники протянул руку, указывая на ближайшее сиденье у просторного стола. Было более двух часов ночи и морской воздух из открытых окон шевелил кружевные шторы. – Полагаю, вы приехали с той же несчастной проблемой, с которой донья София почтила меня своим присутствием.

– Действительно, губернатор. Я не вполне уверен, но все указывает на то, что речь идет о том же. Знаю, что моя мать очень настойчива.

– Касательно все этого не знаю, что и сказать, мой молодой друг. Донья София хотела, и в то же время не хотела задерживать Люцифер. Думаю, она боролась с двумя чувствами. Хотела, чтобы мы помогли ее протеже, сеньоре де Мольнар, которая отчаянно упорствовала в освобождении дочери. С другой стороны, думаю, ваша мама не без оснований боится скандала, Ренато.

– А я не боюсь ни скандала и никого!

– Этим поведением нельзя хвалиться. Мы живем среди других, мнение остальных может быть решающим, а такое имя, как у вас…

Он замолк, разглядывая лицо Ренато, суровое, напряженное, увлеченное жестокой борьбой с самим собой. Как потрясающе он изменился со времени своей свадьбы! Он казался постаревшим на десять лет. Его выражение было одновременно болезненным и свирепым, а в словах было что-то резкое, нетерпеливое, почти режущее:

– Губернатор, я пришел просить справедливости.

– Сначала я должен сказать то, что сказал сеньоре де Мольнар. Есть справедливость законная и справедливость моральная. Не всегда можно сделать второе на первом. Законно я не имею никаких прав арестовывать Хуана Дьявола. Из-за этого, со всей болью в душе, я должен отказать в просьбе сеньоры де Мольнар. Я не должен, не могу арестовать Хуана за то, что он законно женился и увез жену на своем корабле.

– Но можно вернуть в Сен-Пьер корабль, который незаконно покинул порт. Можно задержать человека, чья персона и собственность заложена за заявленные и доказанные долги. Есть гора законных бумаг, где его можно обвинить за учиненную потасовку, непочтительность к властям и ранение человека, который не вполне оправился.

– Этот человек получил компенсацию наличными. Кто-то заплатил за Хуана Дьявола, поручился за него, чтобы вытащить на свободу. Вы можете проверить архивы порта, и этот кто-то…

– Этот кто-то – я. Губернатор, скажу ясно, без всяких экивоков. Я пришел сюда, чтобы поставить все на свои места. Я был его поручителем, пришел вернуть поручительство, и требую, чтобы процесс немедленно привели в действие.

– Чтобы приговорить заочно, при его отсутствии? Это невероятно, и осмелюсь сказать больше – это бесчеловечно. Вы должны предоставить подписанное заявление, что берете все под свою ответственность.

– Я подпишу заявление, приму всю ответственность. Можете сообщить островам. Отнесите на мой счет все необходимое расследование.

– Если вы решили делать так дела, то скажу, что информация есть. Люцифер поставил якорь на острове Саба. Затем был в Бастер, Сент-Кристофере. Прошел Антигуа и проследовал вчера на юг. По очевидным причинам, их непросто остановить в Гваделупе, в Мари Галант, но мы можем сообщить властям Доминики, Гренады, Сент-Винсент и Тобаго. Не думаю, что они долго смогут ездить без провизии. И если вы настаиваете…

– Сделайте это, губернатор, сделайте!

Следуя своему единственному направлению на юг, на полных парусах, наклоняясь направо, Люцифер мягко резал голубые воды Карибов.

У штурвала стоял Хуан Дьявол, пока не наступил вечер. Горы Гваделупе остались позади, как и широкий залив Мари Галант. Другой остров вырисовывался в небе высокой линией своих гор, над которым развевался британский флаг.

– Моника, посмотри туда. Что ты видишь?

– Земля! Другой остров!

– Самый красивый из всех. Хочешь взять штурвал Люцифера до самого острова? Возьми его. Не упускай из виду паруса. Держи курс. Немного направо. Хорошо. Теперь мы уже вертикально выпрямились. Завтра мы бросим якорь в Бухте Принца Руперта, и ты сама отдашь приказ бросить якорь.

Моника прищурила веки, ее белые руки задрожали на штурвале, и Хуан странно улыбнулся, когда спросил:

– Что с тобой? Думаешь, оставила позади Гваделупе и Мари Галант, и не вернулась повидать своего доктора Фабера?

– Я ни о чем не думаю.

– Ну тогда думай, о чем хочешь. Я не хочу возвращаться и видеть его. Мне он глубоко неприятен. Естественно, ты не разделяешь мои чувства.

– Считаю, что он спас мне жизнь. А я не поблагодарила его и не могу этого забыть.

– Ты вольна чувствовать благодарность, какую только пожелаешь, но я бы на твоем месте не чувствовал себя так. В конце концов, он сделал хуже, а не лучше.

– Хуан, вы несправедливы.

– Возможно я несправедлив, но мной движет чутье, а этот доктор Фабер… По его вине я принял окончательное решение. Мы не будем бросать якорь на французской земле! – Резко выразил Хуан свои мысли, и немного отойдя, позвал: – Сегундо, Сегундо, командуй кораблем.

Он удалился с мрачным гневом, и Моника удрученными глазами проследовала за ним, резко выпустив из рук штурвал, когда молодцеватая фигура Сегундо Дуэлоса приблизилась к ней торопливым шагом:

– Вам стало нехорошо, хозяйка? Что с вами? Вы так погрустнели, а были так довольны прошлые дни.

– Да, Сегундо, но есть гнев, который только приближаясь к некоторым, уже причиняет им вред.

Сегундо посмотрел по сторонам, затем на высокую и крепкую фигуру, которая прошла по палубе и остановилась у самого носа, напротив мачты, скрестив руки, поясняя наудачу:

– Капитан побаивается спускаться на французскую землю, и это понятно. Будь я на его месте, я бы тоже боялся потерять корабль. Простите, я хотел сказать, что он, должно быть, боится потерять его, но не пытается идти против вашей воли. О, простите меня!

Он сжал губы, избегая взволнованного и проникновенного взгляда Моника. С горячим желание узнать она приблизилась:

– Сегундо, это вы сообщили, что нужно уходить из Мари Галант?

– Да, хозяйка, это был я. Сожалею, что поступил плохо, но как второй помощник на Люцифере...

– Вы исполняли свой долг, я знаю. Но вы оба ошибаетесь. Доктор Фабер не хотел вредить Люциферу. Я только попросила его написать письмо матери, чтобы успокоить ее, что со мной все хорошо. Вы понимаете?

– Только это? А капитан знает?

– С Хуаном нелегко говорить об очевидном. Я не хочу огорчать его.

– Он изменился! Это другой человек с тех пор, как вы появились на корабле, хозяйка. Если вы еще хотите послать письмо своей матери сеньоре, не огорчая его, рассчитывайте на Сегундо Дуэлоса, чтобы отправить почту.

– Ты бы мог…?

– Ну конечно. И это не ради похвалы, а потому что любой из ребят может сам это сделать. Мы отдадим жизнь ради Хуана, но если речь о вас… – Он прервался, и посмотрел на нее, словно боролся со своей совестью. Наконец, он наклонился и прошептал: – Хозяин подозрительный. Его предавали, начиная с детства, и он видит предательство даже там, где его нет. И если этой ночью вы напишите письмо своей матери, завтра я пошлю его из Портсмута. Вы напишете ей? Передадите его мне?

– Пока не знаю, – сомневалась Моника; наконец, она решилась: – Хорошо. Сегундо, я рассчитываю на ваше обещание. Я напишу письмо матери.

Сегундо остался возле штурвала, а она направилась к каюте, на пороге заметила Колибри и спросила ласково:

– Что ты делаешь здесь? Что-то случилось?

– Жду вас, моя хозяйка.

Негритенок с белоснежной улыбкой медленно склонил кудрявую голову, ответив на вопрос Моники. Он провел много времени посреди каюты, словно ожидая чуда, нежного видения; очарованные ее светом и теплотой, все перед ней преклонялись, делая это так, чтобы она не смогла заметить.

– Вы останетесь здесь, хозяйка?

– Да, Колибри, мне нужно остаться одной, понимаешь, и сделать кое-что личное… – она посмотрела по сторонам, словно искала что-то. Она не подумала о письменных принадлежностях, писать было нечем. Тем не менее она припомнила, что однажды Хуан писал что-то и быстро взяла в руки мореходную книгу. – Ты узнаешь эту книгу, Колибри?

– А как же, хозяйка! В этой книге капитан пишет все происходящее на корабле.

– Пишет, чем пишет? Ты знаешь?

– Ручкой и чернилами, которые есть в этом столе. Там капитан хранит все, которые не хочет потерять.

– Здесь есть ручка, чернила, бумага, флаги…

Там были флаги разнообразных стран, а также маленькие сигнальные флаги, и среди них небольшой узелок черной ткани, который Моника нетерпеливо развернула. Это было платье, которое она безуспешно искала. Его корсаж был разорван, вырвана застежка. Грустная ткань напомнила о свирепой борьбе и защите достоинства от Хуана Дьявола.

Долгое время она держала разорванное платье в руках. Затем, словно приняв внезапное решение, швырнула его внутрь стола, взяла лишь необходимое для письма и резко заперла дверь ветхой мебели, словно хотела воздвигнуть стену, выбросить боль прошлого. Но одна непокорная слеза скатилась с бледной щеки; огорченный и простодушный Колибри спросил:

– Что с вами, хозяйка, вы плачете?

– Да, Колибри, я не могу этого избежать. Я плачу последними слезами Моники де Мольнар!

Приоткрыв от изумления рот, Ноэль остановился у порога комнаты отеля. Бесцветная обстановка, недостаток мебели, в центре стол, накрытый старой скатертью, на нем поднос с бутылкой, кувшином ананасового сока и стаканами.

– Проходите, Ноэль, проходите, – пригласил Ренато старого нотариуса. – Наконец мы получили точное извещение: Люцифер на Доминике, перед Портсмутом, и набирает груз у Сан-Хосе и Розо. Полагаю, вы приехали по просьбе матери, не так ли?

– Она чрезвычайно огорчилась, не застав вас в Кампо Реаль, узнала, что вы быстро оседлали коня и уехали. Почему вы сделали это? Думаете, ваша бедная мать недостаточно страдала?

– Я думаю, мы все много терпели, пока не лопнули. Но что поделать? Такова жизнь. Садитесь и выпейте, или по крайней мере выкурите сигару. Я, как видите, в ожидании.

Он посмотрел еще раз на карманные часы, которые лежали на темной скатерти. Затем подошел к окну. Различные торговые суда стояли на рейде Сен-Пьера, пассажиры, вернувшиеся из путешествия по Европе, спускались по трапу в богатую густонаселенную столицу Мартиники, смакуя детали тропического мира. Морской бриз не доходил до раскаленных улиц, а небо было странного красноватого оттенка, словно таинственная вспышка огня повисла над небом, будто предчувствуя космическое волнение над цветущими садами и роскошными жилищами.

– Поговорим серьезно, Ренато. Чего вы добиваетесь? Что делаете в Сен-Пьере? Что означает новость, будто Люцифер в Доминике и загружается в том или ином порту?

– Люцифер будет арестован, как только кинет якорь перед Розо, а капитан схвачен именем закона Франции. Вы можете вернуться в Кампо Реаль и сказать матери, что я верну Монику любой ценой.

– Вернуть Монику? Так значит, мне сказали правду? Вы забрали поручительство за Хуана и подали иск против него.

– У меня не было другого выхода, кроме как попросить губернатора согласиться выдать беглеца от правосудия.

– Но его посадят в тюрьму и конфискуют корабль. Минутку, минутку, мне кажется или я спятил. Когда Хуан приехал из последней поездки, он привез достаточно денег, чтобы заплатить вам, более того, он заверил меня, что сделает это, и я понял, что по крайней мере он попытается. Я даже могу поклясться, что видел кошелек с монетами на столе вашего кабинета. Да, я лично убрал его со стола в главном доме. Хуан добросовестно выполнил свои обещания!

– Но не сможет доказать, – твердо отверг Ренато. – К тому же я преследую его не из-за денег.

– Я уже понял, понял. Но обвинять его, повернуть все таким образом, пусть даже прозвучит сурово – но это низость. Это подлость!

– Поступки Хуана Дьявола хуже! – вспылил Ренато. – Любой путь хорош, если ведет к цели, которую нужно достигнуть любой ценой. Разве вы не понимаете, Ноэль? Моника невинна, ее не в чем упрекнуть. Я должен остановить этот корабль и вырвать ее из рук варвара, которому вручил ее. Я обезумел от ревности, ослеп от отчаяния и гнева, не имея права на безудержную злобу.

– И кто вам это рассказал?

– Тот, кто знает это лучше всех. Десять часов! Мне назначено на это время. Губернатор ждет меня, чтобы уладить последние детали. Я должен покинуть вас, Ноэль, и мне кажется, вам следует вернуться этой ночью в Кампо Реаль. Не знаю, сколько я пробуду в Сен-Пьере. Ваши усилия защитить Хуана Дьявола бесполезны.

– Вы проверили, губернатор?

– Можете прочесть телеграмму, друг Д`Отремон. Шхуна Люцифер загрузила ром, какао и соленое мясо в Портсмуте, часть в порту Сан-Хосе, другую часть в Розо, власти уже осведомлены. Первая формальность – вы должны отправить в Комендатуру Порта номер корабля, который будет выгружать мясо, и в этот момент он будет арестован.

– Хорошо, осталось прояснить лишь одно: что будет с Моникой де Мольнар.

– Ну, законно она жена задержанного капитана. В любом случае доверьтесь английским властям Доминики, которые не забыли манеры кабальеро. Все зависит от той позиции, что она примет.

– Ее поведение может быть лишь поведением освобожденной пленницы.

– У меня есть сомнения, хотя я читал и перечитывал письмо доктора Фабера.

– Я очень уважаю мнение Фабера, и ваше собственное, губернатор, но простите меня, я верю только собственным убеждениям. Когда выйдет береговая охрана?

– Через двадцать минут. Мой экипаж ждет внизу. Как и обещал, я повезу вас к пристани, чтобы иметь возможность поговорить с капитаном.

– Я не желаю облегчать себе путь, губернатор: я поеду на этом корабле.

– Вы? Самолично? – удивился губернатор. – Гражданские не путешествуют на военном корабле.

– Я прошу о большой услуге. Это особые обстоятельства.

– Ради них мне нужно удовлетворить вас, подчиниться вашей воле. Ваш пропуск оформлен. Еще вам совет: благоразумие и хладнокровие. По последним сообщениям Хуан Дьявол очень опасен.

– Еще одна причина, чтобы меня не останавливать, губернатор!

Люцифер бросил якорь возле английского городка Портсмут, это был полукруг маленьких цветных домов вдоль бухты Принца Руперта. Стояли первые часы звездной ночи. К борту шхуны подплыли три баржи, сгружая груз на изящный, сильный и узкий корпус богемного пиратского корабля, и осталось только зарегистрировать бумаги.

– Все в порядке, Сегундо?

– Все в порядке, капитан. Груз в трюме в целости и сохранности.

Хуан удалился твердым шагом. Сегундо с любопытством посмотрел на него, когда тот остановился перед запертой дверью каюты. За слабой перегородкой из досок была она, отданная ему в руки законами общества, послушная и нежная для этой странной и новой жизни. Хуан думал, что Моника де Мольнар, возможно, теперь не отвергнет его, думал, что, возможно, она совершенно изменилась. Но это было лишь искрой света в полумраке. Очень медленно он отвернулся и посмотрел на звезды, на их отражение в воде, такие чистые, такие далекие, с которыми невольно ее сравнивал, и прошептал:

– Нет, она не моя, и никогда не будет моей!

– Я его, его навсегда…

Трепещущая и восторженная Моника позволила слететь этим словам, которые перед ее совестью обнажали правду души. Долгое время она смотрела со страхом и желанием, со стыдливой надеждой на слабую дверь, что она откроется, а за ней окажется Хуан. Об эту дверь сталкивались их мысли и отскакивали в разные стороны, в бесполезном поиске своих потерянных сердец. Достаточно было нескольких шагов и слов, чтобы без смущения обнажить сердце. Но ни один не сделал ни шага, не произнес ни слова. Как Хуан, она тоже повернулась спиной, прислонив измученный лоб к иллюминатору, посмотрела на мерцающие над морем звезды. Если бы он посмотрел на нее по-другому, если бы пришел к ней нежный и страстный, если бы она могла произнести вслух его имя, безуспешно повторяемое:

– Хуан, Хуан… Если бы ты меня любил!

– Искать Монику? Самолично искать Монику? Вы уверены, Ноэль?

– Я своими глазами видел, как он сел на корабль. Он отверг мое общество, велел возвращаться, больше не заниматься его делами, и как вы понимаете, я не мог ничего поделать. Он был в доме губернатора, ждал в прихожей, затем проследовал в экипаже до пристани, погрузился вместе с береговой охраной на корабль, при этом сообщив мне, что все это при полной поддержке губернатора. Ренато удалось то, в чем вам было отказано и даже больше: приказ о немедленной выдаче.

София Д`Отремон провела кружевным платком по вискам и протянула руку, чтобы взять флакон, который Янина поднесла тихо и прилежно. Был самый разгар раскаленного утра со спертым воздухом, когда старый нотариус, начал свой рассказ:

– Он сказал, что его невестка совершенно невинна, и он должен вырвать ее любой ценой из рук этого варвара, кому в момент помешательства и ревности отдал ее.

– Невинна? Совершенно невинна? С кем говорил мой сын до того, как принять это решение? Кто мог рассказать ему? И когда, как? Кто? Янина, с кем говорил мой сын вчера вечером? Ты можешь сказать?

– Он говорил с сеньорой Айме, донья София, очень долго. Они долго говорили в коридоре. Сеньор Ренато нетерпеливо смотрел на дорогу, ожидая вашего возвращения. К концу разговор приобрел жесткий оттенок.

– Где Айме? Я не видела ее в комнатах, когда приехала, – сильно встревожилась София. – Где она была?

– Я бы тоже хотел знать, – указал Ноэль. – Почему ее исчезновение совпадает с…

– Сеньора Айме не исчезла, – надменно подтвердила Янина. – Она в своей комнате, приказала убрать и почистить комнату, чтобы Ана поставила цветы в вазы. Там ей вчера подавали ужин, а сегодня утром – завтрак. Позволю себе сказать сеньору нотариусу, что трагедии не случилось, и вероятно, не случится.

София Д`Отремон встала, еле сдерживаясь. Она сжала руками изящный кружевной платок, казалось, раздумывала мгновение, и наконец направилась к дверям, у порога развернулась и предупредила:

– Будьте добры, подождите меня в библиотеке, Ноэль. Я сейчас же иду поговорить с невесткой.

На полных парусах, с креном на правый борт, Люцифер бороздил воды под сильным и горячим ветром. Уже виднелась столица Доминики. Сегундо Дуэлос нервно постучал, к двери приблизилась Моника, не удержавшись от порыва повернуть голову и посмотреться в зеркало.

– Что происходит, Сегундо?

– Мы вошли в Розо. Капитан приказал позвать вас.

Моника посмотрела на себя в зеркало и разволновалась, как тогда, когда Хуан заставил взглянуть на отражение себя в воде. Да, она красивая, желанная, и весь ее облик говорил об этом. С глубоким, неясным удовлетворением она подумала, что Хуан увидит ее красивой, и ощутила острое, нестерпимое желание взглянуть в глубокие, темные и жгучие глаза, которые стали для нее одержимостью, наслаждением и мучением души.

– А где Хуан?

– Он в той лодке.

– Не дождался меня?

– Он пошел за разрешением для разгрузки судна. Сказал, чтобы подождали, он вернется с сюрпризом. Что привезет вам красивое платье!

Она усиленно подавила досаду и безудержное чувство огорчения, охватившее ее. Она упрекнула себя, что слишком долго занималась туалетом, который он не увидит. Поджав губы, она оперлась о борт и посмотрела на лодку, которая быстро удалялась, работая веслами. Рядом с Хуаном мелькала темная фигурка, которая подняла обе руки, словно издалека увидела ее.

– Колибри с Хуаном?

– Да, сеньора, добился, чтобы его взяли. Он доволен, как никогда. Не знаю, как добивается этот дьяволенок всего, чего хочет.

– Хуан любит его больше всех.

– Любит, правда; но не думаю, что уж прямо так, больше всех. Говорю, если это не безумие, а безумные настроения имеют…

– Безумные настроения?

– Да, временами. Вчера вечером он был как тигр, и к нему лучше не подходить. Час за часом он ходил вниз-вверх по палубе. Вскоре он переменился, отыскал меня, чтобы подсчитать прибыль за груз. Более двадцати фунтов осталось свободными. И тогда он спросил: «Можно ли в Розо купить кольцо для невесты? Хватит ли двадцати фунтов, чтобы купить золотое кольцо с сияющим камнем, чтобы оно сверкало на солнце?» Я сказал ему: «Конечно хватит. Я знаю ювелира, который продает бриллианты дешево. Их привозят из Трансвааля контрабандой!» и он спросил у меня адрес этого ювелира. Я дал ему, и тогда он спросил, показав свой мизинец: «Он такой же, как и палец Моники?»

– О чем вы говорите, Сегундо? – покраснела Моника, глубоко взволнованная.

– Именно это мне сказал рано утром капитан. Думаю, слишком много сказал, теперь вы знаете. Он сказал, что вы поженились слишком поспешно, и он не смог купить вам кольцо, но лучше это сделать поздно, чем никогда. Я тоже так думаю.

Моника замолчала. Она была слишком взволнованна, чтобы сказать хоть слово. Овладевшее ей чувство было слишком личным, чтобы проявляться перед незнакомцем. Руки схватились за грубые перила, а глаза разглядели сквозь голубизну вод, как лодка приближалась к берегу, веслами которой управляли руки Хуана. Затем они причалили к Розо.

– Посмотри, Колибри, тебе нравится кольцо? Оно стоит двадцать фунтов, но не важно. Я отложу его, и мы заедем за ним, когда погрузим груз.

– Какое красивое, а камень такой большой! Оно для хозяйки?

– Конечно же для хозяйки! Как блестит, правда? Прямо как звезда, и как звезда будет дрожать на ее руке.

Сияющие восторженные глаза Хуана рассматривали бриллиантовое кольцо сквозь стекло маленькой витрины на узкой улочке Розо. Он захотел сначала прийти сюда, а не в Комендатуру Порта, чтобы поскорее увидеть желанное.

– Запомни его хорошенько, Колибри, потому что мы вернемся сюда позже.

– За кольцом? Вы всегда ходите за вещами для хозяйки, капитан. Но хозяйка не так довольна. Она грустит. Часто она плачет, когда смотрит на вещи, которые вы приносите ей.

– Что значит плачет? Ей незачем плакать. Однажды она сказала, что счастлива, чувствует что-то наподобие счастья. Она сама сказала, ясно дала понять, и нескольких дней не прошло.

– Да, я знаю, когда она сказала вам, но после этого, позавчера, она плакала. Я видел ее слезы своими глазами. Сначала, когда она увидела черное платье, то, разорванное, которое вы закинули подальше в стол. Она нашла его, и я увидел, как она заплакала.

– Заплакала? Заплакала, увидев это ужасное одеяние, черную тряпку, которая казалось одеждой для казненного? Жаль, что я не выкинул ее в море! Почему она плакала? Она не сказала, Колибри?

– Она кое-что сказала, но я не совсем понял. Сказала что-то вроде того, что плачет из-за Моники Мольнар. И снова кинула порванное платье в стол, начала писать и еще плакать.

– Писать? Моника писала?

– Да, хозяин, об этом и говорю. Если вы будете ей дарить что-то, то подарите бумагу и конверт. Этой ночью она долго искала, и потом выдернула два листка из мореходной тетради.

– Письмо? Письмо говоришь?

– Ну, я сказал, что это было письмо, а что ей было делать? Она написала на двух листках с обеих сторон, согнула вчетверо, затем отдала Сегундо и попросила купить конверт и марки, чтобы отправить его почтой. Поэтому я и сказал, что это было письмо. Ай, хозяин!

Колибри уклонился от Хуана, который грубо схватил его за руку. Затем он испуганно посмотрел в мрачное лицо, чьи брови соединились в гневном выражении и от страха взмолился:

– Не злитесь, капитан, скорее всего я спутал и сказал неправду.

– Все это правда! – подтвердил Хуана с яростью. – Ты неспособен солгать или выдумать. К тому же все совершенно логично. Моника написала письмо, а Сегундо Дуэлос отнес его на почту. На каком острове? В каком порту?

– Я не помню, ничего не знаю, не злитесь на хозяйку. Капитан, не говорите, что я рассказал вам. Я не знал, что это вас так разозлит, я…

– Замолчи! В Портсмуте Сегундо отнес письмо. Он сказал, что это для сестры.

Он посмотрел по сторонам, его лицо исказилось от гнева, на губах была горечь недоверия, он пересек улочку, словно лунатик.

– Мой хозяин, хозяин, не злитесь! Я ничего не знал, правда ничего не знал. Спросите ее, капитан, уверен, она скажет правду. Хозяйка очень добрая.

Резко Хуан остановился. Снова признак жизни и надежды вспыхнул в его возбужденном воображении. Да, она хорошая, искренняя, великодушная, верная, и возможно любит его. Он припомнил ее взгляд, улыбку, дрожащий голос, ее настроение перед красотой пейзажа, медленное возрождение жизни. Постепенно его волнение ушло.

– Возможно, ты прав. Я не могу судить ее, пока не спросил. Я поговорю с ней позже. Мы отправляемся в Управление к генерал-капитану. Я должен заняться грузом и многим другим, а не капризами и письмами женщин. Идем!

Хуан и Колибри подошли к Управлению. Приблизился офицер и спросил:

– Это вы капитан Люцифера?

– К вашим услугам.

– Проходите, проходите в кабинет. Мы давно вас ждем. Проходите.

С удивленным выражением Хуан пересек порог кабинета. У широкого письменного стола стояло четыре солдата, охранявших боковые двери, писарь, адъютант и офицер, который встал за ним и загородил проход.

– Что происходит? Вот номер корабля. Все мои бумаги в порядке. Я взял груз в Портсмуте и…

– Вы задержаны именем Правительства Франции!

Словно могучий тигр сельвы, попавший в ловушку из сети, словно рычащий зверь, Хуан отпрыгнул и повернулся к офицеру, который только что это сказал. Но тот тоже отскочил, сверкнуло оружие в руках, и четверо солдат выдвинулись, угрожая темным дулом ружей, офицер приказал:

– Тихо! Тихо! Не двигайтесь! Поднимите руки или я выстрелю!

– Вы тронете меня ценой жизни!!! – обернулся взбешенный Хуан, но один из солдат свалил его быстрым ударом сзади.

– Свяжите его! Наденьте наручники! – приказал офицер. – Сообщение ясно говорило, что этот человек очень опасен. Быстро, веревку! Работайте, руки за спину, и задержите его сообщников!

11.

Взволнованная и испуганная Моника, едва понимая ужасную правду этого страшного кошмара, слушала маленького Колибри на палубе брошенной шхуны.

– Не может быть! Не может быть! Кто сделал это с ним? Что произошло?

– Ничего, хозяйка, ничего. Он принес бумаги, чтобы получить груз, а затем купить кое-что. Он зашел внутрь, а передо мной закрыли дверь и выгнали пинками, хозяйка. Я не ушел, а потом услышал крик хозяина: «Вы тронете меня ценой жизни». Я почти уверен, что ему дали по голове сзади, потому что он больше не сказал ни слова, и тогда его вынесли через другую дверь без чувств. Я хотел убежать, но солдат дал мне вот сюда ружьем. Вот, хозяйка, посмотрите.

Нет, это не было кошмаром или сном. Колибри показал ушибы от грубого пинка, пятна крови на белой рубашке. Его сложенные темные дрожащие ручки и наивные, испуганные глаза, словно просили о помощи:

– Нужно что-то делать, хозяйка!

– Конечно же, мы что-нибудь сделаем! Где остальные? Сегундо, Мартин, Хулиан. Где они? Куда подевались?

– В таверне, хозяйка. Все испугались, что попадут в тюрьму. Там сажают в тюрьму бедных и бьют палками. Все спрятались. Но вам и мне нечего бояться, пусть даже меня убьют…

– Тогда пошли со мной!

– Как прикажете! Спустимся по лестнице в лодку. Уверен, вам дадут войти. Уверен, что они скажут вам… Ай, хозяйка!

– Что происходит?

Они подбежали в борту. Четыре лодки с солдатами подплыли и окружили Люцифер. Самая большая остановилась внизу под лестницей. На ней не было, как на остальных, английских солдат, были только моряки береговой охраны, и над ней развевался флаг Франции.

– Быстро, поднимайтесь! – приказал властный голос офицера. – Корабль стоит на якоре. Залезайте на шхуну. Схватить всех членов экипажа! Никто не должен сбежать!

– Минутку, сеньор офицер! – вышла вперед Моника, распаленная внезапным гневом, жестоким негодованием, которое горячило ее кровь. – Что все это значит?

– Черт побери! – воскликнул офицер, разглядывая ее удивленным взглядом, в котором зажглось неподдельное восхищение. – Это вы жена Хуана Дьявола?

– Я жена Хуана Бога, капитана и хозяина этой шхуны! Я знаю, что его задержали и посадили в тюрьму без причины, а теперь…

– Осторожно, ребята! Осмотрите винный погреб, есть ли там взрывчатка или оружие! – приказал офицер, избегая протеста Моники. И направившись затем к ней, объяснил: – Это меры предосторожности, сеньора. Я несу ответственность за жизнь солдат.

– Кто приказал вам схватить Хуана и завладеть его кораблем? – пыталась узнать Моника. – Что он сделал, чтобы…?

– То, что он сделал, я не знаю, и мне неважно, – высокомерно прервал офицер. И направляясь к подчиненным, приказал: – Задержите всю команду. Свяжите тех, кто будет сопротивляться! Заберите этого мальчишку.

– Только Бог волен тронуть этого ребенка! – вскинулась разъяренная Моника.

– Хватит уже! Всех задержать, и вас тоже, сеньора Бога или Дьявола, меня не интересует, как вас там зовут.

– Скорее, вас должна волновать честь вашего мундира! – с достоинством взбунтовалась Моника.

– Моника! Моника, моя бедная Моника!

– Ренато! – воскликнула предельно изумленная Моника.

Тут появился Ренато Д`Отремон, пересек борт Люцифера и подбежал к Монике, сжал в объятиях, на миг она прислонила голову к его груди, принимая защиту и неожиданную теплую дружбу. По властному знаку молодого офицера солдат поволок Колибри, онемевшего от испуга, но поведение Моники тут же стало суровым. Оттолкнув Ренато, она встала перед ним, как на дуэли, и сказала:

– Что это? Что значит весь этот ужас и произвол?

– Умоляю тебя успокоиться, Моника. Ничего не произошло, ничего.

– Как это ничего не произошло? Они арестовали корабль! Забрали Хуана. Это должно быть, какая-то ужасная ошибка. Кто все это сделал?

– Я… – мягко признался Ренато.

– Ты, ты? – удивилась Моника, исполненная негодования. – Не может быть! Ты сошел с ума! Что тебе сделал Хуан? Где Хуан?

– Идем со мной. Ты узнаешь все со временем и успокоишься. Хуан там, где должен быть!

– Капитан, капитан… Как вы чувствуете себя? Как вы? – постепенно, с усилием возвращаясь из глубокого и болезненного сна, Хуан открыл глаза, пытаясь всмотреться в окружавшую темноту. Это была почти пещера, проветриваемая через маленькую дырку, размером с глаз быка, круглую и высоко расположенную. Пещера была влажной и вязкой, на стенах была ржавчина от цепей, а по углам лежали кучи отходов. Воздух был смрадным и густым, наполненным селитрой и плесенью.

– Сегундо, это ты?

– Да, капитан. Нас схватили. Вас в Консульстве Порта. Нас в таверне Гаскон и надели наручники.

– А теперь мы где?

– В трюме Галиона.

– В Галионе? Но почему мы на Галионе?

– Кажется, нас приказали отправить в Сен-Пьер с кучей полицейских.

– Где остальные?

– В другом трюме. Нас с вами бросили сюда, потому что мы сопротивлялись.

– А я даже не успел оказать сопротивление! Но если все здесь, где Люцифер? Где Моника? Вот негодяи!

– С сеньорой Моникой не случилось ничего. С ней ничего.

– Как? Что ты говоришь, идиот? Хороши же вы! Я должен кричать, возражать, должен узнать, куда увезли Монику! Если они думают, что могут вести себя с ней, как с какой-нибудь…!

– На Галион пришел один, к которому обращались «дон Ренато Д`Отремон и Валуа». Пока нас везли, я слышал, что тот сказал, что сеньора его невестка.

Хуан встал на ноги диким усилием, несмотря на то, что его связали. От веревок на ногах остался фиолетовый след. Как тигр, он крутил головой и возмущенно бормотал:

– Ренато? Несчастный! Это Ренато, который…?

– Я не говорил, что это был дон Ренато, а сказал, что он прибыл вместе с береговой охраной и оказался на Люцифере, когда нас схватили.

– Я знал! Это был он, он!

– Капитан, пришли! – сообщил Сегундо. – Осторожнее! – Действительно, послышался шум шагов за дверью, которая быстро открылась, и кто-то жестко толкнул маленькое тело, которое Хуан сразу же узнал. Он властно воскликнул, как только железная дверь закрылась:

– Колибри, где твоя хозяйка? Где она?

– Осталась на корабле, капитан. Осталась с сеньором Ренато.

– С сеньором Ренато?

– Он прибыл, когда хозяйка разговаривала с солдатами. Он подбежал к ней, они обнялись.

– Обнялись! – повторил Хуан, выдавливая слова.

