Адамс Браво Каридад

Дикое Сердце (ЛП)

КАРИДАД БРАВО АДАМС

Трилогия «Дикое сердце»

КНИГА ПЕРВАЯ «ДИКОЕ СЕРДЦЕ»

Перевод с испанского сделала Людмила Александровна Яхина

Благодарности

Прежде всего хочу выразить свою огромную благодарность тем, кто опубликовал в интернете оригинал этого произведения, иначе не с чего было бы переводить.

Также выражаю благодарность моей маме, которая помогала мне с редактированием, указывала на ошибки, делилась мыслями, мнением, потому что текст действительно очень непрост. Порой было трудно вникнуть в смысл слов и максимально точно передать его на русском. Что-то было просто, что-то чуть сложнее, а что-то и вовсе трудным.

Также выражаю мою сердечную благодарность и признательность девочкам портала «Болтушка»: администратору сайта Ирине, редакторам Элеоноре, Екатерине и остальным девочкам за то, что они в числе первых присылали мне скриншоты с моими ошибками, тем самым принося мне бесценную помощь. Благодарю вас, дорогие мои девочки!

Перевод всей трилогии «официально» был выложен в начале июня на сайтах проза.ру, рутрекер, ЛитМир, на портале «Болтушка». Но по прошествии нескольких месяцев я вновь решила прочесть свой труд и посмотреть на него другими глазами, потому что глаз «затирается», когда очень долго занимаешься одним и тем же. И с удивлением я обнаружила, что много лишних слов, которые загромождают предложения и без того тяжеловесные. Думаю, читатели, прочитавшие первый опубликованный вариант, согласятся со мной. Много оказалось лишнего; не совпадали согласования времен; были опечатки, неточности и многое другое…

Но тем не менее,

Приятного чтения!

1.

Октябрьский шторм ревел в неспокойных водах Антилий. Стояла ночь, ураганные шквалы разбивались о крутые склоны скал; гигантские волны стремительно падали в бурлящую пену под беспощадными ударами дождя. Ужасая землю, тьма поглотила небо…

Скалистый берег открывался взору небольшими бухтами с узкими долинами, через несколько метров переходящими в густой тропический лес.

Флаг Франции развевался на антильской земле.

Вопреки разбушевавшейся стихии, корабль вошел в порт Сен-Пьер }[1]. Соединяясь с ветром и волнами, залп почтения из двадцати одного пушечного выстрела приветствовал его из крепости Сан-Онорато.

Одновременно с укрывшемся на рейде Сен-Пьера фрегатом, и ветхая лодчонка чудом отвоевала себе кусочек пляжа неподалеку от города. Единственный член экипажа, спрыгнув, погрузился в воду по пояс, и вытащил хрупкую индейскую каюку, избавляя ее от ярости, вновь набиравшей силу стихии.

Вспышка молнии выхватила из темноты фигуру храброго моряка, приплывшего в бухту. Сильный и проворный, по-кошачьи гибкий и ловкий, он поднялся вверх, оценивая опасность места, где оставил свою лодку. Ему было около двенадцати лет, но с огрубевшей от непогоды кожей, крепкой шеей, квадратными плечами, узкими бедрами, мозолистыми руками. Босые ноги ступали по земле так, словно держались за нее когтистыми лапами.

Вспышки молний оставляли следы ярчайшего света. Зловещий удар грома потряс ночную тьму. Подавив невольный страх, мальчик взглянул на хмурое небо и воскликнул:

– Святая Барбара!

На несколько мгновений он замер, но не из-за ужаса ночи. Он лишь оценил точным взглядом, каким путем ему следовать, чтобы поскорее добраться до близлежащего города, огни которого мерцали вокруг бухты.

В намокшей одежде он нащупал небольшой конверт, словно сокровище; посмотрел еще раз на лодку, которую оставил на песке, и пустился в путь неслышным и быстрым шагом.

– Если вы не поторопитесь, то опоздаем на праздник в честь губернатора, друг Д`Отремон.

– Спешить? Никогда не спешил ради кого или чего, друг Ноэль, да и льет как из ведра. Мало будет гостей, которые придут вовремя, к тому же маршал Понмерси прибыл на фрегате каких-то двадцать минут назад, как вы видели. Он почетный гость.

– И вы, мой друг. Праздник в честь вас обоих, а экипаж давно готов.

– Хорошо, друг Ноэль. Пойдемте…

С изящной досадой Франсиско Д`Отремон встал. Сделав несколько шагов по роскошному помещению, он с удивлением на лице задержался посреди прихожей, когда услышал громкие, внезапно раздавшиеся эхом звуки дверного молотка. Недовольный этим, он надменно спросил у слуги:

– Кто там стучит, Баутиста?

– Я только что собирался посмотреть, сеньор, – ответил слуга. – Не знаю, кто бы мог осмелиться…

– Так поставь его на место, – отрезал Д`Отремон.

Внутрь изысканного фойе со свистом ворвался порыв ветра и дождя. Сердясь, Д`Отремон крикнул:

– Да закрой же эту дверь, болван!

Прежде чем слуга что-либо сделал, несвоевременный посетитель одним прыжком проник внутрь комнаты. Взлохмаченные мокрые волосы надо лбом, полуголое тело, с которого стекала вода прямо на ковры – удивительная смесь смелости и отваги. Увидев его, Франсиско Д`Отремон и Педро Ноэль отпрянули назад, их возмущение сменилось удивлением.

– Черт побери! – воскликнул Ноэль.

– Что такое? – вопросил Д`Отремон.

– Я ищу сеньора Франсиско Д`Отремон… – решительно пояснил мальчик.

– Вы, должно быть, сумасшедший, сеньор… – вмешался слуга. – Я сейчас…

– А ну оставь его в покое! – властно отрезал Д`Отремон.

– Вы Франсиско Д`Отремон? – спросил мальчик. – Это вы, сеньор?

– Да, это я. А ты кто? Какого дьявола осмеливаешься вот так приходить в мой дом?

– Меня зовут Хуан. Я приехал с Мыса Дьявола, чтобы передать вам это письмо. Сеньор Бертолоци умирает и просит, чтобы вы приехали до его кончины. Если вы действительно сеньор Д`Отремон, пойдемте со мной. Со мной лодка, чтобы отвезти вас. Отправимся?

Мальчик сделал было шаг к двери, но задержался, внимательно вглядываясь в изумленное лицо Франсиско Д`Отремон, державшего его мокрый конверт. Это был высокий и видный мужчина, одетый с необыкновенной изысканностью. Рядом с ним, качая головой, словно не веря тому, что видит и слышит, стоял добрый и невысокий Педро Ноэль, его друг и нотариус. Он удивленно и недовольно спросил:

– Отвезти в твоей лодке сеньора Д`Отремон?

– Я бы сказал, что он не в своем уме! Лучше я позову кого-нибудь, чтобы его увели… – настаивал слуга.

– Тихо! – приказал Д`Отремон, а затем, будто вспоминая, забормотал: – Бертолоци, Бертолоци…

– Он сказал, чтобы вы немедленно приехали, потому что, к несчастью, не может ждать слишком долго. Если мы выйдем прямо сейчас, то на рассвете будем там.

– Бертолоци умирает… – шептал Д`Отремон.

– Лекарь заверил, что тот не доживет до утра. И оставил лекарство, но он не захотел его принимать и отправил меня с письмом. Сказал, чтобы вы немедленно приехали.

– Ты, несомненно, ошибся. Я не знаю никакого Бертолоци, – хмуро воскликнул Д`Отремон.

– Но сеньор! – жалобно воскликнул мальчик. – Это невозможно, сеньор! Если вы дон Франсиско Д`Отремон…

– Я не знаю никакого Бертолоци! – снова повторил тот. Он повернулся к своему другу и пригласил: – Пойдемте, Ноэль?

Не глядя на мальчика, он вышел вслед за нотариусом. Кучер спрыгнул с кóзел, чтобы открыть дверь кареты. Франсиско Д`Отремон взглянул на мокрое письмо и бросил в карман; зайдя в экипаж, он громко приказал:

– Во дворец губернатора! Быстрее!

Мальчик приблизился и умоляюще крикнул:

– Сеньор, сеньор, сеньор…!

Все было бесполезно. Экипаж уехал; мальчик секунду помедлил, а затем зашагал под проливным дождем.

Педро Ноэль, нотариус семьи Д`Отремон, опираясь крупными руками о серебряную рукоятку трости, изредка поглядывал на рядом сидящего человека. Несмотря на грубый ответ мальчику и ледяное выражение лица, Франсиско Д`Отремон казался очень возбужденным и обеспокоенным. Его губы сжались, а щеки побледнели, беспокойные руки то и дело меняли положение и часто нащупывали влажный конверт в кармане. Наконец, нотариус, подумав, решил спросить:

– Вы не прочтете письмо? Возможно, речь идет о чем-то действительно важном. Когда ребенка заставляют поехать в город с Мыса Дьявола в такую ночь. Скорее всего потому, что этому Бертолоци, которого вы не знаете, необходимо сказать вам нечто очень важное… – он понизил голос, и намекая, пояснил: – Бертолоци… Мне это имя кажется знакомым…

– Что?

– До сей минуты я не мог вспомнить, но сейчас, кажется, начинаю припоминать. Андрес Бертолоци приехал на Мартинику пятнадцать лет назад. Он принадлежал к одной из самых знатных семей Неаполя. Привез деньги, чтобы купить имение, и приобрел одно обширное на юго-востоке острова, с огромными плантациями кофе, табака и какао. Вскоре стал состоятельным человеком, был веселым, щедрым, искренним и приветливым, как большинство итальянцев. Он привез с собой жену: прекраснейшую девушку, в которую был безумно влюблен…

– Хватит! – оборвал гневно Д`Отремон.

– Простите, не учел, что надоедаю вам. Меня удивляет, что вы не помните Бертолоци. Вы были в Сен-Пьере, когда его постигло несчастье.

– Вы называете это несчастьем?

– Первым несчастьем было бегство его жены.

– На что вы намекаете?

– Не намекаю, друг Д`Отремон, а напоминаю. Бертолоци публично поклялся убить человека, с которым она уехала, но его имя так и осталось тайной. Она исчезла навсегда, а Бертолоци предался всем порокам: пьянству, играм, хождению к наихудшим распутницам порта. В конце концов, он потерял имение и, полностью разорившись, исчез. Но приходит на память, что мне когда-то говорил один знакомый…

Экипаж остановился у дверей дома губернатора, но Франсиско Д`Отремон не шевелился. Напряженный, раздраженный, повернувшись к нотариусу, он ждал последних слов, которые Педро Ноэль произнес как бы неохотно с тонким намеком:

– Похоже, последний клочок земли, который он сохранил – это голая скала, называемая Мысом Дьявола. На ней он своими руками соорудил лачугу, и именно там умирает, оттуда он послал за вами. Вам так не кажется?

– У вас самая отвратительно-великолепная память, которую я знал когда-либо.

– Ради Бога, друг Д`Отремон, это моя профессия! Столько историй приходится выслушивать, когда распоряжаешься бумагами семьи, которые так часто отражают драмы спальни. Кроме того, Бертолоци был человеком интересным. Его дела давали много поводов для сплетен и его несчастье…

– Меня не интересует его несчастье. Я никогда не был его другом!

– Иногда достаточно быть врагом, чтобы пробудить интерес.

– Что вы хотите сказать, Ноэль?

– Вы позволите говорить откровенно?

– Может быть, я попрошу вас не делать этого?

– Ну хорошо. Я думаю, вам следует прочесть письмо и поехать к вашему недругу Бертолоци на Мыс Дьявола.

Франсиско Д`Отремон, услышав слова нотариуса, заерзал на сиденье и яростно смял в кармане письмо мальчика. Затем улыбнулся и, натянув маску насмешки с еле скрываемым беспокойством, спросил:

– Разве не вы столь сильно желали пораньше приехать на праздник губернатора?

– Еще полчаса назад это было самым важным для вас.

– А теперь, что? Вам кажется, что важнее праздника губернатора принять последний вздох этого развратника, пьяницы, этого несчастного, погрязшего во всех пороках только потому, что ему изменила женщина?

– Он любил свою жену, – мягко ответил Ноэль. – Она его опорочила, а ему так и не удалось встретиться лицом к лицу со своим соперником.

– Не удалось, потому что не хотел его найти! – гневно взорвался Д`Отремон.

– Может быть, тот смог хорошо спрятаться…

– Думаете, он был трусом?

– Нет, конечно, я так не думаю. Несомненно, он мог противостоять всему. Всему, за исключением скандала. К тому же у него были другие серьезные обязательства, и Джина Бертолоци знала это. Он был женат, супруга вот-вот должна была родить ребенка. Я не виню того мужчину, друг Д`Отремон. Это грехи мужчины. Гораздо более тяжелым грехом мне кажется не прийти на зов умирающего.

– Хватит, Ноэль! Я поеду.

– Наконец-то! Простите, что так настаиваю. Я вас немного знаю, друг Д`Отремон, и знаю, что есть вещи, которые вы никогда себе не простите.

– В таком случае, хотите ли вы принести мои извинения губернатору?

– С искренним желанием, друг мой.

– Тогда идите, – и тут Д`Отремон воскликнул: – Минутку!

– Не нужно напоминать о деликатности дела, – с пониманием отозвался Ноэль. – Это… моя обязанность, друг Д`Отремон.

2.

Буря стихла. Море почти успокоилось; свежий прохладный ветер, прибывший вместе с рассветом, разогнал тучи.

Ветхая лодка, выдержавшая бурю, застряла в глубокой расщелине, высеченной из скалы ударами волн. Мальчонка снова прыгнул в воду, чтобы осторожно вытащить ее на землю и не повредить. Затем огрубевшие от непогоды босые ноги вскарабкались по острым камням большого утеса сначала с кошачьей гибкостью, потом медленнее, как будто туда не хотели. На вершине скалы они будто налились свинцом, останавливались каждую минуту, медлили, словно хотели уйти в другом направлении, и наконец, добрались до дверной пустоты, у входа в жалкую хижину – единственному человеческому жилищу на Мысе Дьявола.

Голос больного злобно спросил:

– Кто там?

– Это я: Хуан.

– Хуан Дьявол!

Лихорадочным усилием с убогой постели приподнялся человек, одетый в грязные лохмотья, похожий на скелет: кожа да кости, впалые щеки, грязные, спутанные волосы и заросшая борода, рот, перекошенный от боли. Он бы внушал глубокое сострадание, если бы не горящий, смелый, с яростным вызовом взгляд, и слова, отягощенные ненавистью и желчью.

– А пес, за которым я тебя послал? Пришел с тобой? Где он? Где проклятый Франсиско Д`Отремон? Беги, позови его! Приведи, скажи, чтобы пришел, еще немного, и я его не дождусь!

– Он не приехал со мной, – начал оправдываться мальчик.

– Нет? Почему? Ты не сделал то, что я сказал, проклятый? Не поехал к нему домой? Не послушался? Сейчас увидишь…

Он попытался встать, но упал без сил, неподвижный, истощенный, с остекленевшими глазами. Невозмутимо мальчик шаг за шагом приближался к нему, со странным выражением в глубоких гордых глазах, пытаясь убедить:

– Да, я прибыл к нему домой.

– И отдал ему письмо?

– Да, сеньор, прямо в руки.

– И он не приехал после того, как прочел?

– Он не читал его. Сказал, что не знает никакого Бертолоци.

– Этот пес так сказал?

– Он уехал в карете на праздник, где его ждали.

– Проклятый! А ты что сделал тогда? Что сделал?

– Что я мог поделать? Ничего.

– Ничего… Ничего! Знаешь, что умираю, знаешь, что нужно, чтоб он пришел, и ничего не делаешь! Ты тот, кем и должен быть!

– Но отец! – взмолился мальчик.

– Я не твой отец! Сколько раз я тебе это говорил? Я не твой отец. Когда эта проклятая вернулась, чтобы просить помощи, она уже держала тебя на руках. Ты не мой сын! Если бы она, обманув, украла еще и сына, я бы ее убил. Но нет, она вернулась с сыном от другого, сыном этого негодяя… С тобой!

– С сыном кого?

– Кого? Кого? Хочешь знать? Я и послал тебя за ним, чтобы рассказать. Ты сын того, кто уехал в карете на праздник, а я нахожусь на пороге смерти. Кто забрал и украл у меня все, а в довесок дал еще и тебя.

– Не понимаю, не понимаю!

– Так пойми же! Этот сеньор, который повернулся к тебе спиной, который сказал, что не знает меня, он твой отец!

– Мой отец… Мой отец? – пробормотал мальчик изумленно.

– Но не беспокойся, он тебя и не узнает. Какая мерзость!

– Сеньор Бертолоци, повторите. Мой отец? Вы сказали, мой отец…?

– Твой отец Франсиско Д`Отремон. Скажи всем, кричи об этом везде! Твой отец Франсиско Д`Отремон. Своим несчастьем ты обязан ему. Обязан нищетой, стыдом, наготой, голодом, оскорблением, которое кинут тебе в лицо, когда станешь мужчиной, потому что он опозорил твою мать! Всем этим ты обязан ему. Я вызываю его, потому что умираю, ведь ты останешься один, а ему нужно на праздник, где его ждут… – рыдания сорвались с его горла, давая волю нежности – Хуан, Хуан, сын мой!

– Сеньор!

– Ненавижу тебя, потому что ты его сын, но кое-чем можешь смыть это пятно. Когда станешь мужчиной, найди Франсиско Д`Отремон и сделай то, на что у меня не хватило смелости: убей его. Убей! – и, словно в этих словах был последний вздох, он упал без сознания на пол.

– Сеньор, сеньор! Ответьте!

Он тщетно тряс его. Андрес Бертолоци больше не мог ответить!

На берегу, возле глубокой расщелины, у входа к узкому песчаному пляжу, на величественных вершинах скал, о которые разбивались морские волны и на Мысе Дьявола не было никого, кого мог охватить его пристальный взгляд. Ни души, ни человеческого пристанища, лишь жалкая лачуга, сокрытая темной вершиной Мыса Дьявола, уходящего в глубь моря.

Это название хорошо подходило скалистой местности, теперь еще более опустошенной, под низкими плотными серыми тучами, такими низкими, такими близкими к земле, словно хотели ее поглотить. Твердым шагом Франсиско Д`Отремон подошел к хижине и позвал громким голосом:

– Бертолоци!

Имя гулко отдалось в пустой комнате без дверей и окон, почти без мебели. На убогой кровати лежало окаменевшее тело, выделявшееся под простыней, удивительно чистой для такого места. Пораженный Д`Отремон прошептал:

– Бертолоци…

Махом сдернув простыню, чтобы увидеть лицо умершего, на которого смерть уже наложила свою маску, он едва узнал молодого мужчину, здорового и высокомерного, его соперника. Седина пробивалась сквозь спутанные темные волосы, густую бороду, покрывавшую худые щеки, тень великого покоя была на закрытых веках. Вздрогнув, Франсиско Д`Отремон накрыл лицо и отошел на шаг.

Он пришел поздно, слишком поздно. Эти лиловые губы уже не расскажут тайну, которую хранили. Они замолчали навсегда. Рука Франсиско Д`Отремон нервно нащупала письмо, которое он даже не прочитал. Он берег его, как оружие, отраву, как спящую ядовитую змею. Но стоя перед неподвижным телом, он разорвал конверт и шагнул к окну без створок, сквозь которое проникал белый свет нового дня.

«Пишу тебе из последних сил, Франсиско Д`Отремон и прошу прийти ко мне. Приходи без страха. Я не зову тебя для мести. Слишком поздно получать плату твоей кровью за все, что ты сделал мне и ей. Ты богат, любим и уважаем, тогда как я нахожусь в унизительной нищете и жду приближающуюся смерть как единственное избавление. Не хочу повторять, насколько я ненавижу тебя. Ты это знаешь. Если бы я мог убивать одной мыслью, то тебя уже давно бы не было. Я постепенно иссушил себя злобой, которая овладела моей душой…»

На мгновение Франсиско Д`Отремон прервал чтение, чтобы посмотреть на каменный лик под простыней, чувствуя, что его охватывает тревога и становится трудно дышать в этой лачуге, которая, казалось, тоже отвергала его; он снова вернулся к чтению.

«…Злоба убивает меня сильнее алкоголя и заброшенности. Из-за ненависти я молчал столько лет. Сегодня хочу рассказать кое-что, что может заинтересовать тебя. Это письмо вложит в твои руки мальчик. Ему двенадцать лет, и никто не позаботился окрестить его и дать имя. Я зову его Хуан, а рыбаки побережья Хуан Дьявол. В нем мало человеческого. Он хищное животное, дикарь, я вырастил его в ненависти. У него твое порочное сердце, а я дал, кроме того, полную волю его наклонностям. Знаешь почему? Скажу на случай, если ты не решишься приехать и выслушать меня: это твой сын…»

Письмо задрожало в руках. Вытаращенными глазами он опять взглянул на влекущие огненные строки, одним глотком выпивая остаток яда тех слов.

«…Если он стоит перед тобой, посмотри в его лицо. Иногда он твой живой портрет. Иногда похож на нее, проклятую. Он твой. Бери его. У него отравлено сердце, а душа испорчена злобой. Он знает только ненависть. Если заберешь его, то он станет твоим наихудшим наказанием. Если бросишь, то станет убийцей, пиратом, грабителем, который закончит дни на виселице. И это твой сын, твоя кровь. Это моя месть!»

Побледнев от ужаса, затем покраснев от негодования, Франсиско Д`Отремон скомкал письмо – последнее послание побежденного соперника, теперь неподвижного врага. Его торжество после смерти было так же велико, как его падение при жизни. С внезапным порывом безудержного гнева, он подошел к его постели и открыл лицо умершего, и выкрикнул, дрожа от отвращения и ярости:

– Ты лжешь! Ты лжешь! Это неправда! Почему не дождался меня, чтобы признаться в этом? Ты лгун! Трус! Каким всегда был до самого конца! Трус, да, трус! Никогда не хотел открыто встретиться со мной. Как настоящий мужчина, чтобы призвать к ответу. А теперь, почему ты не жив? Почему не дождался меня? – он отступил назад, пошатываясь, ничего не видя, кроме красного тумана, который уносил его от действительности. – Ты самый подлый обманщик, но твоя глупая месть меня не настигнет! Нет! Нет!

– Сеньор Д`Отремон! – раздался тихий голос Педро Ноэля.

– Это неправда! Это неправда!

– Д`Отремон! – повторил Ноэль, приближаясь. – Д`Отремон!

– Трус… Негодяй…!

– Друг мой, вы лишились рассудка?

– Что? – отреагировал наконец Д`Отремон.

– Вы не здоровы, вы не в себе. Очнитесь же…

– Ноэль, друг Ноэль…

– Успокойтесь, пожалуйста. Успокойтесь…

Франсиско Д`Отремон огромным усилием воли отдалился от постели мертвеца, в то время как Педро Ноэль с уважением приблизился к ней.

– Он обманщик. Обманщик и мерзавец! – изрек Д`Отремон глухим голосом.

– Он уже ничто, друг мой, лишь грустные останки. Оставьте его и пойдемте.

– Как вы здесь оказались? – спросил Д`Отремон, выходя из оцепенения.

– Мне показалось правильным отыскать вас. Баутиста сказал, каким путем вы последовали. Думаю, я приехал вовремя, а вот вы, напротив, слишком поздно. Пожалуй, пойдемте же.

– Подождите, подождите, а где мальчик?

– Какой мальчик?

– Который принес письмо. Где он?

– Не знаю. Я никого не видел. Полагаю, несчастный Бертолоци жил в полном одиночестве.

– Ребенок жил с ним. Где он?

– Повторяю, я никого не видел, но если вы настаиваете. О, посмотрите!

Д`Отремон быстро обернулся. За старым столом и парой сломанных стульев, рядом с кроватью, на полу, сидел мальчик, который приехал с письмом в Сен-Пьер. Спутанные волосы скрывали лоб и темные глаза, горевшие странным огнем.

– Что ты там спрятался, мальчик? – спросил Ноэль. – Поднимайся, сеньор тебя ищет.

Хуан медленно поднялся, не отрывая взгляда от Д`Отремон, который почувствовал, как краснеют щеки. Этот взгляд осуждал, обвинял, быть может, вопрошал.

– Ты там был? Был, когда я вошел? – хотел знать Д`Отремон: – Отвечай!

– Да, сеньор, – ответил мальчик. – Я там был.

– Почему ты спрятался? – спросил Ноэль.

– Я не прятался. Я там был.

– Не сказав ни слова… – пожаловался Д`Отремон.

– А что я должен был сказать?

Мальчик встал на ноги. Высокий для своего возраста, стройный и крепкий, живой и проворный, как дикий зверек. Д`Отремон повернулся к нему и резко схватил за руки.

– Ты следил за мной, за тем, что я говорил? Да, правда? Ты знал содержимое письма, что принес?

– Что?

– Что, если ты прочел это письмо! Отвечай! – яростно давил на него Д`Отремон.

– О, отпустите меня! Я не следил за вами! Отпустите! Вам незачем держать меня. Тем более я не читал письмо. Я не умею читать.

– Конечно же, друг Д`Отремон, – прервал примиряюще Педро Ноэль. – Какая странная мысль! Как будто этот бедный мальчик умеет читать!

– Он сказал, что написал в письме? Говори правду! – угрожающе обратился Д`Отремон к мальчику.

– Я же сказал, что нет, – ответил мальчик.

– Пожалуйста, друг Д`Отремон, – посоветовал Ноэль. – Успокойтесь, успокойтесь.

С дрожащими губами, сжав кулаки, Франсиско Д`Отремон отошел на несколько шагов, в то время как нотариус добродушно посмотрел на неподвижного мальчика, сурового и мрачного, и спросил:

– В котором часу умер сеньор Бертолоци?

– Не знаю. Но прошло уже некоторое время.

– Ты никого не известил?

– Я был там, у хижин внизу. Они дали мне эту простыню. Потом сказали, что придут из органов правосудия. Но я ни за кем не следил, – упорно настаивал мальчик. – Этот сеньор говорит…

– Сеньор Д`Отремон очень разволновался из-за случившегося. Твое поведение показалось ему необычным, не более. Иди сюда, подойди. Понимаю, ты тоже чувствуешь себя нехорошо. Кто ты сеньору Бертолоци? Друг? Родственник? Слуга?

Мальчик выпрямился. Его взгляд, словно стрела, пронзил Франсиско Д`Отремон, который уже поворачивался к нему, и посмотрел на него в упор. Мгновение, и их взгляды пересеклись в воздухе, такие удивительно похожие; и нотариус, глядя на них, мягко спросил:

– Не знаешь, кем ты приходился сеньору Бертолоци? Возможно, соседом, не более. Ты из той рыбацкой деревни внизу?

– Нет, я жил здесь. Сеньор Бертолоци был… Был моим отцом…

– В самом деле, – выдохнул Д`Отремон. – Думаю, мальчик – сын Андреса Бертолоци и его несчастной жены. Болезнь и алкоголь, должно быть, свели с ума Бертолоци в его последние минуты. Он, должно быть, сказал мальчику такие странные вещи, что бедный мальчик помешался.

Его дрожащая рука хотела погладить по голове Хуана, который резко уклонился. Затем, смутившись, Д`Отремон медленно вышел из хижины, Ноэль вслед за ним. Сделав несколько шагов, он остановился и спросил друга:

– Позвольте мне спросить, что вы будете делать?

– Распоряжусь, чтобы Бертолоци похоронили пристойно. Вы хотели бы заняться этим? – ответил Д`Отремон грустно и спокойно, уже овладев своими чувствами.

– Конечно, если прикажете.

– Я думаю на рассвете выехать на свои земли.

– А мальчик?

– Я возьму его с собой.

– Вот как! Но захочет ли он поехать? Не думаю, что вы друг другу понравились.

– Положусь на ваш хитрый ум, чтобы расположить его к себе, Ноэль.

– Простите, последний вопрос. Вы прочли, наконец, это пресловутое письмо?

– Прочел и сразу же порвал. Одно безумие и нелепость. Теперь я знаю, что Андрес Бертолоци окончательно спятил. Совершенно спятил!

Педро Ноэль отошел вместе с мальчиком от хижины, по направлению к дороге, которая другим путем соединяла город с этой пустынной местностью. Прошли часы, и мрачные формальности похорон тела Бертолоци почти подошли к концу. Остался только один щекотливый вопрос, который Франсиско Д`Отремон поручил своему дипломатичному другу и нотариусу.

– Сеньор Д`Отремон увезет тебя. Знаешь, что это значит? Он отвезет тебя в свой дом, где к тебе будут хорошо относиться, и есть все удобства. Твоя жизнь изменится.

– Нет… Не хочу! – угрюмо запротестовал мальчик.

– Чего не хочешь? Думаю, ты не так меня понял. Сеньор Бертолоци умер. Тебе здесь делать нечего.

– Не хочу, чтобы меня увозили!

– Не упрямься. Ты поедешь в прекрасный дом с удобствами, где будешь жить как человек. Сеньор Д`Отремон хочет поддержать тебя, он очень хороший.

– Нет! Нет! Это неправда! Не хочу ехать с ним!

– Но тебе придется это сделать по-хорошему или по-плохому. Тебе не причинят вреда. Напротив, будет хуже, если тебя увезут силой, засунув в мешок, как дикую обезьяну.

– Если меня увезут силой, я сбегу!

– И снова поймают, – мягко сказал нотариус. – Но почему ты так упрям, мальчик? Посмотри-ка… Хочешь, мы заключим договор? Я поеду с вами, проведу два или три дня в Кампо Реаль, так называется имение сеньора Д`Отремон. Если ты не захочешь остаться, то я увезу тебя, когда буду возвращаться в Сен-Пьер.

– Почему он не оставит меня с вами? Я могу делать разные вещи: рубить дрова, ухаживать за лошадьми. Я…

– Прекрасно. Займешься этим, когда вернемся. Но сейчас тебе следует послушаться сеньора Д`Отремон. Ты ошибаешься, если думаешь, что он плохой. Он хороший и благородный, у него красивый загородный дом, его супруга красивая женщина, элегантная и приятная, у него есть сын, которому примерно столько же лет, сколько и тебе. Уверен, он захочет, чтобы ты остался с ним, играл с ним и был его маленьким помощником. Тебе там будет хорошо, Хуан.

– Я бы хотел остаться с вами, или чтобы меня оставили.

– Одного мы тебя не оставим. Я привезу тебя и…

– И увезете потом, пообещайте. Я не хочу там оставаться!

– Хорошо, дружок, хорошо. Я привезу и увезу тебя. Ты не благодарен сеньору Д`Отремон. По крайней мере, тебе нужно поблагодарить его за добрую волю. Давай, иди к повозке, потому что мне нужно с ним поговорить.

– Что происходит, друг Ноэль? – спросил подошедший Д`Отремон.

– Он очень сопротивлялся, однако мне удалось его уговорить, пообещав приехать с вами и увезти, если ему там не понравится. Он предпочел остаться со мной, не сочтите это пренебрежением. Мальчик странный, но боюсь, очень умен, несмотря на дикий и неотесанный вид.

– Боитесь? Но почему?

– Это просто речевой оборот. В конце концов, мне предпочтительней общаться с умными, а не с дикарями. А он доказал свою храбрость. Путешествие на лодке в такую бурю требует большого мужества, которое есть не у каждого мужчины. Еще он кажется мне сдержанным и гордым, с некоторым природным достоинством. Это необычно для того, кто является нищим. В нем чувствуется порода.

– Оставьте в покое его породу! Я забираю его потому, что этого, наверное, хотел попросить у меня Бертолоци, не более. А моей жене незачем знать подробности. Воображение женщин внесет только разлад. Надеюсь, вы не удивитесь, если я расскажу какую-нибудь другую историю о мальчике.

– Боюсь, дело осложнится, когда мальчик причешется и умоется, потому что не сойдет за какого-нибудь полукровку. Заметили, как он хорош собой? Его большие итальянские глаза чрезвычайно напоминают глаза несчастной Джины Бертолоци.

Ноэль увидел, как тот побледнел и сжал губы. Затем Франсиско Д`Отремон пожал плечами, стараясь выглядеть беззаботным, и объяснил между тем:

– У меня не было времени хорошенько рассмотреть его лицо. На худой конец, все уладится. Приказы в своем доме пока отдаю я.

3.

– Мама, мамочка! Вон там папа едет. Вон едет!

С искрящимися от радости глазами и зарумянившимися от возбуждения щеками, обычно бледными, в обрамлении прядей светлых волос, мальчик двенадцати лет вошел в спальню отдыхавшей сеньоры Д`Отремон, которая открыла глаза и медленно приподнялась с просторного гамака.

– Это точно? Неужели? Но ведь я не ждала его до субботы!

София Д`Отремон была женщиной тонкой и хрупкой красоты с большими бирюзовыми глазами, мягкими и прямыми светлыми волосами, как у сына, и такими же щеками цвета янтаря.

Ее болезненное выражение лица исчезло, когда она услышала эту новость. Встав, она сделала несколько шагов, опираясь на его худые плечи.

– Ты уверен, что это твой папа приехал?

– Ну конечно, мама, Себастьян прибежал и сообщил. Он сказал, что видел с холма, как папа ехал на белой лошади, а позади него три экипажа. Хорошо, если бы они были полны подарков.

– Для тебя?

– Для меня, мамочка. Если приплыл корабль из Франции, то папа тебе всего привез: шелка, духи, конфеты и все то, что всегда тебе привозит. Я попросил у него карманные часы. Он мне их привезет?

– Конечно, сынок. Позови-ка моих горничных. Изабель, Ану… первую, кого встретишь. Мне нужно причесаться и одеться.

– Сеньора, сеньора! Говорят, сеньор едет сюда, – воскликнула горничная Ана, врываясь в спальню.

– Видишь? Видишь, мамочка? Он уже здесь.

– Боже! Помоги мне причесаться, Ана. Переодеться нет времени, но…

– Сеньора, вы всегда красивая и прибранная.

Служанка-мулатка не обманывала. Как всегда, сеньора Д`Отремон была безупречна. Изящное белое платье, украшенное широкими кружевами, шелковые чулки, туфли с каблуком времен Луи XV и изысканные украшения, с которыми она могла появиться в любом элегантном обществе своей родины. Однако она находилась в своем большом доме, центре плантаций Кампо Реаль, огромном и величественном, с просторными роскошными комнатами, большими светильниками и блестящими, как зеркала, полами; доме столь роскошном, столь величественном, с венецианскими зеркалами и позолоченными подзеркальниками, доме, который казался устаревшим в сердце этого американского острова, тропического и дикого; достойного этой хрупкой дамы, которая шагала по чистому паркету, одной рукой опираясь на руку любимой служанки, а другую положив на голову единственного сына, так удивительно похожего на нее.

– Вот и папа! – закричал мальчик, радостно оторвавшись от нее. Он побежал навстречу всаднику, который остановился у главного входа и быстро спешивался с лошади. Он бросил вожжи дюжине слуг, подбежавших обслужить и поприветствовать его. Из полумрака просторной веранды София Д`Отремон созерцала влюбленными и ревнивыми глазами мужественную фигуру, гордую и стройную, перед которой все преклонялись, потому что хозяин Кампо Реаль был абсолютным властителем этой земли.

– Ты привез мне карманные часы, папа?

– Нет, сынок. У меня не было времени, чтобы их отыскать.

– А разноцветную шкатулку? А струны для моей мандолины?

– Сожалею, но в этой поездке у меня не было на это времени.

– Франсиско… – тихо произнесла София, приближаясь к мужу.

– София, как ты? – спросил Д`Отремон ласково и нежно.

– Как всегда. Оставим мое нездоровье. Почему ты вернулся так скоро? Мы тебя еще не ждали.

– Полагаю, ты не огорчилась столь скорым приездом, – весело ответил Д`Отремон.

– Огорчилась? Что ты говоришь! Это радостная неожиданность, но все-таки неожиданность. Что же случилось? Не прибыл фрегат, который вы ожидали? Отменили все праздники в честь Маршала Понмерси? Или, может быть, ты привез его?

– О, нет, нет! Я даже не видел Маршала Понмерси.

– Что случилось? Какое-то несчастье? В последнее время погода была ужасной.

– Нет никакого несчастья. Фрегат благополучно вошел в порт, и скорее всего торжества отмечают.

– Но…

– Мне не интересно было там оставаться, София. Это все.

– Я думала, тебе будет приятно поговорить с известным соотечественником. Наверняка ему было что рассказать. Мы могли бы узнать что-нибудь новое.

– Светские сплетни или политические интриги? Что это может нам дать, дорогая? Мы находимся в семи тысячах миль от Франции и даже солнце светит у нас в разное время.

– Но не можем же мы из-за этого забыть нашу родину, – упрекнула София.

– Моя родина здесь, дорогая. Потому что здесь мой дом, мой сын и ты. Этот остров суров лишь для твоего здоровья. Но тебе не любопытно, что я тебе привез? – Он повернулся к цветнику, окружавшему парадную лестницу. У главного входа в особняк остановились три следуемых друг за другом экипажа. Один был совершенно пустым, из другого выходили личные слуги, а из третьего, ближайшего, выходил Педро Ноэль, почти волоком таща за собой мрачного мальчика, спутника его путешествия. Тонкие брови сеньоры Д`Отремон сдвинулись в гримасе чуть ли не отвращения, она спросила:

– Педро Ноэль… Кого он тащит?

– Кое-кого, кто может занять твое свободное время и время нашего Ренато, – объяснил Д`Отремон.

– Мальчик! – вскочил радостно Ренато. – Ты привез мне друга, папа!

– Именно. Ты правильно сказал. Я привез тебе друга. Мне очень приятно, что ты сразу понял. Друга, товарища.

– Что ты говоришь, Франсиско? – прервала София, с еле сдерживаемым недовольством.

– Приведите Хуана, Ноэль, – попросил Д`Отремон.

– Сеньора Д`Отремон, – поприветствовал, приближаясь, Педро Ноэль. – Для меня большая честь засвидетельствовать вам свое почтение. – Затем, обращаясь к Ренато, воскликнул: – Привет, красавец!

– Добрый день, сеньор Ноэль, – ответил Ренато.

– Это Хуан… – представил его Д`Отремон.

– Хуан? Хуан кто? – захотелось узнать Софии.

– На данный момент просто Хуан. Он беззащитный сирота, но надеюсь, что в таком большом доме ему найдется место.

– Просто Хуан, да? – звонко выделила София.

– Еще меня зовут Хуан Дьявол, – невозмутимо пояснил хмурый мальчик.

– Иисус, Мария и Иосиф, – возмутилась горничная и перекрестилась.

Наступил момент всеобщего оцепенения и сдавленного смеха, когда Ноэль примирительно вмешался:

– Простите, сеньора. Этот алмаз еще не огранен.

– Понятно. И не отделен от лишнего, – язвительно сказала София. – Мужчины – это настоящее бедствие. И никому из вас двоих не пришло в голову искупать этого мальчика, прежде чем сажать в экипаж.

– Эту забывчивость можно исправить, – объяснил Д`Отремон, сдерживая недовольство. – Займись им, Ана. Отведи в ванную, приведи в порядок, причеши и одень на него чистую одежду Ренато.

– Ренато? – удивилась София.

– Не думаю, что моя одежда ему подойдет.

– Он не поместится в одежду моего сына.

– Все можно согласовать, – вмешался Ноэль-миротворец. – Наверняка найдется какая-нибудь подходящая одежда.

– Негритянка Паула отвечает за одежду батраков, – пренебрежительно заметила сеньора Д`Отремон. – Попроси рубашку и штаны для этого мальчика, Ана.

– У меня есть костюм, который мне пока велик, мама, – предложил Ренато. – Именно поэтому я его и не одевал. Он из голубого сукна.

– Этот подарок тебе прислали из Франции дядя и тетя, – с усиливающейся неприязнью воспротивилась София.

– Он предложил его по доброй воле, – пояснил Д`Отремон мягким тоном, но решительно. – Не обрывай его великодушный порыв, София. Наш Ренато может одеть своей одеждой хоть десять мальчиков. Иди, сынок, с Хуаном и Аной и подумай, что этот мир для него новый, а ты будешь ему помогать. – Оборачиваясь к жене, он любезно ее попросил: – Ты пойдешь со мной, дорогая. Я тоже переоденусь более представительно, – и позвал слугу, повысив голос: – Баутиста, отведи сеньора Ноэля в комнату, которую он обычно занимает, и позаботься обо всем ему необходимом.