– Да, капитан. Он сказал: «Наконец, моя бедная Моника», она обняла его и заплакала.

– Нет! Не может быть! – отверг Хуан, словно это рвало его душу.

– Я же сказал, капитан, – проговорил Сегундо с горьким спокойствием. – За хозяйку не надо беспокоиться. С ней не будут плохо обращаться.

– Ты объяснишь, Ренато, почему так поступил? Что это значит? Где Хуан?

– Моника, дорогая, минутку. Я все объясню тебе, но успокойся.

– Я не могу больше! Прошло уже несколько часов, а ты так и не прояснил ничего. В который раз я прошу объяснить. Ты сказал, что это сделано по твоему указанию. Почему? Я хочу знать, почему! Хочу знать, почему ты запер меня здесь! А больше всего хочу знать, где Хуан! Ты объяснишь мне наконец?

– Я все тебе объясню, но дай мне сказать. Я не могу сразу ответить на десять вопросов. Ты не хотела бы присесть и выслушать меня?

Моника замолчала и вздохнула. Они находились в просторной комнате с побеленными стенами с деревянными решетками, с блестящими полами из красной плитки. Этот дом одиноко стоял посреди сада, на окраине Розо, массивная постройка, которая возвышалась у подножья горы, из распахнутых окон виднелся великолепный вид порта, бухты и моря.

– Ты пытаешься свести меня с ума, Ренато?

– Я изо всех сил пытаюсь исправить следствия моего греха непонимания, эгоизма, гнева, жестокости. Это странно и прискорбно. Мне не верится, что я мог быть таким жестоким, безжалостным, и что я сделал с тобой, моя бедная Моника.

– Если бы ты объяснил яснее… – Моника теряла терпение.

– Сейчас я говорю понятно. Знаю, что ты будешь притворяться не понимающей, будешь обманывать и изображать геройство. Знаю, что будешь поддерживать этот фарс и отчаянно защищать Хуана Дьявола. Знаю, что ты святая и мученица.

– Ты совершенно ошибаешься, Ренато. Я, я…

– Ты невинная жертва. Я совершил преступление, кинув тебя в руки Хуана; если нужно, я пойду против тебя самой и освобожу от этого мерзавца.

Ренато говорил дрожащим голосом, хотя взгляд голубых глаз был спокоен и ясен. Он хотел вырвать ее из этой ужасной атмосферы, исправить зло, но Моника отвергла это, глаза ее вспыхнули гневом:

– Хуан не мерзавец! Ни ты и никто не можете говорить о нем так! Где он, что ты сделал с ним?

– Ему ничто не угрожает, с ним ничего не сделали. Впрочем, начну с того, что скажу, что освобождаю тебя от усилий играть роль обеспокоенной жены.

– Я не играю никакую роль! У меня нет жалоб на Хуана!

– Если бы я мог поверить, что ты говоришь правду, то возблагодарил бы Бога, услышавшего меня. Не представляешь, как я молился всей душой, в каких ужасных отчаянных часах жил с тех пор, как узнал правду! Да, Моника, Айме наконец рассказала мне всю правду.

– Иисус! Но ты, ты…! Как ты можешь быть спокоен? – удивилась Моника, повержено падая в ближайшее кресло.

– Моя боль и разочарование обрели необходимое спокойствие. В этом нет заслуги. Я так переживал и вообразил наихудшее, с такой силой поверил в ужасный обман. Обман другого характера, пойми меня. Да, Моника, я обезумел, ослеп, впал в отчаяние. Только сумасшедший мог поверить, что ты, такая чистая, великодушная, была способна вот так отдать себя. Прости меня, Моника, что я был так глуп. Если я преследовал тебя, безжалостно ополчился, если стал зверем, то лишь потому, что виновна во всем была Айме, только она виновна.

– Но Ренато… – в полном замешательстве пыталась возразить Моника.

– И на самом деле она не так виновата, а виновна в грехе эгоизма, непростительной легкомысленности. Виновата, как избалованная девочка, способная сбросить на тебя груз всей ответственности, а еще в том, что она по-настоящему неверная и легкомысленная жена. Я тоже сильно страдал и не мог понять страданий других. Из-за этого я бросил тебя в пропасть, кинул в объятия этого дикаря.

– Послушай, Ренато! – Моника пыталась остановить поток объяснений, смысла которых еще не поняла.

– Я выслушаю тебя, но позволь мне закончить. Я был более, чем несправедлив, был даже бесчеловечен. А тем более с тобой, и это ранит и укоряет еще сильнее. Именно тебя я должен благодарить и почитать. О, я не скажу больше ни слова, ты не должна больше слушать, но я знаю все, и ничего не хочу скрывать. Знаю, и на коленях прошу тебя не смущаться, любви никто не должен стыдить, нет ничего в моей жизни прекраснее, чем любовь, которую ты могла мне дать.

– Замолчи, Ренато, замолчи!

Она поднялась, ее щеки горели, губы подрагивали, она чувствовала, что земля под ногами зашаталась, завертелись стены, в висках застучала кровь. Неописуемая смесь ужаса, стыда, смятения, желание умереть, чтобы возродиться без этого прошлого, а Ренато улыбался, словно только что сорвал цветок:

– Благодарю тебя, Моника. Благодарю и прости. Только эти слова я и могу сказать тебе.

– Айме, Айме… Айме тебе рассказала! – как одержимая заикалась Моника.

– Она рассказала всю правду, как я уже сказал.

– Она не способна рассказать правду! – взорвалась Моника, не в силах сдерживаться. – Лицемерка, обманщица, презренная! Она еще отвратительней и трусливей!

– Может быть, но она рассказала правду, которая тебя оправдывает и доказывает твою невиновность, и я заставлю ее склонить голову перед тобой и мной. Потому что ты поймешь, что я не могу ее видеть и ценить, как раньше, и она знает. Моя мечта о ней умерла, вера в чистоту ее души развалилась на части, хотя она родит мне сына.

Потрясенная Моника прикусила язык, сжала губы, как будто чтобы смолчать, ей нужно было врезаться ногтями в себя и свою совесть. Промолчала, сдерживаемая влиянием этого слова. Промолчала, испугавшись за новую жизнь, и закрыла лицо руками. Ей хотелось узнать, что Айме рассказала Ренато, поскольку была уверена, что та рассказала только половину. Ценой усилий, едва соображая, словно через большое количество вуалей, она слушала слова Ренато, звучавшие глупо, наивно, трагически смешно, с волнением вновь обманутой души. И тут она заторопила:

– Говори, Ренато, говори! Что рассказала Айме?

– Не буду повторять того, что ты знаешь и о чем мне хочется забыть. Я был глуп и слеп, но хочу, чтобы ты знала, что все это время я смотрел на эти звезды, думал только о тебе, терзался душой от боли, которую тебе причинил. Пусть меня простит твоя чистота женщины, достойнейшей женщины, непорочной женщины. Твоя сестра рассказала все: о ревности, страхе, ребячестве, но ребячестве низком, неосознанно низком, как она сочинила интригу о так называемой любви к Хуану. Как обманула этого несчастного зверя.

– Не говори так о Хуане! – возмутилась Моника, оскорбленная дерзким словом. – Не знаешь, что говоришь! Замолчи!

– У тебя есть право сердиться, оскорблять меня. У тебя есть долг защищать его по моей огромной вине и вине ничтожной Айме. Этот человек – твой муж, муж перед Богом и людьми, хозяин и друг твоей души. Для разрыва связи, которая тебя соединяет с Хуаном, необходимо аннулировать брак.

– Замолчи! Замолчи! – раздражалась Моника.

– Прости, но мне нужно знать. Ты в состоянии бороться? Чтобы освободиться от него.

– Ты не должен освобождать меня! Не должен вмешиваться в мою жизнь! Не должен ничего делать! Верни меня к Хуану, Ренато, верни к Хуану!

Сердце кричало, рвалась душа, поток диких чувств накрыл ее, когда Моника произносила эти слова, а смущенный Ренато Д`Отремон отступил, но успокоился, думая, что понимает.

– Возможно, я не имею права просить тебя довериться мне, но в любом случае, ради твоего же блага прошу сделать это. Я сделаю все, чтобы ты освободилась, спаслась. Не будь сейчас слепа от гнева.

– Я не в гневе, ты совершенно ошибаешься. Но Хуан не тот, кем ты его воображаешь. К тому же, это мой муж и нечего больше выяснять.

– Ты пытаешься сказать, что испытываешь к нему чувства нормальной жены?

– Я ничего не пытаюсь, а хочу, чтобы ты оставил нас в покое!

– Было бы забавно, если бы это было правдой, – с нескрываемой горечью заметил Ренато, но тут же: – Нет, Моника, ты не можешь меня обманывать. Айме рассказала правду, которую ты не отрицаешь: Хуан Дьявол для тебя чужак. Теперь твоя рана очень глубока, я знаю, ты храбро это отстаиваешь. Иначе бы не терпела это ради любви к сестре или ко мне.

– Не говори об этом больше! – гневно возмутилась Моника.

– Еще я понял, что приобрел твою любовь с примесью ненависти. Мы были бесчеловечны, но почему ты согласилась на эту свадьбу? Никакая женщина в мире не выдержала бы! Как тебе удалось?

– Ты бы убил Хуана и сестру. Твой рассудок был на грани.

– Я лишь хотел вырвать правду, которую она знала! Почему ты не рассказала? Я повел себя как безумный, но это случилось потому, что обстоятельства свели меня с ума. Когда я увидел, что ты согласилась на предложение Хуана, то должен был думать, что ты его любишь, любила или совершила грех прелюбодеяния, в этом случае, возможно, не мне следовало наказывать тебя неравным браком, хотя это было бы справедливым. По крайней мере, ты поняла мое доброе намерение и не пошла против.

– Хорошо, но ты не ответил на мой вопрос: где Хуан?

– Посмотри туда, в то окно. Посмотри туда, где порт, на море, рядом с Фортом. Что ты видишь?

– Береговую охрану… Охрану под французским флагом…

– Корабль Галион, первый часовой берегов Мартиники, чтобы сражаться с контрабандой и другими действиями, где руки Хуана не были чисты. Его грехи простительны, но они должны быть искуплены. Хуан там.

– На Галионе? Задержан? В тюрьме?

– По требованию губернатора Мартиники он едет в Сен-Пьер давать отчет по обвинениям, по которым он попросил его экстрадиции у Колониального Британского Правительства Доминики.

– Ты на него заявил, ты? Ты обвиняешь его?

– Единственное, в чем смог его обвинить. Я сделал возможное и невозможное, чтобы вернуть тебя, когда узнал правду, и вдобавок об обстоятельствах болезни, по словам доктора Фабера ты страдала…

– Ренато, этот корабль уехал. Он увез Хуана! – встревожилась Моника.

– Конечно. Хуана и всех членов экипажа.

– Но этого не может быть! Его увезли туда, а я, я…!

– Мы выйдем завтра или послезавтра на корабле, на котором будут все необходимые удобства.

– О нет, нет! Не увидев его? Не поговорив? Нужно остановить этот корабль! Мы немедленно выезжаем!

– Немедленно невозможно. Я сказал завтра или позже, потому что ожидается пассажирский корабль и…

– Люцифер готов.

– Вижу, ты неумолима. В конце концов, раз ты так настаиваешь, то мы вернемся на Люцифере, как только организуют команду, чтобы выйти в море.

– Где ребята Хуана? Сегундо мог бы вести и Колибри. Почему ты оторвал меня от них? Почему позволил тем людям схватить их?

– Я ничего им не сделал. Члены экипажа Люцифера схвачены и отправлены с капитаном под надзором береговой охраны, как ты видела. Не говори, что будешь помогать Хуану.

– Хуан был добр с тем ребенком, великодушен и человечен со всеми, кто от него зависел, – усердно защищала Моника. – На Люцифере не было жестокости, как на твоих землях в Кампо Реаль. Лучше я помолчу, Ренато, но ты на самом деле ничего не знаешь, не понимаешь. Кто есть Хуан, какой он.

– Поразительный, правда? – намекнул с тонкой иронией Ренато.

– Да. Хотя ты и не можешь поверить и понять, но говоришь верное слово: поразительный.

– Я не знал тебя как актрису, Моника. Я нахожу очень тонкой и женственной форму твоей мести. Твое восхваление достоинств этого негодяя, дикаря…

– Хуан не негодяй и не дикарь! – взвилась Моника по-настоящему гневно. – Хуан лучший человек, которого я знала!

– Моника, как далеко ты хочешь зайти? Понимаю, ты должно быть, сошла с ума, расстроена. Ты другая, да, другая, совершенно изменилась. Все в тебе другое, начиная с цветастого платья, глупого, несвойственного женщине твоего положения, хотя ты и выглядишь в нем красивой, словно твое презрение и красота хотят меня наказать. Сделай это, сделай. Я заслуживаю, потому что не понял твою любовь, не сумел тебя полюбить!

Ренато Д`Отремон порывисто приблизился к Монике, но она отступила, на миг в его глазах засиял свет и потух, словно погасла мимолетная мечта. Затем он взглянул на нее, повернул голову, словно правда его смущала:

– Моника, ты можешь сказать, любишь ли Хуана?

– Люблю ли его? Не знаю, это неважно. Он не любит меня, и никогда не полюбит.

– Что ты сказала? – спросил удивленный и смущенный Ренато. – В таком случае, он так поступил… почему он так поступил? Почему?

Моника вновь сжала губы, прищурилась, и на миг ее лицо отразило другую Монику, страдающую, покорную, связанную обещанием молчать. Но это было лишь на миг. Новая женщина вновь вернулась и на произнесла двусмысленно:

– Не все ли равно, что чувствует он или я? Правда в том, что у меня нет никаких жалоб на Хуана. Хорошо или плохо, но ты вручил меня ему, и это налагает на меня обязанности жены. По той или иной причине я поклялась на коленях перед алтарем, а для меня мои клятвы имеют значение.

– Хорошо. Все, что я сейчас сделал, направлено на то, чтобы исправить мою ошибку, вытащить тебя из ада, куда я вверг тебя, а теперь этот ад тебя радует.

– Когда ты швырнул меня, я предпочитала сто раз умереть, чем чувствовать себя в руках Хуана, – вспоминала взволнованная Моника. – Вдобавок ко всему наихудшему, самая ужасная агония была для меня даже лучше, чем то, что этот человек волочил меня по дороге, через моря, как мог тащить свою добычу вандал. В стенах каюты Люцифера я плакала и умоляла, терзая тело и душу, прося Бога послать мне скорейшую смерть. Если бы ты тогда побежал за мной, если бы настоящее чувство справедливости и человеческого милосердия владело тобой, чтобы остановить нас, я бы поцеловала следы твоих ног. Но в этом мире уместность имеет свое время и час.

– Что ты хочешь сказать? – сетовал Ренато.

– Мы заранее должны думать прежде, чем совершим зло. Такую ошибку, как твою, исправлять уже слишком поздно, будет только хуже. Ты понимаешь?

– Должен понимать. Ты прекрасно разъяснила, – огорченно согласился Ренато. С иронией он заметил: – Полагаю, тебе не помогли мои горячие извинения, с помощью которых я всей душой хотел вырвать тебя из примитивного романа с Хуаном, этим грязным лодочником.

– Часто грязи больше во дворцах, а в скромном деревянном Люцифере больше света, – гордо упрекнула Моника. – Слава Богу, теперь я другая, Ренато. Я жена Хуана Дьявола или Хуана Бога, как я зову его. И поскольку я его жена, и знаю, что ты жестоко осудил его за незначительные грехи, тогда как он мог осудить других за более тяжкие грехи, и не осудил. Раз его подвергают гонениям и снова несправедливо плохо обращаются, то мне больше ничего не остается, как быть с ним, встать на его защиту против предъявленных обвинений и бороться за его жизнь и свободу. Если ты хочешь на самом деле что-либо сделать для меня, то найми экипаж корабля и позволь мне немедленно поехать туда, где находится он.

– Я доставлю тебе это удовольствие! – согласился Ренато с оскорбленным достоинством. – Возьму на себя хлопоты, о которых ты просишь. Мы выйдем в море на твоем чудесном корабле и сделаем все возможное как можно быстрее.

– Это единственное, за что я буду благодарна тебе всей душой!

В дверях Ренато обернулся, чтобы посмотреть на новую Монику, чувствуя неожиданную злость, такую болезненную, досадную, тонкую горечь провала, что не выдержал и сказал ей иронично:

– Благодарю тебя, что напомнила еще раз, какой я несвоевременный и неумелый. У твоих ног, Моника!

– Осторожнее, Колибри! Подойди. Уйди с дороги. Если тебя заковали в одну из этих цепей, то ты не сдвинешься.

– Что это, капитан? – спросил Сегундо смущенно.

– А что еще, кроме бури?

Сметаемый ветром, сотрясаемый огромными волнами помрачневшего моря, окруженный зловещей напастью неожиданной бури, скрипел Галион, содрогаясь от самого киля до бизань-мачты.

– Какое ненастье! Понятно, мы переживали бури и похуже, но не в таком жестяном корыте.

Сегундо Дуэлос говорил и смотрел на Хуана, со скрытым и беспокойным волнением ожидая его мнения, но капитан Люцифера, казалось, не имел ни малейшего желания отвечать ему. Не скрывая тревоги, Сегундо сказал:

– Я уже не слышу двигателя этой проклятой лодки. Вы слышите, капитан?

– Нет, мы давно остановились. Кажется, мы дрейфуем, да еще отклонились, потому что если бы шли по прямой, то уже были бы в Сен-Пьере.

– Хотите сказать, мы потеряли курс? – В этот момент жесткий удар моря врезался в корабль, и испуганный Сегундо спросил: – Слышали, капитан? Что это было?

– Винт снаружи воды… – объяснил Хуан с бесчувственным спокойствием.

– Потеряно управление! Можно пойти ко дну! Слышите, капитан? Мы можем утонуть!

– Дай Бог! В конце концов, это способ покончить со всем.

– Нет! Нет! – протестовал испуганный Сегундо. – Я не трус, вы знаете, что не трус, капитан, но я не хочу здесь умереть пойманным и заключенным, как крыса! Если мы идем ко дну, то пусть нас хотя бы отпустят! Откройте! Откройте! Выпустите нас из этой норы! Мы не хотим умирать здесь! Откройте!

Теряя рассудок в панике, отчаянии и злобе, Сегундо подошел к двери трюма, толкая, пиная ее ногами, пока позеленевший от страха Колибри обнимал Хуана, который молчал, неподвижно и подавленно наблюдая за помощником.

Два человека открыли дверь. Один – надзиратель, а другой – молодой офицер, который сурово посмотрел на задержанных и спросил:

– Кто тут кричит?

– Я! Мы не хотим умереть раздавленными и запертыми в этой норе!

– Отлично. Освободи его, отведи наверх и дай работу. А ты? – Офицер нацелился на Хуана. Как два клинка скрестились их взгляды. – А ты не кричишь? Не протестуешь? Не боишься умереть здесь, как крыса?

– Я не боюсь ничего. Освобождайте, если хотите!

– Я могу проехаться тебе по морде за наглость! Но не буду, освободи его. Жаль терять такие руки, когда наверху не хватает рабочих сил. Делай работу, пока не окочуришься, а если он сделает что-нибудь против тебя, застрели, и позаботься об охране, потому что ты отвечаешь жизнью, если он что-то сделает.

Наконец упали кандалы, которые держали Хуана. Секунду тот растирал онемевшие руки, посиневшие запястья. Вдруг жесткий удар моря прошелся по люкам, омывая погреба. Галион задрожал, словно раскололся пополам, все в страхе растянулись, поскользнувшись на узких железных лестницах, затапливаемых с каждым ударом волн. Хуан взбирался последним, неся Колибри, как груз. Он вдыхал полными легкими; вода разозлила его, хлестала по лицу, окружила, окунула его. Вцепившись в люк, он смог увидеть наконец палубу, смываемую волнами. Горой вздымалась мощная волна, яростно свистел ураган, небо почернело, бешено раскачивающиеся фонари едва светили.

– Человек в воде! – крикнул взволнованный голос моряка. – Капитан, капитан!

– Капитан ранен! – сообщил офицер. И повысив голос, позвал: – Рулевой, рулевой!

– Рулевой в воде! – сообщил отдаленный голос.

Вопреки яростной стихии, Хуан, цепляясь за выступы, веревки, доски, продвигался вперед, защищая мальчика, дрожавшего рядом, сопротивляясь напасти волн, которые с каждой секундой грозили утащить его. К командному пункту его привел инстинкт, который был сильнее воли. Человек с разбитой головой лежал возле штурвала. Офицер склонился над раненым, а затем поднял взгляд на подошедшего человека и спросил:

– Что вы здесь делаете?

– А вы, что делаете? Беритесь за штурвал. Здесь рядом скалы. Мы вот-вот ударимся о них! Не видите? Мы скоро пойдем ко дну!

– Я знаю, но я не лоцман! – отчаялся офицер. – Возьмитесь вы за штурвал! Сделайте что-нибудь!

– Пусть заведут двигатели!

– Они уже не работают. Во всех котлах вода!

– А паруса?

– Я не моряк и ничего не знаю. Все, кто мог знать, погибли. Я даже не знаю, где мы находимся!

Руки Хуана схватили штурвал, уводя корабль от неминуемого толчка. Глаза посмотрели на мрачный горизонт, затем взгляд метнулся на мореходную книгу над головой, и он принял молниеносное решение:

– Соберите людей, всех, кто может работать! Пусть откроют все люки, пусть откачивают воду! – и, повысив голос среди грохота бури, крикнул: – Сегундо, Угорь, Мартин! Где вы? Сюда, скорее!

– Мы здесь, капитан! – ответил появившийся Сегундо.

– Поднимите маленький парус у носа! Установите его, осторожнее на ветру! Нужно взять другой курс, хоть и бешеная буря! Сегундо, возьми командование над теми, кто на парусах. Мартин, ты на насосах. Вычерпывать воду!

Словно дельфин, Галион прыгал на волнах; словно акула, он избегал ударов ветра, несущих его на грозные скалы. Ураганный ветер кружился над единственным парусом на носу корабля, давая ему огромные силы, молния сверкнула в мрачных тучах, освещая фиолетовым светом человека у штурвала.

– Сожалею всей душой, Моника, но порт закрыт из-за бури и нет разрешения кораблям выходить в море.

– О! А корабль, где находится Хуан? – с нескрываемым волнением спросила Моника.

– Ну, представь себе. Если они поторопились, то скорее всего, не попали в непогоду.

– А если они не смогли добраться до Мартиники, если буря, о которой ты говоришь, застала их в море?

– Это было бы печально, но не думаю, что ты должна сильно грустить. Полагаю, Хуан не боится непогоды.

– Хуан не боится никого и ничего! – воскликнула Моника.

– Хорошо, да восхвалим Хуана! – нетерпеливо заметил Ренато. – Еще одна причина, чтобы тебя успокоить. В конце концов, все сводится к паре дней задержки.

– Пусть Хуан будет в тюрьме, да?

– Естественно, ведь он задержан, и его дело будет рассматриваться на судебном процессе, но не раздражайся так, тем более, что Хуан не впервые в тюрьме. Я сам вытащил его оттуда, а эти дни заточения, которых он избежал только по моей доброй воле, не представляют собой ничего особенного, а он только заплатит мне долг.

– Ты освободил его из тюрьмы?

– Да. Почему ты так удивляешься? У меня было прекрасное чувство к Хуану. Я любил его с детства, несмотря на волю матери, несмотря на неблагоприятные обстоятельства, и в той поездке, которую мы совершали вместе во Францию, я стоял на борту, опираясь на ограждение, смотрел на землю, которая меня родила, уплывал прочь и думал только о Хуане. У меня было только одно желание и непоколебимое решение – вернуться и найти его, чтобы разделить с ним то, что я имел, чтобы он стал моим настоящим братом.

– Ты хотел этого, Ренато?

– Я хотел и всей душой стремился к этому. Если ты вспомнишь первые дни, когда он появился в Кампо Реаль, то найдешь доказательства моим словам. С какой радостью, надеждой, с каким чистым чувством справедливости и братства я хотел в тогда сжать его в объятьях и дать ему все, в чем жизнь ему отказала! Но это было все равно что пригреть змею, погладить голой рукой скорпиона, потому что в нем нет ничего, кроме ярости, ненависти, и я должен был признать, что мать была права, когда столько раз говорила, боясь за меня: «Ренато, остерегайся Хуана, от него можно ждать только беды».

– Только беды? – ее слова задрожали.

Возможно, на миг она поняла Ренато, приблизилась к его измученному сердцу, наверняка в глубине души удивилась чувству, которое столько лет наполняло ее сердце – ее сумасшедшая любовь к Ренато Д`Отремон странным образом превратилась в холодный пепел; с его губ сочились незнакомые ей желчные слова:

– Думаешь, Хуан сделал мне мало зла?

– Не думаю, что он умышленно сделал тебе зло. Не верю, что он ненавидит тебя. Ты же – наоборот.

– Он всегда меня ненавидел, Моника, – отрезал Ренато. – Ненавидел меня всегда, хотя я не хотел этого понимать, я закрывал глаза, чтобы не видеть в его глазах ярость, он ненавидел за вред, который я якобы причинил ему. Ненавидел за богатство, за счастье, избалованность, за мать, которая меня любила, за семейный очаг! Ненавидел за благородное происхождение и всегда ненавидел, что бы я ни делал. Это горькая правда, которую я не хотел понимать.

– Как же ты несправедлив к Хуану! Как несправедлив и слеп! Насчет него все ошибаются, Ренато. Он хороший, благородный, великодушный.

– Замолчи! Это ты ослепла. Что он мог сделать, чтобы так ослепить тебя, или почему ты лжешь и притворяешься сейчас? Каким очарованием, каким пойлом он опоил тебя, что смог украсть сердце?

– Почему бы тебе не подумать, что все это из-за того, что он добрый?

– Добрый, Хуан? Не говори глупостей. Если бы ты видела то, что вижу я… Как ты думаешь, что я сделал, чтобы найти обвинения? Я их не придумывал, лишь поискал их. В его несчастной жизни есть все: пиратство, контрабанда, беспорядки, раненые или избитые люди. Его обвиняют в играх, в ссорах, пьянстве. На Ямайке он похитил ребенка.

– Что? – воскликнула Моника. И поняла: – Колибри!

– Колибри. Значит, это правда. Одно из обвинений, которое я не смог доказать! Поэтому он остался на свободе, но обвинения дошли до Мартиники. Он забрал мальчика из хижины родственников, раня и избивая всех, кто хотел помешать его увезти.

– Его палачи! – взвилась Моника, которая не могла сдерживаться. – Если бы ты послушал Колибри, если бы увидел и услышал душераздирающую историю его детства, то понял бы, что Хуан спас, освободил его, и это лишь малое наказание за то, что они так его эксплуатировали. Если таковы его «подлости», если в таких преступлениях его обвиняют…

– Вижу, у него есть лучший защитник, который смотрит на мир его глазами.

– Может быть, ты сказал больше правды, чем можешь себе представить, Ренато. Хуан научил меня смотреть на мир другими глазами.

– А взамен закрыл искренние глаза, которые любили меня. Почему твои щеки покраснели, словно эта мысль тебя смущает? Почему? Моника, жизнь моя!

– Не говори со мной так, Ренато! И не смотри так!

– Я знаю, что ты думаешь: я муж сестры.

– Хотя бы и думала, этого уже достаточно.

– Правда? Ты счастливая, если рассудком можешь вычеркнуть чувство! – Преодолевая ее сопротивление, Ренато взял руки Моники и заставил посмотреть в лицо, напрасно разыскивая следы любви в ясных глазах. – Знаю, ты никогда не проявляла истинных чувств, знаю, что никогда не позволяла говорить своему сердцу.

– Я всегда разговаривала с тобой сердечно!

– Больше не борись с чувством, не старайся… Говори, что хочешь, ты не убедишь меня. Я был невежей, а ты молчала десять лет. И продолжаешь молчать, – с побежденным выражением Ренато подошел к окну, посмотрел сквозь стекло, снова взглянул на Монику, и проронил горькие слова: – Буря стихла. Циклон должен уйти.

– Был циклон? Несомненно, циклон обрушился на береговую охрану!

– Надеюсь, Хуан избежал его. Я пошлю телеграмму на Мартинику и спрошу. Если погода улучшится, то мы выйдем этим вечером или завтра, тебе будет достаточно поводов, чтобы показать Хуану, какая ты преданная и примерная жена.

– Это меньшее, что я могу сделать, после того, как поклялась у алтаря! – гордо высказалась Моника. Затем, сменив тон, умоляюще прошептала: – Ренато, если бы я умоляла тебя на коленях, ты бы мог отозвать обвинение?

– Это уже не в моих силах, Моника, – грустно объяснил Ренато. – Я просил строгой справедливости, закрутил как гайки рычаги закона, и закон будет действовать. Но не переживай, потому что Хуан, как ты говоришь, выйдет на свободу. К счастью, не я должен судить его, и можешь быть уверена, мы будем жить в мире. Все будет по справедливости! Доставлю тебе удовольствие, Моника, постараюсь завершить наше путешествие.

12.

Галион рискованно шел через мрачные морские волны, отклонившись на десять километров от курса на Сен-Пьер, все еще сотрясаемый сильными шквалами повторного циклона, который длился уже несколько часов. Разбитый, без мачты, с трюмом, наполовину залитым водой, с заглохшими двигателями, он все-таки плыл со странной точностью, подгоняемый единственным парусом у носа корабля, ведомый крепкими и умелыми руками того, кто в двадцать шесть лет был самым отважным мореходом на Карибах. Внимательный к шуму, суровый и осторожный, Хуан Дьявол время от времени поднимал голову, чтобы посмотреть в мореходную книгу, которая покачивалась над колесом штурвала. За все часы жестокой битвы он словно превратился в камень, и казалось, следил только за ходом корабля. На омытой волнами палубе, цепляясь за стенки, к нему приблизился человек, и Хуан спросил:

– Что случилось, Сегундо, почему ты не на парусе?

– Он в хороших руках, капитан. Угорь и Мартин там, я подумал, раз буря стихла, то мне нужно вас заменить. Вы знаете, что капитан сильно ранен? Что рулевой и первый лоцман остались в воде? Что на борту командует только офицеришка, который задержал нас, а моряков больше нет?

– Да, Сегундо, я прекрасно все это знаю.

– Корабль, как говорится, в наших руках, капитан. И если бы не мы, то вчера ночью мы потерпели бы крушение и ударились о камни Гренадин, сели на мель, или погибли бы в самый разгар урагана.

– Да, Сегундо, знаю. Выполняй работу.

Сегундо колебался. Над горами острова Гренада ветер сметал тучи, а в розовом свете показался первый луч зари. Хуан снова сверил компас, затем приказал:

– Через полчаса ветер сменится. Проверь, сможем ли мы поднять другой парус на неповрежденной мачте, чтобы сменить курс, когда увидим, что погода меняется.

– И мы можем уехать на другой конец света! – развеселился Сегундо с нескрываемой надеждой. – Если разрешите, капитан, я возьму на себя смелость снять охрану, или то, что от них осталось. С ними мы не можем уехать далеко, о нас знают!

– Нет, Сегундо, мы не будем никого убивать.

– Капитан, это единственная возможность, которая есть у вас и у нас. Возьмем курс на континент, высадимся в Гвиане, а там пусть нас ищут!

– Нет, Сегундо, мы не будем сбегать, – и властно приказал: – Поднимай другой парус. Сегундо, делай то, что я приказываю!

– Хорошо, капитан. Я ведь ради вас, не из-за себя. Надо мной не висит судебный процесс, обвинение, мне ничего не смогут сделать, но вы так глупо суетесь в пасть волку.

– Делай, что я приказал, Сегундо. Сменим курс. В Сен-Пьере осталась дама, с которой я хочу повидаться, я бы заплатил за это любую цену!

Бунтующий Сегундо с большим трудом покорился Хуану. Его фигура исчезала, удаляясь прочь по мокрой узкой палубе. В это время с другой стороны рулевой рубки появился испуганный человек, с бледным и искаженным лицом. Взгляд измерил с ног до головы крепкую мужскую фигуру, которая внимательно вела корабль. На полу, рядом с ним, завернутый в мореходную куртку, спал негритенок, как ангел. Лицо молодого офицера передернулось от удивления, когда он посмотрел на него, затем со страхом и любопытством он посмотрел на того, кого взяли на Галион арестованным и связанным. Долго он не решался заговорить, словно боролся с двумя опасностями, с трудом сдерживая страх, пока наконец не произнес с дипломатичной улыбкой:

– Мы выбрались из этой передряги, не так ли? Буря стихла, и насколько я вижу, перед нами горы.

– Горы Сент-Катерин, Монтейн и Майклан. Вам знаком остров Гренада?

– В этом случае, самое важное, что вы знаете. Столица называется Сент-Джорджес. Я так понимаю, что это важный порт. Вы знаете, как нам подойти. – Вскоре, офицер сменил угоднический тон и беспокойно спросил: – Послушайте, почему вы сменили курс? Зачем повернули корабль? Чего добиваетесь? Если вы думаете посмеяться надо мной…!

– Успокойтесь, офицер, уберите револьвер. Уберите, или я выпущу из рук штурвал, и мы все пойдем в ад.

– Убираю. Вы злоупотребляете ситуацией. Вы не поведете корабль в Сент-Джорджес?

– Я знаю, что нам нечего там делать.

– Послушайте, – решился офицер. – Не знаю, в чем вас обвиняют и какие есть доказательства. Я лишь выполняю приказы вышестоящих забрать заключенного, следить за охраной на корабле и передать его властям Мартиники. Я знаю, что все изменилось, и мы в большом долгу перед вами.

– Но ведь это ерунда, не так ли? – заметил Хуан с тонкой иронией. – Буря уже прошла и бояться нечего. Вы увидели британские острова. Как удобно выполнить миссию, учитывая, что произошло, отправив нас в тюрьму Сент-Джорджес! Думаете, я такой дурак, чтобы сдаваться новым ищейкам, страдать от издевок и грубостей?

– Мы взяли вас как положено. О вас говорили, как об опасном человеке, – торопливо извинялся офицер. – Мне действительно жаль, что с вами так случилось. Я не собирался вести себя со всеми вами слишком сурово.

– Слишком, нет, понятно. К тому же не было необходимости. Было достаточно обычной формы обращения с теми, кто попал в ваши сети закона, у кого нет влияния, гербов и состояния. Бедные люди, бедные нищие! Зачем нас уважать? Ведь жизнь бедного человека ничего не стоит! Офицер, что значит этот корабль в моих руках для вас? Видите? Мы меняем курс. Идем на Север. Ваш британский остров остался позади. Теперь роли поменялись. Мне достаточно дать сигнал людям, чтобы те выбросили вас в море.

– Что вы говорите? Вы шутите? Чего вы добиваетесь?

– Ничего. В лучшем случае это будет вам уроком, который все равно не пойдет вам впрок. Как мало стоят офицерский титул и знаки различия, когда человек находится в беде!

– Что вы со мной сделаете?

– Ничего. Мы едем на Мартинику. Вы завершите свою миссию, только на несколько часов позже.

– На Мартинику? Но мы очень далеко, двигатели ведь не работают! Мы не сможем доехать!

– Ветер поможет. Мы плывем с парусом, который понимает только Хуан Дьявол.

– Не знаю даже, что и сказать, – заявил удивленный и благодарный офицер, которого не отпускал страх. – На Мартинику… Когда мы туда прибудем?

– Мы будем в Сен-Пьере завтра вечером, если ветер не сменится.

– Если так, полностью рассчитывайте на нашу благодарность, и если я могу что-то сделать для вас…

– Да. Наполните мою трубку табаком и велите приготовить еды для моих людей.

Хуан снова посмотрел в мореходную книгу, медленно повернул направо и посмотрел горящим взором темных глаз на широкое море, которое понемногу успокаивалось, солнце разгоняло тучи и омывало золотыми лучами его гордый лоб, широкую грудь, мускулистые руки, голову с черными вьющимися волосами, губы, которые сжимались так, словно не хотели освободиться от главной болезни его души, которая тянула нити сквозь ветра и моря к Монике де Мольнар.

– Да, здесь я заболела и чуть не умерла. На пороге смерти меня спасла его забота.

Скрестив руки, Ренато недоверчиво слушал неправдоподобный рассказ Моники в каюте Люцифера, где изменилась ее жизнь. Вся боль и надежда пережитых часов в этих стенах, казалось, возродилась, когда, соединив руки, бывшая послушница вспоминала былое.

– Жалкий уголок, Моника. У меня болит душа, что это по моей вине.

– Этот угол для меня не жалкий, Ренато.

– Если судить по твоему взгляду, то я должен признать твою правоту. Но я не могу поверить тому, что ты говоришь. Кое-что не укладывается в голове, и разум не может согласиться с этим. Знаю, ты хочешь защитить его и воздвигнуть между нами холодную стену, даже догадываюсь почему. Не нужно большого ума, чтобы понять, как ты страдала в этих стенах, жить здесь – это ужас, разделять все с человеком, который далек от твоего воспитания и привычек. Такая женщина как ты, Моника…

– Ренато, возможно, та женщина, которой я была, не могла понять Хуана. А та, которая сейчас…

– Хватит! – гневно отрезал Ренато. – Не меняются так сердца и понятия. Твое превращение – это физика, внешняя сторона, не более. Ты более красива, желанна, ты как цветок, способный пробудить чувства человека, который лишь взглянет на тебя. Но какой ценой ты этого достигла? Какими страданиями, какую жертву должна была принести, чтобы изменить то, что изменила? Кто в действительности для тебя этот человек, Моника?

– Мой муж. Ты знаешь.

– Ты делишь с ним эту каюту?

– Нет. Ну, я хочу сказать… – колебалась Моника.

– Ради Бога, прошу тебя, говори яснее! Пока ты была больна, ты была здесь, но потом? Скажи правду, не лги, Моника. Ради Бога, не лги!

– Я была здесь одна, – пробормотала Моника. – Он был для меня лучшим, приветливым и уважаемым другом.

– А! – победно воскликнул Ренато. – Ничего больше?

– Ну, после моей болезни, ничего.

– А до этого? Скажи все, Моника. На коленях умоляю, как брат, клянусь, что сказанное не использую против Хуана, если ты не захочешь. Есть в твоих отношениях с ним что-то странное, непонятное, в чем я хочу быть уверенным, и ты не откажешь мне в этом. Хуан был на самом деле твоим мужем? Ты принадлежала ему?

– Не знаю, Ренато, – сомневалась Моника, делая усилие. – Моя жизнь разбилась, разделилась. Все изменилось с той ночи. Есть смутная тень и ужас, который я безуспешно пытаюсь вспомнить. Словно я умерла, попала в глубину ада. После этого я словно медленно воскресала. До той ночи та женщина ненавидела Хуана Дьявола; другая вернулась к жизни в этих стенах и впервые увидела себя женщиной в отражении водного источника, когда руки Хуана склонили ее над водой, научили улыбаться, а глаза увидели солнце, эта женщина любит Хуана и принадлежит ему. Это правда, Ренато, правда!

Моника перестала стенать, наклонила голову, закрыла лицо руками и стояла неподвижно, слезы текли сквозь ладони, причиняя Ренато беспокойство и мучение.

– Почему ты плачешь, Моника? Из-за кого? Скажи мне, из-за кого ты плачешь!

– Что тебе это даст? Мы уже готовы отправиться в путь? Ну так поехали!

– Как прикажешь. Только дождемся сообщения из Комендатуры Порта. Они приказали провести расследование насчет береговой охраны.

– Что ты хочешь сказать? Корабль, на котором увезли Хуана, еще не прибыл на Мартинику?

– Прошел уже час, а они еще не прибыли. Но нет причин для беспокойства. Этот и другие корабли, который ехали на Юг, попали в бурю. Они все дали о себе знать, появится и Галион.

– Если не потерпел кораблекрушение! – с большим чувством и беспокойством пророчила Моника. – Если с Хуаном что-то сделала проклятая охрана, если он простился там с жизнью, я никогда не смогу простить виновных!

– Надеюсь, все не настолько серьезно, по крайней мере я избавлюсь от угрозы, что ты никогда мне этого не простишь, – проговорил Ренато неестественно спокойно. Переменившись в лице, он воскликнул: – О! Думаю, там шлюпка с провизией.

Он подошел к борту корабля, напряженная и потерявшая надежду Моника – вслед за ним. Ренато быстро отошел и разговорился с моряком, который взобравшись по лестнице на Люцифер, вручил ему сообщение. Тот прочитал его и повернулся к задыхающейся Монике.

– Твой Хуан Дьявол спасся. Вот официальная телеграмма от лейтенанта Бриттона, которому приказано было схватить и сопроводить его для передачи властям Мартиники.

– Что там говорится? О чем говорится в сообщении?

– «Галион прибыл в Сен-Пьер, преодолев бурю на Гренадинах. Капитан и пять моряков ранены. Хуан Дьявол мастерски спас положение. Прошу принять во внимание его особые заслуги». И подпись «Чарльз Бриттон, Лейтенант Британских Островов Доминики». – Прочитав сообщение, Ренато с мягкой иронией проговорил: – Длинная телеграмма и прекрасная новость для тебя, не так ли?

– А для тебя нет? Или ты хотел бы, чтобы Хуан…?

– Нет, Моника, – благородно уверил Ренато. – Я не желаю ему несчастья, вопреки всему, что хотел, хотя Хуан – все более ненавистный враг. Я не могу желать ему худого, потому что печальней всего то, что никогда нельзя до конца ненавидеть брата. Мы не можем ненавидеть свою кровь, не возненавидев себя самих, не чувствуя боль, которую причиняем, – он сделал паузу и, успокоившись, предложил: – А теперь я исполню твое желание и прикажу отчаливать.

– Что? Вы? Одна?

– Да, губернатор, совершенно одна. Моя бедная свекровь чувствует слабость.

– Она известила и попросила меня…

– Еще об одном приеме. Но задержалась с ответом. Она устала. Отдыхает, и я решила занять ее место. Полагаю, для вас это то же самое. – Мягкая, учтивая, с изящной улыбкой на свежих губах, отвечала Айме на беспокойные вопросы губернатора Мартиники, а затем повернулась к единственной спутнице: – Подожди там, Ана. Уверена, сеньор губернатор примет меня, мы немного поговорим.

Старый губернатор стоял в нерешительности. Шел восьмой час вечера, тихо слуга-негр зажег большие светильники в кабинете, чей свет показался Айме де Мольнар красивее некуда. Не дожидаясь приглашения, она прошла через приоткрытую дверь, оставив смуглую служанку.

– На самом деле, молодая сеньора, боюсь, мы исчерпали эту тему сегодня утром, – попытался извиниться смущенный губернатор. – Откровенно я сказал донье Софии, оставил на столе письма, но дело становится все сложнее и безнадежнее. Кроме того, все словно сговорились придать ему театральность.

– В таком случае, правда, что говорят? Хуан вел себя героически? Спас корабль?

– Если верить Чарльзу Бриттону, то мы должны наградить Хуана Дьявола.

– А почему мы не должны верить ему?

– Это поведение не сочетается с обвинениями, которые ему предъявили, а богатое воображение и общественное мнение обернется против вас, особенно против Ренато и вашей сестры.

– Но имени Моники нет в деле.

– Кому теперь неизвестно, что она ключ ко всей истории? Судьи и свидетели хотят, чтобы кто-то проболтался. Поэтому я не хотел возбуждать дело и изо всех сил сопротивлялся настойчивости Ренато Д`Отремон. Но все зашло слишком далеко, чтобы идти на попятную, а теперь… Теперь вы узнаете, до какого позора все это дойдет!

– А если бы я попросила вас о большом личном одолжении?

– Я в вашем распоряжении, но прошу вас…

– Я бы хотела поговорить наедине с Хуаном Дьяволом. Конечно, речь идет о личной встрече. Почему бы мне не дать эту возможность?

– Вам? Именно вам? Не возбудит ли это еще большие пересуды?

– Но если никому не сообщить…

– Как бы это не скрывать… Такая женщина, как вы, не сможет проскользнуть незамеченной.

– Но я могу поменяться одеждой со служанкой, воспользоваться ночной темнотой, с головой закутаться в шаль. Обязуюсь сделать это с полной осмотрительностью. Если вы дадите мне пропуск, я беру на себя остальное. Никто не узнает. Пусть это останется между нами, а двое смогут молчать. – Она приблизилась к нему с кокетливой улыбкой, обволакивая ароматом духов, и усмехнулась, увидев трясущиеся старческие руки. – Я буду вам благодарна всю жизнь, губернатор. Я совершенно уверена, что смогу все изменить. Пропуск, на котором будет ваша подпись, печать и…

– Хорошо. Подождите…

Губернатор подписал. Все еще нерешительно он смотрел на победно улыбающуюся Айме, которая почти вырвала бумагу из его рук.

– Сен-Пьер, Сен-Пьер, правда?

– Да, Моника, мы приехали. Но если у меня есть право хотя бы дать хороший совет или попросить о чем-либо, прошу тебя поехать в Кампо Реаль. Твоя мать ждет тебя. Твоя обеспокоенная сестра осталась там, моя мать…

С внезапной решимостью, взяв Монику за руки, Ренато говорил, его умоляющий голос дрожал, прерывался от волнения. Но Моника отошла, уклонилась от рук и решительно отказалась:

– Я не уеду из Сен-Пьера, не покину Хуана. И если ты действительно что-то хочешь сделать для меня, если я могу просить, умолять, то помоги мне навестить его этой ночью. Мне нужно его увидеть, поговорить, узнать, что он думает и как себя чувствует. Ты сможешь сделать, мне это нужно. Я сойду с ума, если откажешь!

– Хорошо, Моника, успокойся. Не нужно так умолять. Я сделаю все возможное. Думаю, как законная жена Хуана Дьявола, у тебя есть право посетить его. И если нужно, я сам проведу тебя.

Увлекая за собой служанку, пряча свое лицо и фигуру в широкую шелковую шаль, Айме поспешно спустилась по широким лестницам дома губернатора и вышла через боковую дверь, избегая зевак и офицерской охраны у входа. Там стоял ее экипаж; хозяйка и служанка быстро сели в него, и Айме приказала кучеру:

– Послушай, Сирило. Разворачивайся очень медленно. Нам нужно завернуть за Госпиталь и подойти к Форту Сен-Педро. Когда прибудем туда, я скажу, что делать дальше. Поезжай, трогай!

– Ай, хозяйка! – запричитала напуганная Ана. – Вы словно хотите попасть в большую беду.

– Опусти занавески и раздевайся, – напомнила раздраженная Айме. – Поменяемся одеждой. Давай сюда блузку и юбку. А ты оденешь мою одежду и завернешься в накидку. Давай косынку. Нет, погоди! Я закрою лицо накидкой. Возьми вот эту вуаль.

– Ай, хозяйка, хозяйка! – жаловалась Ана. – Вы совсем сбили меня с толку.

– Делай без замечаний то, что я говорю, дура! У нас считанные минуты. Когда мы подъедем к Форту, я спущусь. Я оставлю тебя одну, а ты подними занавески, чтобы я тебя видела. Накрой хорошенько лицо вуалью и спрячь руки. А еще лучше одень вот эти перчатки. Ты прокатишься по главным улицам: от Набережной Порта до Авеню Виктора Гюго. Я хочу, чтобы тебя видели и поверили, что это я проезжаю.

– Но, хозяйка…

– Сен-Пьер – скопище слухов. Не хватало еще чьих-то комментариев. Все знают карету Д`Отремон. Ладно, уже приехали, через полчаса возвращайся на это место. – И повысив голос, продолжала комедию: – Сирило, минутку. Я оставляю Ану, чтобы она сделала кое-какие поручения. Узнай адрес швеи, Ана. Через полчаса мы вернемся за тобой. – Она спрыгнула на землю и приказала. – Поезжай, Сирило! Езжай по центру и нигде не останавливайся. Поторопи лошадей.

Рядом с мрачной крепостью Айме осталась одна. Никто не видел ее на пустынной улице. Часовой охранял калитку, дрожал свет горелки. Завернувшись с головой в шаль, Айме де Мольнар подошла к человеку и властно сообщила:

– У меня разрешение от сеньора губернатора, чтобы срочно увидеть задержанного Хуана Дьявола!

– Губернатора нет в городе, Моника. Он ненадолго выехал в Фор-де-Франс и останется там на несколько дней. Я только что говорил с секретарем.

– А кто будет исполнять его обязанности?

– По-видимому, никто. Только он исполняет обязанности, и его подписанное разрешение может помочь попасть в тюрьму накануне суда. Сожалею, Моника, всей душой сожалею.

– В таком случае, хочешь сказать, что сдался?

– Мне ничего не приходит в голову. Юридические дороги для меня закрыты.

– А ты, естественно, не знаешь других путей. Хорошо, Ренато. Благодарю тебя за все. В таком случае, оставь меня.

Ренато вскочил было на ноги и сделал к ней шаг, чтобы остановить ее. Они были в Сен-Пьере, в прихожей маленького дома рядом с пристанью, где много лет жил нотариус Педро Ноэль. Ренато привез Монику в знакомое место подальше от гостиниц, чтобы избавить от любопытства вокруг ее имени. Из единственного открытого окна доносился шум небольшого, густонаселенного городка, а в дверях ветхой обстановки показалась фигура знакомого Педро Ноэля, уставшие глаза которого выразили глубочайшее удивление:

– Моника, Ренато! Какая честь!

– Простите, что пришли так неожиданно в ваш дом, Моника хочет добиться невозможного. Ее единственное желание – увидеть Хуана этой ночью. Но губернатор уехал в Фор-де-Франс, а только он может дать нужный пропуск.

– Простите, но мне трудно понять, что вы говорите, Ренато.

– Меня не удивляет ваше изумление, Ноэль. Но ничего страшного. Моника преподносит все больше и больше сюрпризов.

– Я вижу. Ваше поведение в самом деле поразительно. Думаю, смогу вам помочь, дочь моя. Кто сделал закон, тот сделал и ловушку. Я добьюсь, чтобы вы поговорили ночью с Хуаном.

– Ноэль!

Моника подошла к нотариусу, благодарно протянув руки, а старый служитель семьи Д`Отремон позволил себе говорить откровенно:

– Расскажите все. Все! Я тоже страдаю и переживаю за судьбу человека, который еще мальчиком волновал меня. Я тоже думаю, что в глубине души, Хуан…

– Хватит! – грубо прервал Ренато. – Не нужно хвалебных песен. Достаточно слов Моники. Ваши заявления совершенно несвоевременны, Ноэль.

– Простите меня, Ренато, но не всегда можно промолчать, – напомнил Ноэль с достоинством, делая усилие, чтобы не терять спокойствия и вежливого тона. – В конце концов, простите, мы приступаем к делу. У дверей стоит экипаж. Пойдемте со мной, Моника, нужно воспользоваться предоставленной возможностью.

– Я тоже пойду, – заявил Ренато.

– Не нужно, – отказалась Моника.

– Я пойду, хоть ты и не хочешь. Я не сделал еще ничего, чтобы ты сейчас отвергала мою помощь, в которой ты нуждаешься.

– Я не хочу ранить твои чувства!

– У тебя свой план, а у меня свой, Моника. Не буду тебе мешать или вставать на пути, как ты, вероятно, считаешь. Наоборот, мне хочется, чтобы ты делала то, что велит тебе совесть. Позволь мне успокоить свою. Если Ноэль совершит чудо и получит разрешение войти в Форт Сан-Педро, то я оставлю тебя наедине с Хуаном.

– Хозяин, хозяин, посмотрите туда, – по зову Колибри Хуан медленно поднялся из темного угла, где отдыхал. Это было огромное полуподземное помещение, находящееся в самом сердце скал, которые служили основанием старого замка Сан-Педро. Это была одна из крепостей, сооруженных на том месте, где пригвождались флаги конкистадоров колониальных правительств Карибских островов. Низкий потолок, сырые стены, сквозь длинные прутья решетки прямо над головой мальчика виднелся гранитный пол просторного двора и арка входа. Мигающий свет фонаря высветил силуэт женщины, которая разговаривала с охранником, показывала бумагу, еще сильнее завернула красивое тело в шелковую накидку и проследовала за часовым, несшим ключи.

– Это хозяйка, – указал Колибри.

– Моника? Моника здесь?

– Я уверен, что она пришла к нам, капитан. Она не хотела, чтобы солдаты меня схватили. Она очень хорошая.

– Замолчи!

Сердце Хуана забилось сильнее. Он усиленно напрягал зрение, чтобы в темноте лучше разглядеть. Высокая, стройная, изящная и чувственная женщина приближалась, в воздухе что-то пронеслось, чего он не узнавал в цветных юбках, что не соответствовало простоте ее одежды. Сердце озарила безумная надежда. С каждым шагом оно трепетало сильнее, оживало, разгоняя горячую кровь. Как удар золотого клинка, как острую боль, он чувствовал, что любит эту женщину, волнуется из-за нее, ждет ее и представлял уже сотни объяснений и извинений. Сдерживая дыхание, он увидел, как открылась решетка, поднялась рука часового, чтобы поставить длинную горящую свечу в подсвечник, и отступил, пропустив женщину, которая подходила в красноватом и дымящемся освещении.

– Хуан, мой Хуан!

Айме бросилась в его объятия, которые ее не оттолкнули и старались не сжимать, сдержать волнение. Освещенная надеждой душа Хуана вздрогнула, и тут же провалилась будто в пропасть. От удивления он прошептал:

– Ты… Ты… Это ты!

– Кроме меня, кто мог прийти к тебе, где бы ты ни был? Кто еще любит тебя всей душой, Хуан! Всей душой!

– Где-то здесь, осторожнее, – говорил старый Ноэль. – Дайте руку, Моника, этот пол очень скользкий, но именно в этом дворе нам нужно ждать.

– Вам не дал этот человек никакой бумаги? – спросил Ренато притихшим и угрюмым голосом.

– Он не может дать. На нем ответственность за всех заключенных, как у начальника крепости, у него нет полномочий подписывать пропуска. Даже в этом деликатном случае он осмелился дать словесный приказ и у нас есть возможность во время смены караула. Сейчас я поговорю с тюремным часовым, у кого ключи. Пятнадцать минут двор не охраняется солдатами, за это время Моника может войти в тюрьму и поговорить с Хуаном без свидетелей, а мы подождем.

– Да, да, благодарю вас от всей души! – заверила Моника.

– Подождите-ка, – заметил Ноэль. – Думаю, в тюрьме есть посетитель.

Во дворе красноватый луч светильника осветил крытую повозку. Они стояли в углу огромных стен, а над их головами по узкому коридору ходили часовые охраны.

– Как только уйдут любопытные, мы подойдем ближе, и вы войдете в камеру, Моника, – сказал нотариус. – Я так понимаю, что он заперт с мальчиком, который был юнгой на корабле. Остальные в другом дворе.

– Пожалуйста, помолчите!

Задержав дыхание, Моника надеялась расслышать доносившиеся голоса, разобрать слова и фразы, но слышала лишь монотонный шаг часовых, а жадные глаза видели только освещенную решетку, где двигались расплывчатые образы.

Хуан резко расцепил ее руки на шее, словно этим хотел вырвать душившую горло досаду, словно она вылилась в грубом порыве на ту, которая побледнела перед его жесткостью.

– Зачем ты пришла? Чего ищешь? Кто тебя послал ко мне? Твоя сестра? Муж?

– Хватит, Хуан! Никто мне не приказывал, я пришла по своей воле, потому что хочу быть с тобой, потому что не хочу быть соучастницей замышляемой подлости против тебя. Я уже сказала, крикнула, что пришла потому, что люблю тебя! Люблю тебя, хоть сотни раз ты презираешь меня, отвергаешь меня, отвечаешь оскорблениями на мои сердечные слова. Подвергая себя опасности, я пришла, а ты так выражаешь благодарность? Если бы ты знал, как я страдала, плакала, что не осмелилась уйти с тобой! Я плохо поступила, знаю. Заслуживаю твоих оскорблений, но не ненависти; заслуживаю гнев, но не подозрительность. Разве не потому я здесь, что люблю тебя и не могу жить без тебя?

– А твоя сестра? Где твоя сестра?

Хуан остановил бросившуюся в его объятия Айме, решившую, что сломила его сопротивление. Крепче железного забора был грубый вопрос, властно ударивший хлыстом:

– Где твоя сестра? Что делает? Она заодно с Ренато, да? Это она сделала? Это была она?

– Это все, что пришло тебе в голову вместо ответа? – спросила оскорбленная Айме.

– Я не отвечаю, а спрашиваю! Что ты знаешь о Монике? Это была ты с Ренато на Доминике? Или он один искал ее? Чем вызвано все это? Письмом Моники, да? Ради Бога, говори!

– Это все, что тебе интересно? – упрекнула возмущенная Айме. – Моя любовь, безумие, присутствие здесь, чему я подвергаюсь – ничего не значит для тебя? Ты неблагодарный негодяй, а я идиотка! Какое мне дело до того, в чем тебя будут обвинять и судить продажные судьи, которые навсегда посадят тебя в тюрьму? Какое мне дело, что будет с тобой, если ты такой неблагодарный?

– О чем ты говоришь, Айме? – спросил ошеломленный Хуан. – Что ты сказала?

– Что ты дурак, мечтатель, ребенок, которого любой обманет! Тебя интересует Моника, волнует, что она думает о тебе, пытаешься выяснить, она ли донесла на тебя, не так ли? Только идиот может спрашивать подобное.

– Почему идиот? Я ничего ей не сделал! Что она сказала?

– А, не знаю я! Наверное, ужасы, раз Ренато стал вести себя так. Ренато и все. Донья София, даже моя бедная мать, которая ни во что не вмешивается, даже она чуть не спятила, когда получила письмо Моники.

– Письмо Моники? Моника написала матери?

– А ты не знал?

– Я подозревал, но прошло мало времени, чтобы ее письмо дошло. То письмо, которое могло быть всему причиной написано Моникой гораздо раньше. Но когда? Как?

– Я слышала о каком-то докторе.

– А, доктор Фабер! Его написал доктор Фабер, да?

– Когда я сказала, что ты глупец, то имела в виду, что доверяешь первым встречным.

– Я никому не доверяю, а тебе меньше всех. Скорее всего ты лжешь, чтобы я возненавидел ее! Хочешь, чтобы я оставил ее, посчитав предательницей! В который раз ты пытаешься заставить меня так думать! Хочешь, чтобы я ее возненавидел!

– Думаю, это она должна тебя ненавидеть. Как мужчина ты отомстил.

– Я не мстил! Ей я не должен мстить. Она не сделал мне вреда по своей воле. Она была лишь жертвой обстоятельств. Жертвой твоей подлости и интриг, жертва эгоизма и ревности Ренато. Я заблуждался, но ни она не виновата, ни… – Хуан прервался и с гневом спросил: – Почему ты так улыбаешься?

– Прости, Хуан, – притворно извинилась Айме, скрывая удовлетворение. – Успокойся. Ты прямо как тигр. Не следует все так воспринимать. Если бы ты чуть лучше знал людей, то тебя ничего не удивляло бы. Вижу, Моника тебя сильно волнует. Ты самый глупый, слепой и тупой из всех мужчин! Ты понимаешь, что на самом деле мы единственные жертвы?

– Ты? Ты жертва?

– Ты и я! Я имею в виду случившееся. Где ты сейчас находишься?

– Арестован конечно же. Но меня не смогут обвинить в чем-либо. Я долго доказывал, кто я, и теперь буду сопротивляться предстоящему, пока не докажу свою невиновность. Я ничего не сделал Монике. У меня есть свидетели.

– Какой ты наивный! Думаешь, тебя обвиняют в том, что ты плохо обращался с ней? Нет! Тебя обвиняют во многом и не без оснований, что неизбежно потянет тебя на дно. Вот увидишь. Моника не обвиняет, она держится в стороне. Скорее всего, если ее вызовут для дачи показаний, то она будет говорить в твою пользу. Может быть, публично поблагодарит за внимание к ней, когда она болела. Да какая разница, если она совершенно уверена, что ты не сбежишь, потому что тебя заманили в западню, из которой нет выхода?

– Что ты говоришь, Айме?

– Когда я узнала об этом, то ничего не могла поделать, меня осуждали все. Обманом я добилась, чтобы свекровь привезла меня в столицу. За их спиной, используя их влияние и деньги, я три дня боролась, чтобы твои дела не закончились плачевно. Я старалась повлиять, воспользовалась дружескими связями, плакала и умоляла у ног губернатора.

– Нет, не может быть! То, что ты говоришь – неправда!

– Как ты думаешь я вошла сюда? Посмотри, пропуск, подписанный его рукой. Я получила его, пообещав, поклявшись, что ты будешь учтиво завтра давать показания. Тебя хотят раздавить, но боятся скандала, особенно свекровь. Ты же знаешь, она ненавидит и презирает тебя.

– Вот как!

– А также остальные, – ловко добавила нежная и подлая Айме. – Думаешь, я не знаю монашеские повадки сестры? Только с тобой, попав под твою власть, конечно же она стала мягкой, заботливой и нежной. Пока не заставила тебя поверить, что ты нравишься ей.

– Никогда! Никогда она не теряла достоинства! Никогда не переставала быть женщиной благородной и чистой, которая…!

– Что это? Что, Хуан? – прервала испуганная Айме, услышав шум далекого сигнального горна.

– Не знаю. Скорее всего, сменилась охрана.

– О, я спятила! Мне нужно уходить, у меня считанные минуты.

– Ты не уйдешь, не сведешь меня с ума! Ты не уйдешь. Пока не договоришь!

– Ладно, тогда не прерывай и слушай. Все это из писем и новостей Моники. Мне и половины не известно, но я совершенно уверена, что это правда. Ты знаешь, она любила Ренато, всегда любила, а я простодушно рассказать ему об этом. Это польстило его мужскому самолюбию, и теперь он всецело на стороне Моники и хочет любыми путями отобрать ее у тебя.

– Мерзавец! – возмутился Хуан, кусая губы. – А она?

– Она – мягкий воск в его руках.

– Нет! Лжешь! Она сказала, что ее жизнь изменилась, что рядом со мной все по-другому. Что она счастлива. Да, она сказала, что чувствует что-то, что может назвать счастьем. Она ясно выразилась!

– Моника – мастерица притворяться. Никогда не забывай эту подробность. Ренато хочет отделаться от меня, и любое, что ты скажешь о нашем прошлом, он использует против меня, чтобы завоевать ее.

– Нашего прошлого?

– Ты должен молчать об этом, Хуан. Молчать, что бы ни случилось! Тебя обвиняют в контрабанде, пиратстве, за долги, скандалы. Они собрали все против тебя. Монику они не упоминали, не хотят, чтобы ты говорил с ней, хотят избежать скандала, как я сказала. И если ты не будешь задираться, губернатор пообещал мне, что судьи будут благосклонны. Если не будешь вызывать скандал, возможно, я могу спасти тебя, и спасу, Хуан, спасу. Именно я спасу тебя.

– Моника, сейчас, – указал старый нотариус, услышав звук горна.

– Пойдем, – пригласил Ренато.

– Нет, Ренато, это было бы бестактно, – предостерег Ноэль. – Мы с вами подождем. Моника прекрасно знает, что делать, правда? Пусть она пойдет осторожно, чтобы ее тень не отразилась на стене. Человек с ключами откроет и пропустит. Когда зазвонит горн, возвращайтесь сюда с другой стороны. Мы незаметно выйдем из Форта. То, о чем вы будете говорить с ним этой ночью, от этого будет зависеть завтрашний суд.

Быстро и бесшумно Моника прошла по широкому двору. Только шаг отделял ее от железной решетки. На высоте ее колен выходил из подземной тюрьмы красноватый свет. С волнением она наклонилась и посмотрела. Там был Хуан, но не один. С ним была женщина, она стояла спиной, глаза Моники расширились от удивления и испуга. Она не видела лица, но вздрогнула, словно зов крови почувствовал переодетую сестру. Колени подкосились, руки вцепились в решетку, и до слуха дошел хорошо знакомый голос Айме, как тонко сочившийся яд, дрожащий от вожделения и волнения:

– Тебе не за что благодарить меня. Я твоя навсегда, как ты навсегда мой, и никто не вырвет тебя из моего сердца, потому что я люблю тебя, и я твоя, Хуан, только твоя, хотя мы и не можем объявить об этом, хотя должны притворяться и молчать, по крайней мере, пока не спасешься, пока перед тобой не откроются двери тюрьмы, пока ты не преодолеешь все препятствия. Тогда я поеду туда, куда ты увезешь меня, и я буду принадлежать тебе душой и телом, хотя давно принадлежу.

Моника закрыла глаза, прикусила губы, затем почувствовала горький привкус крови. Затем, движимая порывом непонятной силы, оторвалась от решетки и отошла от нее, как во сне.

– Моника, вы уже вернулись? – удивился Ноэль. – Но еще не прозвучал горн.

– Так скоро? Почему? Что стряслось? – тоже спросил удивленный Ренато.

– Ничего, – приглушенно ответила Моника.

– Но почему? Неужели охранник? Он обещал открыть решетку.

– Решетка не заперта, но Хуан не один. Полагаю, речь идет об адвокате. Кто-то пообещал его спасти.

– В таком случае, вы не хотите его увидеть?

– Я увижу его в суде.

– В суде тебе незачем присутствовать, – отверг Ренато. – Обвинения против него не касаются тебя, приглашены только свидетели.

– В любом случае я приду. Завтра я буду в суде, выполню долг и скажу правду. Этой ночью мне нечего делать рядом с ним. Отвези меня домой, Ренато, отвези…

– Шшш! – затих Ноэль. – Думаю, посетитель уже вышел. Если вы полагаете, что это адвокат, то я бы хотел поговорить с ним.

– Нет, нет! Пойдемте, пойдемте! Отвези меня немедленно, Ренато! Как можно скорее!

– Ты позволишь мне уйти без слов утешения, без надежды.

Айме подошла к Хуану, вцепилась в его руку изящными нервными пальцами, жадно искала в его зрачках красноватый свет свечи, которая почти догорела. Он долго ничего не отвечал, слушал, погруженный в свои мысли, горько сжав губы. Нет, он думал не о ней, не ее видел перед собой. Его воображение было очень далеко, проходя час за часом, день за днем, шаг за шагом странное путешествие вместе с Моникой де Мольнар на плывущем Люцифере. Воображение видело и слышало ее, и он пробормотал:

– Моника способна притворяться, лгать, обманывать. Моника как все: лицемерная и легкомысленная.

– Говоришь, как все? – оскорбилась Айме и подло добавила: – Да, лицемерка, но не вини ее, это естественно, она верна любви к Ренато, как и я своей. Мольнар верны, хотя ты и думаешь наоборот.

– Оставь меня! – взорвался Хуан гневно.

– Конечно я должна тебя оставить. Пришел тюремщик. Думаю, когда я уйду, у тебя будет время подумать, что я подвергла себя опасности ради любви, которую ты презираешь и наказываешь меня. Ты жестокий, Хуан, жестокий и неблагодарный, но в жизни за долги надо платить! Я пришла с миром, но не забывай, что тот, кто может спасти, может и уничтожить; твоя свобода и даже жизнь в моих руках.

– Если так, можешь делать все, что хочешь!

– Тебе безразлично? Тебя больше не интересует Моника, да? Даже если скажешь честно, я не поверю. Ты притворяешься, чтобы свести меня с ума и мучить. Ты всегда получал дикое удовольствие, когда заставлял меня рыдать! Ты пожалеешь. Клянусь, пожалеешь! Если я превращусь в твоего врага, то ты пожалеешь о том, что родился, Хуан!