– Не беспокойтесь обо мне, – начал извиняться Ноэль. – Я здесь как дома.

– Так и есть. Через полчаса София распорядится подать нам аперитив, который мы выпьем прежде, чем сесть за стол, хорошо? Сегодня ты очень хорошо выглядишь, София. Уверен, что сможешь составить нам приятную компанию. С тобой застолье будет иным.

Вышел Педро Ноэль, за ним слуга. Супруги Д`Отремон остались вдвоем. София не могла скрыть ревности, которая разъедала душу, и спросила:

– Кто этот мальчик?

– София, дорогая, успокойся.

– А ты ответь мне. Кто этот мальчик? Где нашел его и зачем привез сюда? Почему ты не отвечаешь?

– Я отвечу, но постепенно. Его зовут Хуан, и он сирота.

– Это ты уже сказал, – нервно прервала София. – И это единственное, что я узнала. Его зовут Хуан Дьявол. Ответ весьма нахальный, когда никто его не спрашивал.

– В его ответе нет нахальства, София. Речь идет о прозвище, которое ему дали рыбаки, из-за места, где находилась хижина его родителей.

– Какое место?

– Ну, рядом с тем, которое называют Мыс Дьявола. – Д`Отремон пытался не придавать этому важности. – Там деревня с очень скромными и бедными людьми, где чинят сети и лодки. Среди этих бедных людей…

– На окраинах Сен-Пьера среди бедных людей есть много сирот, нищих и несчастных мальчиков. Но тебе никогда не приходило в голову приводить кого-либо, а тем более в качестве друга твоему сыну, я бы сказала, в качестве брата.

– София!

– Именно в таком качестве ты привез этого попрошайку! – воскликнула София, краснея от гнева. – Я думаю, имею право спросить тебя, почему ты привез его сюда? Что у тебя с ним общего? Почему он не может одеть одежду работников, а должен одевать одежду Ренато? Почему наш сын должен его приветствовать? И именно в нашем доме мы должны предоставить ему место, хотя есть сотня бараков для работников, где всегда может поместиться еще один?

– Всегда считал тебя женщиной благородных и великодушных христианских чувств, София.

– У меня хватает сострадания к несчастным, и это неоднократно тебе казалось излишним.

– Когда речь о том, чтобы не баловать слуг, которых я силой должен заставлять признавать во мне единственного хозяина. Нельзя управлять имением, этим захолустьем, без абсолютного уважения к власти, без дисциплины и наказаний, которые заставят уважать эту власть. По этому поводу мы спорили много раз. А в этом случае…

– В этом случае, все по-другому. Я это знаю, вижу и ощущаю. Это не просто жест сострадания. Это жест возмещения ущерба. Этот мальчик тебе важен для себя самого. Очень важен, даже слишком.

– Ну хорошо, София. Я скажу правду. Этот мальчик – сын человека, с которым я повел себя плохо. Человека, который разорился по моей вине. Он умер в чудовищной нищете. Думаю, долг совести – помочь ему, – на мгновение он потерял уверенность. – Что происходит? Почему ты на меня так смотришь? Ты не веришь?

– Мне это кажется очень странным. Ты разорил многих, но никогда не приводил их детей к нам в дом. Более верна другая история. Этот мальчик – сын женщины, которую ты любил!

Это прямое и точное, словно дротик, обвинение Софии метнулось, полетев в холодную броню равнодушия, в которую напрасно пытался одеться Франсиско Д`Отремон, и попало в цель. На мгновение показалось, что он готов взорваться от гнева. Затем медленно взял себя в руки, потому что эта светлая и хрупкая женщина, болезненная, словно цветок из оранжереи, была единственной, которая, могла укрощать его своенравные порывы, растворять в усмешке или двусмысленном выражении лица его бурю и превращать в неестественно-обходительное поведение.

– Почему ты всегда так упорно стремишься думать о том, что может тебя мучить?

– Я думаю о плохом, и предугадываю… угадываю, к сожалению.

– В данном случае нет.

– В данном случае более чем. Это создание чей плод любви? Почему у него нет имени? Какова фамилия человека, которого ты разорил и кому хочешь вернуть долг, давая его сыну приют?

– Ладно, дело в том, что мужчина, о котором я тебе сказал, не смог дать фамилию этому мальчику, не позаботился, такое случается. Обещая ему позаботиться о нем, я успокаивал, к тому же, свою совесть. Ты не хочешь, чтобы я сдержал обещание, которое давал умирающему, мне благодарному, и только потому, что в эту красивую головку вошла столь несуразная идея.

– Ты не успокоишь меня этими душещипательными историями.

– В таком случае мне следует уточнить кое-что: я пообещал, поклялся помочь этому мальчику. Не думаю, что он будет тебе хоть чуть-чуть надоедать. Я сам займусь его обучением.

– Как вторым сыном? – горько намекнула София.

– Как другом и верным слугой Ренато, – решительно отрезал Д`Отремон. – Я научу его любить, защищать, оказывать помощь и защиту Ренато, когда будет необходимо.

– Его защиту?

– А почему нет? Наш сын не силен и не отважен.

– Ты бросаешь мне это в лицо, будто это моя вина.

– Нет, София, я больше не хочу продолжать этот спор, но мы должны смотреть правде в глаза, наш сын из-за избытка твоей заботы и ласки не тот, кем должен быть для борьбы и обязанностей, которые могут свалиться на него уже завтра. Я и раньше говорил тебе, что ему не хватает смелости, силы, отваги. Пришло время приобрести эти качества.

– Мой сын поедет обучаться в Европу. Не хочу, чтобы он стал мужчиной среди этих дикарей.

– У меня на него другие планы: я хочу, чтобы он вырос здесь, глубоко познал землю, на которой должен развиваться, знал, как управлять в будущем этим маленьким королевством, которое я оставлю ему в наследство. Если бы у нас была дочь, то последнее слово было бы за тобой. А он мальчик и нужно, чтобы он стал мужчиной. Поэтому я так говорю и приказываю.

– А этот мальчишка, которого ты привез?

– Этот мальчишка уже почти мужчина, и великолепно послужит моей цели. Я займусь тем, чтобы он знал, что всем обязан Ренато, и его долг отдать жизнь, если потребуется. Это будет моя месть!

– Месть за что?

– За судьбу, участь, как хочешь называй. Прошу тебя, не будем больше говорить об этом деле, София. Позволь мне самому все уладить.

– Поклянись, что все сказанное – правда!

– Могу поклясться. Ничего из сказанного не было ложью. Кроме того, я не делаю ничего окончательно. Просто хочу проверить мальчика, стоит ли ему помогать. От этого будет зависеть его судьба. Если в его венах есть кровь, о которой говорится, то он докажет это.

– Какая кровь?

– Разрешите? – Педро Ноэль пришел своевременно, когда обстановка накалилась уже до предела.

– Проходите, Ноэль, – пригласил Д`Отремон, глубоко вздохнув, будучи в глубине души благодарным приходу друга. – Вы пришли как раз вовремя, чтобы мы выпили аперитив, о котором говорили. Не беспокойся, София. Я распоряжусь, чтобы его принесли. – Сказав это, он удалился, оставив Ноэля и Софию вдвоем.

София сделала слабое движение, чтобы задержать его, напрягшись из-за того, что не получила ответа, стояла неподвижно, смущенная взглядом, которым Педро Ноэль, казалось, обволакивал, угадывая даже самые ее тайные мысли.

– Иногда лучше чрезмерно не вникать, правда? Просто признать, не слишком углубляясь, что даже самые лучшие мужчины имеют причуды, слабости и совершают печальные ошибки, которые можно снисходительно простить, дабы избежать большее зло.

– Что вы пытаетесь мне сказать, сеньор Ноэль?

– Определенно ничего, сеньора. Я просто говорю, как и всегда. Когда проходил через этот прекрасный дом, я подумал, что ваш брак действительно счастливый, и чтобы сохранить его, можно немного пожертвовать самолюбием.

– К чему вы меня подготавливаете, Ноэль?

– Ни к чему, сеньора, что за мысль! Вы слишком рассудительны, чтобы нуждаться в моем совете. Но если бы вы случайно спросили мое мнение о том, как наилучшим образом вести себя с сеньором Д`Отремон, я бы ответил, что нужно переждать. Мой отец, бывший нотариус семьи Д`Отремон во Франции, всегда мне говорил: «Гнев Д`Отремон словно ураган: неистовый, но проходящий». Противостоять ему – это настоящее безумие. Он быстро проходит, и тогда все разрушенное можно заново построить.

4.

– Видишь, как ты хорош? Ты кажешься другим. Погляди в зеркало, – сказал Ренато Хуану.

– В зеркало?

– В зеркало, конечно. Вот здесь. Посмотри на себя. Ты никогда не видел зеркала?

– Такого огромного никогда. Оно как кусок неподвижной воды.

– Не трогай, а то запачкаешь, – запретил слуга Баутиста. – Видали дикаря!

– Оставь его. Папа сказал, чтобы его никто не трогал.

– А кто его трогает? Чего он еще хочет?

Хуан шагнул назад, чтобы посмотреться в зеркало. Оно в самом деле было словно большой кусок неподвижной воды, отражавшей весь его облик. Облик, в котором он был похож на другого, хотя и впервые в жизни. В двенадцать лет он наконец смог рассмотреть себя. И очень изумился своему мрачному взгляду. Хотя ему было столько же лет, сколько Ренато Д`Отремон, он был его выше; стройное и мускулистое тело имело кошачью гибкость, ладони были широкими и сильными, почти как мужские, черные вьющиеся волосы были зачесаны назад, открыв высокий и гордый лоб, придавая некоторое сходство с хозяином Кампо Реаль, нос был прямым, четко очерченный рот, плотно сжатый с удрученным выражением, которое бы делало детское лицо суровым, если бы не большие темные бархатистые глаза, те поразительные глаза Джины Бертолоци.

– А теперь иди, чтобы тебя увидели мама с папой.

– Сеньор? Сеньора?

– Ну конечно же! Сеньор и сеньора – мои мама и папа.

– Для тебя, но не для него, – презрительно вставил Баутиста. – Думаю, тебе не следует вести его в гостиную.

– Отчего же нет? Папа сказал, что я должен показать ему весь дом, мои книги, тетрадки, рисунки, мандолину и фортепиано.

– Показывай ему все, что заблагорассудится, но не расстраивай сеньору, не води его в гостиную и ее комнату, а также туда, где она могла бы его увидеть. Понял? А ты тем более заруби себе на носу: не попадайся сеньоре на глаза, если хочешь остаться в этом доме.

В дальней комнате, являвшейся одновременно библиотекой и кабинетом, Франсиско Д`Отремон вернулся к чтению смятого письма. Он читал его медленно, скрупулезно и задерживался на каждом слове, пытаясь проникнуть вглубь каждой фразы. Подойдя к средней стенке, он отодвинул несколько книг, поискал в глубине полки потайную дверку маленького сейфа и бросил обжигавшую руки бумагу.

– Эй! Кто там? – спросил он, услышав осторожно закрывающуюся дверь.

– Это я, папа.

– Ренато, что ты прячешься в моем кабинете?

– Я не прятался, папа. Я пришел пожелать тебе спокойной ночи.

– Я не видел тебя весь день. Где ты был?

– С Хуаном.

– Ты не мог бы прийти сюда вместе с Хуаном? Как ему подошел твой костюм?

– Словно сшит на него. Мне он был велик, очень велик. Что ему не подошло, так это мои туфли. Я послал сказать об этом маме и Баутисте, но она сказала, что ей все равно, будет ли он ходить босиком. Но ведь это нехорошо, правда?

– Да, нехорошо. А где сейчас Хуан?

– Его отправили спать.

– Куда?

– В последнюю комнату для прислуг, – объяснил мальчик расстроенно. – Баутиста говорит, что ему так велела мама.

– Так! А почему ты не подходил ко мне ведь день?

– Я ходил с Хуаном, а Баутиста сказал, что мама не хочет, чтобы Хуан попадался ей на глаза. А так как ты был с мамой весь день… Конечно, ты велел мне показать ему весь дом, но так сказал Баутиста. Я сделал плохо?

– Нет. Ты должен слушаться маму, как и положено.

– А тебя нет?

– А меня тем более, – решительно отрезал Д`Отремон. – Завтра мы договоримся, твоя мама и я. А сейчас иди и ложись спать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, папа.

– Подожди-ка. Как ты находишь Хуана?

– Мне он нравится.

– Ты хорошо провел с ним время? Поиграл с ним? Показал свои вещи?

– Да, но они ему не понравились. Он был очень серьезным и печальным. Потом мы пошли в сад, отошли подальше и тогда стало гораздо лучше: Хуан умеет кататься на лошадях без седла, кидать камни так мощно и высоко, что достает до пролетающих птиц. Он словил живую змею рогатиной, которую сделал из палки, и положил ее в корзину. И она его не укусила, потому что он знает, как ее держать. Он сказал, если бы у нас была лодка, я бы увидел, как ловят рыбу, потому что он умеет закидывать сети и вытаскивать рыбу.

– Вероятно. Думаю, это было его занятием.

– В самом деле, папа? Это правда, что он может на лодке один уплыть в открытое море?

– Правда, продолжай. Что еще произошло с Хуаном?

– Над ним смеялись в овраге, когда он шел босиком в моем костюме из голубого сукна, он дал кулаком ближайшему, который был его здоровее, и опрокинул на спину. Остальные убежали. Но ведь ты не будешь его наказывать, правда, папа?

– Нет. Он сделал так, как мне бы хотелось, чтобы ты сделал, когда над тобой будут смеяться.

– Но надо мной никто не смеется, когда я прохожу, передо мной снимают шляпу, и, если я разрешаю, мне целуют руку.

Д`Отремон поднялся со странным выражением лица. Он погладил светлые прямые волосы сына и мягко подтолкнул к дверям кабинета, попрощавшись:

– Иди спать, Ренато. До завтра.

Держа в руках керосиновую лампу, Франсиско Д`Отремон прошел через огромный дом, проник в отсек для прислуги и добрался до последней двери, где, утомленный сильными переживаниями минувшего дня, спал на соломенном матраце маленький Хуан.

Тут он поднял лампу и осветил его. Он смотрел на обнаженную грудь, хорошо выточенную голову, на благородные и правильные черты. С закрытыми глазами почти стерлось его сходство с матерью, на детском лице выделялись жесткие черты отцовской породы.

– Сын! Мой сын? Возможно… Возможно!

Растущее сомнение, тонкое и пронзительное, которое точно разорвало в его сердце что-то твердое и холодное, поднималось от груди к горлу, как вздымалось жгучее пламя, заполняя душу Франсиско Д`Отремон. Один, взирая на спящего ребенка, он, наконец, ощутил толчок, которого ожидал. Возможно, Бертолоци не лгал, быть может, его последние слова были правдой. И впервые это было ясное чувство, переполнявшая душу смесь любопытства и злости. Будто великая гордость, глубочайшее удовлетворение, страстное желание, чтобы это действительно была его мощная ветвь, грубая и дерзкая, жгучая смесь его авантюрного духа и воинственной сути. Любой мужчина был бы горд, думая, что его собственный сын – этот необыкновенный мальчик, закаленный, как настоящий мужчина пред лицом несчастий, и вопрос превратился в подтверждение:

– Мой сын! Да! Мой сын…

Дрожа от волнения, он обнаружил похожие черты: прямой и гордый лоб, широкие густые брови, волевой подбородок, квадратный и жесткий, руки, длинные и мускулистые, высокая и широкая грудь. Он мучительно подумал о разнице со светлым и хрупким Ренато, хотя взгляд его ясных глаз отражал превосходный ум. Ренато, такой похожий на мать, законный наследник его состояния и фамилии, единственный сын перед людьми.

– Франсиско! – спросила его София взволнованным голосом, проникая в скромное помещение. – Что происходит? Что ты здесь делаешь? Что это значит?

– Это я хочу спросить у тебя, – сказал Д`Отремон, оправляясь от удивления. – Что это значит, София? Почему ты еще не отдыхаешь?

– Неужели я могу отдыхать, когда ты…?

– Когда я что? Заканчивай!

– Ничего, но хотелось бы узнать, с каких пор ты ходишь с лампой проверять и охранять сон слуг.

– Он не слуга!

– А кто? Скажи же наконец! Скажи это!

– А? Что? – Хуан проснулся от рассерженных голосов. – Сеньор Д`Отремон, Сеньора…

– Не вставай, спи дальше. Отдыхай, а завтра найди меня, когда проснешься, – сказал ему Д`Отремон.

– Чтобы сделать мне одолжение и увезти его из этого дома!

– Замолчи! Мы не будем говорить при мальчике!

Он резко схватил ее за руку, заставляя выйти из комнаты, его глаза разгорелись от сильного приступа гнева, столь свойственном ему и еле сдерживаясь, он сказал:

– Ты что, потеряла разум, София?

– Думаешь, у меня нет причин, чтобы его терять? – взвилась София – Думаешь, у меня нет причин быть расстроенной? Ты там был, смотрел, как он спит, рассматривая так, как никогда не смотрел на нашего Ренато!

– Хватит, София, хватит!

– Этот ребенок твой сын! Ты не можешь этого отрицать. Это твой сын, сын одной из развратниц, с которыми ты всегда меня обманывал. Из какой лужи ты его вытащил и привез в мою семью, чтобы он стал товарищем моего сына?

– Ты замолчишь?

– Нет! Не замолчу! Пусть меня услышат глухие! Потому что я не буду смиряться с этим! Это твой сын, я не хочу видеть его здесь! Убери его из этого дома! Убери, или я уйду со своим сыном!

– Ты хочешь устроить скандал?

- Меня это не волнует! Я поеду в Сен-Пьер! Губернатор…

– Губернатор делает лишь то, что хочу я! – заверил Д`Отремон, понизив голос, что делало его еще более угрожающим. – Ты будешь смешной!

– Маршал Понмерси был другом моего отца, он знает моих братьев, он меня поддержит! Потому что я…!

– Замолчи! Замолчи!

– Папа! Что ты делаешь маме? – закричал Ренато и с волнением приблизился.

Д`Отремон отпустил белую шею, которую безумно сжимал руками. Пошатываясь, он отошел, в то время как сын порывисто бросил:

– Не трогай ее! Не причиняй ей вред, потому что я… я…!

– Ренато! – упрекнул Д`Отремон.

– Я убью тебя, если ты ударишь маму!

Д`Отремон отошел еще дальше, бешенство вдруг потухло, он был в изумлении. Он посмотрел на ладони, сжимавшие шею Софии, а затем, резко повернувшись, скрылся во тьме.

– Ренато! Сынок! – воскликнула София и зарыдала.

– Никто не причинит тебе вреда, мама. Никто никогда не причинит тебе вреда. Того, кто причинит тебе зло, я убью!

5.

– Что это такое? Сеньор Д`Отремон? – этот вопрос Ноэль задал слуге Баутисте.

– Да, белая лошадь хозяина. Дьявол поселился в этом доме с тех пор, как приехал этот проклятый мальчишка.

– Замолчите! Замолчите! Должно быть, что-то случилось!

Педро Ноэль поспешно вышел из роскошной спальни, куда его поселили. Ему было мало только смотреть из окна. Он вышел на окружавшую дом широкую галерею, спустился по каменной лестнице, удивленными глазами проследив за белой лошадью, которая при свете луны скрылась в полях, и воскликнул:

– Сеньор, сеньор… Какой ужас!

Другие глаза тоже видели удалявшуюся гордую фигуру Франсиско Д`Отремон на любимой лошади. Другие детские глаза, раскрытые от удивления, а возможно от испуга, были глазами Хуана. Он все слышал из той комнаты, где находился отсек для слуг, и сейчас уже вышел из дома, побежал как безумный, пока чья-то ладонь не схватила его за руку, удерживая.

– А ты куда пошел? – спросил Баутиста. – Куда идешь, я тебя спрашиваю.

– Я шел… Я…

– Тебе никуда не надо идти, только спать, что велели уже два часа назад.

– Дело в том, что сеньор Д`Отремон…

– Тебя не касается то, что делает сеньор Д`Отремон.

– Но сеньора София…

– Это еще меньше тебя касается.

– Дело в том, что я все видел и слышал. Я не хочу, чтобы по моей вине…

– В то, что происходит по твоей вине, тебе тем более не следует вмешиваться. Ты не распоряжаешься и не приказываешь себе. Тебя привезли, чтобы подчиняться и молчать. Иди в свою комнату. Иди в кровать, если не хочешь, чтобы я тебе это сказал по-другому. Иди! – он резко толкнул его в комнату и закрыл дверь на ключ.

– Откройте! Откройте! – кричал мальчик, с силой стуча в дверь.

– Замолчи, проклятый! Я тебе открою, когда придет хозяин! Замолчи!

– Ана, мне нужно немедленно поговорить с сеньорой.

– Сеньора никого не хочет видеть, сеньор Ноэль. У нее мигрень, а когда у нее мигрень, она никого не желает видеть.

Медленный, без выражения, приторный и тяжеловесный голос любимой служанки сеньоры Д`Отремон, растягивался словно мягкое препятствие, задерживая напор нотариуса, который уже собирался пройти под занавесками, закрывавшими вход в покои Софии.

– Я должен сказать ей очень важное, – настаивал Педро Ноэль.

– Сеньора никого не слышит, когда у нее болит голова. Она говорит, что ее боли усиливаются, когда с ней разговаривают. К тому же, сейчас очень рано.

– Доложи обо мне, скажи, это срочно, и увидишь, что она меня пустит.

Служанка-метиска улыбнулась, показывая белые зубы и качая кудрявой головой, украшенной маленьким кружевным чепчиком на французский манер. Мягкая и упрямая, упорная и кроткая, казалось, у нее был дар истощать терпение нотариуса.

– Ты не слышала, что нужно доложить сеньоре? Почему стоишь тут?

– Чтобы доложить сеньоре, я должна поговорить с ней, а сеньора не хочет, чтобы с ней говорили, когда у нее болит голова.

– Что происходит? – вмешалась София, выходя из спальни.

– Простите, сеньора, но мне нужно с вами несколько минут поговорить. Это важно.

– Должно быть очень, раз приходите в шесть часов утра.

– Дело в том, что сеньор Д`Отремон не вернулся со вчерашнего вечера, когда выехал на лошади.

– Не вернулся?

– Нет, сеньора, и никто не знает, куда и почему он уехал. Я видел, что он умчался, как на крыльях, спросил слуг, но никто не мог ответить.

София сделала усталое выражение лица, опираясь на служанку. Ни долгие слезы, ни бессонница не меняли ее внешности: бледная, хрупкая, как полузадохшееся тепличное растение в оранжерее, она производила впечатление, будто впервые слышит то, что прекрасно знает. Только губы слегка сжались, а во взгляде промелькнула красная вспышка злобы.

– Вы утверждаете, будто я это знаю?

– Говорят, он выехал после вашего с ним разговора. Я знаю, что в эти дни он пережил неприятные волнения, он находился в злополучном состоянии беспокойства, тревоги, напряжения.

– Так вы знаете больше меня. По-видимому, это грустная участь жен: нас не уведомляют. Вы пришли не в лучшее место для получения сведений.

Нотариус беспокойным взглядом поискал ребенка, но Ренато уже воспользовался случаем, чтобы выйти из комнат матери. Он задержался с обратной стороны штор, чтобы с интересом послушать слова нотариуса.

– Я бы осмелился попросить у вас на эти дни немного терпения для сеньора Д`Отремон, сеньора. Вы единственная, кто может или облегчить, или утяжелить его ношу, потому что, хотя, возможно, вы и начали сомневаться, но супруг обожает вас, София.

– Ну тогда он странным образом обожает меня, – вздохнула София с горечью. – Но это дело личное и частное. Еще раз повторяю: я не знаю, куда поехал Франсиско и почему он провел ночь не дома. А теперь, извините, я очень занята и готовлюсь к поездке в Сен-Пьер с Ренато. Можете сказать мужу, если он послал вас узнать о моем состоянии души. Я уезжаю в Сен-Пьер и уже послала письмо Маршалу Понмерси, чтобы он сделал одолжение и принял меня по приезде в столицу.

Свободный от общества матери и присмотра Аны, Ренато быстро удалился. Его голова пылала, мысли и чувства беспорядочно кружились. Резкие слова, которые он никогда не слышал между родителями, жестокость Франсиско Д`Отремон, которой он благородно противостоял, как любящий сын, – вся эта масса странных событий совершала круговерть. Набежали тучи в голубом небе его счастливого детства, заставляя впервые в жизни ощутить себя ужасно несчастным. Не хотелось говорить со слугами, не хотелось разговорами усиливать боль матери, но ему нужно было доверить кому-нибудь грусть своего детского сердца. Он бросился искать друга, вспомнив о нем. Но комната, где его заперли, была пуста. Окно, выходящее в поле, распахнуто – исчезнувшая железная балка открыла проем, через который сбежал Хуан. Он искал его с тоской, как никогда, с горьким чувством незащищенности, ведь впервые родители, которые были его евангелием и оракулом, покачнулись на своем пьедестале.

Через тот же проем выпрыгнул и Ренато, крикнув во весь голос беглецу:

– Хуан! Хуан!

И наконец он увидел его, уже довольно далеко от дома, у каменистого русла ручейка, порывисто и неистово стекавшего с горы, как и все на этом острове, поднявшегося из морей извержением вулкана. Он добежал до него, запыхавшись.

– Хуан, почему ты не отвечал?

Хуан медленно встал, посмотрел на него чуть ли не с досадой, чувствуя к нему какую-то злобу. Он так сильно отличался от ребят, которых он раньше встречал. С длинными, светлыми и прямыми волосами, в узких вельветовых штанах и белой шелковой рубашке он был похож на фарфоровую куклу, сбежавшую из украшенного салона. Но Ренато улыбался ему мужественно и прямодушно, ясные глаза смотрели приветливо, искренне, с неудержимой доброжелательностью, которой Хуан Дьявол сопротивлялся, и спросил, пожимая плечами:

– Зачем ты кричал? Хочешь, чтобы меня поймали?

– Разве ты сбежал?

– Конечно! Не видишь, что ли?

– Хм, Баутиста сказал Ане, что запер тебя, чтобы ты не мешал; а я, как только смог, сбежал из маминой комнаты, чтобы открыть тебе дверь.

– Чтобы не мешать, я смываюсь.

– Смываешься? Ты хочешь сказать уходишь?

– Ну конечно. Но только не знаю, куда. Я больше не хочу здесь находиться!

– Но папа хочет, чтобы ты был здесь, и я тоже. Ты мой друг, и я не оставлю тебя. Не уходи, Хуан. Мне сейчас тоже грустно. Сеньор Ноэль сказал маме, что ты был очень несчастным, для своих лет слишком много страдал; я тогда его не очень хорошо понял, потому что не знал, что значит страдать по-настоящему.

– А теперь знаешь?

– Да, потому что сейчас мне очень грустно. Папа неожиданно стал плохим.

– Неожиданно? Они раньше никогда не ссорились?

– Нет, никогда. А ты откуда знаешь, что они поссорились? Ты не спал?

– Они меня разбудили.

– Кто? Папа или мама? Ну а меня нет. Я не спал. Папа отправил меня спать, но иногда я не слушаюсь. И тут я увидел, как он проходит, подумал, он пошел тебя ругать, ведь я рассказал, что ты делал вчера. Потом прошла мама, а затем я услышал, как они кричат, а когда пришел… ну, если ты не спал, то слышал. Папа… – его голос задрожал. – папа повел себя плохо с мамой.

Теперь он избегал взгляда Хуана, словно его смущало, что тот слышал произошедшую сцену. Но Хуан сжал губы и не ответил, ощущая себя мужчиной перед Ренато, неосознанно чувствуя, что должен молчать и хранить эту мучительную тайну, не зная, правда это или ложь.

– Не знаю, как началась ссора. Я слышал, мама хотела поехать в Сен-Пьер, а он не хотел ее отпускать. И разозлился, когда она сказала, что поедет в любом случае на встречу с губернатором или с этим маршалом, не знаю, как его зовут, но он был другом моего деда. И тогда… если ты слышал, то уже знаешь. Мне пришлось вмешаться, чтобы защитить маму, и мы с папой поссорились. Он ускакал на лошади и до сих пор не вернулся домой. Поэтому мне грустно.

Ренато ждал ответа, замечания, но Хуан ничего не говорил, хмурый и молчаливый, и Ренато мягко продолжил:

– Ты думаешь, папа больше не вернется? Я знаю, есть мужчины, которые сильно оскорблены и поэтому уходят навсегда из дома.

– Конечно же он вернется.

– Ты думаешь, он вернется? Правда? – радостно воскликнул Ренато. Но тут же забеспокоился. – Он снова будет ссориться с мамой, когда вернется? И со мной тоже, Хуан? А меня, думаешь, он больше не будет любить?

– Любить?

– Ты не знаешь, что такое любить? Тебя никогда не любили? И ты никого никогда не любил? Даже свою маму?

– У меня ее не было.

– У всех она есть. Наверное, ты просто не помнишь ее. Мамы очень хорошие, и когда люди маленькие, мамы о них очень заботятся и укачивают на руках. У всех есть мамы. Даже у самых бедных, кто живет в хижинах. Некоторые не помнят, но у всех есть мать, – вдруг он повернулся и воскликнул: – О! Посмотри, там столько народу.

– Да, там, кажется, несут умершего.

– Умершего?

– Ты не знаешь, что значит «мертвый»? Ты когда-нибудь видел мертвого?

– Нет, никогда не видел. Хотя… это не умерший. Это носилки из веток. Несут лежащего мужчину.

– Раненого или мертвого.

– Это папа! – испуганно крикнул Ренато, побледнев. – Это папа!

6.

– Что стряслось? – встревожилась София.

- Он еще жив, сеньора, – ответил Педро Ноэль, грустный, но серьезный. – А пока есть жизнь, есть и надежда.

Пораженная, сломленная жестокой новостью, София рухнула на подушки дивана, закрыв руками лицо, и зашептала:

– Франсиско! Франсиско!

– Когда я увидел, что он ускакал, то боялся несчастного случая. Поэтому велел, чтобы его везде искали.

– Но что случилось? Как это произошло? – желала знать встревоженная София.

– Полагаю, он яростно мчался галопом до скалистых обрывов. Конечно же он с конем свалился с обрыва. Он поехал в безумном, слепом гневе, и даже не позволил оседлать лошадь!

– Где он? Я хочу его видеть!

– Его несут. Я поторопил оседлать и уже послал человека на самой быстрой лошади, чтобы привезли доктора из столицы. Он упал с большой высоты. Вот и они!

– Франсиско, мой Франсиско, ты видишь меня? Слышишь?

Опустившись на широкое ложе, не сдерживая хлынувшие слезы, София Д`Отремон с тревогой ждала слов, которые мог бы произнести Франсиско. Но напрасно, веки лишь приподнялись с усилием и неопределенный взгляд задержался на ней: душа уже начала отделяться от земного бытия.

– Ты слышишь? Понимаешь меня? Франсиско! Мой Франсиско!

– Думаю, это не имеет смысла… – грустно сказал Ноэль.

– Нет, не говорите так, – отчаялась София. – Этот доктор, за которым вы послали, когда появится?

– Боюсь, он сильно опоздает. К сожалению, мы потеряли много времени. Несчастный случай произошел с ним несколько часов назад. Уже потом его принесли сюда.

– Ре…нато, – усиленно шептал Д`Отремон.

– А…? – София почувствовала, как в сердце встрепенулась надежда.

– Ренато… – снова забормотал Д`Отремон.

– Он сказал Ренато, – проговорила София.

– Да, позовите сына, – пояснил Ноэль. – Он зовет его, хочет видеть, поговорить. Где он?

– Ренато, сынок! Подойди!

София повысила голос и подошла к двери, где два мальчика, молчавшие, напряженные, державшиеся за руки, наблюдали горькую сцену, и рывком оторвала Ренато, потащила к умирающему, его веки вновь открылись, а в глазах дрожал огонь тревоги, властного желания.

– Вот он, и я здесь, мой Франсиско.

– Ренато, ты остаешься вместо меня.

– Не говори так, – прервал София, – доктор скоро приедет, ты поправишься.

– Скоро ты будешь хозяином этого дома… – он сделал неестественное усилие, подняв голову, чтобы посмотреть на стоящих вместе мать и сына. И его рука поднялась, чтобы дотронуться до детского лба в ореоле светлых волос. – Я знаю, ты позаботишься о матери, сумеешь ее защитить, когда меня уже не будет. В этом я совершенно уверен, но есть еще кое-что, о чем я хочу попросить тебя: позаботься о Хуане! Позаботься о Хуане, Ренато, люби и помогай ему. Как своему брату!

– Франсиско, Франсиско! – печалилась София.

– Прости меня, София, не мешай Ренато исполнить мою последнюю волю.

– Сеньора, сеньора, доктор уже почти приехал. Доктор из столицы почти прибыл, – объявил Баутиста запыхавшись. – Уже видели, как он выехал из ущелья, он уже подъезжает.

– Поздно, поздно, слишком поздно! – закричала София и затряслась в припадке.

7.

Похороны Франсиско Д`Отремон растянулись на три дня. Вдова пожелала, чтобы отпевание проводили не в Сен-Пьере, а в маленькой часовне Кампо Реаль, этой гордости поселка, где над его телом, среди восковых свеч и цветов, проводилась заупокойная служба, последняя дань уважения от самых простых людей, работавших на его землях, до важных деятелей столицы: губернатора, высокопоставленных людей из правительства, маршала Понмерси и высшего офицерского состава фрегата, который из-за похорон отложил время отплытия. На дорогах, в садах, огромном доме, было постоянное молчаливое хождение, и над всей этой сутолокой без улыбок и радости возвышалась хрупкая, убитая горем женщина, вопреки всем ожиданиям преодолевавшая эту муку без слез и рыданий.

В роскошном костюме из голубой шерсти, порванном и запачканном, с растрепанными волосами и босыми ногами, забытый всеми Хуан ходил вокруг белой церкви. Его одолевало желание подойти к покойному, которого Бертолоци велел ненавидеть. Он любил его странно, как оглохший и контуженный, с глубоко болезненным чувством, вызывавшими ощущение беспомощности, словно он никогда его не испытывал, бормоча:

– Отец! Он был моим отцом, отцом.

И вот он у гроба, в часовне, полной цветов, где чудесным образом никого не оказалось в тот момент. Мальчик не заметил приближающуюся хрупкую женщину в трауре, которая тряслась от злобы, увидев, как тот оперся руками о край гроба. Не сдерживаясь от гнева, София крикнула:

– Что ты здесь делаешь? Почему пришел сюда? Тебе нечего искать здесь! Уходи! Убирайся! Уходи, чтобы я больше тебя не видела! Уходи навсегда, проклятый!

Ослепшая от злости, которую безуспешно пыталась подавить в горле, София указала Хуану на дверь часовни, и мальчик задрожал, отступил, ощутив, как его смертельно ранили и обидели выражение лица и слова этой женщины. Здесь находился человек, давший ему жизнь, навсегда неподвижный и окоченевший в роскошном гробу, отец, который с запоздалым раскаянием попытался помочь ему. Впервые за двенадцать лет в его мрачном и диком сердце готово было расцвести чувство нежности. Но голос и слова женщины мгновенно разрушили то, что едва затеплилось. Пристально глядя на нее, он пятился, а затем, как невменяемый, вышел. В тот же момент из противоположной двери показался Ренато Д`Отремон, который спросил:

– Мама, что случилось? Почему ты выгоняешь Хуана?

– Оставь в покое Хуана! Оставайся здесь, рядом с отцом, где должен находиться.

– Но папа велел…

– Замолчи!

Заставив замолчать, она крепко сжала ему руку, а в передней, настежь распахнутой двери показались величественные фигуры губернатора и маршала Понмерси.

Начиналась самая торжественная часть похорон. Пальцы Софии ослабли, выпустив руку Ренато, слезы выступили на глазах, наконец, горькие рыдания вырвались из горла, и тогда Ренато сбежал.

– Хуан, Хуан!

– Оставь меня, Ренато. Я сейчас же ухожу.

– Ты не можешь уйти! Папа не хочет, чтобы ты уходил!

– Сеньора меня выгнала.

- Я слышал, но это не важно. Папа мне завещал о тебе заботиться.

– Тебе? Позаботиться обо мне?

– А ты как думаешь? После папы и мамы я отдаю приказы.

– Но теперь твой папа умер и приказывает сеньора. Она не хочет меня больше видеть, и сказала, чтобы я ушел.

– Чтобы ты ушел из церкви, но не из Кампо Реаль. Сен-Пьер очень далеко. Тебе придется ехать на карете или на лошади. К тому же тебе не дадут уехать.

– Кто не даст?

– Слуги, работники, солдаты. Ты не видел, сколько солдат?

– Да, много. Но они не имеют ко мне отношения.

– Нет, имеют. Папа не хотел, чтобы ты уходил. Все знают. Если они увидят тебя, то схватят и запрут.

– А я сбегу!

– Ты не знаешь дороги.

– Знаю. Если идти по берегу моря, всегда придешь в Сен-Пьер. Ну, а если я найду лодку, то приеду туда раньше.

– И будешь ловить рыбу?

– Конечно, мне ведь нужно что-то есть.

– Ты ешь рыбу сразу же, как только словишь?

– Это лучше, чем умирать с голоду.

– Возьми меня с собой, Хуан!

– Тебя? Ты что, спятил?

– Возьми меня с собой! Я хочу научиться ловить рыбу и управлять лодкой. Когда я вырасту, то буду моряком и буду управлять фрегатом, как маршал.

– Когда ты станешь большим, то отправишься в путешествие. А сейчас нет.

– Я уеду, а потом вернусь, как делал папа. Он всегда говорил, что, когда его не станет, я буду управлять в доме и стану таким же, как он. Но сейчас я хочу поехать с тобой, у меня есть деньги, чтобы купить лодку.

– У тебя есть деньги? Твои деньги? Твои? – Хуан живо заинтересовался.

– Ну конечно. У меня много денег в шкатулке.

– Ниньо }[2] Ренато! – позвал голос слуги Баутисты.

– Тебя уже ищут, – презрительно улыбнулся Хуан. – Представь, что они сделают, когда ты уйдешь.

– Мы уйдем со всеми моими деньгами, если ты будешь ждать меня вечером. Знаешь где? Там внизу, рядом с ручьем.

– Ниньо Ренато! – снова раздался голос слуги, но уже ближе.

– Сейчас мне нужно идти. Я прибежал сказать, чтобы ты не уходил. Если ты возьмешь меня, то остальное не важно. Мы уедем, я позабочусь о тебе, как хотел папа.

– Ты глухой, мальчик? – сказал Баутиста, приближаясь туда, где они стояли. – Твоя мама послала за тобой. Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что должен находиться рядом с ней.

– Уже иду, Баутиста. Не надо кричать.

– Я не кричу, но сеньора в отчаянии, – ответил слуга, понизив голос. Но тут же воскликнул резко. – А еще она сказала, чтобы я нашел тебя и не дал сбежать. Ты понял? Жди, когда сеньора устроит твою судьбу, потому что теперь она приказывает в доме.

Время тянулось медленно. Тело Франсиско Д`Отремон уже покоилось в земле. Отдав дань уважения вдове, важные чиновники вернулись в столицу. Стояла гробовая тишина, настолько тягостная, насколько изнуряющая и изматывающая, опускаясь на роскошное жилище и плодородные земли, на сотню крестьянских домов, и ее траурный креп повис в небе, окружая мраком богатое имение Кампо Реаль.

А в покоях Софии горел свет; к ее дверям подошел дрожащий и испуганный Баутиста, старый и верный слуга:

– Сеньора, мальчика нигде нет.

– Что?

– Изабель, Ана и я искали во всех комнатах. Я послал обойти поля и спросить в крестьянских домах, но там его тоже нет.

– Не хватало еще и этого!

– Сеньора Д`Отремон, мне сказала Ана… – тут Педро Ноэль ворвался в спальню Софии.

– Ренато исчез, – объяснила встревоженная София. – Его пока не нашли и не видели. Его везде искали.

– Пожалуйста, успокойтесь. Он не мог уйти далеко. Он был с вами всего лишь час назад. Наверное, он спрятался в каком-нибудь углу, как делают дети, когда им грустно.

– Если моему сыну грустно, ему следует быть со мной.

– Действительно, но дети ведут себя странно. А что думает об этом Хуан?

– Это другая неприятность, – вмешался Баутиста. – Первым делом я хотел найти его и спросить, но Хуана тоже нигде нет.