13.

– Моника, Моника, слышишь меня?

Экипаж остановился у главного входа Форта Сан-Педро, резкий толчок вернул Монику к действительности, и она медленно повернулась, посмотрела на сидевшего рядом Ренато. Печально и беспокойно Ноэль рассматривал роскошную пару, которая, казалось, не замечала его: она погрузилась в свои мысли, а он навязывал ей свою волю, словно наивысшей силой.

– Ты рассудила здраво, когда не вошла в камеру, где увидела незнакомца. Тем не менее, мне бы хотелось узнать адвоката, который будет защищать Хуана Дьявола.

Ренато жадно смотрел на Монику, которая казалась неподвижной, бесчувственной, скрывая невыносимую тайну. Лишь отблеск тревоги отразился в глазах Моники, когда ее взор охватил широкую площадь. Она повернулась, вопрошая:

– Чего мы ждем? Почему не едем?

– Когда пожелаешь. Если бы ты была совершенно разумной и позволила увезти тебя в Кампо Реаль… Там все готово…

– Простите, Ренато, – вмешался Ноэль. – Я забыл сказать, что донья София и Айме в Сен-Пьере со вчерашнего вечера. Может быть, я зря сообщил, что вы, возможно, будете огорчены, но донья София ответила, что вы тоже позволили огорчить их.

– Более двадцати лет моя мать не была в Сен-Пьере, – заметил недовольный Ренато. – Она всегда отказывалась сопровождать отца. Она ненавидела город, дорогу, долгую поездку. Где они? Они не могли пойти в гостиницу!

– Донья София обустроила ваш старый дом, закрытый с тех времена, когда дон Франсиско был в Сен-Пьере, это более пятнадцати лет назад. Она привезла прислугу, и кажется, решила провести там некоторое время.

– Я откажу им в этой бессмысленной прихоти. Нечего искать в столице, а тебе, Моника, тем более. Пойдем туда. Думаю, смогу убедить их в этом. Единственное разумное, что они могут сделать – выехать этой же ночью.

– Не вези меня в своей дом, Ренато! Прошу, требую, если это нужно! Я поеду только в свой дом.

– Твой дом? Дом у пляжа? Но это немыслимо! Там даже нет слуг.

– Я хочу остаться одна, я вольна вести себя как законная супруга Хуана… и как твой противник на суде. Это место принадлежит мне, и я займу его, вопреки всему.

– Вопреки всему? Таким образом ты признаешься, что обижена на Хуана! Тем не менее…

– И тем не менее, я выполню долг, Ренато. Отвези меня домой, или я слезу с повозки и пойду пешком одна.

– Ты не можешь пойти туда одна.

– Отныне и впредь я буду одна. Пойми это наконец, Ренато. Мне нужно побыть одной, я хочу быть одна, должна побыть.

В ее глазах дрожали слезы, Ренато Д`Отремон сжал губы, чтобы сдержать вырывающуюся у него яростную фразу, и почтительно сказал:

– Хорошо, как хочешь, – повысив голос, он приказал кучеру: – Эстебан, поезжай по дороге на пляж. Мы едем в дом Мольнар.

Словно тень, Моника прошла мимо просторных темных комнат и даже не остановилась распахнуть окна. Подгоняемая шквалом отчаяния, она пробежала по большому двору к деревьям, ноги ее утопали в сухих листьях. Открыла решетчатую калитку, которая выходила на крутой берег и, повернувшись к морю, залитому серебряной луной, она застыла на темной скале. Летели соленые морские брызги, ступая по скользким камням, она дошла до края берега. Там стоял Люцифер. Она видела его качающиеся мачты, и жгучая горечь ревности прорвалась слезами, горше, чем соленая морская пена.

– Хуан, ты до сих пор думаешь о ней, принадлежишь ей. Всегда будешь принадлежать. Ты выпрашиваешь ее поцелуи, раб ее плоти. Это неправда, что она любила тебя всей душой. А есть ли у нее душа? Ее душа ничего не стоит! Как счастлив был бы ты с ней на тех диких островах! С каким желанием любил бы ее на пустынных пляжах! А я всегда буду лишь тенью, к которой однажды ты имел милосердие.

– Моника, Моника! Вы сошли с ума? Вы поскользнетесь и упадете в пропасть! Пожалуйста, отойдите. Отойдите…

Педро Ноэль подошел к Монике, силой оттащив ее от края берега, беспокойно взглянул и спросил: – Моника, что вы там делали? Неужто хотели…?

– Нет, Ноэль, я христианка.

– Почему вы стали другой? Что вас могло так изменить? Кто был с Хуаном?

– Что значит имя? – с глубокой тоской уклонилась Моника. – Завтра я лишь исполню свой долг. А теперь Ноэль…

Превозмогая душившие ее рыдания, Моника, красноречиво показала Ноэлю рукой на пустую дорогу.

– Я не могу оставить вас одну, Моника. Я попросил Ренато позволить мне вернуться, с надеждой, что мое присутствие не будет вам неприятно, что мое общество будет для вас терпимо. Но…

– Простите меня, Ноэль, но сейчас… – отказалась Моника нетерпеливо.

- Я отдаю себе отчет, что вам не до учтивости, надеюсь, не помешаю вам. У вас же был интерес, надежда, которая неожиданно исчезла. Не было адвоката в камере Хуана, была женщина, не так ли?

– Да, Ноэль, не было адвоката. Но ради Бога, не говорите ничего!

– Я буду молчать, не сомневайтесь! Конечно же мне следует молчать. Не хотите ли рассказать ему, кто был там? Крикните, забудьте о почтительности. Хватит уже, знаете? Хватит!

– Умоляю вас молчать! И оставьте меня, Ноэль. Мне ничего не приходит в голову. Мне только нужно побыть одной, оставьте меня.

– Простите, Моника. Только я понял ваши чувства, прочувствовал до конца то, что казалось невозможным. Вы, моя бедная девочка, любите Хуана.

– Нет, нет! Почему я должна любить его? – неубедительно возразила Моника. – Я чувствую к Хуану некоторую благодарность, только и всего.

– Моника, почему бы нам не поговорить откровенно? – решился Ноэль. – Не смотрите на меня, как на врага Хуана. Я никогда им не был. Не смотрите на меня как на работника дома Д`Отремон. Я был им и буду, вероятно, до самой смерти. Но чувства стоят отдельно. По правде, я не должен говорить. Это будет бестактно.

– Нет, Ноэль, не бестактно. Я прекрасно знаю, кто такой Хуан, и почему вы продолжаете служить дому Д`Отремон, хотя и держитесь в стороне. Да еще эта тайна, о которой все продолжают злословить… Судьи поймут, куда перевесится чаша весов; знает простой люд и аристократия, которая притворяется, что не видит позорное пятно; конечно же, знает губернатор, но избегает ответственности.

– Вы очень далеки, Моника.

– Нет, Ноэль. Я хотела уехать подальше, но это оказалось неосуществимой мечтой. Я очнулась возле этого моря, пляжа, на этих ногах и попала в реальность, хотя сердце отвергает эту правду. Сон остался позади на пляжах Сент-Кристофер, на старых улочках острова Саба, у источника, где отражались наши лица и души. Сон, оживший во мне, был только в разуме, а я лишь придала ему человеческое тепло. Это была иллюзия, но она уже исчезла; карточный домик разлетелся от первого ветра. Хуан был и будет, только он запутался, потерял курс. Он всегда будет чем-то, а я никем и ничем.

– Ошибаетесь. Только вы можете вытащить его из бездны, где он находится. Не бросайте его в порыве.

– Нет, Ноэль, нет. То было раньше, в единственный солнечный час моей жизни, но яркое солнце погасло, и теперь я снова бреду во мраке. Не беспокойтесь, я достаточно хорошо знакома с дорогами боли и отверженности. Я так хорошо с ними знакома, и они мне привычны, непозволительно их покидать. Это путь моей жизни, и единственная, кто в нее вторглась – это надежда. А теперь, оставьте меня, Ноэль, и будьте спокойны. Увидимся завтра на суде.

– Вы одобряете мое общество? Я могу приехать за вами?

– Это было бы не хорошо, Ноэль. Вы – нотариус семьи Д`Отремон, а я – жена осужденного.

– Должен признаться, вы правы. Но обойдемся без очевидных формальностей. Может быть есть что-то, что я мог бы сделать для вас?

– Думаю, да. Рядом с Хуаном заключен ребенок, против которого нет обвинений. Нужно выпустить его.

– Я серьезно займусь этим и учту ваши пожелания. Прощаюсь с вами до завтра.

– До завтра, Ноэль.

Опустив голову, старик удалился, но Моника не смотрела на неясные очертания фигуры. Луна спряталась меж облаков, ветер издалека доносил призывы колокола, который был для Моники возвращением к прошлой жизни. Чем она и жила несколько месяцев назад; белые руки инстинктивно поискали четки, ранее висевшие на талии; затем руки упали от огромной усталости, и снова в голове дерзко промелькнула мысль:

– Все было сном и только сном…

– Ренато, жизнь моя, Ренато!

Айме шла к Ренато в тревоге и беспокойстве. Он притворился, что не заметил детали ее туалета: бледные щеки, ярко-красные губы, подведенные глаза, теплоту, мягкость и запах духов, когда она бросилась в объятия Ренато. Ее прикосновение не вызвало в нем желаемого эффекта. Серьезный и холодный, он остановил ее, шагнул назад и попросил:

– Не сделаешь ли одолжение, чтобы успокоить меня? Хочу, чтобы ты рассказала, почему я встретил тебя не там, где оставил в последний раз.

– Это не моя вина. Донья София настаивала, чтобы мы ждали здесь. Я не хотела ехать. Она привезла меня.

– В таком случае, она расскажет мне.

– Нет, нет, Ренато! Подожди!

– Ты только что сказала, что это была она. К тому же, я не хочу спорить с тобой, и требовать отчеты. Моя мать настояла взять на себя всю ответственность, поэтому ты положилась на ее волю и поддержку.

– Я не положилась ни на кого! Она твоя мать, я все принимаю, чтобы не раздражать тебя, но думаю, довольно. Ты женился на мне, а не на ней.

– Не возражай так. Ты обязана ей больше, чем думаешь.

– Хоть я и обязана ей жизнью, ведь ты мог убить меня, но еще раз повторяю: я вышла замуж за тебя. Ты единственная любовь, которая меня интересует.

– Правда? – проговорил Ренато откровенно недоверчиво. – Тебя интересует моя любовь?

– Какой же ты слепой и нехороший, раз спрашиваешь! – пожаловалась Айме, притворяясь огорченной. – Разве не из-за твоей любви я стала плохой? Разве не ради тебя пожертвовала собой моя сестра? Разве не из-за тебя я умираю с горя? Мой Ренато!

Она бросилась в его объятия, которые на этот раз не оттолкнули ее, а огромные голубые глаза опустились посмотреть на нее взглядом все менее суровым, и она прибегла снова к слезам – своему вечному оружию:

– Мне нужно знать, что ты любишь меня, как раньше, что ты простил. Что тебя она совсем не волнует, чтобы не сводить меня с ума ревностью, чтобы я не возненавидела ее!

– Хватит! Мы совершили непоправимые ошибки. Я приложу все усилия, чтобы исправить их. По нашей с тобой вине случились то, что никогда не должно было случиться. Я взял на себя ответственность, и лучшее, что ты можешь сделать, если хочешь меня порадовать – вернуться в Кампо Реаль и ждать там со своей матерью.

– Одна, брошенная, без тебя! В конце концов, кого волнует, что я здесь? Я никому не причиню вреда. Я хочу лишь воспользоваться свободным временем, чтобы ты посвятил его мне. Чувствую себя такой одинокой, в таком отчаянии, когда тебя нет! Ты должен отправить в Кампо Реаль к маме Монику.

– Я хотел это сделать; хотел отдалить ее от этого неприятного дела, противостоять и решать его самостоятельно, но Моника не слушает советов. Она напомнила, что она жена Хуана Дьявола.

– Действительно, – поддержала его Айме, сдерживая досаду. – Я в гневе! Это нелепо, Ренато. Мы причинили ей столько вреда…

– Именно этого я боюсь, Айме. Мы причинили много вреда, возможно, она никогда не простит нас, а ее месть – преданность Хуану, кажется оскорбительной.

– Преданность Хуану? – встревожилась Айме, сглатывая злость. – Моника верна Хуану?

– Всей душой и телом. По крайней мере, таково ее поведение. Поведение, которое выводит из себя, раздражает, но перед этим я бессилен. В конце концов за то, что она страдала рядом с ним, мы несем ответственность.

– Лучше бы она не страдала так. Моника такая странная. Неужели ей нравится этот зверь…

– Он мог понравиться ей? Думаешь, он мог бы ей понравиться? – Странным взглядом Ренато посмотрел на Айме, вцепившись пальцами в ее руку; снова открылась рана его больного самолюбия. – Отвечай! Думаешь, он мог понравиться ей? Ты женщина и…

– Ради Бога, Ренато, ты делаешь мне больно! Я снова думаю об ужасном. Не превращайся в безумца! Ты пугаешь меня!

– Иногда я думаю, что ты беззаботная и безрассудная девочка. А если так, то я прощаю тебя всем сердцем. Но остальных… Это хуже кошмара!

– Ужасно плохая мысль! Разве я не призналась тебе во всем?

– Поклянись, что тебе больше не в чем признаваться! Поклянись!

– Ладно, ради, ради… Я клянусь тебе нашим сыном! Сыном, еще не рожденным. Пусть он умрет, не увидев солнечного света. Пусть не родится, если я солгала, Ренато! Пусть я не рожу тебе сына, если говорю неправду!

Рука Ренато занеслась над головой Айме, схватила за волосы. Он заставил ее посмотреть на него, потонув в глубине ее непостижимых глаз, но видел лишь молодые подрагивающие губы, огромные глаза, увлажненные слезами, чувствуя, как вокруг его шеи сворачиваются мягкие и ароматные руки. Он колебался, немного отстраняя ее:

– Ты бы свела меня с ума. В самом деле, лучше не думать.

– Это так. Не думай, дорогой. Зачем же меня так мучить? В конце концов, битва выиграна, Хуан в твоих руках, у тебя вся власть, не так ли? От тебя зависит спасти его или погубить?

– Уже нет, Айме. Я обвинил его, используя влияние, чтобы запустить процесс, но суд будет беспристрастным, у судей будет полная свобода суждений. Я не смог бы сделать иначе, Айме, без презрения к самому себе. Я хотел схватить его, чтобы освободить Монику от его власти, вырвать ее из его лап. Здесь его будет судить суровое правосудие, и наказание он получит за свои ошибки. Я буду жестоким, но справедливым. Возможно, он возненавидит меня еще сильнее, но не будет иметь права презирать, потому что в спину я не ударил. Все будет в рамках настоящего правосудия. А теперь, пожалуйста, оставь меня. Иди отдыхать.

– А ты не пойдешь? – спросила вкрадчивая Айме. – Умоляю, любовь моя, не слишком задерживайся.

Айме исчезла за старой узорчатой занавеской, в воздухе еще стоял ее запах, Ренато еще чувствовал на шее и руках чувственный жар касания, хранил в глазах сладкую улыбку, с которой она попрощалась, красноречивый взгляд следовать за ней, обволакивавший колдовским очарованием. Он пошел за ней, но повернув голову, Ренато Д`Отремон увидел устремленный взор других сверлящих глаз, темных и выразительных. Сначала было удивление, затем неясная досада, которую всегда вызывало в нем ее присутствие:

– Что происходит, Янина?

– Ничего, сеньор Ренато, я вышла сообщить, что сеньора чувствует себя нехорошо весь вечер. Она в постели с полудня.

– Очень сожалею. Полагаю, что позвали доктора.

– Сеньора не позволила. Сказала, что у нее всегда эта немощь, и нет нужды никого беспокоить. Она приняла капли и успокоительное, и по моей просьбе отдыхает весь вечер. Теперь она спит, и осмелюсь попросить сеньора не мешать ей отдыхать.

– Конечно же. В Кампо Реаль ей будет спокойней. Это место не для ее слабого здоровья.

– Простите, сеньор, я пойду спать. Но прежде чем удалиться, думаю, вам нужны какие-нибудь сведения, которыми я располагаю, так как сеньора не может сообщить.

– Ничего не нужно, Янина, – вежливо отказался Ренато.

– Возможно, вам следовало бы знать, что сеньора София очень обеспокоена скандалом, который может разразиться. Еще я хотела сказать, что сеньора не могла воспользоваться личным приемом у губернатора, который он предоставлял ей этим вечером.

– Хорошо, – проговорил Ренато с нарастающим нетерпением. – Полагаю, этим она ничего не потеряла.

– Конечно же не потеряла, – ответила Янина с тонким коварством. – Этим воспользовалась сеньора Айме.

– Что? Как? – удивился Ренато.

– Я хочу сказать, что она была вместо хозяйки.

– И это по приказу моей матери?

– О нет! Сеньора никому не говорила, но сеньора Айме приказала подготовить экипаж, взяла Сирило и Ану. Она вернулась лишь полчаса назад.

– Что ты говоришь? Губернатора нет в Сен-Пьере. Он уехал в пять вечера в Фор-де-Франс.

– В таком случае, я ничего не знаю. Лишь повторяю то, что сказала Ана на кухне, как они провели вечер с губернатором. Хотите, я позову Ану, чтобы вы спросили?

– Нет, Янина, – гневно отказался Ренато. – Я не привык спрашивать у слуг. Узнаю об этом у жены, если она сочтет нужным. Можешь возвращаться к матери.

– Благодарю вас. С вашего разрешения.

Ренато кинулся к дверям спальни, где он полагал, находилась Айме. После разговора с Яниной в нем закипела кровь, его слепо подталкивали сомнение, подозрение, почти уверенность в коварстве жены, и появилось свирепое желание ее наказать за свою наивность.

– Айме, Айме! Немедленно открой дверь! Слышишь? Открывай дверь! Ты хочешь, чтобы я сорвал замок?

– Сеньор Ренато, это вы? – воскликнула медленная и рассеянная Ана, распахнув дверь.

– Где твоя хозяйка?

– Сеньора Айме принимает ванну. Я помогаю ей, поэтому так поздно открыла. Подождите, сеньор, я сообщу…

– Тихо!

От голоса хозяина Ана замерла, глаза Ренато смерили ее с ног до головы и просмотрели комнату. Посреди прихожей, соединенной со спальней, стояла веселая и спокойная служанка-метиска в сухом переднике с обнаженными руками, покрытыми душистыми пузырьками пены. Ренато сдерживал ударивший в голову свирепый поток гнева, стоял, как вкопанный и рассматривал темное лицо Аны, как бы измеряя и оценивая надежность ее слов; непроизвольно с его губ слетел вопрос:

– Ты гуляла с хозяйкой сегодня вечером?

– Да, сеньор, бедная сеньора была такой печальной.

– Да. И вы ездили повидаться с губернатором, не так ли?

– Сеньора Айме очень огорчена болезнью доньи Софии.

– Да! И поэтому она оставила ее одну, воспользовавшись приемом, который был не для нее.

– Ай, сеньор, если бы вы видели, сколько пришлось сделать сеньоре Айме, перед тем как воспользоваться этим приемом! Но так как сеньора София отчаялась, что ничего не добилась…

– Айме решила действовать за чужими спинами, да? Расскажи все, что произошло этим вечером, минуту за минутой, шаг за шагом. Расскажи без колебаний, не выдумывая отговорок и лжи, чтобы ее оправдать!

– Оправдать кого, сеньор?

– Да кого угодно! Рассказывай все быстро и ясно. Вы были у губернатора, воспользовавшись приемом моей матери, а она не знала об этом.

– Я не знаю, знает ли сеньора София, но сеньора Айме сказала секретарю, что ей нужно поговорить с губернатором, срочно, срочно.

– Ты не вошла с ней? Не слышала, о чем они говорили? Был или не был на месте губернатор?

– Был… Это не низенький сеньор, толстый, со светлыми глазами? Был. И он поприветствовал сеньору Айме, пригласил войти, говорил с ней недолго. Хотите, чтобы я рассказала правду?

– Конечно! Ты еще не поняла, что я хочу знать все, даже незначительные подробности?

– Ну это правда, что они были совсем недолго. Я рассказала на кухне, где мы были весь вечер, чтобы позлить слуг и Янину, такую важную. Мы были недолго, а после этого случилось кое-что смешное…

Ана внезапно запнулась, посмотрела, не моргая, на хозяина, словно сомнамбула проснулась у края пропасти и затряслась от испуга. Затем Ана улыбнулась, притворяясь лучшим оружием – тупостью.

– Что произошло? Что такого смешного произошло?

– Ну, сеньора захотела прогуляться. Айме приказала Сирило гнать во весь дух, кружить по улицам, и осталась очень довольна. Сеньоре не нравится деревня.

– А после прогулки?

– После прогулки мы отправились домой.

– Никого не увидев? Ни с кем не поговорив? Не пытайся подменить одно на другое, не пытайся лгать, потому что она заплатит очень дорого. Вы только гуляли?

– Весь вечер, хозяин. По улицам, по пристани, по Форту. Потом мы вернулись сюда, и сеньора приказала приготовить ванну, потому что хочет встретить вас красивой, когда вы придете.

Ренато двинул головой, словно его ужаснула досадная мысль. Затем услышал голос за спиной:

– Сколько времени я еще буду ждать тебя, Ана? О, Ренато! Мой Ренато, как быстро ты пришел на мою просьбу. Ты закончил работу?

Не ответив Айме, Ренато посмотрел на двух женщин. Лицо Аны лишь имело вечное выражение самодовольной глупости; на лице Айме была маска ее самой лучшей улыбки.

– Почему ты не сказала, что посетила губернатора?

– О! Ты знаешь? Кто рассказал тебе?

– Я хочу знать, почему ты скрыла это от меня.

Айме вздохнула покорным жестом. Она слушала диалог Аны и Ренато, учла все варианты поведения, слова, даже жест сожаления, наивное лепетание, чтобы снова выглядеть девочкой-подростком:

– Ренато, душа моя, я такая глупая, не хотела тебя огорчать, но мне так жаль, что из-за сестры ты ссоришься с матерью, и я пообещала донье Софии…

– Что пообещала?

– Я уже дала обещание. Пообещала молчать. Донья София хочет избежать любой ценой скандал, ради этого она взяла меня с собой в Сен-Пьер, чтобы мы могли умолять и упрашивать… Старый губернатор был другом моей матери. Донья София хотела, чтобы дело приостановили, но не говори, что я рассказала тебе, она возненавидит меня. Поклянись, что не выдашь меня, Ренато. Твоя бедная мать из-за любви к тебе не хотела делать тебе плохо, чтобы твое имя было вовлечено в скандал, ради этого хотела перевернуть землю. Я обещала ей помочь, но я такая неумелая, ничего не добилась.

– Ты говорила с губернатором?

– Да, но не беспокойся. Уверяю, что пошла туда по собственной воле, чтобы ты ничего не узнал, а донья София тем более ничего не узнала, я рассчитывала на это. Я дала ей слово молчать. Мы все договорились молчать.

– Тогда ради чего ты отважилась получить отказ?

– Ни ради чего, Ренато. Но во всяком случае, лучше получить его мне, а не донье Софии. Поверь мне, я не знала, куда себя деть, так огорчилась провалом, что не осмелилась вернуться в дом и решила погулять по улицам. Так хотелось прогуляться по городу! Ненавижу деревню, Ренато. Я не хотела тебя расстраивать, и не будем больше об этом. Это была невинная прогулка. Спроси у Аны.

Ренато едва посмотрел на Ану. С довольным выражением та спрятала руки под белый фартук, многозначительно улыбнулась, словно уже получила поздравления и подарки, которых ждала, и подтвердила:

– Сеньор меня спросил, и я ему все рассказала, все-все, хозяйка. Ведь вы велели никогда не лгать хозяину, поэтому я…

– Да, этот мальчик заперт с капитаном шхуны. Неправомерно, знаешь ли. Вот приказ, чтобы его забрать. Но сперва я поговорю с ним, так что открой решетку и оставь нас. Давай!

Хмуро подчиняясь бумаге с печатью, которую показал нотариус Ноэль, тюремщик отпер двойную решетку подземной тюрьмы, в которую едва проходили первые лучи рассвета. На уступе, который был одновременно ложем и скамьей, на морской куртке Хуана в качестве подушки счастливым сном и беспечно спал Колибри, поскольку чувствовал поддержку этого мужчины. Вглядываясь на решетку, Хуан потряс кудрявую головку, шагнул вперед, пытаясь узнать знакомую фигуру, которая прежде чем спуститься по темным лестницам, протянула руку жестом, граничащим с дружелюбием и шутливостью:

– Добрый день, Хуан Дьявол. Сожалею всей душой, что встретил тебя в подобном месте.

– Полагаю, хватило ваших усердных трудов, чтобы добиться этого, – заранее предугадывал с обычным сарказмом Хуан.

– В таком случае, ты ушел далеко в своих предположениях, – ответил нотариус как-то раздраженно. – Я ничего не сделал, чтобы тебя схватили, и они бы не поймали тебя, если бы ты больше прислушивался к моим советам, а не пренебрегал ими.

– Я не в настроении, чтобы слушать проповеди. Садитесь, если хотите, и говорите, зачем пришли. Думаю, вас послали с каким-то предложением. Кто же теперь? Донья София? Ренато?

– Моника де Мольнар.

– А! – поразился Хуан. – И чего же добивается моя обожаемая супруга? Документов, чтобы просить Рим аннулировать брак? Моего согласия развестись? Или просто удостовериться, что я заперт здесь под двойной решеткой в самом грязном месте Форта Сан-Педро? Если так, можете считать, что желание исполнено. Заверьте ее полностью, что все члены экипажа Люцифера хорошо заперты, и все получат наказание, соответствующее их преступлениям за чистые глаза и добрые сердца, за преступление любить и уважать ее. Пусть все, вплоть до маленького Колибри заплатят хорошую цену за ее пребывание на Люцифере, там, где мы не думали мешать и оскорблять такую исключительную и блистательную даму.

– Хуан, ты прекратишь говорить вздор? – сделал замечание Ноэль. – Может, сменишь несправедливый и раздражительный тон?

– Раздражительный? Может быть. Несправедливый? Да, несправедливый, это правда! Не такой тон я должен использовать, чтобы говорить о ней. Я должен говорить, что она самая утонченная, жестокая и мстительная притворщица, коварная злодейка. Все это моя обожаемая супруга! Но что вы хотите от меня? Чего добиваетесь? Скажите же наконец, Ноэль!

– Я жду, что ты дашь мне эту возможность, сынок, – ответил Ноэль как-то приглушенно. – Я сказал, что оформлен приказ, но он относится не к тебе. Вот посмотри, эта бумага, и я пришел сообщить…

– Приказ освободить Колибри? Вот как! У нее еще есть немного сострадания? Приступ совести, или в ней проснулся дух справедливости? По крайней мере, будет спасен Колибри. Она могла бы это сделать и раньше.

– Она пыталась сделать это, но ее не пустили. Это не она посадила всех в тюрьму, и не несет ответственности за происходящее. Наоборот. Она ужасно опечалена тем, что сделал Ренато.

– Хватит, – отрезал Хуан саркастично. – Святая Моника! О, нежное сердце женщины-христианки! Грешнику нужны сырые дрова, которые не разгораются быстро и мучения будут длиться бесконечно долго.

Хуан яростно проговорил последние слова, уставившись на Ноэля, который переводил дух, подавленный вспыхнувшей злобой Хуана, и напрасно пытался найти слова, чтобы его успокоить:

– Хуан, Хуан, всегда тот же бунтарь, все тот же свирепый волк! Ты не знаешь, а я хочу тебе сказать, что тебя ждет законный суд и судить тебя будут беспристрастные судьи, тебя будут обвинять далеко не во всех твоих преступлениях.

– Конечно же, в похищении Моники.

– Ее нет среди обвинений. Хотя я не знаю, будет ли она говорить на суде.

– На суде? Она лично пойдет туда? Необыкновенная новость! Я думал, что полномочия в этом будут у ее обожаемого защитника и свояка, у которого она нашла приют среди садов Кампо Реаль. Она ведь там, не так ли? Туда ее увез Ренато!

– Моника в своем доме, думаю, что совесть ей не позволит. Также ты не прав, когда думаешь, что Ренато способен подкупить суд. Хотя и не веришь, но все будет по справедливости; Ренато – законный противник или, лучше сказать, никто иной, как твой враг.

– В таком случае, он делает только хуже, поскольку после этого я возненавижу его всей душой! Скажите ему, чтобы он был осторожен и защищался, наконец мы сможем быть настоящими и честными врагами. А теперь…

– Я не уйду без ребенка.

Оба повернули головы. Свет зарождавшегося дня проникал сквозь длинные решетки тюрьмы, освещая темного мальчика, который приподнялся с каменной скамейки, большие испуганные глаза смотрели на обоих. Властно раздался голос Хуана:

– Вставай, Колибри! Помнишь нотариуса Ноэля? Он пришел за тобой. Эта бумага подписана, чтобы освободить тебя. Освободить!

– Меня? Только меня?

– Только тебя. Полагаю, Святая Моника подумала, что этого достаточно.

– Не отравляй ребенка. Что ты знаешь? – упрекнул Ноэль. – Я пришел за тобой от имени хозяйки, сынок, сеньора Моника добилась, чтобы тебя освободили и хочет забрать к себе.

– Без капитана? Я не хочу оставлять вас, капитан! Мне хочется быть с вами! Не хочу ни с кем идти!

– Даже к хозяйке, которая так тобой обеспокоена? Ты очень неблагодарен.

– Не думаю, Ноэль, просто он не доверяет, ему пришлось этому научиться, – объяснил Хуан. И обратившись к мальчику, посоветовал: – Нет причин ей не доверять, тем более тебе. Иди к Святой Монике и служи ей, как на корабле. Ты не нужен мне здесь, а она о тебе позаботится. Для ее души он всегда будет облегчением.

– Очень сожалею, что ты не хочешь понять, что Моника ни в чем не виновата, – посетовал Ноэль.

– Ни в чем? Вы так уверены, Ноэль. Вы могли бы подтвердить с такой же уверенностью, что Ренато это делает не из-за письма Моники? Теперь она хочет помочь Колибри, конечно же в качестве искупления за неосмотрительную искренность письма, из-за которого я пребываю в Замке Сан-Педро.

– Я недостаточно знаком с Моникой, чтобы утверждать обратное, но даже если и так, то ее не в чем упрекать.

– Вам, конечно же, не в чем. Это я слишком много навыдумывал.

– Хуан, что ты пытаешься сказать? – удивился взволнованный Ноэль.

– Ничего! – звон горна донесся до их слуха, и Хуан сообщил: – Сменяется охрана. Думаю, вам нужно отправляться. Ведь ваше разрешение было не для того, чтобы посетить меня.

– Чтобы забрать Колибри, и мне действительно нужно уходить. Через два часа ты будешь на суде, и полагаю, у тебя есть хороший адвокат.

– Я сам буду отвечать на обвинения в суде, – высокомерно подчеркнул Хуан. И обращаясь к Колибри, приказал: – Будь спокоен, мальчик. Я приду за тобой сразу же, как только меня отпустят.

Он ласково погладил широкой ладонью кудрявую головку. Затем повернулся спиной, уходя вглубь камеры, пока Ноэль молча выходил, взяв Колибри за руку. Хуан вернулся к решеткам, нагнулся, чтобы взглянуть на полоску узкого голубого неба, и почувствовал, что этот кусочек неба был похож на тонкий кинжал воспоминаний, пронзавших душу. Он пробормотал про себя:

– Благодарность, благодарность. Тем не менее, она сказала: счастье. Был такой свет в ее глазах… Почему они так светились? Она уже знала, понадеялась сбежать? Что было в ее глазах? Свет победы? Может насмешка? В ее глазах была любовь, но для кого была эта любовь?

Его руки сжали крепкие решетки, он наклонил голову и уже не смотрел на голубое небо, а лишь на темные и обточенные стены двора. Лишь волна огромной печали пронзила душу, и в этой волне его надежда потерпела крушение:

– Да, это была любовь. Любовь… для Ренато!

Гигантская волна набежала на пляж, почти у самых ног Моники, а затем море будто утихло. Свет нарождавшегося дня, тот же самый свет, который глаза Хуана видели сквозь решетки камеры, омывал с ног до головы изящную женщину, которая остановилась и устремила взор голубых глаз на широкое море. Невероятно, что она вернулась. Она была на беспокойном острове, на земле, где родилась, среди темных крутых обрывов и маленького пляжа, который был брачным ложем любви Айме и Хуана. Для чего она вернулась сюда? Что за отчаянное желание снова вонзить кинжал в рану? Что за нелепое желание убить, замучить себя, какое оскорбленное чувство толкало ее к этому месту? Она этого не знала. Словно монахиня сжимала веревки власяницы, чтобы ранить плоть, так и мысль рвала ей душу, хлестала чувства, мечты, безумную любовь к Хуану. Она подошла к входу в пещеру, как в былое время Айме, точно также произнесла имя, словно целовала его:

– Хуан, мой Хуан! – еще печальней отвергала: – Но нет. Никогда он не был моим. Никогда… Никогда… Он всегда был ее, задохнулся в ее запахе, утонул в ее грязи! Только ради нее он живет, только ее и ждет!

Она упала на колени с таким же судорожным движением, с каким обнаружила Айме в этом месте. И дала волю горьким слезам.

– Я должна забыть, должна изгнать из сердца его видение. О…!

Внезапно она подумала о Ренато, вспомнила старую любовь, которая отравляла ее отрочество, которая была для нее привычкой, которая теперь была лишь тенью в душе. Нет, она не любит больше Ренато, ее удивила мысль, что она когда-то его любила, и его изображение исчезло, и появилось более сильное видение Хуана, словно оно поднялось, вырисовывалось в форме огня, из самой глубины ее души:

– Хуан, пират. Хуан, дикарь. Хуан Дьявол…

Ее глаза рыдали, и она не могла остановить этот поток. Вопреки ее словам что-то пронзило ее сердце и плоть: руки, сжимавшие ее, губы, близкие к ее губам, взгляд ненависти или любви, горевший словно пожар в глазах Хуана.

– Любовь. Да, любовь к Айме. Любовь навсегда! Любовь, которая не кончится!

Легко и покачиваясь, с нежной улыбкой, жарким взглядом, с каким ее тело источало искушение и желание, Айме де Мольнар приближалась к Ренато, проходя через комнату, прилегающую к спальне, где на старом столе валялась куча записок и бумаг, тут же лежали закуски, бутылка холодного шампанского, ароматные фрукты и разные сласти, на которые, казалось не обращалось ни малейшего внимания.

– Мой Ренато, до каких пор?

– Пожалуйста, дай мне закончить.

– Закончить что? Ты провел ночь с этими бумагами, только и делал, что перечитывал и смотрел на них.

– Ночь? – пробормотал смущенный Ренато. – Да. Конечно. Невероятно. Прошла ночь, уже новый день.

– Ты и не заметил, что я провела ночь в ожидании тебя? – жаловалась избалованная Айме.

– Прости меня. Я предупреждал, что буду занят. Решил, что ты ляжешь спать, не так ли? Прости. Я не заметил, как прошло время, и…

– Ренато, куда ты?

– Куда, как не в ванную, побриться и сменить одежду? В таком виде я не могу пойти в суд.

– Ты пойдешь в суд? Ты можешь отправить своего представителя. Если пойдешь, то будешь там ужасно долго. У тебя есть право послать адвоката. Почему бы не приказать Ноэлю, к примеру?

– Ноэль ничего не знает об этом деле. Он не будет вмешиваться, и я не желаю, чтобы он вмешивался, не говоря о том, что его, скорее всего, не примут в комиссию. Он сочувствует Хуану.

– Это имеет значение? Разве не ты ему платишь?

– Я не плачу за его совесть. Сердце и чувства принадлежат только ему.

– Ладно. Ты боишься не затянуть гайки. Тебе так хочется осудить Хуана. Бедный Хуан!

– Теперь будем его жалеть? – прервал явно раздраженный Ренато. – Лучше бы пожалела свою сестру. Она единственная жертва.

– Что твориться в головах тех, кто говорит, что нужно пострадать, а потом признавать вину! Теперь ты думаешь только о Монике.

– Хотя бы и так, пусть хоть кто-то подумает.

– И только сейчас ты это почувствовал, не так ли? – не смогла сдержаться разъяренная Айме.

– Ну хорошо. Даже если и так.

– Даже если так, что именно? – злобно давила Айме. – Заканчивай! Скажи наконец! Даже если и так, ты не ответил ей на чувство, о котором она старательно молчала так долго. Даже если и так, ты не ответил на любовь моей сестры, которую она чувствовала всегда, эту любовь ты не сумел увидеть, а теперь она для тебя что-то значит, да? Скажи ясно, скажи же наконец! Скажи, что она значит для тебя, и что ты чувствуешь ко мне, будучи женатым на мне, а не на ней! Признайся же!

– Хватит! Твоя ревность смешна! Единственное, что я хочу сделать, так это исправить твою ошибку.

– А если не ошибка, а законное право защищать себя? Если бы я предпочла видеть сестру замужем… за кем угодно, за Хуаном Дьяволом, но только бы не видеть ее рядом с тобой?

– Не выдумывай!

– Это не выдумка, а правда, которая бросается в глаза! А знаешь каким способом можно убедить меня? Выпусти Хуана на свободу! Сделай возможное и невозможное, чтобы судьи признали его невиновным, и верни то, что отнял у него. Если не сделаешь, то я подумаю, что твоя защита Моники – не более, чем ревность. Да, ревность к Хуану!

– Хватит! Слушая тебя, можно сойти с ума. К тому же пора в суд с обвинением и дать возможность Монике выбрать то, что она хочет. Я сделал то, что сделал, и пойду до конца, потому что должен пойти до конца. – И резко хлопнув дверью, Ренато вышел из комнаты, оставив Айме, разъяренную до такой степени, что та яростно пригрозила:

– Идиот, грубиян! Ты не замуруешь в тюрьме Хуана! Хочешь войны, Ренато? Хочешь открытой войны? Тогда ты ее получишь!

Моника встала, держась за шероховатые стены пещеры. Она не знала, сколько времени прошло. Не знала, как пришла сюда, потеряв счет времени, где ее душа казалась потопленной в печальном океане тысяч воспоминаний и противоречивых чувств. Звук старого бронзового колокола пробудил волю, вернул к действительности. Неуверенным шагом она начала невыносимое восхождение по скалам, шепча:

– Боже мой, часы… время суда!

14.

Открылись двери, впуская неторопливых судей и секретарей. В местах, отведенных для важных лиц, сгустилась толпа аристократов, сливки маленького мартиникского общества, большая часть из которых представляла собой докторов, адвокатов, коммерсантов, выдающихся лиц Франции, теперь выращивающих какао, кофе, тростник. Все пришли как будто между прочим, всех притягивал запах пикантного скандала, который вертелся вокруг известного имени и чьи сундуки были самыми наполненными на острове. Пришли все, от плантаторов Фор-де-Франс до земледельцев Южной части острова, которые приветствовали друг друга так, словно действительно были удивлены. Также виднелись голубые флотские мундиры и блестящие мундиры офицеров сухопутных войск. Шепот вдруг прекратился, головы повернулись, глаза стали пристально смотреть, когда, уклоняясь от рук жандармов охраны, обвиняемый пересек короткий отрезок пути, отделявший его от трибуны. Председатель суда потряс колокольчиком и приказал:

– Тишина, тишина! Займите место, обвиняемый. Скажите свое имя, фамилию, возраст и профессию.

Хуан горько улыбнулся, пробегая взглядом широкий зал. Взоры устремились на него, все с нетерпением слушали, и вдруг он почувствовал, что символ всей его жизни – вот этот мир, который против него, а он против всех!

– Вы не слышали, обвиняемый? Ваше имя, фамилия, возраст, профессия.

– Простите, Ваше Превосходительство, если я задумался на некоторое время, – извинился Хуан с саркастическим уважением. – На самом деле, трудно ответить на все четыре вопроса. Не думаю, что кто-то потрудился окрестить меня, у меня нет имени. Никто не признал себя моим отцом: у меня нет фамилии. Насколько мне известно, не существует свидетелей моего рождения; дата рождения тоже неопределенная, у меня нет возраста. Профессия? Каждый зовет ее, как угодно. На самом деле, у меня нет профессии, но так как ответ обязателен, я скажу в нескольких словах: я Хуан Дьявол, контрабандист, пират.

– Ваш ответ – нахальство в высшей степени, обвиняемый! Вам не поможет такое поведение перед Судом.

– Никакое поведение мне не поможет.

– Хватит! Ограничивайтесь ответом на вопрос.

– Простите, – ироничным тоном заметил Хуан. – Я думал, Ваше Превосходительство разговаривает лично со мной, и я взял на себя смелость объяснить.

– Всем тихо! – приказал председатель, позвонив снова в колокольчик. – А вы, обвиняемый, постарайтесь сохранять уважение, подбирая слова в Суде. Встаньте, чтобы прослушать акт судебного дела!

Хуан ограничился тем, что скрестил руки, пока человечек с седыми волосами, одетый в тогу, развернул лист обвинения и начал читать:

– «Сегодня, 20 марта 1902 года, в городе Сен-Пьер, перед Судом предстал обвиняемый, Хуан, без фамилии, известный как Хуан Дьявол, возраст которого граничит между двадцатью пятью и двадцатью восьмью годами, белой расы, роста один метр восемьдесят сантиметров, темные волосы, карие глаза, без бороды, профессия рыбак или моряк на кораблях прибрежного плавания, состоит в браке, законный собственник шхуны Люцифер. Другая сторона, обвинитель, дон Ренато Д`Отремон и Валуа, возраст двадцать шесть лет, гражданин Франции, уроженец Мартиники, светлые волосы, голубые глаза, без бороды, стройного сложения, рост один метр семьдесят сантиметров, налоговый плательщик муниципалитета Сент-Ан, Диаман, Анс Д`Арле, Ривьер-Сале, Воклен, Сент-Эспри, Сен-Пьер и Фор-де-Франс, собственник так называемых усадеб Кампо Реаль, Дюко и Ламантен, проживающий в этом городе и, как ранее сказано, в усадьбе, женат, офицер запаса, выпускник военной академии Сен-Сир, подал апелляцию против Хуана без фамилии, известного, как Хуан Дьявол, за долги, взятки и злоупотребление доверием, предоставив также и другие обвинения, которые заставляют признавать Хуана Дьявола нежелательным субъектом, контрабандистом, обманщиком государственной казны, незаконно перевозившим пассажиров, к тому же похитившем ребенка, называемым Колибри, и многочисленные обвинения за потасовки, ругань, запрещенные игры, удары и ранения субъектов, которые в назначенное время будут представлены в качестве свидетелей. Обвинитель просит немедленно задержать Хуана, расследовать его преступления, забрать собственность, состоящую из шхуны Люцифер, чтобы отдать долги, и вернуть обратно похищенного мальчика. Просит также судить и наказать Хуана в соответствии с законом и санкциям, действующих по статьям 227 и 304 нашего Уголовного Кодекса. Я закончил».

Взгляд Хуана снова медленно осматривал зал, каждое отдельное лицо, обращенное к нему. Позади уважаемого председателя суда стояли жандармы в высоких сапогах и с саблей на плече, беспрестанно наблюдая и готовые тут же на него наброситься. Затем его зрачки, казалось, расширились, рот исказила саркастическая гримаса гнева, почти отвращения. Все его внимание остановилось на одном лице, светлых глазах и волосах, безупречно одетом, тщательно выбритом, с немного бледными щеками и каким-то неуверенным шагом: на человеке, чья кровь роднила с ним.

– В качестве обвинителя, суд передает слово дону Ренато Д`Отремон и Валуа, – объявил председатель.

– Не по своему желанию я занимаю место прокурора, господа судьи, – уверенно и с расстановкой начал объяснять Ренато. – Это не личный счет с Хуаном Дьяволом, чтобы обвинить и заявить на него, возбудить дело и привести его наконец в этот суд. Это мой прямой долг, долг гражданина Мартиники, главы семьи, кровных и не кровных родственников, я должен взять на себя то, что представляю сегодня. Человек, который обвиняется, состоит в браке. Это знают все. Предвидя злобные намеки на этом собрании, заявляю также перед этим судом, что мне известно и он знает, что мы связаны кровно. Мое заявление необычно, многие решат, что это неуместно и даже неприлично. Решат, что мой долг молчать, меня будут злословить на каждом шагу, за моей спиной, это ни для кого не тайна, и все же я удовлетворю сеньоров судей, присутствующих с самого начала заседания. Все об этом думают, так что я предпочту сказать без запинки: Хуан Дьявол – мой брат.

– Тишина! Тишина! – приказал председатель, яростно звоня в колокольчик, напрасно пытаясь прекратить шепот, восклицания и шум, который поднялся в зале от слов Ренато.

– Но забудем эту подробность, оружие, которое пятнает мою репутацию, и которым подумают воспользоваться против меня, – продолжал Ренато, завладев обстановкой. – Я считаю, что Хуан – субъект нежелательный в нашей среде и обществе, своенравный и жестокий, задиристый и дерзкий, не уважающий законы, насмехающийся над приказами и, к сожалению, с низкой моралью. Не я буду это признавать, а лишь свидетели, которые предстанут на суде, свидетели печальных подвигов Хуана Дьявола. Начиная с членов его команды, которые служили ему ради перевозки контрабанды и украденного груза, даже маленького Колибри, вырванного из рук родственников, под сентиментальным предлогом, что к нему плохо относились. Прежде чем продолжить обвинение, я попрошу первого свидетеля предстать перед судом.

– Боже мой! Что это, Ана? – спросила испуганная Айме.

– А что это может быть, хозяйка? Люди, – спокойно объяснила Ана. – Когда мы были внизу и вы спрашивали, я заглянула в окно, там были все: судья, жандармы, Хуан Дьявол, сеньор Ренато, который говорил и говорил.

В нервном возбуждении, бледная, запыхавшаяся Айме быстро шла через галереи, служившие приемными. Несмотря на смелость, она слегка побаивалась; сквозь ее решимость, проглядывала странная бледность на цветущем лице; напуганные глаза смотрели по сторонам, и единственным успокоением для ее возбужденного состояния было блаженное спокойствие, с каким улыбалась Ана, без конца накручивая свое ожерелье пальцами цвета табака.

– Если начался суд, то ни на что не хватит времени.

– Конечно же есть, хозяйка. Не смущайтесь так. Они все в суде и будут говорить и говорить, пока не устанут. Губернатор все уладит, все, все, все.

– Замолчи! Старый губернатор – идиот. Только он мог исчезнуть в подобный момент.

– Он не дурак, наоборот. Он увидел, что все запуталось и решил уйти. Поэтому и говорю: кто приказывает, тот и приказывает, а сеньор губернатор…

– Ты не замолчишь, не перестанешь говорить глупости? Из-за тебя мы так поздно пришли. Замолчи и дай подумать. Мне нужно поговорить с судьями, присяжными; нужно наладить связи с теми, кто будет судить, до того, как все зайдет слишком далеко.

Неожиданно открылась дверь, и в проеме показался молодой человек в английской форме. Не раздумывая, руководствуясь замечательным чутьем, Айме подошла к нему и поздоровалась:

– Добрый день. Вы свидетель против Хуана Дьявола? – она приблизилась к человеку, который смущенно отошел на шаг, и ее черные глаза оценивали его взглядом меда и огня. Приблизившись к растерявшемуся молодому человеку, она начала сладко заискивать: – Думаю, что смогу угадать, кто вы, по вашей форме и манерам. Речь идет об офицере, который взял его на Доминике? Говорили об ужасных вещах про Хуана.

– То, что я должен рассказать, сеньорита, – пояснил офицер холодно, – можно услышать, если вы пройдете в зал заседаний. За его пределами я не могу с вами говорить, так как со свидетелями запрещено общаться. Не знаю, известно ли вам об этом.

– Я знаю, что мне нужен друг, кому я могу довериться, человек достаточно благоразумный, чтобы хранить молчание и имеющий мужество, чтобы помочь. Простите, если обращаюсь к вам, не зная вас, сеньор офицер, но я в отчаянии.

Айме подошла к Чарльзу Бриттону, который на этот раз не отошел. Он продолжал на нее смотреть, словно огонь черных глаз ослеплял его, словно горячее и страстное дыхание слов парализовало его волю.

– Вы – герой, я знаю. Я слышала разговоры о вашем ужасном путешествии.

– В этом ужасном путешествии, если кто и герой, то не я, а Хуан Дьявол. Но повторяю, я не могу говорить, сеньорита. Я вышел на секунду из зала, и должен немедленно возвратиться, потому что меня позовут.

– Послушайте, пожалуйста! Вы не можете повернуться ко мне спиной. Вы не сжалитесь над бедной женщиной?

– Я, да, но… Дело в том… – бормотал смущенно офицер.

– Вы обвиняете Хуана.

– Я сказал только правду, сеньорита, совершенную правду, что случилось во время поездки, я не хочу вредить этому человеку, напротив. По поводу остального мне ничего не известно, не знаю причин суда. Я ответил, когда меня спросили.

– Хуан Дьявол невиновен, ему расставили ловушку, засаду! Все против него! Губернатор обещал помочь ему, но не хочет ссориться с важными людьми, которые хотят погубить Хуана по особым причинам. Это личное дело, далекое от правосудия, в котором замешан Ренато Д`Отремон. Нужно, чтобы вы помогли спасти его!

– Но как? Каким образом?

– Иногда одно слово может спасти.

– К сожалению, оно будет не моим. Судьба правосудия зависит от других свидетелей, а не от меня, сеньорита. Есть, к примеру, человек с изуродованной рукой. Думаю, он был жертвой агрессии. Конечно же, то, что он скажет, будет иметь вес, как и заявление о мальчике, который, говорят, был похищен. Еще есть мелкие торговцы, думаю, что они обвинят его. Как сказал, я менее всех подхожу вам.

– Мне необходимо поговорить с ними! Послушайте, не откажите мне в незначительной услуге.

Она оперлась мягкой и горячей рукой о руку офицера, ее тонкий запах окутывал молодого человека теплотой ощущения, подавляя волю. Он беспокойно посмотрел по сторонам и вперил взгляд в прекрасные глаза женщины, словно загипнотизированный. Чарльз Бриттон чувствовал, что его воля рушится. Поняв это, Айме вкрадчиво настаивала:

– Я верю вам. Сердце подсказывает, что должна верить. Это выглянула моя счастливая звезда. Вы можете привести некоторых свидетелей из этого зала.

– Нет, нет, это невозможно! – возразил смущенный офицер.

– Не говорите такого сурового слова, не убивайте последние надежды. Только две вещи. Хотя не только две. Положите деньги в руки человека с забинтованной рукой и скажите, что это приказ. Нужно спасти Хуана Дьявола! Еще вы можете отдать в руки Хуана эту бумагу.

– Невозможно! Это строго запрещено, вы же понимаете, что я наименее подхожу для этого, поскольку мне не позволяет достоинство офицера, и тем более как иностранец.

– Какое значение имеют для вас законы Франции? – опровергла Айме с мягкой настойчивостью. – К тому же я не прошу вас делать что-то, совсем не прошу, лишь услугу. Хочу, чтобы вы лично вручили эту бумагу. Там всего несколько строчек, чтобы поддержать дух. Какой-то клочок бумаги. Если у вас есть карандаш…

– Да, вот. Но... – колебался офицер.

– Дайте на секунду. Несколько строк. Всего несколько строк, которые дадут ему силу, и он воспрянет духом. Я совершенно уверена, как только он прочитает их… – она вырвала карандаш из рук офицера, быстро написала несколько коротких строк, сложила пополам бумагу; с легкой боязнью нежно сжимала руку, которая отказывалась брать записку, умоляя: – Я знаю, вы найдете способ, чтобы Хуан прочел это раньше, чем начнет давать показания. Знаю, вы сделаете то, о чем я попросила вас.

– Если вы так настойчивы. Но правда в том, что я, я… – запинался смущенный офицер.

– Вы навсегда получите мою благодарность, – намекнула Айме. – Навсегда и всюду я ваша подруга. Подруга во всем. Поверьте, офицер. Ваше имя…?

– Чарльз, Чарльз Бриттон, к вашим услугам. Но… – Он задержался на секунду и с оживленным интересом спросил: – А вы, сеньорита? Могу ли я узнать ваше имя, чтобы запомнить его?

– Скоро узнаете. Доверюсь вашему благородству и вашему слову, которое может стоить мне жизни. Запомните меня как женщину, которая жертвует собой ради Хуана Дьявола!

15.

– У вас есть доказательства в свою защиту, обвиняемый? – спросил председатель суда.

– Ваше Превосходительство в самом деле желает, чтобы я защищался? – притворился угодливым Хуан, не теряя иронии.

– В третий раз обращаю внимание обвиняемого на дерзость ваших ответов. Ограничьтесь возможностью, которую я дал вам. Вам есть, что добавить в свою защиту относительно обвинений последнего свидетеля? Вы отрицаете неопровержимые доказательства почти дюжины поездок, перевозки продуктов, приобретенных незаконным путем, украденного товара?

– Я не крал! Думаю, у нас различные представления о слове кража, Ваше Превосходительство.

– А также различные представления о правилах перевозок? В распоряжении сеньоров судей более двенадцати пунктов, подтверждающих заявление последнего свидетеля. Можете проверить. Ром, какао, табак, хлопок, пряности – все это продукты грабежа мелких собственников Юга Гваделупе, перевезены и проданы вами торговцам Сен-Пьера и Фор-де-Франс по цене, которая наносит ущерб рынку.

– Признаю эти грузы, признаю, что был посредником у мелких собственников Юга Гваделупе, разоренных системой кредитов, поддерживаемой ростовщиками, которых терпит Государство Гваделупе в городах Пети-Бур, Гуайав и Капестер. Эти продукты были изъяты из усадеб, которые люди орошали своим потом и кровью.

– Вы пытаетесь оправдать воровство? – почти взвизгнул председатель, звоня в колокольчик, чтобы прекратить шепот, вызванный словами Хуана.

– Ни в коем случае, Ваше Превосходительство. Что касается обвинений на суде, то ворами являются мелкие торговцы, которые приобрели свой товар после запрета, который полностью их разорил. Для меня кража была тогда, когда купили урожай за четверть стоимости и подписали цифрами в три раза больше денег в долг. Думаю, это было настоящим воровством, благоприятным для дельцов-богачей Пети-Бур, Гуайав и Капестер по минимальным ценам, со сверхприбылью. Осталось последнее обвинение. Какое последнее обвинение? Похищение Колибри?

– Пока еще рано слушать обвинения о похищении мальчика. Необходимо отметить в протоколе, что вы признаете, что привозили товар из Гваделупе, продавали на Мартинике за спиной портовых властей. Ваше заявление принято во внимание, его можно взять в расчет как моральное опровержение обвинения, если этого захотят господа присяжные. В таком случае это доказывает второе обвинение.

– Осталось доказать остальные, если они такие же. Да, сеньоры судьи, да, сеньоры присяжные, я помог вырвать из когтей угнетателей малую часть несчастных крестьян Гваделупе, обманутых богатенькими, чьи животы разжирели ценой несчастья и боли остальных. Я помогал грабить богатые грузы, вырванные у нищих, неграмотных и беззащитных несчастных. Без разрешения я провозил пассажиров, облегчал бегство работников-рабов, нанятых по нечеловеческому договору. В большинстве случаев я облегчил вес трофеев сытых мира сего, надеясь, что достаточно украл, чтобы не было греха. Я провозил контрабандой товар через Таможни, где знаю много продажных служащих, которые помогали беспрепятственно проходить их.

– Хватит, хватит! Вы сошли с ума? – яростно тряс колокольчиком председатель, чтобы успокоить все возрастающий ропот.

– Я говорю правду, – невозмутимо продолжал Хуан. – И что касается похищения Колибри… Где он? Почему его не привели? Я не хочу говорить один, лично дам ему слово, и оставлю Богу судить тех, кого называют родственниками, из чьих лап я вырвал его. Я прошу, требую присутствия Колибри.

– Я сказал хватит, обвиняемый! Свидетели пойдут в установленном порядке. Помощник, приведите следующего свидетеля!

– Следующий свидетель! – послышался крик отдаленного голоса. – Чарльз Бриттон, Лейтенант Вооруженных Сил Британии.

– Я требую Колибри первым, – настаивал Хуан.

– Вы не имеете права требовать, – отклонил председатель. – Соблюдайте порядок, или жандармы заставят вас соблюдать его.

– Но где Колибри, что с ним? Почему он не пришел? Почему его забрали? Куда увезли?

– Вот Колибри, а также другой свидетель на этом суде, которого забыли упомянуть: жена Хуана Дьявола! – ответила Моника.

Тесная группы сидящих на скамейках расступилась и дала пройти Монике, судейский чиновник попытался ее остановить, но она воспользовалась замешательством, чтобы добраться до места дачи показаний, где находился Хуан. Она шла с негритенком, держа его за руку, и к ней повернулись ошеломленные лица. В этом месте она появилась не в суровых господских одеждах, а в разноцветной юбке, которую Хуан купил ей в Гран Бур, спрятав светлые волосы под обычным платком местных женщин и завернув изящный стан в красную накидку с острова Саба. Несмотря на сильную бледность, все в ней было спокойно, сдержанно, невозмутимо. Никогда еще она не казалась такой гордой и холодной в глазах Хуана, никогда еще такой красивой в ослепленных глазах Ренато, который взволнованно приблизился к ней. Также в дверях зала остановился другой человек, который остолбенел от ее заявления, которое впечатлило всех. Это был Чарльз Бриттон, офицер Вооруженных Сил Британии.

– Я прошу выслушать меня, господин председатель суда!

– Ты сошла с ума, Моника? – упрекнул Ренато. Повысил голос и возразил: – Я прошу вашего отказа, господин председатель! Закон не обязывает признавать…

– Нет закона, который не давал бы мне права говорить правду! – решительно оборвала Моника. – Я прошу быть свидетельницей! Требую, чтобы меня выслушали!

– Если не будет порядка, я прикажу приостановить суд! – провозгласил председатель, напрасно пытаясь прервать шум, который молниеносно распространился с приходом Моники.

– Минутку, господин председатель, – настаивал Ренато. – Как личный обвинитель, я назначил необходимых свидетелей, чтобы доказать обвинения. Среди них нет Моники де Мольнар.

– Я могу попросить ее в качестве свидетеля для снятия обвинений! – воскликнул Хуан сильным и мощным голосом.

– Нет! Не сейчас! – отверг Ренато. И беспокойно бормотал и умолял: – Моника, Моника…

– Не сейчас, действительно! – вмешался председатель. – Но вы не можете отказать ей в заявлении, если она желает. Закон позволяет вам воздерживаться, сеньора. Почему бы вам не воспользоваться этим преимуществом?

– Я не желаю этого преимущества, господин председатель!

– Хорошо. Господин личный обвинитель, прошу вас занять место, – приказал председатель. – Этот ребенок, в комнату для свидетелей. Освободите дорогу, или я освобожу зал! Пусть пройдет третий свидетель!

Моника отступала, глядя на Хуана. С тех пор, как она вошла, у нее было нестерпимое желание подбежать к нему, сжать в объятиях, позабыв даже о чудовищной правде, переполнявшей душу. А он смотрел на нее, скрестив руки; смотрел, словно бросал вызов, слегка побледнел, когда Ренато Д`Отремон взял ее за руку и заставил отойти и встать рядом с ним, потом склонился к ней и прошептал:

– Моника, даже не думай, что дойдешь до этого.

– Ты не остановишь меня, делай, что хочешь, Ренато. Мой долг быть рядом с Хуаном.

– Я избавлю тебя от него, даже вопреки тебе, и добьюсь этого. Когда ты станешь совершенно свободной, делай, что хочешь, а я прекрасно знаю, что ты не вернешься к Хуану.

– Это мой муж, и пока существует этот союз, я связана с ним. Чувства меня не волнуют.

– Поэтому я и хочу разорвать эту связь! Но сейчас помолчи, Моника.

Моника с беспокойством подняла голову. Молодой офицер перед председателем поднял руку для клятвы. Стоя между охраной, Хуан издалека смотрел на нее с искаженным от гнева лицом, его кулаки яростно сжались.

– Я ограничусь рассказом, господин председатель, – сказал лейтенант Бриттон. – Я был ответственным за выполнение приказа об аресте и выдворении обвиняемого Хуана Дьявола, перевозке его с береговой охраной на борту Галиона и передаче его властям для суда. Моим долгом было выполнить поручение. Возможно, обвиняемый прав, когда осуждает суровые методы ареста, но всех предупредили, что преступник чрезвычайно опасен, а первым долгом была безопасность моих солдат. Другие два члена экипажа шхуны Люцифер сопротивлялись и были заперты с капитаном. Я говорю о помощнике Сегундо Дуэлосе и юнге Колибри. Мой человеческий долг обязывал спуститься лично и открыть погреб, где они были заперты, когда заглохли двигатели из-за морской бури, был потерян рулевой, ранен капитан, а Галион был на грани кораблекрушения.

– Так значит вы выпустили на свободу заключенных?

– На корабле, готовом пойти ко дну, мне пришлось командовать и, взяв на себя ответственность, я выпустил их.

– Вы знали, что речь идет о моряках. Разве вы ничего не пообещали им взамен, если они возьмут на себя обязанности береговой охраны?

– Нет, сеньор председатель. Я лишь подумал, что не должен отнимать у каждого человека последнюю возможность спасти свою жизнь. Но возможность спастись была слишком мала.

– Вы попросили Хуана Дьявола взять на себя командование кораблем?

– Должен признаться, что нет, господин председатель. Он взял ее по собственной инициативе, и немедленно стал отдавать необходимые приказы. Долгое время я ждал, что Хуан Дьявол прикажет нас убить. Можно было бы просто выкинуть нас за борт; освободившись от нашего присутствия, и он мог направить корабль туда, куда вздумается. Великодушно он подарил нам жизнь. Позаботился о раненых и необычно используя паруса и такелаж, обманул наихудшую непогоду, которая случалась когда-либо на Карибах. Справедливо, что я публично заявил об этом, потому что не знал моряка более спокойного и отважного, чем капитан Люцифера.

– Можете опустить похвалы, офицер. Вы можете сказать, когда снова взяли командование плаванием?

– Господин председатель, в третий раз отдавая похвалу, я должен признаться, что был возвращен на это место великодушным порывом и по доброй воле обвиняемого. Я первым удивился, когда его приказ снова взять курс на Мартинику привел к окончанию моей миссии, задержавшись всего лишь на несколько часов.

– Вы признаете этот необычный поступок обвиняемого как благодарность за то, что открыли двери его тюрьмы при обстоятельствах, обрекаемых вас на смерть?

– Да, господин председатель. Обвиняемый Хуан Дьявол пожелал предстать перед судом. Он был уверен, что сможет опровергнуть обвинения, доказать свою невиновность. Не думаю, что он благодарен мне за эту возможность, за которую, с другой стороны, он заплатил с лихвой. В любую минуту мог повести себя иронично, агрессивно, язвительно, а также связать и отправить меня на дно тюрьмы, потому что моя жизнь и честь была в его руках. Во имя благодарности, я прошу суд учесть это, чтобы снять обвинения, даже если они будут доказаны, но ему и его людям обязаны жизнью капитан и охрана Галиона, пять выживших членов экипажа и четыре солдата, следовавшие моим приказам охранять его, и хочу… за это публично выразить ему свою благодарность.

После короткого перешептывания над залом нависло долгое выжидательное молчание. С бумагой в правой руке, которую вручила Айме, отступал молодой офицер, глядя на Хуана Дьявола, а председатель с непроизвольным выражением иронии повернулся к Ренато:

– У вас есть вопросы к свидетелю, сеньор обвинитель?

– Никаких, сеньор председатель. Или да. Минутку. Откуда взялся приказ о том, что Хуан опасный преступник?

– Это пришло из Ямайки, – пояснил офицер.

– Это все, сеньор председатель, – отметил Ренато. – Я хотел бы разъяснить публично, что это не было моим желанием, а тем более намерением плохо обращаться. Еще я хотел бы доказать на суде, что не везде он вел себя так великодушно с врагами, как на борту Галиона.

– Нет! – неистово взорвался Хуан. – Никогда не вел я себя великодушно с врагами, а менее всего теперь буду вести себя в дальнейшем. Предупреждение с Ямайки было верным: я могу быть опасным, могу ответить ударом на удар, низостью на низость, так и будет, Ренато. Клянусь тебе, так будет!

– Хватит! Хватит!

Председатель суда старался совладать с беспокойным шумом, волной жарких суждений, которые перекрыли слова Хуана. И этим воспользовался английский офицер, чтобы приблизиться и передать записку в ладонь Хуана, который прислонился к перилам. Хуан отошел со странной запиской в руке, и первым желанием было взглянуть на Монику. Может быть, это от нее? Казалось, ветерок призрачной надежды окутал его душу, и он жадно поискал ответ в ее глазах. Но рядом с Моникой по-прежнему стоял Ренато, который снова наклонился прошептать что-то. Слышались приглушенные голоса бурного спора, и с беспокойством Хуан скомкал письмо, которое не хотел читать, когда столько взглядов остановились на нем, письмо могло его душу перевернуть дюжиной слов, письмо, от которого, несмотря на мужество, его бросило в дрожь.

– Пусть пройдет четвертый свидетель обвинения, – приказал председатель. И секретарь, в свою очередь, крикнув, позвал:

– Четвертый свидетель обвинения! Бенхамин Дюваль! Бенхамин Дюваль!

Но Бенхамин Дюваль не появился.

– Тишина, тишина! – председатель сделал ударение на словах. – У вас есть какой-нибудь вопрос к четвертому свидетелю, сеньор личный обвинитель?

– Прекрасно понимаю иронию сеньора председателя суда, – согласился Ренато с деланным спокойствием. – Я сам не могу не улыбнуться тому, как выступали два последних свидетеля. Но не важно, потому что речь идет о доказательствах. Бенхамин Дюваль не отрицает, не может отрицать очевидное. Хуан Дьявол ранил его в потасовке в таверне, оставив непригодной правую руку вплоть до настоящего времени, и не взирая ни на что, я желаю известить суд о четвертом факте! Правда, что Хуан Дьявол помог ограбить у берега Ямайки богатый груз кофе, табака и какао! Правда, что он помогал перевозить ром! Правда, что он насмехался над всеми законами ограничения контрабанды более, чем на десяти Карибских островах, обманывая торговцев Франции, Голландии и Англии! Правда, что в злополучной драке в таверне он играл и потерял шхуну Люцифер, восполнив потерю имущества благодаря куче денег, которые еще не заплатил.

– Я хотел заплатить, но ты не принял эту плату! – гневно опроверг Хуан, уже не сдерживаясь. – Почему? Для чего? К чему столько лицемерия?

– Соблюдайте тишину, обвиняемый! – обязал председатель. – Тишина! Продолжайте, сеньор личный обвинитель.

– И одно за другим я докажу все выдвинутые обвинения, – продолжал Ренато с еще большим спокойствием и желчью. – Прошу немедленно явиться в суд пятому свидетелю и пусть немедленно будет прочитан акт перед Хуаном Дьяволом, в котором он обвиняется в похищении, пусть это будет подкреплено заявлением мальчика.

– Пятый свидетель обвинения! Ребенок, известный под именем Колибри! – позвал секретарь. Назовите свое имя, фамилию, возраст и профессию.