– Ну, значит, они вместе, – предположил Ноэль.

– Этого я и боюсь. Что Хуан втянет ребенка неизвестно в какие сумасбродства. Этот мальчишка хуже животного. Настоящий дикарь.

– Как я и говорила… – пожаловалась София.

– Хватит, Баутиста. Не надо больше волновать сеньору, – приказал нотариус.

– Вы знаете, мы приняли его за безумца в Сен-Пьере, – вспомнил Баутиста, – Когда он вошел передать то письмо сеньору…

– Что? Какое письмо? – встревоженно прервала София.

– Прошу вас, успокойтесь, – мягко умолял Ноэль. – Когда случается несчастье, все пророчат трагедию. Нет причин для волнения. Уверен, их искали не везде. Насколько мне известно, невозможно за час обойти дом и усадьбу. Сеньора, позвольте этим делом заняться мне.

– Уже всю прислугу подняли на ноги, только бы этот Хуан не увез слишком далеко ребенка. Я не забыл, что он собирался увезти в своей лодке сеньора той ночью, когда нещадно хлестал дождь и сверкали молнии.

– И куда это он хотел его увезти? – спросила заинтересованная София.

– София, пожалуйста, успокойтесь. Мальчик приехал с письмом от умирающего отца, который попросил сеньора Д`Отремон помочь его сыну. В этом деле нет ничего особенного. А сейчас пойдемте искать Ренато!

– Хуан… – тихо позвал Ренато.

– Я здесь. Ты принес деньги?

– Ну конечно. Посмотри. Вместе со шкатулкой.

– Шкатулка нам не нужна. Бросай монеты в свой платок, и уходим.

– В платок?

– У меня же его нет. Вываливай их к себе и сделаешь мне одолжение. Давай!

Хуан грубо вырвал из рук Ренато платок, набитый монетами, словно в последние часы проснулась старая, жгучая и всеохватная злоба на весь мир, которую Андрес Бертолоци щедро излил в его душу. Он повернул их к свету луны, чтобы лучше рассмотреть, и с удивлением подтвердил:

– Это серебряные монеты.

– Ну конечно. И есть две из золота. Посмотри, каждая золотая стоит сотни серебряных. Папа всегда дарил мне одну золотую монету в день рождения. Многие я истратил. Можно купить много вещей на золотую монету. У нас будет большая-пребольшая лодка, которая с парусами, и мы будем плавать на ней по морям.

– Слышишь? – насторожился Хуан, напрягая слух.

– Да, – подтвердил Ренато с полным спокойствием. – Нас везде ищут, но не на этой стороне. Думают, что мы побоялись глубокого ручья.

– Я ничего не боюсь и ухожу прямо сейчас. – Он крепко завязал платок с монетами и привязал к поясу. Быстро сбросил куртку, подвернул штанины и рукава рубашки, в то время как Ренато зачарованно наблюдал за ним.

– Ренато! Ниньо Ренато! – раздавался издалека голос Баутисты.

– Это тебя ищут, – сказал Хуан шепотом.

– Хуан, Хуан! Где ты? – послышался отдаленный голос Педро Ноэля.

– Тебя тоже ищут. Как мы пойдем? – спросил Ренато.

– Я по ручью, – сказал Хуан и тут же зашлепал по воде.

– Хуан! Хуан! Подожди меня! Помоги мне! Хуан…

Хуан не ответил и не обернулся. Перепрыгивая по камням ручья, который сбегал вниз небольшими каскадами, он двигался вверх по течению, падая и поднимаясь, затем зацепился за лианы, свисающие над водой, вскарабкался по ним, и затерялся в непроходимом лесу.

– Ренато! Ренато!

Голос матери остановил маленького Ренато, готового следовать за Хуаном. Держа в руках жакет от голубого костюма и опустив ноги в грязную жижу, он выдерживал первую тяжелую битву между голосом, зовущим на приключения и нежной любовью к матери, и наконец, с неохотой ответил:

– Я здесь.

– Сынок! Мой Ренато! – вскрикнула София, обнимая сына. – Что ты здесь делал? Почему ушел в такой час из дома?

– Голову даю на отсечение, что его заманил Хуан, – утверждал Баутиста.

– Но где он? – встревожился нотариус. – Куда забрался? Надо его искать.

– Клянусь, он был с ребенком. Посмотрите, у него в руках его куртка! А вот шкатулка из серебра.

– Она моя! – сообщает Ренато.

– Здесь ты хранишь свои монеты, Ренато. Что это значит? – спросила София.

– Ничего, мама.

– Как ничего? Где Хуан? Говори правду!

– Да, мама, мы собирались сбежать. Я хотел, чтобы он научил меня управлять своей лодкой и ловить рыбу, но он ушел один и не дождался меня.

– Он ушел, но унес твои деньги. Воришка! – убеждал Баутиста. – Если сеньора мне разрешит, я пойду за ним.

– Нет, Баутиста. Оставь его. Пусть уходит, уходит навсегда! Это единственное, что мы выиграли! Пошли домой, сынок.

София Д`Отремон выпрямилась и на секунду повернулась к ручью, по которому бежал Хуан, в то время как ее белая ладонь с нервными пальцами сжимала руку сына. Как хищница, она привлекла его к себе с выражением нежности и власти и утащила из этого места.

– Не помешало бы этому Хуану получить хороший урок, прежде чем он убрался отсюда, – злобно проворчал Баутиста.

– Почему ты так плохо относишься к этому мальчику, Баутиста? – мягким голосом спросил Ноэль.

– Как же не относиться плохо, сеньор нотариус. Его появление принесло только несчастья и беды. Потому случившееся с сеньором Д`Отремон…

– Не стоит говорить о том человеке, на ком лежит бóльшая часть вины за случившееся с сеньором Д`Отремон.

– Вы хотите сказать, что это была сеньора? – пришел в негодование Баутиста.

– Я говорю, что ребенок не виноват в том, что его произвели на свет, и относиться к нему плохо из-за грехов родителей – низость и преступление.

– Это вы о сеньоре?

– Это о вас, Баутиста. И кое-что добавлю: сеньора приказала, чтобы мальчика оставили в покое. Не пытайтесь идти за ним, потому что встретитесь со мной. Кроме того, помощь ребенку была последней волей сеньора Д`Отремон.

– Я бы ему помог палкой! Он жулик, воришка! Начал с того, что украл копилку ребенка Ренато и закончил бы тем, что украл все, если бы ему позволили жить в этом доме.

– Это ваше мнение.

– И не без оснований. Я знаю мир, а это не первый случай. Сеньора знает то же, что вы и я. Не нужно разыгрывать из нас дураков, когда все в курсе дела.

– Я никогда никого не разыгрывал, и не утверждал больше, чем могу доказать. В этом случае…

– Нет доказательств, и не нужно. Они не помогли бы, а только запутали многое.

– Вы знаете, что уже выходите за рамки приличия, Баутиста?

– Если это вас удовлетворит, жалуйтесь сеньоре. Она знает, что у нее нет более преданного и верного слуги, чем я. За сеньору и Ренато я отдам свою кровь. А что касается этого ублюдка…

– Тихо! Вы только посмотрите, как разлаялись псы, как только утих голос хозяина!

– Сеньор нотариус… – позвала Ана, приближаясь к двум спорящим мужчинам.

– Что происходит?

– Сеньора ждет вас в комнате, она послала меня за вами, сказала, чтобы вы пришли поскорее, потому что ей надо с вами поговорить. Она вот-вот уедет.

Он ушел, сдерживая недовольство, а служанка-туземка глуповато и радостно наблюдала за мужчинами, крутя меж пальцев передник, будто злость обоих развлекала ее, и она ехидно пояснила:

– Сколько всего произойдет! Мне нравится, когда что-то случается. Скучно, когда ничего не происходит.

– Возвращайся к своим обязанностям, Ана!

– Черт побери, Баутиста! У тебя голос, как у хозяина. Конечно, ведь когда ты станешь управляющим… – усмехнулась шутница.

– Над чем смеешься, дура? – проворчал Баутиста, выпуская злобу.

– Над тем, что произойдет…

– Я здесь, сеньора, и, как всегда, готов вас выслушать, – проговорил Ноэль Софии. И тут же посоветовал: – Но если мое скромное мнение чего-нибудь стоит, думаю, единственное, что вам нужно сделать сейчас – это отдохнуть…

- Времени для этого будет достаточно. Я так понимаю, все бумаги Д`Отремон находятся у вас, нет так ли?

– Верно. Свидетельство о рождении, браке, завещание нашего не до конца оплаканного друга Д`Отремона, что, с другой стороны, уже бесполезно. Все, что у меня есть, естественно, принадлежит вам и вашему сыну Ренато.

– Я знаю, что все в порядке, но хочу хранить все бумаги у себя дома. Все. Абсолютно все! Вас не затруднит привести их в порядок и отдать их мне на хранение?

– Ни в коей мере не затруднит, – ответил Ноэль с удивлением и огорчением. – Они будут готовы через час, если прикажете. Я сейчас же выезжаю в Сен-Пьер, и завтра, если вы так желаете, официально передам их вам в своем кабинете.

– Баутиста приедет за ними. Он мой самый старый и лучший слуга. Я назначила его главным управляющим имения, и он позаботится о том, чтобы сделать все как надо.

– Но это нелепо, совершенно нелепо! Я бы хотел вам посоветовать…

– Я не буду слушать ваших советов, Ноэль. Не теряйте времени.

– Очень сожалею о вашем странном поведении, сеньора Д`Отремон.

– В нем нет ничего странного, я лишь защищаю своего сына.

– Вашего сына? – удивился нотариус.

– Сеньора… – ворвалась в комнату взволнованная и заикающаяся Ана.

– Что случилось, Ана? – спросила София.

– Ренато, ему очень плохо. Изабель послала сообщить.

– Плохо? Ты хочешь сказать, он болен?

– Да, сеньора. У него лихорадка, и он говорит непонятные вещи.

– Ренато, сынок, Ренато!

София упала на колени перед небольшой кроватью, где лежал Ренато. Его невидящие глаза были открыты, светлые волосы были мокрыми от пота, он метался в бреду от высокой температуры. Вслед за Софией пришел бледный, изменившийся в лице Педро Ноэль, который встал под дверной аркой, между двумя перепуганными служанками.

– А доктор? Где доктор? – спросила София.

– Он ушел, сеньора, как и все.

– Пусть бегут в Сен-Пьер за ним! Ренато, сынок!

– Хуан, Хуан! – шептал Ренато в бреду. – Хуан, не оставляй меня, возьми с собой. Возьми меня в плавание, я буду о тебе заботиться. Папа так сказал! Папа сказал, как о брате, брате, Хуан…

– Боже мой! – воскликнула София плача. Она отступила и пошатнулась, чувствуя, как земля будто качнулась под ногами. Гнев и боль одновременно пронзили сердце, и повернувшись к Ноэлю она язвительно сказала: – А вы еще удивляетесь, почему я защищаю своего сына? Я должна защищать его зубами и когтями!

– Сеньора Д`Отремон, никто на него не нападал. Вы ослеплены, это ваш материнский эгоизм.

– Хватит! – прервала София. – Ни слова больше! Уходите из этого дома! Уходите! И никогда не возвращайтесь!

8.

Ренато болел долго. Много дней держалась высокая температура, и сотни раз он произносил в бреду, будто хотел соединить навсегда, имена Хуана и отца. Наконец, однажды утром он очнулся, узнал мать и заплакал в ее объятьях.

В тот же вечер:

– Ты поедешь в Сен-Пьер, Баутиста.

– Да, сеньора. Как прикажете. Ребенок уже вне опасности, и врач сказал, что он скоро сможет встать.

– Как только он поправится, я отправлю его во Францию. Поэтому хочу, чтобы ты забрал бумаги из дома Ноэля и вручил это письмо лично губернатору. Он поможет мне.

– У меня нет слов, чтобы выразить вам благодарность за великую милость, которую оказываете мне, сеньора Мольнар. Вести с собой Ренато дело хлопотное.

– Ради Бога, подруга. Совсем не хлопотное, наоборот. В этом путешествии, с моими двумя девочками, что может быть желанней для меня, чем общество такого мальчика, как Ренато, который почти уже маленький мужчина?

– Я верю, что он станет кабальеро }[3].

– Повторяю, я очень рада. И надо видеть, как он хорошо себя ведет с моими малышками, учитывая, что старшая такая кроткая, а младшая шаловливая.

Рядом с причалами, на корабле, готовом отправиться во Францию, в каюте капитана порта Сен-Пьер разговаривали София Д`Отремон и родственница губернатора, Каталина Мольнар, женщина зрелая, робкая, добродушная и спокойная с нежностью смотрела на детей, стоявших неподалеку по другую сторону широко распахнутой двери: Ренато Д`Отремон и две малышки Мольнар, девяти и семи лет. Старшая – стройная, изящной, неспокойная и нервная, с большими светлыми глазами. Младшая девочка – с румяным лицом и горящими глазами, была как роскошный тропический фрукт в свои детские годы.

– Моему Ренато нужно забыть много неприятного. Эта поездка – лучшее для него лекарство.

– Вы очень храбрая, ведь разлучаетесь с единственным сыном. Повторю еще раз, я восхищаюсь вами. К тому же, полагаю, вы стремитесь исполнить последнюю волю супруга.

– Действительно, – вынужденно солгала София Д`Отремон и замолчала. Натянуто улыбнулась, поменяв столь щекотливую тему разговора. – Ваши девочки очаровательны. Мне много о них говорил ваш кузен губернатор. Которая Айме?

– Младшая.

– Старшая Моника, правда? Я знаю, благодаря своему отцу они получат образование во Франции.

– Но я не такая смелая как вы, и не разрешу им ехать одним, даже если мне нужно будет расстаться с мужем. По-моему, вас спрашивают.

– Ах, да! Это Ноэль. С вашего разрешения…

– Все в порядке, корабль готов отплыть. Я только что вручил ответственному за груз бумаги Ренато, и поэтому моя задача выполнена, – объяснил нотариус.

– Благодарю вас, Ноэль. О, подождите! Не хотите ли меня проводить, пока не отправится корабль с Ренато?

– Это будет большой честью, – почтительно отозвался Ноэль тоном, который можно назвать сухим, даже враждебным.

– Понимаю, вы разочарованы во мне. Я вела себя грубо в последний раз, когда мы разговаривали, – пыталась оправдаться София.

– Забудьте, сеньора. Это совершенно не важно.

– В таком случае, позвольте задать вам нескромный вопрос?

– Конечно, хотя не обещаю на него ответить.

– Буду вам очень признательна. Вы искали того юношу, которого мой муж хотел забрать к себе? У вас есть какие-нибудь вести о Хуане… Дьяволе?

– Новость, которая у меня есть, для вас хорошая, но меня она расстроила.

– Надеюсь, с ним не случилось какое-нибудь несчастье.

– Пока еще нет, но будет странным, если мы услышим о нем что-нибудь.

– Почему?

– Я интересовался и у меня есть сведения, что он сел юнгой на грузовую шхуну, которая отчалила по направлению к Ямайке. Но мне не дали названия шхуны, имени капитана, поэтому я считаю след юноши потерянным. Мне жаль, так жаль. Он просил оставить его в качестве слуги, тем более, учитывая случившееся, это было бы лучше. Но кто мог все предвидеть? В конце концов, смотрите, два мальчика будут одновременно пересекать море, – голос Ноэля пронзительно прервал гудок судна, готового отчалить. – Этот корабль забирает вашего сына. Пойдемте?

Корабль, увозивший Ренато, оставил позади скалистый мыс, на котором высился маяк, и, направляясь в открытое море, ускорил ход. Стоя у перил палубы, ощущая на лице поцелуи и слезы матери, Ренато смотрел на землю, которая исчезала, рядом стояли маленькие Мольнар: Айме улыбалась, а Моника смахивала слезы. И как обещание, которое он дал на могиле, оставшейся в Кампо Реаль, как крик сердца в свои двенадцать лет, Ренато пообещал:

– Я скоро вернусь, папа. Я вернусь, чтобы найти Хуана!

9.

ПРОШЛИ ГОДЫ…

Эта история могла бы случиться только на Мартинике, на бурном и цветущем вулканическом острове, возникшем от всплеска энергий клокочущего огня, на земле любви и ненависти, несдержанных страстей, самоотверженности и жестокости. На земле, где должны были столкнуться четыре страстных сердца Моники, Айме, Ренато и Хуана.

В стенах кельи трепетала молодая жизнь. В ее больших глазах пылал мир страстей и временами проскальзывал даже под кожей бледных щек. Ее изящные и нежные ладони, соединенные словно в мольбе, судорожно сжимались. Эта женщина любила и страдала, напоминая горящее пламя. На ее точеном теле была белая власяница послушницы, а на тонкой талии висели четки. Неуверенными шагами приблизившись к распятию, она как подкошенная упала и зарыдала.

– Моника, дочь моя, вы поговорили со своим духовником?

– Да, Матушка-Настоятельница.

– И каков был его совет? Полагаю, был таким же, как и мой.

– Да, Матушка, – с грустью согласилась Моника Мольнар.

– Видите? Слишком рано принимать окончательное решение для пострига.

– Я страстно этого желаю, Матушка. Всей душой!

– Даже если и так. Не порыв и восторг должны приводить к тому, чтобы навсегда одеть облачение. Вы должны испытать себя, Моника, истинное ли это ваше призвание. Испытать не в этом святом месте, а в миру, в борьбе, лицом к соблазнам.

– Я не хочу возвращаться в мир, Матушка. Я хочу принять постриг. Не выгоняйте меня. Не отвергайте меня!

– Никто вас не отвергает. Если мы что-либо решили наконец, вопреки вашему желанию, то только для вашего блага. Сейчас я поговорю с вашим духовником. А пока молитесь и ожидайте, дочка. Молитесь и возносите свое сердце Богу. – И сказав это, Настоятельница удалилась неслышными шагами.

– Боже мой! Иисус! Не допусти, чтобы меня отвергли, – со слезами в прекрасных глазах умоляла Моника Мольнар. – Прими меня в число своих жен. Даруй мне покой и покровительство твоего дома. Пусть затянется рана в моем сердце. Пусть эта любовь, которая унижает и смущает меня, закончится. Иисус, очисти мое сердце от человеческой любви и призови к себе!

Мужчина пересекал широкие плодоносные земли. Одетый с изяществом кабальеро, он сидел на статном арабском скакуне, который когда-то ступал по американской земле. Гордо и уверенно, красивой рукой он держал поводья, вонзаясь серебряной шпорой в бока животного. Его волосы были светлыми и прямыми, большие ясные глаза осматривали властным взглядом землю, где он был хозяином и повелителем. Когда он проходил, в поклоне склонялись чужие спины, обнажались смиренные головы работников, как будто сбрасывали лепестки креольские цитроны и белые цветки кофейных плантаций. Но он не улыбался, взгляд его был неспокоен, складки губ судорожно сжимались. Этот человек искал кого-то, но так и не встретил.

– Баутиста! Баутиста!

– Я здесь, ниньо Ренато. Что случилось?

– Я еду с кофейных плантаций, и уже говорил тебе, когда приехал, – упрекнул недовольный Ренато Д`Отремон, еле сдерживая одолевавшую его злость. – Нельзя людям так работать. Это нелепо, бесчеловечно. Четырнадцатичасовой рабочий день – не для людей, не для человеческих созданий, а там у тебя женщины и дети. Почему?

– Так выходит дешевле. К тому же, это продолжается пятнадцать лет и ничего не случилось.

– А кроме того, заключенные из тюрьмы Сен-Пьер работают в цепях. Как такое возможно?

– Ай, ай, ниньо Ренато! Вы привезли эти мысли из Европы. Но не знаете, как дела обстоят здесь. При жизни вашего отца…

– Мой отец был суровым, но не бесчеловечным, – прервал его Ренато, уже по-настоящему раздраженный.

– Имение принесло двойной доход с тех пор, как я управляю им, – подчеркнул Баутиста – в его тоне была дерзость.

– Меня не интересует накопительство! Я хочу, чтобы ты относился к работникам справедливо и с добротой.

– Сеньора согласна с тем, что я делаю.

– Именно это я и собираюсь прояснить. Согласна моя мать, или нет, но я не согласен и должен это исправить, – проворчал Ренато, удаляясь.