– Обойдемся на этот раз без формальностей, сеньор секретарь, – вмешался председатель. – У мальчика, скорее всего нет фамилии, и он не помнит своего возраста. Конечно же, ему меньше восемнадцати лет, и он может не произносить клятву. Сделайте пометку в обвинительном акте, что есть возможная опасность. Ты обещаешь говорить правду, мальчик? У тебя нет другого имени, кроме Колибри?

– Колибри меня назвал капитан, сеньор председатель, Колибри меня называют на Люцифере.

– Ты скажешь, как тебя звали раньше? Как твое имя? До того, как тебя забрал Хуан Дьявол, как тебя называли?

– Называли бездельником, грязным негром и паршивым псом.

– Это не имя! – отверг председатель.

– Так меня звали, сеньор председатель. Как хотелось каждому, так и звали, и каждым криком, палкой или пинком, поэтому спокойно я не ходил. Надо было много дров загрузить в печь.

– Тишина! – настаивал председатель, трезвоня в колокольчик, чтобы стихли усилившиеся перешептывания. – Секретарь, зачитайте акт.

Секретарь послушно зачитал:

– «В городе Порт Морант, в присутствии нотариуса Уильяма Годманом, ниже подписавшиеся заявили: Первое: полновластные владельцы усадьбы в сотню корделей, которая простирается от левого берега реки Морант до горы, называемой Холм Ял, все эти участки земли заняты под платаны, табак и тростник. Второе: для работы на спирто-водочном заводе, которым владеют и распоряжаются на вышеуказанной собственности, необходимо несколько мальчиков, один из которых ближайший родственник, живущий и выросший в доме, сирота без родителей. Третье: мальчик, под опекунством, черной расы, среднего роста, около двенадцати лет, исчез утром, сел в порту Белые Лошади на шхуну, называемую Люцифер, увезен обманом или даже жестокостью капитана по прозвищу Хуан Дьявол. Также заверено, что упомянутый мальчик, проявив неблагодарность тем, кто покровительствовал ему, сотрудничая с вышеупомянутым похитителем, подчинился голосу Хуана Дьявола, а не родственникам, когда те разыскивали его. Четвертое: названный Хуан Дьявол сбил кулаком тех, кто хотел отыскать мальчика, проникнув на шхуну; он поднял якорь и отправился из порта Белые Лошади, не вняв просьбам и заявлениям. Кроме того, по безусловной подлости, Хуан Дьявол выстрелил в бочки рома, собственность подписавшихся, которые ждали у причала Белые Лошади. Он сделал так, что жидкость вылилась, потеряно более ста фунтов стерлингов. Выкрикивая наихудшие оскорбления, провоцируя недисциплинированное поведение остальных молодых людей, он серьезно нарушил порядок в усадьбе. Подписавшиеся: Берк, Джордж и Джейкоб Ланкастер, четыре свидетеля, соседи-владельцы города Порт Морант, документ заверен нотариусом Уильямом Годманом. Заявляю…»

– Ты слышал, мальчик? – уведомил председатель. – Признаешь, что тебя похитил называемый Хуаном Дьяволом?

– Я был с капитаном, попросил увезти меня. По своей вине я испортил бочку с ромом, и за это меня забили бы до смерти палками. Я сбежал от страха. Не знаю, как убежал, свалился на пляже и увидел Люцифер. Тогда капитан забрал меня внутрь, не знаю, что произошло дальше.

– Обвинение в похищении доказано полностью, – отметил Ренато.

– Я пошел с ним! – настаивал Колибри. – Просил, чтобы он забрал меня. Меня бы убили. Капитан был добр со мной. Скажите, что я сам ушел. Скажите, капитан, почему я сбежал оттуда.

– Тишина! – взывал председатель уже в который раз. – У вас есть что сказать в свою защиту, обвиняемый?

– Ничего, сеньор председатель, – ответил Хуан, сочась иронией. – Тем более не думаю говорить в защиту мальчика. Он бы заплатил жизнью за потерянную бочку рома. Я задержал их, когда пролил содержимое сотни бочек, и не позволил зайти проходимцам на свой корабль. Мне нечего добавить в свою защиту. Пусть это делают власти Порт Морант, которые проявляют терпимость к тому, что вы слышали, в этом почти цивилизованном городе.

– У вас есть, что ответить на эти слова, сеньор обвинитель? – спросил старый председатель, повернувшись к Ренато.

– Не думаю, сеньор председатель, что с обвиняемым следует обсуждать социальную несправедливость, следует лишь доказать его ответственность за содеянное, которое он не отрицает. Он добровольно разрушил чужую собственность, забрал мальчика двенадцати лет без разрешения, против воли тех, кто зовется его родственниками, кто поддерживал его с детства, который не знает другой семьи, кроме дома Ланкастер.

– В доме Ланкастер Колибри был лишь рабом, – отверг Хуан. – Да, рабом, даже если закон это печально отменил. Не верю в существование этой кровной связи, о которой говорят его палачи. Было около десятка мальчиков, осиротевших и брошенных родителями, спавших кучей в грязном овраге, питавшихся отбросами, как собаки, на которых не обращали внимания и заставляли работать сверх детских сил, где их били, оскорбляли. Но конечно же, меня это не должно касаться, ведь я лезу в чужие дела.

– Ты мог бы поступить иначе, – заметил Ренато. – Заявить властям.

– Очевидно, сеньор обвинитель прав, – поддержал председатель. – Факты, которые вы излагаете, ничтожны, вы не уполномочены превращаться в судью и вершить личное правосудие, не прибегнув сначала к законному правосудию, которое так сурово критикуете.

– Это было бы бесполезно, сеньор председатель, – язвительно отверг Хуан. – Семья Ланкастер – люди очень влиятельные в городе Порт Морант, они хорошо платят налоги и владеют роскошными экипажами. Нет, нет, они не варвары, не они били этого ребенка. Поступать гнусно они не могут. Для этого у них есть надзиратели, руководители, цепные псы, которым дана полная власть управлять работниками. И если один из этих несчастных умирает, то это ничего не будет значить, потому что никто не пойдет узнавать, есть ли там малярия или голод, приступы или несварения желудков, которые приводят к смерти. Они кабальеро и живут, как кабальеро. Они не могут опускаться до того, чтобы подавать жалобу на капитана шхуны, обзывать его забиякой, контрабандистом и пиратом. Они такие гордые на прекрасной Ямайке, как Ренато Д`Отремон на Мартинике! Только идиот заявит на них – потеряет время!

Огненный взгляд Хуана пронзил Ренато, словно ожидая ответа, который не последовал и не мог последовать. Ренато тяжело дышал, чувствуя, что подкашиваются ноги, а со скамеек доносятся враждебные, жестокие толки, которые вот-вот перейдут в возмущение; поднялась рука председателя:

– То, что вы говорите, не имеет смысла, обвиняемый! В этом заявлении ясно сказано, что мальчик – родственник семьи Ланкастер.

– Родственник наемных рабочих Ланкастер. Это высказывание для вида, чтобы использовать детей на самой плохой работе. Якобы они их родственники, двоюродные дяди или троюродные кузены, возможно, просто крестники. Что это может дать? Великолепное решение – заплатить одному безжалостному, кто предложил группу детей. Нужно только сказать, что они его семья, а хозяевам нечего терять. Очень удобно для Ланкастер.

– Сеньор председатель, прошу слова по вопросу о порядке ведения заседания, – прервал Ренато. – Думаю, что суд не должен интересовать метод правления Ланкастер на Ямайке, а также остальных сеньоров на ближайших островах и на Мартинике. Каждый управляет домом, как ему заблагорассудится, это личное дело каждого. Мы собрались здесь, чтобы доказать обвинения против Хуана Дьявола, и каждое будет доказано. Сеньор председатель, прошу отразить в протоколе, что обвинение в похищении и уничтожении имущества полностью доказано!

– Ваше требование справедливо. Отметьте в акте, сеньор секретарь, – указал председатель. Затем продолжил: – Теперь для вынесения обвинения передаю слово сеньору прокурору.

– Беру на себя эту обязанность, сеньор председатель, – вмешался Ренато. Трибуна влиятельных лиц оживилась разговорами, а затем резко смолкла. Прокурор, сделав безразличный жест, снова сел в кресло, а Ренато Д`Отремон придвинулся к ним, посматривая то на одного, то на другого присяжного, чьи намерения относительно Хуана уже угадывались:

– Я не пытаюсь выставить чудовищем обвиняемого. Прекрасно знаю, что этот человек страдал с детства, у этого человека разногласия с обществом. Не нужно говорить вам о моральном оправдании его неудачной жизни, его злой судьбы; но могу попросить каждого из вас осознать свою ответственность. Я не обвиняю Хуана Дьявола из-за ярости или прихоти, не обвиняю за прошлые ошибки, лишь хочу предотвратить его будущие ошибки, оградить от зла, от которого еще можно оградить.

Его пример является вредоносным и пагубным. Если решение суда будет основываться на чувствах, завоеванных моральными соображениями милосердия, согласно услышанным правдивым рассказам, которые могут затронуть сердце любого человека, повторяю, если суд признает правоту Хуана Дьявола оправдательным приговором, то все бродяги, злодеи, недовольные и обиженные Мартиники будут перенимать это скандальное, недружелюбное поведение, и у них появится свое понятие о справедливости, которое они будут вершить без закона и суда.

Хочу, чтобы каждый из вас понял, что я говорю в защиту нашего общества, жен, будущих детей. Мы не можем позволить, чтобы объявленное осталось не услышанным, чтобы каждый судил по своей прихоти. Жизнь Хуана Дьявола может иметь блеск приключенческого романа, где завоевываются восхищения женщин, где пробуждаются мальчишеские мечты, а это опасно. Наш долг мужчин, глав семей, управленцев цивилизованного общества – направить правосудие, судебные процедуры к человечности, к уважению закона и законных прав остальных, даже если Хуан Дьявол намерен доказать обратное. Как доктор, который лечит себя, открывая перед незнакомцами свои раны, хочу отметить, что не будет странным, что дама из моей семьи считает естественным и обязательным встать на сторону Хуана.

Это может понять любой, кто сейчас слушает. Если наши законы плохие, то мы должны преобразовать их; если наши суды не справедливы, мы должны улучшить их; если привычки предосудительные, мы должны попытаться их изменить. Но все нужно делать в согласии с лучшими гражданами, опираясь на законы метрополии, справедливости, права и поддержки учреждений, не следуя какому-либо сентиментальному капризу первого восставшего обиженного только потому, что общество всегда держало его подальше от себя.

Прошу, господа судьи, сострадания для Хуана Дьявола, но слишком большая жалость будет подрывать наше общество. Его грехи может простить сердце, но его ошибки должны быть наказаны, преследуемы и предотвращены в его лице и его последователях: всех мужчин на корабле и даже ребенка двенадцати лет, которого можно назвать крестником Хуана Дьявола.

В высшей степени необходимо дать понять обвиняемому и всем остальным, что человек не сильнее закона, никто не может разрушать то, что создали тысячи граждан, нельзя следовать путем личного насилия, чтобы добиться справедливости, нельзя налагать наказание по своим капризам, как в деле о разрушении бочек рома сеньоров Ланкастер, потому что это называется не справедливостью, а местью, и суд не может это поощрять. Наоборот, нужно отгородить, покончить, отрезать всякую возможность повторения подобного через справедливое наказание, решительное и разумное для него, нарушившего все нормы, для обвиняемого Хуана Дьявола. Следовательно, прошу суд, для обвиняемого…

– Нет! Нет, Ренато! – не владея собой, прервала Моника. – Ты не сделаешь и не произнесешь этого, не попросишь наказания для Хуана!

– Тишина, тишина! – рассердился председатель. – Хватит! Я очищу зал! Сеньора Мольнар, в качестве свидетеля вам запрещено быть в зале. Пройдите в комнату свидетелей, или я арестую вас за неуважение властям.

– Нет! – резко выступил Ренато.

– Никто не может прерывать судебный порядок. Будете говорить в свое время, когда вас спросят. И если вы должны сказать что-либо в защиту обвиняемого…

– Это самый благородный человек на земле! Если вы представляете собой правосудие, то не можете обвинять его!

Единогласный крик пробежал по залу. Судьи и присяжные встали; охрана с ружьями задерживала народ, который пытался выскочить на помост. Неспособная сдерживаться, Моника встала перед судом, подошла к Хуану и повернулась к Ренато. Председатель дал знак судебному приставу, тот приблизился, но не осмелился ее тронуть, остановился перед ней. Затихли перешептывания и голоса – неожиданно возник жадный интерес к услышанному:

– Сеньоры судьи, присяжные, вы не можете приговаривать Хуана! Необходимо судить, но не совершать новой жестокости. Ради Бога, послушайте. Вы накажете его за великодушие? Милосердие? За защиту тех, у кого ничего нет? За помощь беззащитным? Нет! Правосудие не может наказывать за борьбу, защиту своей жизни и жизни других несчастных, за борьбу с варварством, за то, что помог сбежавшему ребенку, за ранения при самозащите от подлеца, которого зовут Бенхамин Дюваль…

– Сеньора Мольнар, хватит. Хватит! – осудил председатель. – Вы взяли на себя роль адвоката, нельзя выслушивать подобное. Здесь слушаются не доводы, а доказательства, которые дали бы вам право говорить.

– Я немедленно предоставлю вам доказательства. Только умоляю сеньоров присяжных быть менее жестокими с Хуаном, чья судьба с детства была к нему сурова. К тому же, его ошибки, преступления, предъявленные ему обвинения, случились в основном в других странах, где царствуют другие законы.

– Свидетель забывает, что основные обвинения, помимо ссоры с Бенхамином Дювалем – это невыполнение обещания выплатить компенсацию, когда тот отозвал свой иск, – напомнил председатель. – Злоупотребление доверием, это значит, что он вышел из порта на корабле до того, как удовлетворил долг, в котором сегодня его обвиняет сеньор Ренато Д`Отремон и Валуа.

– Я как раз собиралась подойти к этому вопросу, сеньор председатель, – прервала Моника. – Хуана арестовали и отсутствовала его связь с внешним миром вплоть до настоящего момента, мне помешали переброситься с ним даже словом. Я разделяю с ним бескорыстие, искреннее презрение к деньгам. Но у женщины, на которой он женился в Кампо Реаль, есть наследство. Подарок скромный. Этим я обеспечу покрытие долга. Даю торжественное обещание присутствующим на этом суде выплатить все до последнего сентаво, надеюсь, этого будет достаточно, чтобы освободиться от обвинения в злоупотреблении доверием.

– Могу ли я задать вопрос свидетельнице? – добавил Ренато. – Только один вопрос свидетельнице, прежде чем та заявит под присягой. По причине ли доброты Хуана Дьявола она умоляла доктора Фабера написать матери, попросив помощи, поддержки, чтобы сбежать со шхуны Люцифер, где была удержана против предписания доктора, несмотря на то, что была тяжело больна?

– Никогда я не просила доктора Фабера написать такое письмо матери или еще кому-либо, – решительно отвергла Моника. – Я лишь попросила сообщить ей, что жива. Клянусь, это была моя просьба к доктору Фаберу.

– Предположим, что причина такого действия доктора была вызвана страданием и беспомощностью его соотечественницы, которую оставили на жалком корабле против ее желания, что крайне возмутило его, и он решил пойти дальше. Разве этого недостаточно, чтобы опровергнуть притворную доброту Хуана Дьявола?

– Я лишь благодарна ему за поездку. Я сознательно приняла его бедность. Никакой суд не может обвинить его, если его не обвиняю я, никто не может поддерживать против него иск, если я отказываюсь. Считаю своим долгом ответить глубочайшей благодарностью обвиняемому…

Она замолчала, чувствуя, что силы покинули ее, но твердая рука ее поддерживала. Рядом с ней стоял Ренато, который воспользовался этим и повернулся к суду:

– Мне очень больно заставлять свидетельницу затрагивать личное. Очень жаль выставлять на всеобщее обозрение то, что касается чести моей семьи. Когда дело доходит до такого, следует выпивать все до последней горькой капли. Публично, принимая новую на себя должность прокурора, которого прервали, прошу сеньоров присяжных вынести вердикт виновности, чтобы председатель суда применил более строгое наказание, отмеченное в законе для доказанных обвинений, признанных самим обвиняемым и доказанных свидетелями. Прошу самого сурового наказания, которое есть в кодексе, чтобы защитить общество от того, кто его злословит и нападает, чтобы было неповадно тем, кто хотел бы следовать по его стопам, в интересах женщины, которую я, к сожалению, законно отдал в его руки. Если она, в своем бесконечном благородстве, настаивает быть его законной женой, прошу сеньоров присяжных и судей помочь мне исправить большую ошибку, чтобы почувствовать себя честным человеком.

Последовала торжественная тишина. Не имея сил, чтобы остановить его еще раз, Моника отошла на несколько шагов. Теперь она была рядом с Хуаном, но едва могла на него смотреть. Перед глазами словно вертелся вихрь, в голове стучали удары молотка, напомнив ей тот ужасный путь к побережью, когда она думала, что живет в каком-то адском кошмаре. Для нее голоса звучали громче, взрывались, пронзая сотней стрел тоски, ударяя словно хлыстами.

– Обвиняемый может говорить в свою защиту или согласиться с защитником, – провозгласил председатель.

– Благодарю защитника и суд, – насмешливо произнес Хуан. – Моей единственной защитой было бы отрицать правду, а я признавал ее. Ничего не стоят причины, из-за которых я сделал то, что сделал, как прекрасно выразился сеньор личный обвинитель. Я презираю деньги, презираю и ненавижу их всей душой, по крайней мере до сих пор. Возможно, из-за отвращения видеть, что деньги – цена всего, возможно из-за отвращения смотреть на тех, кто цепляется за них, и становится еще ненасытнее, исполненный желания нагрести как можно больше золота в свои сундуки. Не из-за приданого я просил стать женой Монику де Мольнар. Мужчины моего класса женятся не на приданом, а на женщинах. И если весь этот процесс, как только что заявил Ренато Д`Отремон, не имеет никакой другой цели, как вырвать женщину, которая законно принадлежит мне, то отвечу, что ему никогда это не удастся, если только он не наймет убийцу, чтобы покончить со мной!

– Тишина, тишина! – председатель пытался перекричать возгласы, которые вызвали последние слова Хуана. – Заседание приостанавливается. Перерыв на двадцать минут до слушания свидетелей защиты. Покинуть зал!

Хуан напрасно пытался повернуться к Монике. Два жандарма преградили ему путь, другие подталкивали его к длинному проходу. В его руках была записка, переданная Чарльзом Бриттоном. Пока он шел с четырьмя вооруженными, он развернул ее и жадно прочел. Только несколько слов, безумных и страстных слов любви поколебали его сомнения. Это была записка от женщины, написанная крупными, неровными буквами. Не было знака, подписи, он не мог вспомнить, где видел этот почерк, но тонкий аромат духов, которым дышала бумага, словно враз возник в его памяти, и он злобно смял ее, выбросил, как лунатик, и пошел прочь.

Моника последовала за Хуаном. Она освободилась от рук Ренато, уклонилась от судебного служащего, пытающегося остановить ее. Она бежала с тревогой, желанием догнать, обменяться хоть словом. Но было уже поздно. Обитая гвоздями дверь закрылась за последним жандармом, и Моника неуверенно остановилась, как будто очнулась, задыхаясь от сумятицы чувств. Недалеко от дверей валялся клочок бумаги, она подняла его. Да, теперь она вспомнила, была уверена, что увидела, как из рук Хуана выпал этот клочок бумаги, когда напрасно бежала, с волнением подумала, что это могло быть его сообщение. Может быть, для нее?

Она читала снова и снова, едва понимая. Наконец, ее рассудок прояснился. Она вспомнила почерк, хорошо знакомый запах духов, который застрял в горле, и горестно прошептала:

– От Айме для Хуана. Для Хуана!

Все потихоньку возвращались в зал. Еще более серьезный и хмурый председатель суда, скучный и безразличный старый секретарь, встревоженные двенадцать человек, которых выбирали из всех социальных слоев, из них состоял суд присяжных.

– Суд возобновляет слушание, – сообщил секретарь.

Пришла бледная, беспокойная Моника. Дойдя до помоста, взгляд Ренато устремился на нее, пронизывая глубоким и печальным упреком. Во всем его поведении была решимость, как внешнее сопротивление на отчаяние души, мучая древнюю гордость Д`Отремон и Валуа, которые смешались в нем.

Зашел молча Хуан. Как и Ренато, он, казался еще более спокойным и бледным. Во всем его облике сквозило бесконечное отчаяние, которое в этих двух разных лицах, словно нерушимая печать, делала их похожими на братьев.

– Прежде чем выйдут свидетели в защиту, – уведомил председатель, – я спрашиваю вас во второй и последний раз, обвиняемый Хуан Дьявол, желаете ли вы воспользоваться помощью официального защитника, предоставляемого на суде?

– Нет, сеньор председатель.

– Хорошо. Пусть войдут свидетели.

– Свидетели в защиту: Сегундо Дуэлос Панар, – вызвал секретарь.

– Вопрос порядка, сеньор председатель, – возразил Ренато. – Сегундо Дуэлос входит в команду Люцифера. Можете отметить его, как работника Хуана Дьявола.

– Речь идет о сохранении свободы, сеньор Д`Отремон, – отверг председатель. – Пусть даст клятву или его осудят за лжесвидетельство, если его показания будут ложными. – И повернувшись к Сегундо, заявил: – Подойдите к месту для свидетелей. Вы отдаете себе отчет в ответственности, которую берете на себя, если будете лгать, свидетель?

– Да, сеньор, конечно. Но мне не нужно лгать, чтобы защитить Хуана Дьявола.

– Хорошо. Вы клянетесь говорить правду, всю правду, и только правду на все заданные вопросы? Отвечайте: «Да, клянусь». И положите руку для клятвы.

– Да, клянусь.

– Опустите руку и скажите, знаете ли вы обвиняемого Хуана Дьявола. Можете помочь снять обвинения или смягчить их. Вы присутствовали в таверне «Два брата», когда произошла драка и был ранен Бенхамин Дюваль?

– Нет, сеньор, меня никогда не было с Хуаном, когда мы прибывали в порт. Я следил за шхуной в порту, он бегал туда-сюда, брал груз, улаживал все вопросы. Затем он платил нам, иногда зарплату, иногда часть прибыли. Он щедрый и внимательный с нами. Никогда не обманывал нас.

– Могу ли я задать вопросы свидетелю, сеньор председатель? – попросил Ренато. Тот одобрил, и Ренато повернулся к Сегундо: – Знаете ли вы, что большая часть груза, перевозимая Люцифером, была украдена? Помните, вы клялись под присягой.

– Ну, я никогда не спрашивал капитана, откуда груз. Не думаю, что кто-то из членов экипажа будет спрашивать, не всякий капитан потерпит такие вопросы.

– Вы закончили, сеньор Д`Отремон?

– Минутку, сеньор председатель. Свидетель был на Ямайке, когда был похищен Колибри. Он видел, как тот ударил наемников Ланкастер, выстрелил в бочки рома, спрятал мальчика на шхуне ради собственной выгоды, поднял якорь, чтобы отчалить. Видели или нет?

– Да, видел. Но то, что ради выгоды – неправда. Колибри ничем не занимался на корабле или еще где-нибудь. Жизнь славного ребенка проходила рядом с капитаном, мне тоже не хотелось, чтобы он стал юнгой, хотя я несколько раз просил, потому что мне было нужно.

– Какие предлоги он высказал, чтобы не предоставлять эту помощь?

– Предлоги, никакие. Он лишь сказал, что не хочет юнг на корабле. Что юнги очень страдают.

– Да, сеньор председатель, – вмешался Хуан. – Я жил юнгой в течение трех лет. Прекрасно знаю, какова участь мальчика, когда все, начиная с капитана до самого последнего моряка, могут ему приказывать, делать замечания и наказывать. Если бы я не забрал Колибри с Ямайки, то он все еще был бы рабом. Кем и был в доме Ланкастер. Сотни раз могу заверить, и Сегундо Дуэлос, который поклялся говорить правду, может подтвердить. Когда ты в первый раз увидел Колибри, Сегундо? Отвечай правду, правду!

– Он тащил груз дров, слишком тяжелый для него. Надзиратель кидал ему вслед камни, и кричал, чтобы тот поторапливался.

– Я закончил свои вопросы, – прервался Ренато, чтобы прекратить нарастающие перешептывания. – Сеньор председатель, считаю напрасным повторять столь неприятный рассказ, повторюсь: почему Хуан Дьявол или кто-либо из его людей не заявили об этом властям? Почему он и его спутники считают, что имеют право вершить правосудие своими руками? В этой несчастной истории с Колибри…

– Это только слова, сеньор председатель!

Движимая неудержимой силой, Моника вновь встала перед судом, уклоняясь от Ренато, который попытался ее остановить, крикнув во весь голос, поскольку ее совесть не могла молчать:

– Это слова. Подойди сюда, Колибри, подойди! Сеньоры судьи, сеньоры присяжные, не на словах, а на деле я покажу вам. На плоти этого ребенка отмечены следы варварства Ланкастер, и никакое слово не может сказать лучше, чем эти шрамы. – Резко она сорвала белую рубашку с Колибри, показывая ужасные следы жестокости, которые когда-то заставляли его вздрагивать от слез. – Это самое ясное доказательство! Самое тяжкое обвинение против Хуана. Задача любого честного человека – не отворачиваться от этого зрелища.

Моника отвела в сторону испуганного мальчика, пробежала сверкающим взглядом по замолчавшей трибуне, пораженной и взволнованной, и не глядя на Хуана, повернулась к Ренато:

– Я уже сказала на суде, что Хуан не знал о существовании моего приданого, скромного и нетронутого. Я оплачу долг, в котором обвиняют Хуана в злоупотреблении доверием. Я дала торжественное обещание присутствующим здесь кредиторам, выплачу все до последнего сентаво. Я уповаю на правосудие, не такое, как у вас, сеньоры присяжные, как буква закона, наказывающая вслепую, а на человеческое сочувствие, которое применяет этот закон для каждого человека, каждого сердца, для каждого случая. Он не сопротивляется, не хочет защищаться, но я прошу справедливости. Человеческой справедливости для обвиняемого!

– Тишина! Хватит! – взывал председатель. – Судебный пристав, попросите публику соблюдать порядок и тишину, или я решу освободить зал. А что касается вас, сеньора Мольнар, сделайте одолжение, покиньте зал. Суду нужно продолжать без перерыва.

Как сомнамбула, покидала Моника широкий зал суда; она обернулась в дверях, чтобы взглянуть на Хуана, но отвела в сторону потрясенные глаза, сжигаемая ярким огнем, показавшимся в глазах странного мужчины. Глаза, которые она всегда видела холодными и надменными, печальными и насмешливыми, отражавшими боль и грусть мира, теперь блестели жарким блеском благодарности, почти восхищения.

– Ты… здесь!

Дернув головой, Моника отшатнулась. Ничто в мире не могло ударить ее так сильно, как присутствие здесь Айме, рядом с окнами, выходящими в зал суда.

– Я уже слышала, как ты защищала Хуана. Ты получила столько восхищения. Видела, как он смотрел на тебя. Знаешь, у тебя дар все улаживать. Ты необычайно изменилась, и тебя уже нельзя назвать Святой Моникой.

– Замолчи! Хватит! Я не собираюсь тебя терпеть! – гневно выразилась Моника.

– Полагаю, тебе приходилось многое выносить. Я знаю Хуана. Он не рыцарь Круглого Стола. Наоборот. Не родилась еще женщина, которая посмеется над ним.

– Ты замолчишь наконец? Проклятая, подлая!

– Хватит! Ты никто, чтобы меня оскорблять!

– Этого еще мало, Айме. Ты пала так низко. Что ты здесь делаешь? Зачем пришла сюда, забыв обо всем: обязанностях, имени, клятвах, данные тобой у подножья алтаря, которые ты полностью растоптала; что ты сделала со мной, ради жизни нашей матери?

– Но по какому праву?

– Посмотри на эту бумажку. Узнаешь ее, да? Это ты написала. Я узнала почерк, твои духи, бесстыдную манеру выражаться.

– Кто дал тебе эту бумагу? Откуда ты взяла ее? Не сомневаюсь, ты бы всей душой пожелала бы что-нибудь сделать мне, чтобы уничтожить, – высказалась Айме со свирепой насмешкой.

– Ты уничтожена своими поступками и действиями. Зачем ты пришла на суд? Почему так пишешь Хуану, когда цена моей жертвы перечеркнула твое прошлое?

– Цена твоей жертвы? Ай, сестра, мне кажется, жертва не такая уж и большая! Если нет, почему же ты так защищаешь Хуана?

– Я защищаю его, потому что он благородный и искренний, потому что у него было милосердие к моему несчастью, потому что в любом случае я его жена. Потому что спасаю тебя, в конце концов, когда ты решила потопить меня там, где возможно, была моя смерть. А теперь упрекаешь, что я не умерла, сожалеешь, что человек, в чьи объятия ты кинула меня, которого бросают в звериную клетку, имеет человеческие чувства.

– Только человеческие чувства?

– А ты о чем подумала?

Айме вздохнула, чувствуя, как встрепенулось сердце; разорвалась плотина эгоистичной радости, невольной и плотской. Почувствовала, как ослабился в горле душивший узел горькой ревности, и чуть улыбнулась, когда увидела, как дрожащая бледная Моника отступила, в Айме разгорелась лишь искра любопытства.

– В таком случае, не скажешь, почему эта записка в твоих руках?

– Мне нечего тебе сказать. Ни это и ничего, – яростно сопротивлялась Моника. -–Тебя это не касается! Понимаешь? Не касается и не должно касаться! Думай, что это могло стоить тебе жизни, которая, тем не менее, снова есть у тебя.

– Хочешь, чтобы я поблагодарила тебя за то, что ты не донесла на меня? – издеваясь, усмехнулась Айме. – Я не настолько наивная, чтобы верить, что ты будешь молчать ради меня. Ты молчишь ради него, Ренато, своего обожаемого Ренато! Он для тебя важнее всех!

– Идиотка! Дура! – вне себя отрицала Моника.

– О, замолчи, замолчи! – вдруг испугалась Айме. С внезапной тревогой она взмолилась: – Осторожнее, Моника, осторожнее, там…!

– Что? – удивилась Моника. И приглушенным голосом удивленно пробормотала: – Ренато…

Она замерла, подавив крик, едва не вырвавшийся из горла, а удивленный и решительный Ренато Д`Отремон приблизился и спросил:

– Что ты делаешь здесь, Айме?

– Ренато, жизнь моя, я схожу с ума в этом доме, – пыталась оправдаться Айме страдающе и лицемерно. – Одна, как говорится, с доньей Софией не о чем говорить. Когда начался суд, она заперлась в комнате и постоянно плачет. Сказала, что этот скандал убьет ее, и она права, Ренато. В ее годы, с ее гордостью… Меня ужасно беспокоит наше дело. Хочу сказать, что ради дела семьи Мольнар ты делаешь это… Твоя мать считает, что ты не должен.

– И я разделяю мнение доньи Софии… – Моника внезапно затихла, снова стала сдержанной и гордой, как когда была одета в одежду послушницы, и притворилась, что не заметила горящего взгляда Ренато, который пытался оправдаться:

– Ты прекрасно знаешь, что мы выполняем долг, пытаясь исправить ошибки.

– Именно об этом я и говорю, – вступилась Айме с ложной наивностью. – Хотя в конце концов, мне показалось, что вред не так велик, потому что плохо это или хорошо, но Моника любит Хуана. Я как раз выглянула в окно, когда она защищала его с таким жаром, поставив тебя в неловкое положение, Ренато.

– Моника понимает, что долг превыше всего, и считает, что ее долг быть на стороне Хуана, поскольку замужем за ним.

– Так ты понимаешь? Слава Богу. Я боялась, что ты огорчишься, рассердишься на нее. Но вижу, что нет причин. К счастью, открытые враги все еще дружат, как и полагается хорошим родственникам.

– Что ты хочешь сказать, Айме? – спросил удивленный Ренато.

– Не знаю, не так важно. Я так волнуюсь, что не знаю, что и говорю.

Резкий звон колокольчика призвал к тишине шептавшихся. Со странным волнением Ренато направился к окну зала суда. Этим воспользовалась Айме. Она подошла к сестре, схватила за руку, и сказала ей на ухо с отчаянной злобой, которой была полна ее лукавая душа:

– Хуан выйдет на свободу. Все присяжные, с кем мне удалось поговорить, будут на его стороне, и эта бумажка, которая так тебе мешает, была для того, чтобы поднять его дух, ответом на другую, которую он послал мне, когда попросил помощи и поддержки во имя нашей любви, которую не может забыть. Я не виновата, что Хуан не может забыть меня, считает своей единственной настоящей любовью. Я должна была написать, что все еще люблю его, потому что без его любви меня не интересует ни любовь, ни свобода. Это правда. Теперь ты знаешь. А теперь, если хочешь, скажи Ренато!

Излив яд в измученное сердце сестры, не дав времени Монике ответить, Айме побежала к Ренато. Все в ней переменилось: наивное выражение, нежные и ласковые слова, мягкое и влюбленное поведение, с каким она схватила руку Ренато, спрашивая:

– Ренато, дорогой, что там происходит?

– Это уже слишком, слишком! Педро Ноэль среди свидетелей защиты.

– Нотариус Ноэль, у вас есть что заявить?

Голос председателя заставил умолкнуть шум зала, яростные разговоры, столкновение мыслей и желаний, захваченных интересом судебного разбирательства двух братьев. Негодующее возмущение заставляло смотреть друг на друга важных влиятельных лиц трибуны. Жажда мести, бешеное любопытство, и что-то нездоровое сотрясало сжатую вереницу скамеек, где скопилась общественная публика. Педро Ноэль, прежде чем выступить, повертел в руках цилиндр, извечный спутник его поношенного сюртука, и совершенно спокойно, словно впервые в жизни решил поставить на карту все:

– Едва ли, сеньор председатель, мое заявление лишнее…

– В таком случае, почему вы вызвались свидетелем?

– В какую-то минуту я подумал, что я нужен, но красноречивые доводы сеньоры Мольнар были в конечном счете бесполезны. Она права – слова лишние. Нам были предоставлены доказательства в их суровой действительности. Страдания Колибри видны на теле мальчика, и к вашему благоразумию, сеньоры присяжные, я взываю посмотреть на этот случай с чувством справедливости, думаю, этого достаточно, чтобы достичь оправдательного решения, которого с нетерпением ждет большинство, не так ли?

– Сеньор Ноэль, свидетель не может выступать в защиту, – напомнил председатель. – Если обвиняемый добровольно отказался от защиты…

– Потому, что у него есть совесть, которая не является злом, – прервал Ноэль, словно продолжая линию председателя. – Потому что думает, что его намерения достаточно ясные, это всем видно, и к тому же, сеньор председатель, сеньоры судья, присяжные, из-за особого склада характера обвиняемого. Это нужно сказать перед судом. Как существуют злобные лицемеры, так существуют и лицемеры добра, и перед вами как раз характерный случай на скамье подсудимых. Вот человек благородный, щедрый и человечный, в сердце которого есть милосердие и любовь к ближнему, но он слишком ранен, унижен, чтобы показать это. Мы причинили ему много зла, чтобы он мог сказать без стыда, что он все еще хороший, щедрый и продолжает любить человечество.

Сеньор председатель разговаривал со свидетелем, Сегундо Дуэлос, который сказал, что сколько бы знал Хуана Дьявола, столько бы и помогал ему оправдаться, либо не признать, либо смягчить обвинения. Так вот, понимание страданий его детства умаляет его грехи. Сегундо Дуэлос этого не знает. Не верю также, что глубоко его смогла узнать сеньора Мольнар, хотя о ее замечательной женской чуткости вы уже догадались. Я знал его с детства, и могу сказать, что он хороший, действительно хороший, сеньоры присяжные, несмотря на его глупости, несмотря на то, что первым порицал его.

– Могу ли я задать вопрос свидетелю, сеньор председатель?

Все повернулись к Ренато, которого сотрясала злоба, сдерживали только прекрасное образование и воля. Он прошел вперед, свирепо вглядываясь в рассеченное морщинами лицо старого нотариуса.

– Вопросы, какие хотите, сеньор Д`Отремон, – разрешил председатель.

– Доктор Ноэль не просто свидетель, а восхвалитель Хуана, – едко высказался Ренато. – Нет или есть у Хуана законы или правила?

– Естественно нет, но…

– Является или нет правонарушением то, что человек создает законы и следует прихотям, вопреки всему и всем, своевольно и несправедливо, раздавая премии и наказания, словно у него в руках сила Бога? Это правонарушение или нет, сеньор нотариус Ноэль?

– Ну, конечно. Это далеко неправильно так себя вести, но…

– Есть это или нет в случае с обвиняемым Хуаном Дьяволом?

– Я не могу отрицать, что это есть в этом случае…

– Тогда сеньоры присяжные могут вынести разумный и справедливый вердикт: Да, обвиняемый виновен!

– Но обвиняемый не зверь, это человек из плоти и крови, – гневно взбунтовался Ноэль. – Сеньоры присяжные тоже люди, как нотариусы, судьи и жандармы. Об одном следует упомянуть, и я задаю вопрос на этом суде: чего добьется общество, наказав чересчур Хуана Дьявола, если будет следовать мертвым буквам закона?

– Общество избавится от него и даст здоровый пример тем, кто хочет подражать ему, – подчеркнул Ренато высокомерно. – К тому же, это будет настоящей справедливостью, лишенной чувствительности.

– Я скажу одно. Хуан как слепая сила. Отталкивая и раня его, общество делает его врагом, превращает его силу во зло. Поймите же сейчас, признайте его невиновным, дайте ему возможность исправить ошибки и возместить убытки, общество лишь приобретет великодушную и полезную силу.

– Возможно. Но не законными средствами. Вы человек закона, нотариус Ноэль. Поэтому еще более нелепыми и несуразными кажутся ваши слова, вы неприятно меня удивили. Но не важно. Представьте точные весы: с одной стороны, общество и закон; с другой – Хуан Дьявол. Кого вы выберете, доктор Ноэль?

– Я… я… – бормотал старый нотариус. – Я встану на сторону Хуана.

– Тишина! Тишина! – взывал председатель, бешено звоня в колокольчик, пытаясь утихомирить усиливающийся шум. – Время для обсуждения вышло, выслушаны все свидетели. Суд закрывается. Сеньоры присяжные, можете удалиться на обсуждение. Всем покинуть зал!

Публика вломилась в зал, ожидая вердикта присяжных, которые медленно возвращались, занимая места. Судьи тоже заняли места, председатель поднял руку, призывая к тишине, и приказал:

– Секретарь, заберите вердикт присяжных, прочтите громко. А вы, обвиняемый, встаньте.

– Вот вердикт, сеньор председатель, – пробормотал секретарь. – Суд присяжных сообщает: «Перед честью и совестью, перед Богом и людьми, нет, обвиняемый не виновен!»

Волна бешеной радости охватила загроможденные публикой скамьи. Странный гомон, одобрения одних, возражения других сотрясали широкую трибуну с важными персонами, почетными гостями. Буря различных эмоций пробегала с одного конца до другого, весь зал стоял на ногах, Хуан искал глазами Монику. Он видел, как она подняла дрожащие руки, словно благодарила Бога, отступая с волнением, пока не оперлась о спинку стула, замерла рядом с Ренато, пока с другой стороны его брата, превратившегося теперь в злейшего врага, не появилась другая женщина, которая однажды зажгла его сердце и плоть, которая с ложной заботливостью повернулась к Ренато, с еще большим притворством играя спектакль:

– Дорогой Ренато, не надо так беспокоиться. Такое случается, и никому до этого нет дела…

– Тихо! – просил председатель. – В соответствии с вердиктом суд полностью оправдал Хуана Дьявола, оставляя за собой право предостеречь и посоветовать ему впредь быть более благоразумным. Во исполнение воли народа, выраженной в вердикте присяжных, приказываю немедленно отпустить его на свободу, так как нет причин задерживать его. А…! Судебное разбирательство сеньора личного обвинителя закончилось!

Все пришло в движение. Сегундо Дуэлос, Колибри, остальные члены экипажа Люцифер, лейтенант Бриттон и другие моряки Галиона с воодушевлением подбежали к Хуану и окружили его. Судьи спускались с трибун, удалялись жандармы, председатель суда пожал руку Ренато и сказал:

– Сожалею всей душой, сеньор Д`Отремон, но этого ждали все. Также сожалею, что должен присудить вам оплату судебных издержек, закон есть закон, и мы не можем принимать решения по своему усмотрению, как сеньоры присяжные.

– Я очень вам благодарен, сеньор председатель, и меня не удивил исход дела. Я понимал его неопределенность…

– Да еще с врагом в собственном доме, – председатель бросил многозначительный взгляд в сторону Ноэля, который скрылся в толпе. Затем обернулся к Монике, но та, казалось, не видела и не слышала, что происходит. Она оставалась неподвижной, напряженной, руки вцепились в спинку стула, и наконец, она шагнула, как во сне.

– Моника!

Галереи опустели. Голос Хуана остановил Монику, ее пошатывало, она словно больше не могла и вот-вот готова была упасть. Он успел поддержать ее, но взглянув на нее, что-то сковало его душу, губы задрожали:

– Моника, я думал, ты уходишь. Считаю, что должен поблагодарить тебя, и не нахожу слов, чтобы выразить. Ты была такой благородной, великодушной. Твое безумное предложение отдать приданое, и как ты говорила в мою поддержку…

– Я думаю, что все, или почти все говорили в твою пользу, Хуан. Тебе не за что меня благодарить, потому что я не сказала ничего, кроме правды.

– Но то, что эта правда есть в твоем сердце, уже много значит для меня. Ты так запомнила вечер, когда я рассказал тебе о мучениях Колибри, и ты…

– Я не забыла ни один час, проведенный с тобой, Хуан, – призналась Моника. И тут же изменившись, почти яростно произнесла: – Не думаю, что ты должен тратить время на излишнюю учтивость. Ты лучше меня знаешь, кого должен благодарить больше всех. Прибереги благодарность для нее и поблагодари ее, как она того заслуживает. Она ждет тебя.

– А? Не знаю, кого ты имеешь в виду, Моника. Клянусь, что не понимаю…

– Ты прекрасно понимаешь. Конечно же, наименьшее, что ты можешь сделать – скрыть, но со мной нет нужды притворяться. Я обязана быть осторожной. Я умею молчать и буду молчать.

– Молчать? О чем молчать?

– Не спрашивай слишком, так как мои терпение и воля имеют пределы, ведь я тоже могу сойти с ума и крикнуть от боли, хотя человек может вынести и большее.

– Клянусь тебе, что…

Хуан резко замолчал. Рядом с Моникой, сзади, возвышалась горделивая фигура Ренато, бледного от гнева, со сжатыми челюстями и горящими глазами. Моника обернулась по выражению лица Хуана и в страхе отступила. Как две шпаги скрестились в воздухе взгляды братьев, но не вырвались оскорбления, которые словно трепетали в глазах обоих. Словно два разных мира столкнулись лоб в лоб, приумножая жар яда братско-вероломной крови, пока Ренато наконец не нашел самое жестокое оружие, которым можно ранить брата: презрение. И повернув голову, не обращая внимания на Хуана, он сказал Монике:

– Полагаю, бессмысленно просить тебя вернуться в наш дом.

– Совершенно бессмысленно! – гневно взорвался Хуан, еле владея собой. – Прости, что отвечаю за тебя, Моника, но мы еще женаты и нет места позору, нет надобности давать тебе развод, которого так страстно желает Ренато. Больше всего я дорожу свободой, которой ты добилась для меня, за что я благодарен тебе.

– Сегодня все против меня, но из-за этого я не падаю духом, – с неудержимой желчью признался Ренато. – Вижу, Моника, ты хочешь исполнить до конца роль примерной супруги. К несчастью, у меня нет власти помешать этому. Всегда к твоим услугам, Моника. На всякий случай, хочу сказать, что мать ждет тебя в старом доме, как и я жду в своем. Несмотря ни на что, если захочешь вернуться, двери моего дома всегда открыты. Доброго вечера, – с высокомерным выражением Ренато покинул супругов и удалился быстрым шагом.

– Оставь меня, Хуан, – уныло попросила Моника. – Ты уже поблагодарил меня. Эту благодарность я не заслуживаю, поскольку не выполнила свой долг.

– Что с тобой? – больно удивился Хуан. – Значит, на суде ты говорила потому, что считала долгом восстановить справедливость? Значит, ты встала на мою сторону, встала против Ренато по велению совести, а не сердца?

– Полагаю, для тебя это одно и то же.

– Не одно и то же, учитывая, что я так спрашиваю. Не одно и то же, когда требую. Да, я требую, чтобы ты призналась откровенно.

– Не думаю, что имеешь право требовать что-либо от меня. Наш долг оплачен. Полагаю, сегодня твоя гордость и самолюбие удовлетворены. Сегодня ты можешь не сомневаться в чувствах к женщине, которая однажды предала тебя. Ради тебя она лгала, обманывала, подкупала. Ради тебя подверглась опасности, придя даже в тюрьму, чтобы броситься в твои объятия.

– Кто тебе сказал, Моника? Кто? Неужели…?

– Я сама видела, но теперь это не важно, потому что это касается меня, а кому я важна? Кому я могу быть важна?

– А если ты важна мне больше всех, больше всего на свете?

– В качестве кого? Трофея? Или оружия против Ренато?

– Почему ты не забываешь Ренато? Ты не можешь произнести и двух слов, чтобы не назвать его имя?

– Это ты бросил ему вызов. Из-за ненависти, не из-за любви ты держишь меня при себе. Но знаешь ли ты, что такое любовь?

– И почему же я знаю об этом меньше, чем Ренато? Твой Ренато!

– Он не мой Ренато и никогда не будет им!

– Возможно, уже стал, возможно теперь научился любить тебя, а ты все еще вздыхаешь по нему. Но ты не будешь ему принадлежать! Никогда не будешь принадлежать! Никогда!

Бешено, в слепом гневе, как в бурные дни после вынужденной свадьбы, когда он вез ее по полям к Люциферу, говорил Хуан, сжимая сильными руками изящные запястья Моники. Прикрыв глаза, она откинула назад голову. Она чувствовала угасшие мечты, как душа переполнялась горем, но прикосновение властных и нежных, грубых и горячих рук захватило ее таким удовольствием, которого она никогда еще не чувствовала, словно ее воля рушилась, появилось желание не думать, не говорить, снова очутиться в ужасных часах прошлого: быть трофеем в его руках. Принадлежать ему, пусть печальной участью рабыни, пусть даже ее сердце разочаруется, думая, что другая владеет сердцем Хуана.

– Моника, прежде чем позволить это, я скорее убью тебя!

– Это лишь угрозы. Я уважаю клятву, данную у алтаря, и докажу тебе это. И хотя ей все равно, но я уважаю таинство, которое сделало его мужем сестры.

– Даже несмотря на чувства к нему, правда? Женщины, как ты, не меняются.

– А для чего меняться? Не удивляйся, потому что ты тоже не изменился. Свадьба Айме с другим стала настоящим предательством, самой жестокой насмешкой, пока ты вел борьбу на земле и на море, чтобы заполучить то, что смог бы предложить ей. Коварство было чернее некуда, когда она имела тебя в любовниках, будучи невестой Ренато. И тем не менее, твое сердце все простило.

– Я должен простить, по крайней мере потому, что она продолжает любить меня!

– И ты доволен этой любовью?

– Тебя интересует, что я чувствую? Тебя волнует правда?

– На самом деле, думаю, меня ничего не волнует, полагаю, я ответила. В самом деле, кому могут быть интересны мои чувства? Когда они вообще волновали тебя?

– Никогда, никогда и ничто меня не волновало, – проговорил язвительно Хуан. Поздравляю тебя с чудесной проницательностью. Когда такого человека, как я, интересует женщина, то он теряет ее – это момент слабости, когда он проигрывает сражение. Таким мужчинам, как я, женщины не могут дать ничего, кроме часа удовольствия. Ты, нет. Не беспокойся, потому что ты законная жена, единственное законное, что есть в моей жалкой жизни. У меня нет ни малейшего понятия, как должен разговаривать мужчина со своей законной женой. Думаю, с огромным уважением и холодностью. Я должен кланяться, уступать дорогу и спрашивать с изысканной вежливостью: Куда ты хочешь поехать, дорогая, когда мы выйдем из суда? Этого ты ждешь от меня? Эти формальности тебе нужны?

Моника чувствовала, что щеки краснеют, она подняла голову, преодолевая свою боль силой гордости. Она не хотела, чтобы он видел ее взволнованной или плачущей, не хотела, чтобы грустный секрет любви сбежал с ее губ, это было бы преступлением в мрачном зале суда. С раненым достоинством, сжигаемая досадой ревности, она сжала губы и молчала, пока он снова не спросил, источая жестокую и насмешливую желчь разочарования:

– Так вот, я начал вежливо: Куда мне следует отвезти тебя, Моника? В наш плавающий свинарник, который, надеюсь, будет возвращен нам, или ты предпочитаешь элегантный постой, предоставляемый в тавернах порта? Все это не достойно дамы, но…

– Отвези меня в Монастырь Сестер Воплощенного Слова!

16.

– Сестра монахиня, сделайте милость, немедленно сообщите обо мне Отцу Вивье и Матери-Настоятельнице. Скажите, что вернулась Моника де Мольнар. Побыстрее, сестра, пожалуйста, я не могу слишком долго ждать.

Голос трепетал от боли и спешки, Моника говорила со старой монашкой, которая не могла отвести в сторону удивленных глаз. Скрытая дверца открылась, и по знаку монахини Моника спустилась вниз через маленький порог, отделяющий мир от монастыря. Она чувствовала непреодолимое желание повернуть голову, удостовериться, посмотреть в лицо Хуана Дьявола, который стоял там, скрестив руки, остановив на ней взгляд. Но она не уступила искушению, лишь печально вздохнула, будто ей не хватало воздуха, и чуть пошатываясь, шагнула, не чувствуя под собой земли, а Хуан, сжав губы, закрыл за ней маленькую дверцу решетки – хрупкий символ стены, что воздвиглась между ними.

– Хуан, Хуан, ты объяснишь наконец?

– Не думаю, что нужно что-либо объяснять, Ноэль. Пора отправляться.

– Без нее? Оставив жену в монастыре?

– Потому что она так хотела.

– Ладно, ладно, давай разберемся. Когда закончился суд, я подошел поздравить тебя, ты сказал, что обязан всем Монике. Возможно ты говорил с легкой неблагодарностью, но любовь все прощает, и нельзя не признать, что в суде она была великолепна.

– Она исполнила моральный долг, полагая, что мы будем в расчете. А так как мы в расчете, то она не обязана оставаться со мной. Эту правду вы, вероятно, уже знаете.

– Я лишь знаю, что бедная девочка страдала, как приговоренная, когда ступила на землю Мартиники, первое, что она произнесла – твое имя; обезумевшая, она прибежала ко мне, с глазами, полными слез, и просила только об одном: увидеть тебя ночью, поговорить с тобой, Хуан. Ее не пугали трудности. Вопреки всей логике, против воли Ренато, нам удалось проскочить через охрану Форта. Используя деньги и связи, она добралась до твоей камеры накануне первого дня суда.

– Но она не пришла, ее не было, – возразил Хуан, глубоко заинтересованный. – Все это осталось лишь добрым, безуспешным намерением.

– Она не дошла до твоей камеры, потому что место было уже занято. Там была другая женщина. Моника видела ее собственными глазами.

– Не может быть! – воскликнул изумленный Хуан.

– Так и было. Я был рядом и видел, как она подошла к решетке, посмотрела внутрь и взволнованно отошла. Она сказала Ренато, что речь идет об адвокате, но потом, наедине со мной… Она не назвала никого, да и не нужно было. Я хорошо знаю мир, и знаю на что способны женщины, подобные Айме.

– Не может быть!

– Но это так. Одним махом были разрушены ее мечты, воспоминания. Было благородно заявлять в твою пользу, в то время как в ее душе царила смерть.

– Боюсь, вы наивны, Ноэль, – произнес Хуан недоверчиво. – Моника – замечательная женщина, я же не буду торговаться привычками, мужеством, прямотой, верностью. Но она не любит меня, никогда не любила. Или она сказала, что любит?

– Ну, конкретно словами, не сказала. Но нужно учитывать ее унижение и разочарование. Она, как жена…

– Как жена? Нет, Ноэль, Моника никогда не была моей женой. Женщина, которую мне законно вручили в Кампо Реаль, которую я силой посадил на коня, продолжает быть сеньоритой де Мольнар.

Горестное выражение исказило губы Хуана. Старый нотариус смущенно посмотрел на него, сбитый с толку, но Хуан резко вцепился, как когтями, в его плечо широкой и сильной рукой, пригрозив:

– Хорошо подумайте о том, что говорите. Именно вы, ваш поступок может стоить очень дорого, потому что я способен…!

– Сними руку с плеча, ты сейчас его сломаешь, и хватит уже говорить глупости, – прервал Ноэль с притворным раздражением. – Я не буду повторять то, что меня не касается, и меня не страшат твои глупые угрозы. Ты так же вел себя с ней?

– Она была больна, почти умирала. Лихорадка мучила ее несколько дней. Несколько недель она не приходила в себя. Когда она вернулась к жизни, моя пьяная ненависть уже прошла, и она была лишь бедной, нежной и хрупкой, как цветок, женщиной, ласточкой с надорванными крыльями, упавшей на палубу моего корабля.

Старый нотариус опустил голову. Какой-то странный комок в горле не давал ему говорить, слезы застилали усталые глаза, когда он проговорил:

– Однако ты странный тип, Хуан.

– Почему? – опроверг Хуан с деланным равнодушием. – Это не достоинство. Какое мне дело до еще одной женщины? Женщины, которая любит другого…

– Которая любит другого? Я совершенно уверен, что это ты.

– Я слышал это из ее уст много раз. Пытался помочь ей вырваться из этой нездоровой любви. Вот уже час, как я понял, что любовь еще есть. Любовь, которая ужасает, пугает, унижает, но от которой она не может освободиться.

– Я бы поклялся, что она любит тебя, плакала о тебе, когда я увидел ее в одиночестве у скал, неподалеку от ее старого дома. Конечно, она сказала, что нет, но… – он мгновение сомневался, а затем медленно пробормотал: – Хочешь сказать, что Моника любит Ренато?

– Да, Ноэль, не хотелось бы говорить. Но вы уже сказали и бесполезно возвращать назад слова. Не из-за бедняка Хуана, а из-за кабальеро Д`Отремон Моника де Мольнар хочет похоронить молодость в этих стенах и спрятать красоту в сумраке монастыря.

– Матушка, благодарю вас, что вы сразу же приняли меня.

– Конечно же. Этот смиренный монастырь – твой дом. Но сестра монахиня сказала, что тебя сопровождал муж и нотариус. Где же они? Почему не прошли?

– Они проводили меня. Нотариус Педро Ноэль, как друг. Я попросила мужа привезти меня сюда, и он удовлетворил мою просьбу. Он мог этого не делать. Мог оставить посреди улицы или заставить пойти с ним туда, где он поселится: в тавернах порта. Но для этого нужно, чтобы он действительно считал меня женой, которую любит. Я мало значу для него. Это правда. Думаю, он не способен причинить мне вред, потому что не злодей. Он может чувствовать ко мне жалость, потому что его сердце сочувствует всем страдающим, даже если он не хочет этого признавать. Полагаю, он вежливо проводил меня до этой двери, потому что в его душе есть чувство благородства и достоинства. Но только это, Матушка, только это…

Моника закрыла лицо руками; как подкошенная, она упала на широкую монашескую табуретку, стоящую рядом с прибранным письменным столом Матери-Настоятельницы, а та смотрела на нее с печальным удивлением, ласково провела бледной рукой по светлым и шелковистым волосам страдалицы, пытаясь утешить:

– Дочка, дочка, успокойся. Ты вне себя, словно обезумела…

– Матушка, я самое несчастное создание на земле!

– Не говори так. Преувеличивать нашу боль – грех. Тысячи, миллионы созданий бесконечно больше страдают, чем ты в эти минуты.

– Возможно, но я не могу больше. Если бы вы знали…

– Я знаю, дочка, знаю. Мне рассказали. Эта история дошла до нас, и с тех пор, как мне рассказали о твоей странной свадьбе, каждый день я надеялась, что мне удастся увидеть тебя и узнать правду из твоих уст. Ты сказала, что твой муж не злодей.

– Да, Матушка. Он казался мне врагом, но, наверное, был единственным другом на этой земле!

– В таком случае, дочка, какие же твои беды?

– Он хороший, великодушный. Сначала он чувствовал ко мне ненависть и презрение; гораздо позже сострадание, когда увидел меня несчастной. Теперь же не чувствует ничего. Разве что некоторую благодарность, не более, а возможно, оскорбительную жалость, которая причиняет нам страдания, которые мы не понимаем.

– Ну… Но эти чувства не могут оскорблять и вредить тебе.

– Они оскорбляют и причиняют мне боль, рвут душу, потому что он любит другую! Любит безумно, с безудержной страстью, греховным безумием; любит ее, вопреки всему; любит, несмотря на ее предательство и подлость; любит, зная, что она никогда не будет принадлежать ему; любит, зная, что у нее нет сердца, и ищет ее губы, несмотря на то, что пьет яд с каждым поцелуем.

– Но это ужасно, – смутилась Настоятельница. – Это, это не любовь, дочка. Это ни что иное, как адская ловушка. Это пройдет, пройдет.

– Нет, Матушка, не пройдет. Она сильнее его и наполняет его жизнь. Он любит самую обманчивую, притворную, трусливую и вероломную женщину, и его любовь навсегда, он любит ее всей душой.

– А ты?

– Я люблю его точно также, Матушка! Люблю безумно, слепо, самой сумасшедшей и греховной любовью, но лучше я тысячу раз умру, чем признаюсь ему в этом!

Моника рыдала, закрыв лицо руками, словно наконец прорвалась сдерживаемая плотина. Она плакала, а Настоятельница молчала, позволяя излиться слезам, и затем произнесла:

– И почему же любовь должна быть безумна, дочь моя? Разве речь идет не о твоем муже? Разве ты не дала согласие у алтаря, не поклялась следовать за ним, любить и уважать его? Ты не исполнишь священную клятву, подарив ему это чувство?

– Но он не любит меня, Матушка. Вы не знаете ужасных обстоятельств нашей свадьбы. Нас увлек бурный поток страстей, и он не был виноват в этом. Я тоже согласилась и позволила, чтобы таинство осквернилось тем, что я испытывала к нему ужас, страх, почти ненависть. Да, думаю, ненависть была чувством, вдохновившем меня. Потом же все изменилось.

– Что заставило тебя измениться?

– Я и сама не могу объяснить, Матушка. Возможно, доброта и жалость Хуана. Не знаю, почему я полюбила его, не знаю, когда. Возможно, потому, что есть в нем все, что может овладеть сердцем женщины. Потому что он сильный, красивый, мужественный и здоровый; потому что душа его исполнена благородства; потому что его жизнь исполнена боли; потому что особенности его души заставляют смотреть на него, как на драгоценный камень, упавший в уличную грязь. И пусть даже я никогда не слышала, как он молится, но его доброта к несчастным была близка Богу.

– Тогда в твоей любви есть один грех: высокомерие. Высокомерие, с которым ты предпочитаешь умереть тысячи раз, но не признавать этого.

– Он бы посмеялся над моей любовью.

– Если он такой, каким ты его описываешь, то он не сделает этого. И в крайнем случае, от всего сердца предложи Богу свое унижение.

– Это невозможно, Матушка. В этом мире невозможно. Вы под защитой облачений, в тени монастыря, смотрите на все иначе.

– Везде можно служить Богу, дочь моя, и предложить ему жертву за наши грехи. А твой грех в надменности…

– Это не сколько надменность, Матушка, сколько скромность, достоинство. Не знаю, матушка, это выше моих сил, словно моя судьба предрешена, словно путь мне уже уготован. В моем сердце любовь рождается для того, чтобы иссохнуть в одиночестве, плакать горькими слезами. Он не любит меня, Матушка. Когда я сказала ему проводить меня, он сделал это, полагая, что я не соглашусь. Когда я попросила его привезти меня сюда, то он не задавал вопросов, на сколько дней или на всю жизнь оставляет меня в святых стенах. Хотел лишь избавиться от меня, казался нетерпеливым, раздраженным, жаждущим вновь получить свободу, которую я у него отняла.

– В любом случае, ты его жена, и твой долг быть рядом с ним. Ты должна ждать его в своем доме, куда он может вернуться за тобой, а не в монастыре.

– Дом не только мой. Прежде всего он принадлежит моей матери и сестре. Туда приходят люди, которых я не хочу и не могу видеть, матушка. В этом доме меня сведут с ума, пока я не забуду, что христианка.

– Успокойся, успокойся. Здесь всегда твой дом, но не так, как раньше. Ты замужем, у тебя есть неотвратный долг в миру.

– Я не могу вернуться к родственникам. Моя мать ненавидит Хуана, она в числе союзниц Ренато, которого она воодушевила, когда со слезами на глазах просила его сделать все возможное, чтобы освободить меня от брака, который внушает ей ужас. А моя сестра, сестра… Нет, Матушка, я не могу видеть сестру!

– Послушай, дочь моя. Независимо от людей и дома, у тебя есть возможность порядочно жить одной. Твое приданое хранится здесь, по воле отца. Когда мне сказали, что ты приехала с мужем и нотариусом, я решила, что ты приехала за ним. Это совершенно законно, деньги принадлежат тебе.

– Действительно, мне придется его забрать. Но на самом деле, оно уже не мое. Оно послужит гарантии долга, который я заплачу в любом случае. Матушка, мне нужно ваше обещание и обещание Отца Вивье. Когда некоторое время назад я вышла отсюда, чтобы доказать свое призвание, вы сказали, что если однажды я вернусь сюда раненая, разбитая, бессильная, чтобы бороться, страдать, то вы откроете двери этого дома. Если вы не примете, откажетесь от меня…

– Мы не отказываемся от тебя. Если ты так чувствуешь, оставайся, и да пребудет покой в твоей душе.

– Хуан, прежде чем ты выпьешь этот стакан с ядом, мне хотелось бы, чтобы ты рассказал, что с тобой случилось, отчего так печален.

Твердая рука старого нотариуса задержала полный стакан рома, помешав Хуану поднести его к губам, цепкие глаза нотариуса быстро моргали, словно хотели проникнуть в самую глубину мыслей Хуана, скрывавшихся за волнистыми волосами, проникнуть в большие итальянские глаза, надменные и потрясающие, полные боли и мрака.

– Вы еще спрашиваете, что со мной? То, что происходит со мной всегда?

– О том, что было всегда, не будем говорить, будем говорить о том, что происходит сейчас. Разве ты не вышел победителем из процесса всех бедняков? Разве тебе не сообщили, что завтра шхуна в твоем распоряжении, что не нужно платить ни сентаво, потому что присяжные сказали «не виновен», отклонили приговор, аннулировали запрет на собственность и очистили тебя от позорного пятна?

– Да. И что?

– Когда ты приехал из таинственного путешествия, не такого уж и таинственного, разве не ты сказал, что у тебя достаточно денег, чтобы изменить жизнь? Разве не ты говорил о рыбной ловле? Не собирался построить дом на Мысе Дьявола?

– Ба! Лучше не говорить об этом. Я чувствую не гнев, не ненависть, а отвращение.

– Утихомирь свое отвращение, оставь ром и послушай. Ты женат; теперь женат. Не кажется ли тебе, что замысел подходит как нельзя лучше для твоего нового семейного положения?

– Я женат на женщине, которая меня не любит и никогда не любила. Пожалуйста, хватит уже! Я пришел сюда забыть обо всем, потопить в роме последний след прошлого.

– Почему бы тебе не попытаться понять душу Моники? Или, если тебе предпочтительней – сердце.

– Оно занято. Переполнено образом другого мужчины, ее терзают угрызения совести за любовь к нему, потому что для нее это смертный грех. Она страдает, как осужденная, корчится в языках адского пламени, а я не настолько самоотвержен, чтобы выдерживать муки любви по другому человеку.

– Хочешь сказать, что признаешь, что Моника чрезвычайно интересует тебя?

– Я ничего не признаю! Оставьте меня в покое! Я предлагаю вам выпить, и не устраивать церемоний, которых мне хватает, и которых я не хочу слушать, – жестко отверг Хуан; но сразу же обуздал себя и уже печально извинился: – Я благодарен вам за добрую волю, Ноэль, но не настаивайте, не поднимайте снова в моей душе эту горечь, не настаивайте на правде.

– А почему нет, сын мой?

– Вы думаете, я не хотел понять душу Моники? Думаете, мне было не жаль ее мучений, я не прекращал мечтать, что наконец смогу разорвать цепи проклятой любви, что мои руки, слова, молчаливое восхищение сотворят чудо?

– Ты делал все это?

– Да, Ноэль, сделал все, и потерпел неудачу. А знаете почему? Потому что Моника де Мольнар не может любить Хуана Дьявола. Она смогла выйти за него замуж в припадке безумия; могла даже умереть ради него, если нужно, погасила бы долг, за который ее гордость заставляет расплачиваться. Но любить, делить с ним жизнь – а это все равно, что чувствовать его рядом как равного, Ноэль.

– Думаю, ты совершенно ошибаешься относительно этой девочки. У нее нет предубеждений. А если и есть, то разорви их силой, которая у тебя есть для этого. Более того, разорви невозможную любовь, вытащи ее из этого ада, вынеси ее на руках и спаси, спаси против себя самой. Ты смог бы это сделать, Хуан, это твоя жена и…

– Нет, Ноэль, она может кричать перед судом, но не чувствует этого внутри. Я не более, чем изгнанник, всюду отвергнутый. У меня нет права воспользоваться даже именем матери. За кем замужем Моника де Мольнар? Ни за кем, Ноэль, ни за кем.

Неожиданно возбужденный, с искрящимися глазами, Хуан говорил наконец горькую правду. Взгляд нотариуса, глубокий, понятливый, исполненный сочувствия и дружелюбия, заставил довериться ему, словно прорвался поток слов сквозь плотину:

– Я согласился жениться на Монике, потому что ненавидел, ненавидел в ней все, что обижало и позорило меня с детства. Понимаете? Она была местью. Ненавидя ее, я смог бы держать ее у себя, мог чувствовать удовольствие, необходимость сильнее завязать узел, который бы нас свя… увлечь ее в пропасть, унести в свою грязь, породить детей, как я, у которых не было бы законного имени. Но я не возненавидел ее, как я мог сделать ей такое зло? Она родилась для другого мира. Ради нее, и только ради нее я верил, что должен существовать этот мир, который я ненавижу, который хотел бы разрушить и уничтожить: мир чистых людей, незапятнанных, незатененных…

– В этом ты ошибаешься, Хуан. Есть тени и пятна даже в самом восхитительном сердце. Твоя сумасшедшая любовь слишком возвышает ее. Она тоже сотворена из глины, так как любит того, кого не должна любить.

– И какими только страданиями она не поплатилась за любовь, которую ее совесть называла преступной! Разве не ради него она с детства отказалась от радостей жизни? Подойдите, посмотрите. Вы видите эти стены перед собой. Эти стены такие же мрачные, как стены тюрьмы.