С ближнего ручья доносилось журчанье воды. Под зноем тропического полудня женщина покачивалась в гамаке и улыбалась. Аромат зрелого и сладкого фрукта, а не цветка, источала она. Казалось, она отдыхала, но нет, она трепетала, горела, чувствуя, как в груди, словно в огромном вулкане, волновались страсти. Как пантера в засаде, эта женщина надеялась и ждала, словно медленно растущая лава, готовая перелиться через край.

– Айме! Что это такое? Оставь это фортепиано! Хватит! Как ты осмелилась? – упрекнула Каталина Мольнар свою дочь.

– Играть канкан? Видела бы ты, как я его танцую. Это последняя мода Парижа. Посмотри этот журнал.

– Убери подальше эту бумажку! Если бы приехал твой жених. Если бы Ренато увидел, что ты читаешь подобное…

– Пожалуйста, мама, – язвительно возразила Айме. – С Ренато или без него, я буду делать то, что хочу.

– Это плохой путь для будущей жены, тем более, для невесты. Если бы Ренато узнал…

– Хватит, мама! – грубо прервала Айме. – Он ничего не узнает, если ты не расскажешь, я надеюсь, что не расскажешь. Ренато очень далеко. Слава Богу, достаточно далеко, чтобы оставить меня в покое, мы пока еще не женаты.

– Санта Барбара! Поворачивайте на правый борт! Опускайте кливер! Три человека на левый борт вычерпывать воду! Право руля, право руля! Отойди, болван, дай мне руль! Не видишь, что идешь на скалы? Быстро! Вон отсюда!

Прыгая через рифы, бросая вызов взбешенной стихии, морская шхуна проходила у Мыса Дьявола, с потрясающей быстротой кружась меж отточенных скал и песчаных отмелей, и устремилась к узкому проливу, который вел к небольшому безопасному рейду. Почернело небо, омрачилась земля, но мужчину, который управлял штурвалом, не страшила ярость неба и моря. Вот уже преодолено последнее препятствие, и поворачиваясь кругом, он чудом достиг высокого утеса, а затем с гордым видом передал штурвал в руки помощника и спрыгнул на мокрую палубу.

– Бросайте якорь и спускайте шлюпку, чтобы пристать к берегу!

Он спрыгнул на песчаный берег и опустился в воду по пояс, чтобы вытащить маленькую лодку, бросая вызов стихии. С кошачьей гибкостью он сделал несколько шагов, а затем повернулся и вызывающе посмотрел на море и мрачное небо. Вспышка молнии осветила крепкую фигуру этого капитана. Он был сильный и ловкий; босые ноги, казалось, вгрызались в землю, как кроты; кожа обветрена непогодой, сильная шея, широкая грудь, мозолистые ладони, а в гордом лице был дьявольский блеск победителя. Словно сын бури, изгой, восставший против мира, чувствуя в себе силы бороться с ним. Ему было двадцать шесть, и это был самый бесстрашный мореплаватель Карибского моря. Люди звали его Хуан Дьявол.

10.

Старый дом семьи Мольнар одиноко возвышался в конце широкой улицы у берега моря, как все окраины Сен-Пьера. За крепкими стенами, покрытыми известью, располагались просторные, прохладные и проветренные комнаты, обставленные с несколько старомодной роскошью. Это был один из тех домов, в котором усиленно поддерживалась внешняя видимость, где чинят портьеры и моют старые полы до блеска. В нем было много свободных комнат, его окружал неухоженный и дикий сад, в глубине заросший густой рощей. Дальше были крутые берега и море, величественное и безжалостное к ним, терзаемым ветрами и ураганами, всегда разгромленным и обновленным живительной силой суровой земли.

Айме де Мольнар вошла в комнату без мебели, открыла выходящее в глубину сада окно, и осталась ждать, напряженная, страстная, равнодушная к порывам ветра, к каплям дождя, время от времени падавшими на темные волосы, открытый лоб, смуглые щеки, побледневшие от желания, на губы, алчущие и чувственные, судорожно сжатые в нетерпеливом выражении, когда появился шум уверенных шагов. Кто-то подходил к окну, шлепая танго по лужам, безразличный к ярости урагана. Как и она, напряженный и алчущий. Кто-то пришел сжать ее в грубом объятии, поцеловать в губы, дрожа и задыхаясь.

– Наконец-то! Я ждала тебя со вчерашнего дня, Хуан. Что ты делал? Где был? – спросила Айме.

– В море. Я приехал вопреки всем ветрам. Сотни раз я был на грани того, чтобы разбить корабль этой ночью. И ты еще будешь жаловаться?

– Дело в том, что я не могу жить без тебя! Не понимаешь? Когда ты не сдерживаешь своего слова, я начинаю думать, что ты с другой, и начинаю сходить с ума. Хочу тогда уничтожить, убить тебя! А ты?

– Хищница! – упрекнул удовлетворенный и улыбающийся Хуан. – Иногда мне тоже хотелось бы убить тебя! Выходи, пойдем со мной.

– Ты с ума сошел? В такую ночь?

– Тем лучше, так нас не выследят. Выходи или я уйду…

– Нет, не уходи… Я выйду, тиран… Хуан Дьявол.

Довольный Хуан еще раз поцеловал Айме, схватил ее, обнимая через железные прутья, врезавшиеся в широкую и сильную грудь. Потом оттолкнул ее, с жгучим взглядом страсти и власти:

– Приходи поскорей. Жду тебя возле деревьев. Если слишком задержишься, то не найдешь меня.

Час любви прошел, прошла и буря. Ветер разогнал тучи, разорвал их на части, и в темных клочках, словно лоскутках небесного бархата бриллиантами мерцали звезды.

На узкий песчаный берег выходил широкий глубокий грот с острыми краями. На покрывавшем пещеру белом песке сидела Айме, прислонившись к мужчине, и трепетала от сладости прошедшего мгновения. Распущенные черные волосы падали ей на плечи, пылал чувственный и влажный рот. В сумраке ее глаза были как две блестевшие звезды. Аромат ее молодого тела был подобен бушующему и зовущему морю, каймой пены простирающемуся до самого пляжа.

– Ты с ума меня сводишь, Айме. Знаешь, ты как эта земля? Ее всегда нужно завоевывать в битве, но нет земли более красивой, более пахнущей цветами, которая бы давала плоды слаще твоих губ, – он снова начал ее целовать. Затем резко отодвинул, пристально и сурово посмотрел на нее. – Почему ты заставила меня столько ждать?

– Мой Хуан, мой Хуан! – шептала Айме, дрожа от страсти. – Сказать тебе правду? Я хотела посмотреть, уйдешь ли ты, если я задержусь.

– Ах, да? Ты и вправду задержалась, чтобы вывести меня?

– Ай, дикарь! Не сжимай так, ты делаешь мне больно. Какой ты глупый! – засмеялась она довольно. – Я задержалась, потому что говорила с мамой.

– Если ты захочешь, то сумеешь прервать разговор.

– Конечно. Но я не хотела, она говорила о моей сестре.

– О монахине?

– У меня нет другой сестры. Но она еще не монахиня. Всего лишь послушница. Мама не хочет, чтобы она принимала постриг.

– Если она захочет, то сделает это.

– Конечно. Она упрямая, как и я, мы похожи во многом, а в этом больше всего.

– Похожи? – Хуан разразился издевательским смехом. – Надо бы посмотреть на тебя в одеянии монашки!

– А может мне, как и ей, ударит в голову эта прихоть.

– И тебя бы приняли?

– А почему бы и нет? Что ты себе воображаешь? Думаешь, я ничего не стоящая вещица? Думаешь, не стою ничего, потому что соизволила посмотреть на тебя?

– Мне кажется, кое-что большее, чем посмотреть… – язвительно намекнул Хуан.

– Вот как значит? Мужчины не благодарят ни за что.

– Я благодарен за то, что ты такая красивая, что у тебя атласная кожа и порочное сердце. За это и нравишься. Смеешься?

– Мне смешно, потому что говоришь так же, как и я. Я тоже ненавижу слащавость. А тебя люблю, потому что у тебя этого нет; за то, что ты грубиян, дикарь, дьявол. Хуан Дьявол… Кто дал тебе это имя?

– Кто-то… Не все ли равно? Для меня оно хорошее… для меня все хорошо.

– Это точно, для тебя хорошо все, что плохо. Поэтому ты мне тоже нравишься. И влюбилась в тебя, не спросив ничего. Я даже не знаю точно, кто ты.

– Какое это имеет значение?

– Никакого, но мне все же любопытно. Где ты родился? Кем были твои родители? Твое настоящее имя? Кем ты был, прежде чем стать капитаном корабля, который непонятно, из какого порта приплывает, и что возит? Кто же ты? Ответь!

– Я из этих мест, как и мой корабль, и зовут меня Хуан. Если тебе не нравится Хуан Дьявол, можешь звать меня Хуан Хуана. Я принадлежу только себе, не считая дьявола.

– А мне хоть немножко принадлежишь?

– Конечно! Тебе принадлежу, как и ты мне, на какое-то время, – засмеялся он язвительно.

– Знаешь, ты иногда жестокий! Не смейся так. У тебя злой смех! Не знаю, почему я люблю тебя, почему меня тянет к тебе, как это я влюбилась.

– Это я влюбился в тебя, дорогая. Не помнишь? Это было на пляже. Ты прохаживалась со своим кружевным зонтиком, а я подплывал на своей лодке. Ты стала меня рассматривать. Конечно же, ты подумала: Прекрасный Зверь. И задалась целью приручить меня, но это не так просто. Как бы тебе не разочароваться.

– Почему ты так говоришь? Ты очень плохой, – и со страстью в черных очах Айме воскликнула: – Я люблю тебя, Хуан. Люблю, ты нравишься мне больше всех и всего. Поцелуй меня, Хуан! Поцелуй и скажи, что тоже меня любишь. Скажи много раз, даже если это неправда!

Хуан ничего не ответил. Обезумевший, страстный, он целовал ее, а ее горящие глаза прикрылись ресницами.

В неясных очертаниях горизонта проглядывало сияние рассвета.

– Моника, дочь моя, напоминаю вам, что послушание – первый обет, который вы дали, надевая это облачение.

– Я хочу носить его всю жизнь, Матушка-Настоятельница. Хочу подчиняться всегда и всю жизнь, но…

– Ваше «но» излишне. Наш путь – это отречение и самопожертвование. Как же вы можете ему следовать, бунтуя против первого же распоряжения, которое вам не нравится?

– Я не бунтую, но прошу, умоляю.

– Умоляете, чтобы не повиноваться? Ваши мольбы тщетны.

– Дело в том, что только здесь я нашла нечто, похожее на покой.

– Чтобы ваш покой был длительным, вам необходима полная уверенность в своем призвании. Вы вышли победительницей во всех испытаниях монастыря. Теперь должны пройти испытание миром.

– Я пройду, Матушка, но позже, когда многое изменится, когда сестра будет замужем.

Послушница замолчала, склоняя голову под ласково-суровым взглядом Настоятельницы. Она была в келье с побеленными стенами, высокие окна которой выходили на море. Старый монастырь находился на холме, возвышаясь над Сен-Пьером и круглым, широким заливом, оживленными центральными улицами, тихими и сонными окраинами. За ним было голубое море, а с другой стороны огромные выступы гор Карбе }[4] рядом с городом, самая высокая гора Пеле }[5] утопала в облаках обрывистой вершиной: загадочный вулкан, спокойный уже пятьдесят лет. Спящий колосс…

– Есть и другая причина отослать вас домой, – объяснила Мать-Настоятельница.

– Какая причина? Какая причина может быть, Матушка?

– Ваше слабое здоровье. Оно бросается в глаза, дочь моя. Здесь нет зеркал, чтобы вы могли увидеть свое лицо. Вы так изменились!

Моника де Мольнар, задумавшись, склонила голову. Как странно красива была она в лучах заходящего вечернего солнца! Под белыми покрывалами перламутровым цветком выглядели ее гордый лоб, бледные щеки, а в темных ресницах дрожали слезы, словно переливающиеся драгоценные камни. Изящные нервные руки сложились в мольбе и молитве, обычном для нее жесте, а затем упали, как срезанные цветы.

– Какое значение имеет мое здоровье, Матушка? Я страстно желаю выздоровления для своей души.

– Вы обретете его, дочь моя. И пока его не найдете, вы не оденете облачение. Я уверена, вы очень скоро вылечитесь душевно и телесно именно в том мире, из которого стремитесь сбежать. Примите испытание через послушание, дочь моя, и позаботьтесь о себе. Вы нужны здоровой и готовой служить Богу. Это последнее слово вашего духовника и мое тоже.

– Хорошо, Матушка, – согласилась Моника, подавив вздох. – Когда я смогу вернуться?

– Почему вы не спросите сначала, когда должны уйти?

– Сначала мне нужно знать, когда мне разрешат вернуться в мое убежище.

– Зависит от вашего здоровья. Приложите усилия, чтобы выздороветь, поправиться, и ваше отсутствие в нашем мире станет менее долгим. Если не случится ничего особенного, вы должны ждать нашего уведомления. Если что-то случится, если почувствуете себя по-настоящему одинокой и беззащитной, если вам не хватит сил, тогда не нужно ждать и колебаться: возвращайтесь в любое время. Этот Божий Дом будет и вашим.

– Благодарю вас, Матушка. Этими словами вы возвращаете мне жизнь, – уверила взволнованная и обрадованная Моника.

– Но имейте в виду, что только в действительно важном случае вы можете вернуться, прежде чем вас призовут.

– Так и сделаю, Матушка. А теперь, если вы мне позволите, я должна написать домой. Моя мать не знает вашего решения. Я должна ее предупредить.

– Сеньора Мольнар уже осведомлена и ждет вас в комнате для посещений. Она пришла забрать вас. Помолитесь немного в часовне, быстро попрощайтесь с сестрами по монастырю, и идите туда. Вас там ждут.

11.

– Хочешь войти?

– Могу ли я поговорить с матерью, Ана?

– Да, ниньо. Как это нет! Я-то конечно могу войти, но оказывается, у сеньоры мигрень, а когда у сеньоры болит голова, она ни с кем не может говорить, потому что голова болит еще сильнее.

Взгляд Ренато Д`Отремона, минуту назад горевший гневом, смягчился, глядя на темную и знакомую фигуру Аны. Ничего, казалось, не изменилось в его просторном родном доме, а менее всего эта колоритная служанка-туземка, заботившаяся о нем в детстве. Как и пятнадцать лет назад, ее лицо было того же цвета меди, свежее и гладкое; одетая в веселый костюм, типичный для женщин этих земель, цветастый платок на темной кудрявой голове; остался, как тогда в его детстве, спокойный и простодушный свет в ее больших детских глазах и глуповато-слащавая улыбка на толстых губах.

– С каких пор мама больна?

– Ух! Кто ж знает! Будто ниньо и не помнит, что у сеньоры всегда что-то болит. Поэтому в этом доме всегда нужно молчать.

– Ай, Ана! Ты не меняешься, – подтвердил Ренато, довольный и улыбающийся. – Иди, иди! Сообщи матери, что мне очень нужно поговорить с ней и уладить все неприятности.

– Как прикажете, ниньо. Сейчас же иду, – подчинилась Ана, и зашла в спальню Софии Д`Отремон.

Не прошло и нескольких секунд, как появилась Ана и заторопила Ренато, удаляясь по коридору:

- Проходите, ниньо, проходите. Сеньора вас ждет. Для вас у нее как будто ничего не болит. Проходите.

Ренато Д`Отремон ласково склонился, чтобы поцеловать руки матери, такие же белые и нежные, как тогда, когда он был ребенком. Теперь это был великолепно сложенный мужчина: красивый, стройный, гибкий, ни маленький, ни высокий. У него были волосы цвета льна, светлые глаза Софии, и гордая осанка его отца Франсиско Д`Отремон, его открытый гордый лоб, глубокий и проницательный взгляд, пылающий более живым огнем, чем в детстве, огонь высшего разума, благородная и неспокойная сверхчувствительность, что делало его отзывчивым и бесхитростным, нежным и человечным, страстным и мечтательным.

– Мама, тебе действительно плохо? Мне больно тебя беспокоить, но…

– Как можно так говорить, когда речь о тебе, сынок?

– Ана сказала, что твое здоровье слабое. Очень боюсь, что ты не занималась им должным образом, но сейчас ты будешь это делать, ведь правда?

– Оставим мои болезни. Иди сюда, подойди поближе. Я еще хочу посмотреть на тебя. До сих пор не верится, что ты рядом со мной. Мои глаза не могут насмотреться на тебя, сынок. Мой Ренато…

Рассматривая его с гордостью, София глянула и на маленький хлыст, который он держал в руках, на изящные серебряные шпоры на блестящих сапогах.

– Вижу ты обошел усадьбу.

– От края и до края.

– Много ты проскакал галопом. Ты не слишком устал, сынок?

– Я лишь устал видеть несправедливости, мама.

– Что? Что ты говоришь, Ренато?

– Только правду. Сожалею, но я всегда искренний. Думаю, есть много зла в Кампо Реаль, которому следует положить конец. И конечно, хочу сообщить тебе, что совершенно не согласен с управлением Баутисты.

– Но сынок! Какие жалобы у тебя к человеку, который живет одной работой?

– Он суров и жесток с работниками, мама. Более, чем жесток, он бесчеловечен с теми, кто увеличивает наше богатство работой и пóтом. Я не согласен с этим. Есть вещи, которые не должны больше происходить, мама. Я не жду твоего разрешения, чтобы исправить это. Со мной ты можешь не согласиться; немыслимо, чтобы согласилась. Он так сказал, но…

– Он? То есть, ты спорил, обсуждал это с Баутистой?

– Конечно, мама.

– Плохо, сынок. Боюсь, ты не благодарен ему. А мы стольким ему обязаны!

– Мы больше обязаны работникам, мама, этим сотням несчастных. Мы не можем продолжать использовать их, как это делает Баутиста! Они живут хуже рабов!

– Их больше двух тысяч, сынок. Нельзя ими управлять без власти и дисциплины. Не доверяй первому впечатлению. Баутиста знает, как вести себя. Ты знаешь, что наши земли приносят двойной доход, чем приносили при твоем отце и Педро Ноэле? Знаешь, что мы приобрели новые усадьбы и присоединили их к Кампо Реаль, почти половина острова принадлежит тебе? Вот, посмотри. Сегодня 15 мая 1899 года. Я назначила управляющим Баутисту на следующий день после смерти твоего отца: 6 мая 1885 года. За четырнадцать лет наше богатство удвоилось. В чем по правде говоря мы можем упрекнуть нашего управляющего?

– Я продолжаю находить неподобающим то, как мы относимся к работникам нашего имения, мама. Я продолжаю считать бесчеловечными методы Баутисты, хотя они и увеличили наше состояние вдвое.

– Вижу, ты мечтатель, но ведь ты Д`Отремон, а не какой-нибудь мужчина. С этими правами можно жить на этой земле, как король, потому что Д`Отремон, ступая по ней, оказывает честь этой дикой земле.

– Которую я люблю всей душой! – прервал Ренато решительно и горделиво. – Я не только хозяин этой земли, но и ее сын. Я чувствую, что принадлежу ей и должен ради нее бороться, чтобы люди были менее несчастными. Не хочу ссориться с тобой, мама, но…

– Хорошо. Если не хочешь ссориться, ничего не говори. Будет время. Мы поговорим позже, когда ты привыкнешь к нашей обстановке. Когда увидишь все яснее, когда будешь землевладельцем. Я знаю своего сына лишь несколько дней, пару недель. Не думаю, что прошу у тебя слишком много после долгого отсутствия. В конце концов, все будет так, как ты пожелаешь. Ты хозяин, и я хочу, чтобы ты чувствовал это. Но поговорим о более приятном. Я так поняла, у тебя есть невеста, что ты влюблен, разве нет?

– Да, мама, – ответил Ренато нежно и ласково. – Я влюблен в самое очаровательное создание на земле, в лучшую подругу детства, озорную и веселую, избалованную, желающую, чтобы ее всегда носили на руках, роскошную, как истинная дочь этой земли.

– Дочь этой земли? – удивилась София. – Я думала, твоя невеста из Франции.

– Во Франции была, а теперь находится гораздо ближе. Она тоже родилась, как и я, на Мартинике. Она жила здесь до семи лет. А вернулась шесть месяцев назад.

– А из какой она семьи? Надеюсь, ты не остановился на недостойной тебе.

– Она достойна, мама. Достойна во всех смыслах. Ее зовут Айме де Мольнар.

– Ах! – радостно удивилась София. – Как такое возможно? Та малышка?

– Та малышка сегодня самая красивая девушка, какую ты можешь себе представить, мама. Тебе нравится? Нравится мой выбор?

– Черт побери! – весело и с удовольствием сказала София. – Ты смотри-ка… Надеюсь, мне понравится эта девушка. По поводу семьи и остального, ничего не имею против. То есть, кое-что действительно важно. А ты видишь, как идут наши дела. Это не имеет значения, благодаря хорошей работе Баутисты.

– Что ты говоришь, мама?

– Мольнар почти разорены, но это не важно. Ты достаточно богат, чтобы забыть об этом. Привези свою невесту как можно быстрее. – Она повернула голову и удивленно воскликнула: – Ах, Янина! Подойди-ка. Это Янина, племянница Баутисты и моя крестница. Но должна добавить: моя сиделка, подруга в этом одиночестве, почти дочь.

Ренато Д`Отремон тоже удивленно повернул голову, чтобы посмотреть на девушку, стоящую позади. Она подошла тихо и без слов. У нее было смуглое лицо, которое обрамляли очень черные прямые волосы, большие темные, миндалевидные и таинственные глаза, выдававшие монголоидность, золотисто-смуглые щеки, бледнее там, где начинались красные и сочные губы со странным и разочарованным выражением; ее странная, напряженная и сдержанная натура трепетала.

– Значит, племянница Баутисты. Она помнит меня?

– Не из твоего времени, она пришла, когда ты уже уехал и со мной живет уже десять лет.

София встала, опираясь на девушку, которой было двадцать лет, и та улыбалась, глядя на Ренато большими, неподвижными, словно слепыми глазами.

– Думаю, ты не видела моего сына вблизи, Янина.

– Нет, сеньора. Когда он приехал, меня не было в Кампо Реаль, вы ведь знаете. И потом, у меня не было возможности.

– В самом деле не было. Как ты его находишь?

– Сеньор великолепен. Настоящий сеньор с ног до головы.

– Ради Бога, мама! – встрепенулся Ренато. – Что за способ вытягивать похвалу!

– Ее не заставляют, – жизнерадостно отрицала София. – Янина говорит только то, что чувствует, правда? Я с детства учила ее быть совершенно откровенной.

– Чудесное качество, – согласился Ренато, улыбнувшись и посмотрев на девушку, слегка сбитый с толку. Он не знал почему, но это создание вызывало в нем неприязнь.

– Что ты хотела, Янина? Для чего вошла? – спросила София.

– Мой дядя надеялся, что сеньор позовет его после вашего разговора. Он послал сказать, что находится снаружи и ждет.

– Так скажи ему… – начал было Ренато, но мать прервала:

– Прости меня, Ренато, что буду говорить я, – обратившись к девушке, она сообщила: – Скажи, что пока он не нужен. Поговорим обо всем позже. Мы займемся более приятным. Скоро у нас будут гости, правда, Ренато? Сеньора Мольнар и ее дочери. Я говорю «дочери», поскольку поняла, что старшая еще не вышла замуж.

– И не думаю, что выйдет, мама. Внезапно в ней проснулось религиозное призвание. Она стремилась стать монахиней и провела год в монастыре Бурдеос. Затем ее перевели сюда, в Сен-Пьер. Она в послушницах у матушек Воплощенного Слова и не выезжает, и поэтому не следует полагать, что она будет сопровождать Айме и свою мать. Было, по правде, что-то странное… – Ренато вдруг задумался, вспомнив прошлое.

– Странное? – заинтересовалась София.

– Да, потому что никто не замечал в ней подобного. Она тоже прелестное создание, полное жизни и одухотворенности. Говорю же, я прекрасно ладил с ней. Мне кажется, я был другом больше для нее, чем для Айме. Она обо мне всегда заботилась, решала мои небольшие учебные трудности и была мне замечательной сестрой.

– А этим довольна сеньора Мольнар?

– Она достаточно религиозна, чтобы не противиться искреннему призванию дочери.

– Хорошо, сынок, наверное, ей лучше знать. Хочешь пройти со мной в комнаты для гостей? Нужно приказать привести в порядок две лучшие комнаты, поскольку мне хочется поскорее познакомиться с Айме. Нужно полюбить женщину, которая станет твоей женой, ведь она забрала половину твоего сердца. Потому и думаю, обманываю себя, что по крайней мере она забрала лишь его половину.

– Дорогая мама, она ничего не забирала! Мое сердце целиком принадлежит тебе и ей. Способные любить имеют огромное сердце, в котором есть место и для других.

Они удалились вместе. Ренато нежно поддерживал Софию, а напряженная, неподвижная Янина провожала их пристальным взглядом больших глаз.

– Мне бы хотелось, мама, чтобы ты велела поменять эти портьеры на что-то более веселое, экзотическое. А также открыть эти два окна, которые почему-то забиты.

– Это я приказала их забить, сынок, потому что иногда их распахивает ветер и проникает слишком много солнца.

– Мама, всего солнечного света мало, чтобы осветить мою невесту, – утверждал Ренато восторженно и страстно. – Она обожает свет, жару, голубое небо и вечную весну на этой земле.

– Лучше скажи вечное лето.

– Из-за жары, да, конечно. Но это не сухое лето Европы, когда земля словно умирает от жажды, здесь лето плодородное, с проливными дождями и растения растут как по волшебству, цветы живут не более одного дня, раскрываясь миллионами каждое утро. Ты не представляешь, сколько мы говорили с Айме об этой земле, когда были во Франции, и как хотели вернуться.

– Но ты ведь уже здесь, в своем Кампо Реаль.

– Именно здесь я хочу ее видеть. Именно эта среда соответствует ее горячей красоте, иногда немного бурной, мама. Ну ладно, не хочу слишком хвалить ее. У моей Айме есть характер и внезапные порывы. Даже в этом она похожа на эту землю, которая при всей моей любви к ней, иногда пугает. Это похоже на глухой страх внезапно приближающейся катастрофы. Их ведь столько было.

– Уже прошли те времена, и окончательно, осмелюсь думать.

– Восемь раз Сен-Пьер был разрушен землетрясениями, ведь так? Но не слишком был разрушен, мама?

– К счастью, я не видела. Я так понимаю, память о землетрясениях сохранилась на острове; помимо небольших землетрясений, было восемь крупных. Уже шестьдесят лет дьявольский вулкан, породивший землетрясения, спокоен. Вряд ли он повторит свои подвиги, и кроме того, осмелюсь думать, что внезапные порывы твоей прекрасной невесты успокоятся у семейного очага, который ты будешь хранить, как муж. Ты любишь ее, и этого достаточно, чтобы я приняла ее как дочь. Ты бесценное сокровище, и для материнского сердца нет женщины, которая была бы тебя достойна.

– Не тешь так мое тщеславие, мама, – засмеялся Ренато. – Ты превратишь меня в нечто несносное.

– Я бы всю кровь до последней капли отдала, чтобы видеть тебя совершенно счастливым. Любимым, почитаемым, всеми уважаемым.

– Я счастлив тем, что уже имею. У меня лишь одно страстное желание: чтобы другие тоже были немного счастливы. Разделить эту радость, чтобы иметь большее право ею наслаждаться. Сделать небольшое, справедливое и доброе дело. Ты простишь меня, если я затрону тему, которая была тебе неприятна?

– Что? – вдруг забеспокоилась София.

– Я спрошу о том, кого ты никогда не любила. Полагаю, твоя материнская любовь имела болезненное на меня влияние, когда я был ребенком.

София Д`Отремон сжала губы и побледнела, в то время как Ренато, глядя на ее, продолжал страстно говорить, не замечая ее растерянности:

– Мама, помнишь мальчика, которого папа привез домой за день до гибели? Помнишь папин интерес к нему и его последнюю волю, чтобы я помогал ему?

– Кто смог бы это забыть, Ренато? – заметила София сухо и напряженно.

– Ты узнала что-нибудь о нем? Что с ним стало? Безуспешно я спрашивал тебя в письмах, боюсь, никто не сможет дать мне эти сведения, никто не знает о нем после того побега.

– Весь Сен-Пьер знает об этом человеке, – с суровостью на лице и в голосе объяснила София. – Отвратительный проходимец, превосходный игрок, подобие пирата. Он должен быть в тюрьме, а не ходить на свободе, похваляясь своими подвигами. Его знают в тавернах, борделях, всех игорных домах порта, и все продолжают звать его… Хуан Дьявол!

Словно выплюнув последние слова, дрожащая от злобы София Д`Отремон жалила словами, а нахмуренный Ренато был в замешательстве. С его губ слетела печальная фраза, не было осуждения или упрека:

– Бедный Хуан! Какая, должно быть, тяжелая жизнь у него была! Сколько же он страдал и боролся, чтобы чего-то достичь!

– Если бы он хотел стать хорошим человеком и добился бы чего-нибудь, я бы поняла твои слова, за такие усилия его бы вознаградили. Но что он сделал? Родился в пороке, продолжает жить в пороке и все больше туда опускается.

– Это правда. Но с самого детства он жил с отравленной душой.

– С чего это вдруг он отравлен? Почему бы тебе не сказать, справедливости ради, что в нем есть порок и дурная кровь?

– Если бы это было так, не думаю, что мой отец стремился бы его защищать.

– Не веришь? Ай, Ренато! Ты уже мужчина, и я могу говорить с тобой откровенно. Твой отец был далеко не святым.

– Я прекрасно знаю, каким был мой отец, – порывисто вскочил Ренато, словно его ужалила гадюка.

– Я не хочу подрывать твое уважение и любовь к отцу, – смягчилась София. – Но не все так, как ты себе представляешь. Если бы мог вспомнить…

– Я отлично помню, мама, и есть что-то, словно заноза в сердце. В последний раз я говорил с отцом дерзко и непокорно.

– Ты защищал меня, сынок, – София пыталась оправдать его. – Тебе было всего двенадцать. Нет ничего унизительней и мучительней для меня, чем поведение Франсиско в ту ночь; и нет ничего прекраснее в моей жизни, чем воспоминание о твоем поведении, Ренато. Если это тебя ранит, и терзают угрызения совести…

– Никогда, мама, – прервал Ренато твердо и решительно. – Я сделал то, что следовало, и хотел бы, чтобы сделал мой сын, даже против меня самого в момент ярости и сумасшествия, когда я забуду об уважении к его матери. Он это понял, доказательством было его выражение лица и поведение той ночью. Чувствуя стыд за ту жестокость, он сбежал, прячась от моих глаз. Сел, как сумасшедший, на лошадь из-за отчаяния и тревоги, и случилась трагедия, стоившая ему жизни. Когда я снова увидел его, его рука протянулась приласкать меня, и он похвалил меня в последний раз: «Я знаю, ты сможешь защитить и позаботиться о матери». Помнишь?

– Да, да… – шептала София сдавленным голосом.

– Но было и поручение, похожее на просьбу, – настойчиво упорствовал Ренато. – Он велел помогать Хуану, поддерживать, как брата. Я знаю, тот был сиротой, сыном умершего в нищете друга. На пороге смерти отец передал мне просьбу другого умирающего, волю которого не смог исполнить.

– Забудь о словах отца, Ренато. Он был почти без сознания, когда говорил их. Это было одержимостью, его навязчивой идеей; из-за проклятого мальчишки у нас и был спор.

– Спор между вами был из-за Хуана? – сильно удивился Ренато.

– Естественно. Я всеми силами старалась защитить тебя от негодяя, которого твой отец упорно пытался привести в дом, и за это ты так благодаришь меня, вставая на его сторону, – с досадой пожаловалась София. – Не представляешь, как я страдала. А как я пережила четырнадцать лет одиночества, больная, одинокая, во враждебной стране, в этом климате, который мне вреден? Ведь я жила и боролась только ради тебя, защищая то, что тебе принадлежит: состояние, будущее, твой дом, честное имя.

– Я это прекрасно знаю, – признал Ренато, словно извиняясь.

– Ну, если знаешь, тогда не должен терзаться.

– Хорошо, мама, – прервал Ренато, желая закончить неприятную сцену. – Забудем это. Завтра я поеду в Сен-Пьер. Договорюсь с Айме и сеньорой Мольнар, чтобы они готовились к поездке. Я знаю, тебе очень понравится Айме, и вдвоем мы попытаемся вознаградить тебя за все испытанные трудности. Вот увидишь.

12.

Отдаваясь гулом в глубине грота, наполняя его именем, которое было медом на губах, раздался мощный голос Хуана:

– Айме, Айме!

Не было ответа на его зов. Он сделал несколько шагов в грот по мягкому песку и вышел на пустынный пляж. Перепрыгнув по-кошачьи ловко острые камни, он вскарабкался по нехоженой тропинке крутых склон.

Он пробрался в глубину сада Мольнар. Рядом меж камней прыгали беспокойные воды ручейка, освежая воздух; с толстых стволов свисал цветной, плетеный, шелковый гамак. Трон опасной женщины, которую он любил, сейчас был пуст. У гамака на земле валялся цветок, сорванный беспокойными и страстными пальцами, веер, крошечный флакон с духами и последний номер вольного парижского журнала. Хуан Дьявол отодвинул ногой эти безделушки и осторожным тигриным шагом, словно из засады, приблизился к старому дому, шепча:

– Айме, Айме!

– Доченька, разве ты не рада снова быть здесь?

– Да, мама, я рада снова быть с тобой. – Моника Мольнар только что приехала из монастыря, одетая в накрахмаленный головной убор и белую власяницу послушниц Воплощенного Слова. Отшлифованное, блестящее, серебряное сердечко, приколотое к груди, дополняло убранство, которое чудесно подчеркивало ее величественную осанку.

– Было так грустно возвращаться в этот дом без тебя, – всхлипывая, запричитала Каталина Мольнар. – Я так по тебе скучала!

– Ты скоро привыкнешь, мама.

– Никогда, дочка, никогда. Если бы ты только изменила свое решение, моя Моника. Везде можно служить Богу.

– Я знаю, мама, еще знаю, что скоро едва ли буду тебе нужна; Айме будет достаточно, чтобы заполнить этот дом. Кроме того, она скоро выйдет замуж, и тогда ты будешь жить вместе с ней, как и полагается. Я же последую своим путем. А где Айме?

– Ранним утром она уехала с подругами. Мы не подозревали, что меня вызовут, чтобы сообщить о разрешении тебе покинуть монастырь. Увидишь, как она будет рада, когда вернется и встретит тебя здесь. Твоя сестра безрассудная, но хорошая. И тоже любит тебя, дочка, поверь мне.

– Мне тоже хочется верить в это, мама.

Неуверенными шагами Моника пересекала большие комнаты старинного дома с массивными выбеленными стенами, старой и хорошо ухоженной мебелью, с широкими окнами, выходящими в дикий сад – единственное наследство, которое оставил им покойный сеньор Мольнар.

– Полагаю, ты можешь снять облачение, так?

– Конечно, хотя предпочла бы не снимать.

– Хорошо, – подчиняясь, согласилась Каталина. – Не буду тебе мешать. Это твоя старая комната. Хочешь снова ее занять? Думаю, она лучшая, здесь больше света и воздуха. Подожди меня немного, пока я отдам распоряжения, чтобы все привели в порядок. Я позову служанку.

Моника де Мольнар осталась одна, но не задержалась в комнате с широкими окнами. Она чувствовала глухую тоску, а также волнение, которое не давало ей покоя. Она зашагала безо всякого направления, продолжая идти через ряд длинных широких комнат. Машинально двигалась, подталкиваемая какой-то посторонней силой, сердце билось с волнением в старом отчем доме. Наконец, дошла до последней комнаты без мебели, где за большими ставнями окна шевельнулась тень. Затем дерзкая рука толкнула и распахнула их настежь, и мужской голос воскликнул:

– Айме, наконец!

Потрясенная Моника отступила назад, за решетками окна показалось мужское лицо. На мгновение, как два клинка, столкнулись в воздухе их взгляды. Глаза Моники расширились и сделались жесткими, неподвижными, высокомерными. Впервые в жизни Моника Мольнар видела Хуана Дьявола.

Хуан не отступал и не пытался скрыть удивления. На нем были неопрятные брюки, закатанные до колен, и полосатая грубая матроска. Он выглядел как последний моряк на каботажном судне; но выражение лица было слишком гордым, осанка слишком надменна, его широкие босые ступни твердо шагали по земле, он был уверен в себе и улыбался легкой, хитрой и насмешливой улыбкой, спокойно изучая прекрасное лицо женщины, которое обрамлял накрахмаленный головной убор, и воскликнул, извиняясь:

– Черт побери! Не надо так пугаться. Перед вами не сатана.

– Я не боюсь, – ответила Моника, едва успокоившись.

– Уже вижу. Вы даже не перекрестились, услышав имя вашего врага, что странно для таких как вы.

– Могу ли я узнать, чего вы хотите, сеньор? – заметно раздраженным голосом спросила Моника.

– От вас – ничего, – сообщил Хуан с насмешливой дерзостью, и без резкости в голосе.

– Тогда от кого хотите? – осведомилась Моника надменно.

– Я уже сказал имя человека, которого искал и предполагал увидеть.

– Айме? Вы ищете мою сестру? – удивилась Моника, не скрывая недовольства.

– Кажется, так. Ее нет?

– Я не обязана вам сообщать! – вскипела Моника, почти не владея собой.

– Гордая, да?

– А вы наглый! Называете меня гордой и грубите, как только открыли окно.

– О! Из-за такой ерунды обиделась мать-настоятельница.

– Я не настоятельница и не готова терпеть ваши глупые насмешки.

– Черт побери! Сказала Святая Моника. Не так ли вас зовут? Вы очень удивили меня. Я думал, монахини более любезные и менее красивые. О! Не обижайтесь так! Это обычный комплимент. Кроме того, я говорю правду.

– Я позову слугу, чтобы он заставил вас удалиться!

– Бедный мужчина! – засмеялся Хуан, по-настоящему развеселившись. – Не ставьте никого в такое неловкое положение, не пытайтесь изображать того, чего нет на самом деле. В вашем доме нет слуг.

– Это уже слишком! – вышла из себя Моника, покидая комнату.

– Моника! Святая Моника! Послушайте! – позвал Хуан. И поскольку она не обращала на него внимания, воскликнул: – Ужасная свояченица!

– Моника, дочка, что с тобой случилось? Тебе плохо? На тебе лица нет. Почему?

– Ничего, мама. А где Айме? – спросила Моника. Она села, почти задыхаясь, сердце колотилось, стремительно бежала кровь, и ударила в голову от неудержимого гнева.

– Я же сказала тебе, что она с самого утра уехала со своими подругами…

– И куда уехала? – нетерпеливо допрашивала Моника свою мать. – С какими подругами?

– Ну, дочка, их имена я не слишком хорошо помню. Девушки из этих мест, подруги детства. Твоя сестра возобновила некоторые приятные знакомства. Ей скучно одной в этом огромном доме, и конечно, она ходит гулять.

– Моя сестра помолвлена с достойнейшим человеком!

– Я знаю, но не думаю, что там что-то особенное.

– В том, что делает Айме, ты никогда не видишь ничего особенного! Излишне потакаешь ее сумасбродствам и капризам, – упрекала Моника, еле скрывая возмущение.

– Но доченька, почему ты говоришь это? – забеспокоилась Каталина Мольнар.

– Мне не следует говорить таким тоном, мама. Я это прекрасно знаю, – смягчилась Моника, сожалея о своем порыве. – Но иногда не могу сдержаться, а в этом случае… Ладно, прикажи немедленно отыскать Айме. Пусть скажут, что я позвала, и она нужна мне. Пусть придет, – видя, что мать колеблется, она спросила: – Или у нас и вправду нет слуги? Ответь, мама.

– Есть девушка, которая готовит, стирает, гладит. Но речь не об этом. Происходящее…

– Происходящее говорит о том, что ты не знаешь, где она. Как всегда, у Айме каприз, а где и с кем она гуляет, ты не знаешь. И тем не менее, ты одобрила ее помолвку, позволила такому мужчине, как Ренато…

Моника так яростно закусила губу, что резкая боль погасила порыв гнева, который сотрясал ее, как электрический разряд, и опустила голову, сложив руки в молитвенном жесте, а заботливая мать спросила:

– Доченька, что случилось? Почему ты стала вдруг такой?