Он подтащил нотариуса к дверям таверны, спрятанной между поворотом двух улочек, откуда тот смог увидеть массивное здание монастыря монахинь Воплощенного Слова. Каменный блок, с окнами, защищенными двойной решеткой, огражденный никогда не открывающимся деревянным забором, со столетними стенами, широкими и глухими, как крепость.

– Это хуже тюрьмы – это могила, Ноэль. И тем не менее, она захотела вернуться туда, захотела замкнуться в этих стенах после того, как увидела со мной солнце, море, голубое небо и свободу.

– Но ты не говорил ей о солнце и небе. Ты говорил о тавернах порта.

– Это мой мир, как тот мир принадлежит ей. Мы родились в разных мирах. Случайность столкнула нас на мгновение.

– А твоя воля может связать навсегда. Почему же ты не хочешь попробовать?

– Что? Тащиться на коленях к ее ногам? Заявить о правах, которые мне предоставили, которые хуже милостыни? Нет, Ноэль. Я могу быть бандитом, пиратом, изгоем, но не попрошайкой.

– Ты разрешишь мне поговорить с Моникой?

– Нет! Ни вы и никто не будет говорить с ней от моего имени. Ни ей и никому вы не расскажете то, что я рассказал вам, иначе вы предадите доверие, которое я испытываю к вам. Будет горько, если это будете вы, единственный, кому я доверяю.

– Хуан, дорогой, послушай, пойми, – растрогался Ноэль. – Я стар и знаю жизнь без романтики, без лести. В мире побеждают сильные, отважные, и такие, как ты. Разве тебе не доказали эти события? Если бы ты хотел бороться…

– Я победил бы всех, но не ее. Можно побороть штормы, укротить море, взобраться на горы, сражаться против людей до победного конца, но нельзя завоевать сердце женщины силой.

– Женщина любит мужчину за силу, как мужчина любит женщину за нежность и красоту. Говоришь, она очень гордая? Почему бы тогда не подняться до нее? Ты дорого стоишь, можешь стать примером, если пожелаешь.

– Ладно. Правитель, Хуан Дьявол… – едко усмехнулся Хуан.

– Почему бы и нет? Другие делают. Деревья вырастают высокими, когда рождаются в глубинах леса. До сих пор ты доказывал свою храбрость, презирая мир. Докажи, завоюй его и положи его к своим ногам.

– Пока она надевает облачение? Нет, Ноэль, я оставил ее в монастыре. Завтра я заберу корабль и уеду навсегда. Море огромно для моряков без курса!

– Как пожелаешь. Это называется выиграть, чтобы проиграть. Хочешь я скажу тебе кое-что? Тогда не стоило сталкиваться с Ренато. В конце концов, ты удовлетворишь его. Знаешь, что хуже приговора, который запер бы тебя за решетку? Изгнание. Это было бы наихудшим наказанием, которое потребовал бы для тебя Ренато, и меня не удивит, если сейчас донья София Д`Отремон строит козни с губернатором о подписании указа, по которому тебя выдворят с острова, даже после того, как оправдали.

– Думаете, они способны?

– Ну, им будет нетрудно это сделать. Как только узнают, что ты добровольно покинул жену…

– Я не оставлял ее! Я предоставил ей свободу делать, что она хочет. Этого она желает. По причине благородства, верности, долга она была со мной. Вот я и уступил.

– Ты сказал публично, что сначала надо убить тебя, чтобы разъединить с ней.

– Меня обмануло ее поведение на суде… – на время он остановился, и с внезапным гневом продолжил высокомерно: – Но слушая вас, что Д`Отремон плетут козни, чтобы изгнать меня… Прежде чем уехать, я отыщу Ренато и скажу ему в лицо…

– Что оставил Монику.

– Вы хотите свести меня с ума? – рассердился Хуан.

– Хочу, чтобы ты взял штурвал, как взял его у береговой охраны, чтобы избежать кораблекрушения. Тебя не волновало, что за сотни миль ты был за пределами курса, не волновало, что двигатели не работали, что дул ураган, подталкивавший тебя в пропасть. Ты взял командование, управился с парусами, нашел курс, прошел полосу невезения. Да и не было на корабле женщины, которую ты любишь.

– Это правда, все это правда. Я хотел приехать, взглянуть на нее, узнать, правдой или ложью был тот свет в ее глазах.

– А теперь не хочешь знать? Хуан, снова спрашиваю, хотел бы ты зваться Ноэль?

– Я с честью отказался, но не думайте, что не сумел бы отблагодарить вас.

– Тогда меня это огорчило. Сегодня я думаю, что у тебя была причина отказаться. Мало стоит мое имя для мужчины такой отваги. Хуан, есть два типа мужчин: те, которым имена дают, и те, которые их наследуют. Почему бы не сделать его своим? Все уже почти сделано. Зваться Дьяволом – это то же самое, что называть Долину, Море, или Гору, и если мы будем искать, откуда произошли эти названия, то придем туда, к клочку земли, который дал тебе имя Мыс Дьявола.

– Возможно, вы правы.

Хуан встал, отставив в сторону бутылку и стакан, снова подошел к двери, чтобы посмотреть на мрачные стены монастыря. Затем пошел вниз по улице, куда последовал за ним Педро Ноэль с надеждой в глазах.

17.

– Ренато, Ренато, открой! Ты слышишь? Ренато!

Айме нажала на задвижку, и дверь, которую она считала запертой, поддалась. Окинула быстрым взглядом огромную библиотеку и обнаружила в дальнем углу элегантную фигуру Ренато. Он стоял спиной к ней, прислонившись к оконной раме с видом на внутренний двор, и смотрел невидящим взором сквозь оконный переплет. Казалось, он погрузился в горькие мысли, мрачные и отсутствующие. Почувствовал приближение женщины, его брови недовольно приподнялись.

– Я могу поговорить с тобой? Полагаю, ничем не побеспокою тебя.

– Я хочу побыть один, Айме. Ты не понимаешь?

– А я наоборот всегда одна и сыта этим по горло; думаю, ты мог бы понять. Я знаю, что ты взбешен и не хочешь видеть, слышать меня, в глубине души ты возлагаешь на меня всю вину за прошлое.

– О, ты добиваешься, чтобы я покончил с собой?

– Ты разбиваешь мне сердце равнодушием, мучаешь неприязнью и холодностью. Я не хочу постоянно завоевывать твою любовь! Полюби меня снова, мой Ренато, полюби!

Айме обвила шею Ренато, пытаясь поцеловать огненным поцелуем. Битва началась, сражение ей нужно было выиграть, чтобы почувствовать себя уверенно, чтобы гордо стоять под крышей дома Д`Отремон. Тот зря обещанный ребенок, которого в самом деле необходимо отдать в руки Ренато. Ребенок, ожидание которого подчинило разум и гордость Софии. Ребенок непременно должен жить в ней, а его до сих пор нет. Ребенок, без которого будет потеряно для нее все. Чтобы достичь цели, нужно победить неприязнь Ренато, сломать стену льда, воздвигнутую вокруг него, завоевать его страсть хотя бы на час, чтобы снова почувствовать его в объятиях. Но Ренато мягко и холодно отверг ее:

– Моя бедная Айме, пожалуйста. Успокойся.

– Ты меня уже не любишь. Ты позабыл, бросил меня, думаешь только об этом несчастном деле.

– В этом несчастном деле вся моя честь и достоинство. И жизнь Моники.

– Почему ты так упорно хочешь взять на себя ответственность? Хватит бороться, ты уже искупил вину, если даже она и была.

– Этого недостаточно, так как я ничего не достиг. Мне необходимо не оставлять в покое сознание, мучиться мыслями, изматывать воображение, пока не появится новый план действия, которому мы должны следовать, средства, которыми можно воспользоваться. Оставь меня, Айме, прошу тебя! Мне нужно подумать, прости, но ты мешаешь мне.

– О! Теперь ты так со мной обращаешься… – притворилась обиженной Айме.

– Я никак с тобой не обращаюсь. Я просто ясно сказал. Считаю, хоть раз в жизни ты могла бы меня понять. Сейчас речь идет о твоей сестре.

– Речь идет о надоедливой сопернице, которая тебя занимает больше, чем нужно, – воскликнула Айме уже в настоящей ярости. – Делай это, чтобы я возненавидела тебя!

– Замолчи! Если бы кто-нибудь услышал, как ты выражаешься.

– Мне не нужны слушатели, чтобы говорить и думать. Если в самом деле ты не хочешь скандала, не следуй этой дорогой. Твоя мать считает, что ты идешь по неверному пути. Вижу, с тобой ничего не выйдет! Несправедливо со мной обращаются в этом доме. Все, да, все. Ведь ты не один. Я больше не могу, понимаешь? Не могу больше! Я устала от твоей несправедливости, пренебрежения, холодности. Ты должен быть очень осторожным. Не пренебрегай женщиной моих лет!

– Я не бросаю тебя. Прошу дать подумать. Я не буду выносить твои ребячества и ревность! Ты избалованное, невоспитанное создание, которую мать погубила потаканиями во всем. Если бы ты подумала, как зрелая женщина, которой уже не…

– Я буду думать, как женщина, которая дорого взыщет с тебя за невнимание! – со скрытой угрозой произнесла Айме.

– Какое невнимание? Я прошу несколько дней, часов покоя. С чего ты взяла, что это оскорбление и невнимание? Почему бы тебе не прогуляться? Магазины полны украшений, духов, одежды. Займись этим, потому что думаю, этого тебе не хватает в деревне.

– Прекрасно. Ты хотел. Хочешь, чтобы я оставила тебя в покое? Хорошо, тогда я оставлю! Но не жалуйся, если не приду, когда ты позовешь! – Айме быстро удалилась, громко хлопнув дверью.

– Айме! Айме! – позвал Ренато, открывая дверь. – Слышишь? Подойди сюда! Айме!

– Это не сеньора, хозяин. Она уже прошла двор и побежала по лестницам, искрясь прямо как лучик солнца. Выскочила, как зажженная ракета…

Ренато Д`Отремон колебался. Через перила лестницы, под каменными арками старого дворика, он увидел край роскошной одежды Айме, но порыв побежать за ней остыл. Она выглядела ребяческой, капризной, глупой, и воспоминание о Монике овладело его душой. Ана приблизилась угодливо и заботливо:

– Хотите, чтобы я позвала сеньору, сеньор Ренато? Хотите, чтобы я сказала ей, что вы приказали позвать? Хотите, чтобы я пошла?

– Нет, Ана, не нужно. Лучше воспользоваться временным покоем, чем закатывать истерику. Скажи Сирило, чтобы принес мне коньяк в библиотеку. Или лучше принеси сама. Принеси и никому не говори, а потом займись хозяйкой. Иди.

– Надо же! До каких пор тебя ждать! Я уже час зову тебя, Ана.

– Дело в том, что сначала сеньор, а потом, когда я ходила в столовую, то прошла через заднюю дверь.

– Не хочу слушать рассказы! У тебя есть новое платье? Блузка, юбка, платок, накидка. Принеси все! Я одену твою одежду. Принеси быстро и подготовься сопровождать меня.

– На экипаже?

– Мы не поедем на экипаже. Выйдем, чтобы нас никто не увидел и не смог бы рассказать о том, где мы были. Неси одежду. Скорее. Иди…

– Но сеньора, позвольте сказать вам сначала, что произошло. Дело в том, что…

– Иди, дура!

В слепой и неудержимой ярости Айме отослала метиску, а теперь нетерпеливо стала ждать ее возвращения, что длилось недолго, и та сообщила, запыхавшись:

– Вот оно, сеньора Айме. Но человек все еще ждет…

– Человек? Какой человек? Быстро, давай юбку!

– Вот. Я принесла вам также свою новую блузку, но если в ней сильно потеть, то можно ее испортить.

– Я куплю тебе сотню блузок, дура! Помоги мне одеться! Застегни. Дай платок, а я пока изменю прическу.

– Хорошо. А человек на улице ходит туда-сюда. И какой хороший парень, хороший парень. Лучше, чем сеньор Ренато.

– Что за идиотизм ты несешь?

– Ничего. Вы не хотите слушать. Я говорю, что человек ходит туда-сюда, вверх-вниз, гуляет и гуляет, и так долго ждет на улице. Нужно было видеть, как обрадовались его глаза, когда он увидел, как я высунулась, и он сказал: «Я видел вас с ней. Конечно же, вы доверенная служанка…» Даже в этой одежде он узнал меня, хозяйка, что я ваша доверенная служанка. Мужчина очень сообразительный.

– О ком ты говоришь?

– А о ком же еще? О том, кто ходит туда-сюда, вверх-вниз, по улице, из угла в угол, и смотрит сюда. Он ест глазами дверь и окно. И наконец он сказал: «Если бы вы были так добры сообщить своей хозяйке, то я был бы самым счастливым из всех смертных, если бы мог поговорить с ней наедине…»

– Но… но, откуда ты это взяла?

– Так сказал он. Вот так внезапно, я его не узнала, потому что он был одет не в униформу, а в обычную одежду. Но тем не менее, такой обходительный. По-моему, его зовут лейтенант Боттон.

– Лейтенант Бриттон? – исправила и спросила Айме. – Ты видела его?

– А о чем я говорю? Если вы выглянете из окна, то увидите его отсюда сверху. Не знаю, сколько от вьется вокруг этого дома, с влюбленными глазами. Нужно видеть, какой он изящный. Даже шляпу снял передо мной.

– Лейтенант Бриттон ходит вокруг моего дома? Тогда он знает, кто я, раз пришел сюда.

– Уверена, что знает. Вы не будете с ним говорить, сеньора? Он ждет, что я скажу вам кое-что. Для этого он дал мне двадцать франков.

– И ты взяла? Я должна тебя пнуть! Этот лейтенантик нахален! Посмотрите-ка, подкупил тебя.

– Хорошо, не горячитесь. Я скажу, что вы ушли.

– Подожди-ка. Дай подумать. Лейтенант Бриттон, лейтенант Бриттон…

– Если обойти и тихо проникнуть на скотный двор, то можно там поговорить, там кусты манго и вас никто не увидит, – уверила Ана с воодушевлением. – Вы поговорите с ним, сеньора?

– Нет, нет и нет! Подожди-ка! Мне кое-что пришло в голову. Одна мысль. Да, Ана. Выйди через дверь скотного двора, сделай так. Пусть он ждет меня там, где нас никто не увидит, и помоги мне сменить одежду.

– Снова?

– Потому что он знает, что я сеньора Д`Отремон, я ведь не предстану в одежде служанки, нужно все сделать наоборот. Лейтенант Бриттон, а? Думаю, настало время. Этот человек мне нужен. Дай мне белое платье. Нет, красное, из шелка. Вытащи его перед тем, как пойдешь. Я хочу выглядеть очень красивой, хочу понравиться ему еще больше. Иди, иди! Ай, Ренато, скоро ты заплатишь мне!

– Как? Отсюда?

– Конечно. Он думает, что может войти через большую дверь? Вот с этой стороны и тихо, чтобы никто не услышал на кухне или в парке, чтобы не поползли сплетни. Тихо и быстро. Пошли. Пошли…

Простодушный и смелый в свои двадцать лет, английский офицер, больше удивленный, чем обрадованный, как простой солдат-новобранец с беспокойством смотрел по сторонам, следуя через калитку сада за Аной. Он быстро и тихо прошел огромный двор, похожий на сад, который заканчивался пустынной улочкой, где находился старый особняк Д`Отремон в Сен-Пьере.

– Подождите спокойно сеньору, ладно? С полным спокойствием. Посмотрите, там скамейка. Вам лучше присесть…

– Вы уверены, что она придет?

– Ну конечно. Зачем бы она велела мне отвести вас через эту дверь? Сеньора очень скучает с сеньором Ренато. Вы сами убедитесь в этом.

Чарльз Бриттон замолчал, еще больше смущаясь. По тому, как смотрела и слушала эта женщина с хитрыми глазами и дурацкой улыбкой, у него закралось сомнение. Казалось, она насмехается над ним. Неспособный следовать совету, он нетерпеливо встал.

– Добрый вечер, сеньор офицер, – поздоровалась Айме с кокетливой насмешкой. – Уверена, я не слишком заставила вас ждать.

– Всю жизнь можно ждать, лишь бы увидеть, – Чарльз Бриттон встал, как вкопанный, ослепленный красотой Айме де Мольнар. Шелковое платье малинового цвета чудесно подчеркивало прекрасные линии, придавало лицу яркий жизненный цвет. Темные глаза сверкали своевольно, насмешливо и смело, а изящный двойной ряд белоснежных зубов – как жемчужное ожерелье, обрамленное кораллами чувственных и лакомых губ.

– Начну с того, что верну ваше вознаграждение от имени Аны. Вот двадцать франков. Насколько я поняла, вы мне хотите сказать что-то очень важное, но не нужно за это платить.

– Я не пытался платить. Лишь пытался хорошо отнестись к девушке, – смущенно извинился офицер.

– Бедная Ана набитая дурочка. Вы не заметили? Ее недостаток мозга застает врасплох меня каждый раз в ситуациях действительно плачевных. Но она достаточно верна и зависима от меня, и я жалею ее.

– Понимаю, – разочарованно согласился офицер. – Вы пытаетесь сказать, что если вы здесь, встречаете меня, как я не осмеливался даже и мечтать, то только из-за ошибки служанки.

– Более или менее. Но не делайте такое лицо, не печальтесь. Вы не виноваты, что она не смогла мне объяснить.

– Вы ждали другого, правда?

– Признаюсь, что да. Не переживайте. Я хочу прояснить, боюсь, вы приняли меня не за ту.

– Я не смог спокойно отнестись к самой красивой женщине, которую видел когда-либо.

– Сеньор Бриттон, вы преувеличиваете или вы такой обходительный? Что же мы будем обсуждать? Раз уж я здесь, и у вас в самом деле есть, что сказать мне, что-то интересное и важное.

– Боюсь, мне нечего сказать, сеньора. Предпочитаю говорить совершенно искренне. Я позвал вашу служанку, самую расторопную из всех, способную помочь, никому не помешав, исполнить желание повидаться с вами и попрощаться. Суд окончен, мне необходимо вернуться на Доминику на фрегате, который должен отправиться из порта с первыми лучами рассвета.

– Вы уезжаете так скоро? Как жаль!

– Вам кажется, это слишком скоро? Вам и вправду жаль?

– Честно говоря, не могу отрицать. Вы показались мне необычайно приятным, меня очень обрадовало, что подвернулся случай спросить. Как могло произойти, что записка, которую я вверила вам, чтобы передать Хуану, попала к другому? К сожалению, в руки человека, который имеет большое желание навредить мне.

– Что? Это правда? Тогда…? Но как же такое могло произойти? Даю вам честное слово, клянусь, что лично передал ее в руки Хуана.

– Да. Я видела у него записку. Но чтобы вы понимали, что я не лгу, вот она. Узнаете?

– О, да! Это невероятно! Я в самом деле расстроен, сеньора. Вы сказали, эта записка может навредить вам?

– О, нет! Сказала, что она могла навредить, прочитав которую, человек мог бы плохо ее истолковать.

– Не думаю, что кто-то мог бы истолковать ее. Хуан Дьявол – самый везучий человек, которого мне посчастливилось узнать, поэтому вы любите его. Я помню ваши слова: «Скажите, что эта записка послана женщиной, которая отдаст жизнь, чтобы спасти Хуана Дьявола…»

– Жизнь можно отдать за благодарность, долг или сострадание. Вы это знаете. Когда женщина чувствует себя одинокой, грустной, беспомощной… Когда человек, который является твоим мужем, поворачивается к тебе спиной, когда она чувствует себя самозванкой, чужой в своем доме. Но не будем говорить обо мне, поговорим о вас. Вы захотели меня увидеть, чтобы только попрощаться?

– Я хотел увидеть вас и сказать, что с тех пор, как встретил, мне не забыть вас, как не забыть Хуана Дьявола, пока буду жив. Считаю, что обязан жизнью этому человеку. Однако, я почти ничего не сделал для него, чтобы отплатить, и думал, что восхитительная женщина, которая так страстно его любит, может подсказать, как ему помочь.

– Правда? Вы такой благородный, офицер. Я подумала, раз уж вы нашли меня, то за услугу, которую вы оказали мне, передав записку Хуану, вы заслужили награду. И я готова платить. Вы бы сказали, что я очень странная женщина, но мне нравится оплачивать долги.

– Вы меня обижаете, сеньора.

– Не думаю, что могу обидеть вас, – отметила Айме, кокетливо взмахнув рукой. – Моя награда будет символичной. Я подумала, что вы чувствуете себя одиноко в Сен-Пьере, возможно вам бы понравилась прогулка, знакомство с живописными окраинами города. К сожалению, я могу вас сопровождать лишь замаскировавшись. Представьте, что мы на карнавале.

– Вы меня поразили, сеньора; я удивлен и доволен. Едва смею говорить и боюсь быть нескромным. Вы в самом деле супруга Ренато Д`Отремон?

– Да, но я буду благодарна вам, если мы не будем называть имен. В каком часу отправляется ваш корабль?

– Все будет готово в пять утра. Через полчаса мы отправляемся. В пять мне необходимо там быть.

– Вы могли бы ждать меня вечером в десять, у входа в эту калитку?

– Конечно. Ясно… – пробормотал лейтенант, удивленный и пораженный. – Я хочу сказать, что я к вашим услугам. Но…

– Я переоденусь в костюм и не забудьте, что заставлять ждать даму – непростительный грех. Меня зовут Айме. Эме меня звали во Франции. Здесь, на этих островах это звучит неправильно. Хотите, говорите «возлюбленная». Мне нравится это. Думаете, я не заслуживаю?

– Вы всего заслуживаете!

Чарльз Бриттон склонился, задохнувшись от волнения, удивления, потрясения, почти испуга, и поцеловал мягкую руку, белую и благоухающую, пока дьявольская улыбка светилась на лице жены Ренато, она заметила:

– Вашим вторым долгом будет забыть завтра этот вечер и немедленно уехать из Сен-Пьера, как праведник из проклятого города: не поворачивая головы назад. Не спрашивая ни о чем!

– Отец Вивье, вы звали меня?

– Именно так, дочь моя.

– С нетерпением ждала, когда вы позовете меня. Ваше разрешение – единственное, чего мне не хватало, чтобы снова надеть одежды послушницы. Сестра Мария Консепсьон обещала поговорить с вами. Мне нужно ваше обещание, обещание вас обоих. Не запирайте передо мной единственную дверь, за которой я могла бы скрыться.

– От себя никто не скроется, дочь моя. В твоем случае – от собственных чувств. Кроме того, существуют законы. Ты замужем, дала священную клятву, которую не можешь легко разорвать по своей воле.

– Моего мужа я совершенно не волную.

– В любом случае, мы ничего не можем сделать без его согласия, и подозреваю, что он не даст согласия. Кое-кто пришел повидать тебя.

– Хуан! Пришел Хуан?

Моника живо поднялась, ее глаза засверкали. Неожиданный трепет пробежал с ног до головы, словно она очнулась ото сна, губы Отца Вивье улыбнулись с мягкой грустью:

– Нет, дочка, не он. Но твое выражение и взгляд достаточно красноречиво показали, какое место в твоем сердце занимает муж, которого ты пытаешься покинуть.

– Нет, нет, не он, не мог быть он! – пожаловалась Моника с бесконечной печалью. – Не знаю, что я подумала. Он на Люцифере, в таверне порта или на берегу пляжа, где легко предлагает себя единственная любовь, которая его волнует. Он не вспоминает, не думает обо мне. Оставил в монастыре. Он не будет возражать, потому что я не важна ему.

– Они очень боятся, что он помешает, желают видеть тебя постриженной.

– Кто они?

– Пока твоя мать. Она ждет в комнате свиданий, с ней сеньора Д`Отремон. Чтобы предпринимать дальнейшие шаги для аннулирования брака, они надеются убедить тебя подписать доверенность, которую ты не хотела подписывать. Хотят сделать все быстро и тайно, прежде чем изменится настроение твоего мужа, который оставил тебя здесь. Все-таки я хотел бы попросить тебя не поступать опрометчиво, не передавать в чужие руки такое личное дело. Тем более, когда я увидел, как ты разволновалась от радости, вообразив, что он ждет тебя. Этот мужчина, которого Бог принес в твою жизнь странными путями, чрезвычайно интересует тебя.

– Нет, Отец, вы совершенно ошибаетесь. На этот раз я согласна с сеньорой Д`Отремон, которая привезла мою мать. Я подпишу что угодно, чтобы вернуть Хуану свободу. Знаю, ему все равно, ничто не может помешать его жизни, полной приключений, даже такой пустяк, как жена. Я для него меньше тени, призрака, и хочу, чтобы этот призрак исчез. С вашего разрешения, Отец, я пойду в комнату ожидания и покончу с этим поскорее.

Легкой походкой Моника удалилась в комнату ожидания, а вскоре кто-то ее позвал:

– Эй, хозяйка!

Остолбеневшая от удивления, Моника остановилась недалеко от забора, отделяющего монастырь от суетного мира. Она едва поверила глазам, увидев маленькую смуглую фигурку, которая перескочила через забор с удивительной проворностью и приблизилась тихо и незаметно. Его присутствие снова возродило в ее душе печаль.

– Колибри! Как ты сделал это? Как оказался здесь? Как вошел? Перепрыгнул с улицы?

– Да, хозяйка, я должен вас увидеть, поговорить. Я был у большой двери, но меня не пустили, не дали войти. Я прыгнул на повозку, что там стояла, зацепился за ветки дерева, а затем наклонился и скрылся за листьями, потому что здесь были сеньориты в белом, которые ходили и ходили. Я ждал, пока не увидел вас, и спустился. Я сделал плохо, хозяйка? Я хотел вас повидать.

– Нет, Колибри, ты не сделал плохо.

Мягкая рука, с белизной хрупкого перламутра, опустилась на голову, поглаживая короткие кудряшки, затем, взяв Колибри за подбородок, заставила посмотреть в лицо, чтобы прочесть в глубине темных глаз ответ, и прошептала:

– С кем ты пришел, Колибри?

– Ни с кем, хозяйка. Говорю, Сегундо отвел меня на Люцифер, но там нет ни вас, ни хозяина. Он не хотел, чтобы я был на берегу, но я спустился по якорю, проник в лихтер, на котором был груз, а когда лихтер перевез меня на пристань, то бросился бежать. Когда я бегу, хозяйка, никто не может меня поймать. Я бежал побыстрее, чтобы меня не увидели с корабля, пока не добрался сюда.

– Нехорошо проникать в монастырь вот так. Это не мой дом, это место строгих правил. Ты сделал запретное, и это запрещено законом. Хорошо, если тебя не видели.

– А я не могу остаться с вами?

– Нет. Ты должен вернуться к хозяину. Колибри, ты единственное, что осталось от моих счастливых дней, жизни, от которой мне нужно отказаться. Для этого я приложу все силы. Я как раз шла в комнату ожиданий, где находятся моя мать и другая женщина, в надежде, что я подпишу документ, чтобы навсегда освободить Хуана.

– Капитана? Тогда вы не вернетесь на корабль? Вы бросаете меня?

– У тебя будут другие хозяйки, другие женщины в каюте Люцифера, и руки Хуана лягут на руки других женщин, когда они будут держать штурвал и ехать на прекрасные острова, где жизнь словно дремлет, где нет ненависти и слез, на островах, где любовь как сон, где грех не кажется грехом. Иди, Колибри, иди. Возвращайся к хозяину.

Вздрагивая от волнения, сражаясь с волной нараставших чувств в душе, и с такой же силой пытаясь их заглушить, Моника оторвала маленькие смуглые ручки Колибри от юбки и подтолкнула его к высокой стене, откуда тот спустился. На секунду Колибри задержался, словно повинуясь; затем снова подбежал к ней, жалобно умоляя:

– Нет, нет, моя хозяйка. Я не хочу других на Люцифере. Я хочу только вас и никого больше. Хозяин тоже не хочет.

– Как будто ты знаешь! Ты не можешь знать.

– Хозяин всегда думал о вас. С другой, бывшей хозяйкой, которая была ночью в тюрьме, капитан только ссорится.

– Возможно. Но в конце концов, они всегда заканчивают мирно. Они словно рождены друг для друга, словно выражают свой способ любить. Они любят, обижая друг друга, презирая, ставят ловушки, каждый раз мстят, причиняют боль друг другу, но охвачены страстью, которая наполняет их жизнь!

Она беспокойно повернула голову, вслушиваясь в мягкий шум шагов в широких арках галереи, ограждавшей монастырский сад. Вдали, словно белые тени, шли две послушницы. Она вздохнула спокойнее, когда те ушли, но Колибри все еще стоял с ней.

– Они ждут, что вы подпишите эту бумагу против хозяина?

– Не против него, Колибри. Наоборот, я уверена, в глубине души он поблагодарит меня за то, что я разорвала путы, соединяющие нас, и я заверю его, что моя жизнь в этих стенах.

– Но хозяину не нравится, что вы здесь заперты.

– Он сказал, что ему не нравится? Не лги никогда, Колибри, даже ради жалости. Теперь иди, как и вошел. Я хочу удостовериться, что никто не помешает тебе. Уходи, уже идут!

Она подтолкнула негритенка одновременно с голосом Отца Вивье, который искал ее, и сделал знак подойти:

– Ты все еще здесь. Моника, дочка, дамы очень обеспокоены.

– Отец сказал, что ты уже вышла, – проговорила Каталина де Мольнар. – Ты выглядишь плохо, моя Моника.

– Возможно, Моника не хотела нас видеть, – вмешалась София Д`Отремон. – Ты избегаешь нас, не так ли?

– Нет, сеньора, – возразила Моника, делая усилие, чтобы успокоиться. – Наоборот. Я шла по другой стороне. Я подпишу бумагу, которую вы принесли. Удовлетворю вас немедленно.

– Хочу отметить, что это против моей воли и совета, – сообщил Отец Вивье. – Мой долг оказывать Монике необходимую поддержку, чтобы она ясно понимала, что делает.

– Что тут понимать, Отец? Моя бедная дочь рядом с этим негодяем, злодеем.

– Ты не знаешь ничего, мама! – возразила Моника.

– Это наша семья, мы не на суде, дочка. Понимаю, ты защищала свое достоинство. Здесь ты можешь быть совершенно честна, и не настаивать на том, во что мы не можем поверить.

– Не будем терять время на споры, которые ведут в никуда, – прервала София. – Прости меня, Моника, что беру на себя смелость вмешиваться в личные дела. Я сделала это, чтобы поддержать твою бедную мать, которая много страдала из-за вас обеих, хотя вы с сестрой, похоже, так этого и не поняли.

– Прошу вас обсуждать мои дела отдельно от дел сестры, донья София! – гневно взвилась Моника. – Если бы Ренато понимал, что о моих делах нужно забыть…

– В этом случае это не Ренато. Именно об этом мы хотели бы поговорить наедине, и поэтому ждем.

- Вы можете остаться наедине, – указал священник. – А мне – уйти, что я и сделаю.

– Нет, Отец, подождите! – взмолилась Моника. – Вы знаете все о моем сердце и душе. Нет ничего такого, чего нельзя было бы обсуждать в вашем присутствии; наоборот.

– Тогда, послушай сеньору Д`Отремон, дочь моя.

– Я хотела бы сказать вам, что в этом не участвует Ренато, – объясняла София. – Более того, мы подозреваем, что ему это не понравится. Но не важно. Каталина и я постараемся уладить все без него, по возможности предотвратить сплетни, учитывая то, что он вмешивается в дела, которые его не касаются.

– Хотите, чтобы я подписала для вас доверенность, которую составил Ренато?

– Не совсем. Лишь прошение для Его Святейшества. Прошение аннулирования брака по причинам, которые не оскорбляют никого, ни Хуана Дьявола. Это и слабость здоровья, и несовместимость характеров, и религиозное призвание, которое мы связываем с главной причиной этого прошения. И вправду, в этом есть смысл. Вы ведь девочкой осознали свое религиозное призвание, правда? И обстоятельства, которые подтолкнули к этому, думаю, не изменились.

София Д`Отремон пронзила Монику выразительным властным взглядом. Она словно хотела опорожнить одним выплеском душу, и в то же время, проникнуть до самой последней мысли Моники. Но та прикрыла веки, уводя в сторону взгляд от свирепых и бестактных глаз.

– Для людей нашего круга, – заявила София. – Нет ничего оскорбительней, чем попасть на язык всем. В дверях монастыря заканчиваются сплетни, гаснут скандалы.

– А это для вас самое главное, не так ли? – сделала легкое насмешливое замечание Моника.

– Я лишь хочу лишить этого человека всех прав на нее, – вмешалась Каталина де Мольнар. – Меня пугает мысль, что он может снова забрать ее, утащить, кто знает в какие опасности, болезни. Мне очень больно видеть тебя в монастыре, но я предпочитаю… По крайней мере, я знаю, что здесь ты будешь спокойно жить.

Моника задумалась, подняв голову, она посмотрела на высокую стену в том месте, куда влез Колибри. Она бы хотела не видеть, не чувствовать того, что чувствовала душа, отодвинуть струящийся дымок воспоминаний, которые принес Колибри. Голос священника, мягкий и ободряющий, достиг ее:

– На самом деле ты не создаешь ничего, мы лишь начинаем. Его Святейшество обычно долго возится с такими делами. Пройдут месяцы, прежде чем дело решится, даже если предположить, что оно получит благоприятное разрешение.

– Поэтому мы хотим все ускорить, Моника, – заявила София. – Сделать без шума, любой ценой избегая столкновения моего сына с Хуаном.

– Да, – подтвердила Моника. – Больно видеть ненависть между братьями.

– Не нужно затрагивать эту подробность, легенду, которая может быть небылицей! – гневно воскликнула София.

– А мне нужно было вспомнить. Я подпишу, донья София. Дайте эту бумагу. Я немедленно подпишу ее!

Конец второй части.

Content

Адамс Браво Каридад Моника (ЛП)