– Ничего, мама, – попыталась извиниться Моника. – Я была вне себя, это нервы, болезнь.

– Вот тебе и на, Бога ради! Настоятельница говорила о грусти и слабости, но не о твоих нервах. Но наконец-то все изменится. В глубине души, я думаю, ты отчасти права. Твоя сестра капризная и сумасбродная. Меня она не слушает. Нам так не хватает твоего бедного отца.

– Над ним она тоже смеялась, – горько посетовала Моника. – Над ним и над всеми. Но она не будет смеяться над Ренато. Она обещала сделать его счастливым.

– И сделает. Конечно же сделает. Бедный мальчик влюблен еще сильнее. Каждый день твоя сестра получает от него знаки внимания и подарки, ты как-нибудь его увидишь.

– Что? – встревожилась Моника. – Разве он не в своем имении Кампо Реаль?

– Он там, но сбегал оттуда уже два раза за десять дней пребывания на Мартинике. Нет длинной дороги, если так сильно любишь, а Ренато без ума от твоей сестры. Достаточно увидеть его рядом с ней, и все в нем меняется: поведение, взгляд. Она по-своему его любит. Он даст ей все, что нужно в жизни, к тому же он хороший человек. Больше всего мне хочется, чтобы они поженились поскорее, и как только она выйдет замуж, увидишь, все изменится. Я уж не говорю о том, что в Кампо Реаль не будет красавцев и не с кем будет кокетничать.

– Боюсь, Айме будет это делать где угодно, даже с самым отвратительным мужчиной. Думаю, она может посмотреть и на батрака, и на нищего.

– Замолчи! – остановила Каталина, заметно раздражаясь. – Ты напрасно оскорбляешь бедную сестру. Невероятно, Моника.

Снаружи донесся знакомый шум остановившейся кареты и смех молодых голосов.

– Думаю, там твоя сестра, – сообщила Каталина. – Вот увидишь, она обрадуется, когда увидит тебя. Она любит тебя больше, чем ты ее, Моника.

– Ты так думаешь? – заметила Моника с оттенком горести в голосе.

– Ты доказала мне это своими словами несколько минут назад. Она никогда тебя не критиковала и всегда была на твоей стороне. Она первой пыталась убедить меня и твоего отца, чтобы мы не разрешали тебе принимать постриг. Она любит тебя больше, чем ты ее. Намного больше.

– Пока, Густаво! До завтра! Не забудь прийти и ты, Эрнесто. И приведите Карлоса… – послышался голос Айме, который весело прощался.

– Это ее подруги? – язвительно спросила Моника.

– Подруги приезжали за ней, – уверила Каталина. – Это была целая компания, не думаю, что это что-то особенное.

– Как же ты слепа! Пойди, сообщи о моем приезде.

– Тихо!

– О! – испугалась Айме, но тут же ласково зашептала: – Хуан! Но, Хуан…

– Тихо, я сказал, – стоял на своем Хуан. Он резко схватил ее сзади за плечи, заставляя запрокинуть голову, чтобы жадно испить мед с ее губ. Хуан долго целовал Айме, застав ее, когда та решила лечь в мягкий гамак из шелковой сети. Мгновение она жадно наслаждалась, а затем оттолкнула, возмутившись притворно:

– Пират, дикарь! Как ты со мной обращаешься? Ай! Отпусти меня! И не говори громко. Тебя могут услышать в доме.

– Не думаю. Он слишком далеко. Хороший уголок ты смастерила себе среди этих деревьев. Но моя пещера на песчаном пляже лучше. Этой ночью я жду тебя там.

– Этой ночью я не смогу! – горячо возразила Айме.

– Этой ночью я жду тебя, и ты придешь.

– Не знаю, смогу ли…

– Сможешь. Я буду ждать. Вот увидишь, тебе просто будет все уладить, как только вспомнишь, что я там внизу, а если задержишься…

– Я уже знаю – уйдешь… – изрекла Айме насмешливо.

– Нет. Я приду за тобой, и утащу, пусть даже и волоком.

– Не будь дикарем. Думаю, этой ночью я приду в пещеру.

– Совершенно уверен, что придешь. Мой корабль отплывает завтра на рассвете.

– Куда, не скажешь? Я не выдам тебя.

– Не теряй время зря. Законы – что сети грубые. Живая рыба – это по мне, она умеет бить хвостом, чтобы не остаться в сетях.

– Ах! Тогда это правда, что твои путешествия полны тайн? Куда направляется твой корабль? Скажи мне, давай, Доминика? Гваделупе? Или поедешь в Тринидад или Ямайку? }[6]

– Я вернусь через шесть недель.

– Шесть недель? Это уйма времени!

– Может быть, через пять. Ты будешь по мне скучать?

– Я буду плакать все дни. Клянусь тебе, Хуан! Не знаю, что в тебе, но ты сводишь меня с ума. Иногда я проклинаю час, когда узнала и послушала тебя.

– Эту ночь ты не будешь проклинать. Я жду тебя.

– Я приду, приду! А теперь кто-то идет, спрячься, уйди. Это моя сестра. Уходи, уходи, ради Бога! – умоляла встревоженная Айме. – Если нас увидят вместе, я пропала.

– Пропала? Почему?

– Уходи, Хуан! – уже отчаянно приказывала Айме. Резко его оттолкнув, она выбежала к Монике.

– Моника, сестренка! – задыхаясь, воскликнула Айме, стараясь быть веселой.

– Откуда ты идешь? – сурово спросила Моника.

– Откуда иду? Из сада. Не видишь? Почему ты не снимаешь облачение? Не знаю, как носить его в такую жару. Почему на меня ты так смотришь? Что происходит?

Моника уперлась красивыми нервными руками в плечи Айме и пристально посмотрела ей в глаза, будто желая проникнуть в ее мысли. Они стояли у входа в последние комнаты огромного дома Мольнар, сердце Айме бешено билось, как в детстве, испугавшись проницательного взгляда старшей сестры, от которого душа ее могла едва скрыть тайны.

– Ты не ответила на вопрос, Айме. Откуда ты идешь?

– Я же сказала, что из сада. Что еще сказать? Если ты, только приехав, опять начнешь меня упрекать…

– Я не хотела возвращаться. Не по своей воле я это сделала. Сейчас, я думаю, возможно, это было само Провидение.

– Ай, ай, ай! Значит теперь я в трудном положении. Как только ты упоминаешь Провидение…

– Не прикидывайся безответственной, потому что ею не являешься. Ты слишком большая для роли нежного ребенка.

– В конце концов, чего ты хочешь? – яростно возмутилась Айме. – Ты не мешаешь, пока не лезешь в мои дела.

– Мне приходится вмешиваться, Айме. Между нами важный договор. Ты клялась мне, Айме. Клялась со слезами на глазах и должна выполнить клятву.

– Я не делаю ничего такого…

– Правда? Положа руку на сердце, ты считаешь, что выполняешь свои обязательства невесты Ренато?

– Теперь появился Ренато!

– Он должен появиться, поскольку ты выходишь за него замуж и обещала сделать его счастливым.

– И он будет им. Я ничего ему не сделала. Видишь, за десять дней я уже два раза с ним встречалась. Это после шести месяцев его отсутствия; я торчала в этом доме шесть вечных месяцев, как в могиле.

– Эта могила очень даже посещаемая. Ты приехала с друзьями, выезжаешь все время, тебя спрашивают типы, которые…

– Что? О чем ты говоришь? – прервала Айме, по-настоящему обеспокоенная.

– Я слышала, как ты говорила в саду. С кем?

– Ни с кем.

– Не лги! Не лги, в тебе это больше всего меня возмущает. Здесь, среди деревьев, я отчетливо слышала голос мужчины, а в этом окне тебя спрашивал мужчина и звал по имени. Мужчина грязный, отвратительный, дерзкий, какой-то моряк.

– А! Это бедный Хуан, – притворно-изворотливо пояснила Айме. – Ты с ним говорила? Что он сказал? Предупреждаю, у него не все в порядке с головой. Он несчастный, но…

– Несчастный? Сумасшедший? Бедный? Но о тебе он говорил не как сумасшедший!

– Что мог тебе сказать этот мерзавец?

– Дело не в том, что он сказал, а как сказал. Вижу, ты знаешь его. Кто этот мужчина?

Айме улыбнулась, совершенно успокоенная, уверенная, и вновь готовая сделать из своего цинизма орудие, которое никогда не подводило ее. Не придавая значения ее словам, она объяснила:

– Он рыбак. У него есть корабль, он ходит на нем далеко. Иногда приносит хорошую рыбу. Я покупаю ее у него, а в этой совершенной скуке и одиночестве я проявила слабость, поговорила с ним о подробностях его ремесла. Здесь нет различий в положении, нет таких правил этикета, как в Париже или Бордо. Разве я не могу интересоваться тем, что делает этот рыбак? Не могу говорить с людьми? Ты что, собираешься превратиться в моего сторожевого пса и сделать мою жизнь невыносимой из-за…?

– Замолчи, Айме!

– Хорошо. Тогда замолчим обе. Знаешь, я не буду молчать, пока ты будешь говорить все, что вздумается. Если ты заговоришь, то и я заговорю, и скажу Ренато…

– Ты не скажешь ни единого слова, – воскликнула Моника с гневом. – Ты не скажешь ничего и никому! Ты поняла меня? Ты забудешь о том, что, к сожалению, знаешь. Навсегда замолчишь, потому что если осмелишься…

– Моника, мне больно! Ай! – пожаловалась Айме.

– Прости. Я не хотела и не хочу делать тебе больно. Но между нами есть договор, и нужно, чтобы ты уважала его. Для меня он важнее жизни. Ты понимаешь? Важнее жизни!

– Мама зовет, – сказала Айме. Действительно, до них донесся голос Каталины. – Пожалуйста, Моника, не становись такой! Не принимай все так серьезно. Ничего не происходит. В этом одеянии тебе не идут такие порывы, все принимаешь близко к сердцу. Сестра, ты не умеешь жить спокойно.

– Айме, доченька! Здесь Ренато! Иди! – прозвучал голос приближающейся сеньоры Мольнар.

– Ренато. Теперь Ренато. Слышала, Моника? – спросила Айме насмешливо. – Успокойся, приди в себя. У Ренато талант приходить как раз вовремя. Тебе так не кажется?

Моника не ответила. Неподвижная, со сжатыми губами и бледными щеками, она внезапно стала похожа на восковую статую в белоснежных одеждах. Усиленно улыбаясь, Айме мгновение наблюдала за ней, затем слегка встряхнула руку сестры ласковым жестом.

– Успокойся, улыбнись Ренато. Встреча с тобой будет для него большим сюрпризом. Наверняка ему есть, о чем поболтать с тобой, Моника. Будь хорошей и развесели его. Ты ведь знаешь, как он тебя ценит. Я не буду эгоисткой и одолжу его тебе на время, чтобы вы теоретически исправили наш мир, как обычно делаете. И не беспокойся, потому что Ренато счастлив, и пока он любит меня, таким и останется.

В зале с колоннами, у высокого окна, сквозь которое проникали лучи заходящего солнца, Ренато Д`Отремон сжал руки Айме в ребяческом и влюбленном желании украсть у нее поцелуй. Издалека, изображая усердные хлопоты, Каталина Мольнар радостно смотрела на них. Какой скромной и невинной казалась любовница Хуана Дьявола! Другие взгляды, улыбки, жесты – совершенная игра во влюбленную, задушевную и простодушную невесту.

– Айме, любовь моя, моя слава, моя жизнь! – страстно воскликнул Ренато.

– Успокойся. Не слишком приближайся. Мама смотрит, – кокетничала Айме, смеясь. – Ты пугаешь меня этими порывами.

– Прости меня. Я обожаю тебя, Айме. Обожаю и не дождусь, когда наконец ты станешь моей женой!

– До этого еще далеко.

– Это зависит от тебя. С моей стороны, все готово. Мама уже знает, она довольна и счастлива. Она надеется познакомится с тобой, благословить и назначить дату свадьбы.

– Что ты говоришь! Сеньора Д`Отремон?

– Моя дорогая мама. Она уже любит тебя, узнав, что я люблю тебя. Как же я думал о тебе эти дни, жизнь моя! Как мечтал увидеть в своем доме, среди земель, что будут твоим королевством! Потому что там ты будешь как принцесса, как владычица из волшебной сказки.

– Но Ренато! – возразила Айме. – Ты обещал, что мы будем жить в Сен-Пьере.

– В Сен-Пьере у нас старый дом. Позже я прикажу отремонтировать его. Уверяю, когда ты увидишь Кампо Реаль, ничто не покажется тебе желаннее, потому что если Рай и был в какой-то части Америки, то в той долине, у подножья гор, нет большей красоты, чем цветы, пейзаж, и ты. Когда ты будешь там, это будет не земным раем, а самим небом.

– Как ты красиво говоришь, Ренато! Но ведь ты теряешь время. Мамы уже нет пять минут, а ты меня не поцеловал.

– Жизнь моя!

Он поцеловал ее с нежностью, уважением, сдерживая желания, укрощая страсть, которая кипела в венах, превращая в нежность и смирение пламя желания, которое возбуждали в нем чувственные губы, бархатистая кожа и выразительные глаза, роскошный аромат тропического цветка, который источала плоть этой женщины.

– А теперь успокойся. Моника выйдет с минуты на минуту.

– Моника? Так твоя мама сказала правду, что она дома, и приехала из монастыря на несколько недель. Будет очень приятно поприветствовать ее. Хотя не знаю. С какого-то времени и до сих пор твоя сестра отказала мне в дружбе и расположении. Маме я этого не сказал. Если бы ты знала, как меня это беспокоит. Помнится, я ничего ей не сделал, по крайней мере сознательно.

– Какая глупость! – прервала Айме. – Конечно, ничего не произошло. Это просто религия и нервы. Моника стала такой странной, здоровье ее ухудшилось. Она слабая, вспыльчивая, из-за любой ерунды делает трагедию. Даже в монастыре не знают, что с ней делать. Поэтому настояли, чтобы она уехала домой на пару месяцев. Иногда я спрашиваю себя, не помешалась ли она.

– Что ты говоришь? Что за мысль! Моника – исключительно умное создание, уравновешенное, цельное. Она женщина во всех смыслах замечательная.

– Тебе она кажется замечательной? – насмешливо сказала Айме. – А почему ты не влюбился в нее?

– В Монику? – весело изумился Ренато. – Не знаю… Бесспорно, любой мог бы влюбиться в такое очаровательное создание, как она, но я влюбился в тебя, и только тебя обожаю и буду любить всегда, до самой смерти!

– Скажи еще раз, Ренато. Скажи мне это много раз. Ты будешь любить меня всегда, что бы ни случилось? Ты любишь меня?

– Я люблю тебя, Айме! – подтвердил Ренато в порыве страсти. – Я люблю тебя так сильно, так глубоко, что если однажды… Безумие, конечно, так думать, понятно, и если однажды ты будешь недостойна…!

– Ты бы простил меня?

– Нет, Айме! Не смог бы я простить предательства, и оставить тебя живой, принадлежащей другому. Да, я бы убил тебя! Убил бы собственными руками, которые обожают, дрожат, сжимая твои руки! Я убил бы тебя, пусть даже с болью твоего убийства закончилась и моя жизнь!

Айме резко встала, вырвав руки из рук Ренато. Рядом с ними стояла молчаливая и спокойная Моника, подошедшая как раз вовремя, чтобы услышать последние слова. Ее красивую сестру испугало не только ее внезапное появление.

Испугало жестокое выражение и горящий взгляд Ренато Д`Отремона, лицо, превратившееся почти в свирепую гримасу, растянувшую губы. Но присутствие Моники преобразило его. Он церемонно встал и поприветствовал ее, тщетно надеясь, что та протянет руку, и перед неподвижностью послушницы приветственно склонил голову, скорее вежливо, чем сердечно.

– У ваших ног, Моника. Какое удовольствие вас видеть! Как поживаете?

– Хорошо. А вы, Ренато? – ответила Моника любезно, но холодно.

– Конечно же, лучше всех на свете, – жизнерадостно воскликнул Ренато. – Настолько хорошо, признаю, что меня это иногда пугает.

– Пугает что? Если кто и заслуживает счастья на этой земле, то это вы.

– Благодарю за ваше заявление. Я часто думаю, что жизнь дала мне всего в достатке, и меня мучает нетерпение осуществить благие дела, что я обязан сделать, чтобы быть благодарным счастливой судьбе.

– Вы всегда поступаете благородно и делаете счастливыми тех, кто зависит от вас. Не думаю, что у вас есть долг, как вы утверждаете.

– Но я думаю так, Моника, и вы не представляете, как я рад поговорить с вами о некоторых вещах, которые я желаю сделать, и считаю их очень срочными.

– Поговорить со мной? Не понимаю.

– Конечно. Я не избавился от плохой привычки начинать с конца, вы много раз упрекали меня в этом. Вам трудно понять, поскольку не знаете начала. Идет сеньора Мольнар. Пожалуйста, донья Каталина, подойдите. У меня есть приглашение для всей семьи, я хочу, чтобы вы выслушали меня. Я приехал за вами.

– Что? Для чего? – спросила сеньора Мольнар.

– Для поездки в рай. Простите мое хвастовство называть так земли Кампо Реаль. Нужно, чтобы вы приготовили вещи и поехали туда прямо сейчас.

– Мы в Кампо Реаль? – изумилась Каталина Мольнар.

– Знаю, правильнее было бы первой приехать моей матери, чтобы пригласила лично она; но полагаю, вы простите ее, узнав, что она более десяти лет не покидала имение. Ее здоровье слишком хрупкое для этого. Она умоляла простить за то, что не смогла приехать, и прислала только письмо с лучшим посланником, в лице меня. Это для вас, донья Каталина. Вы не сделаете мне одолжение, чтобы прочесть его?

– Да, сынок, но… – начала было возражать Каталина.

– Мама, думаю, нет трудности в том, чтобы ты поехала с Айме в Кампо Реаль, – вмешалась Моника. – Я, конечно же, вернусь в монастырь, и по возвращении…

– Ни в коем случае, дочка. Ты уехала из монастыря из-за слабого здоровья. Именно это мне сказали твой духовник и настоятельница; тебе пошло бы на пользу некоторое время пожить в деревне, а поскольку мама Ренато приглашает нас троих…

– Сеньора Д`Отремон не рассчитывала на меня, – прервала Моника.

– На вас всегда рассчитывают, Моника, – уверил Ренато. – И для того, чтобы вы удостоверились, нужно, чтобы моя мать совершила это путешествие и приехала лично просить вас, чтобы вы сопровождали нас пару недель в Кампо Реаль. Именно так она и сделала бы, я уверен. А кроме того, позвольте мне договорить начатое. Я рассчитываю на вашу помощь и советы, чтобы исправить некоторые дела, которые не по мне на этих землях.

– На меня? Но если я… – начала протестовать Моника.

– Вы были когда-то моей лучшей подругой, Моника. Я пренебрегу вашим облачением, преградой холодности, которую вы возвели, чтобы сказать вам, чтобы сказать тебе, Моника, как в былые времена, когда мы были братом и сестрой, как два мечтателя, придумывавших новый мир, лучший и более благородный. Как мечтали когда-то быть королями мира счастья, добра, где никто бы не страдал, где был бы мир и справедливость. Что ж Моника, этот мир у меня есть, он мой. Но это не мир добра, теплоты, и даже справедливости. В красотах моего рая есть темные и горькие уголки; люди, с которыми плохо обращаются; дети, которые нуждаются в лучшем будущем. Я хочу исправить это, и ты нужна мне, как в годы моего юношества: моя помощница, подруга, учительница множество раз.

Моника де Мольнар молчала, склонив голову, губы дрожали, на глазах были слезы. Она не осмеливалась в лицо отклонить предложение Ренато. Оно слишком сильно зацепило ее, было радостно и больно его слушать. Что бы он ни попросил, она не могла ему отказать. Знала, что не сможет отказать и… тем не менее пробормотала, слабо сопротивляясь:

– Мне нужно разрешение моих настоятельниц.

– Сегодня же оно будет у нас, – решительно подтвердил Ренато. – Я пойду в монастырь, сделаю так, чтобы мама написала Настоятельнице.

Моника окончательно успокоилась, как будто нашла в себе необходимые силы, и взглянула на Ренато своим чистым смелым взором, соглашаясь:

– Я поеду, Ренато. Поеду с вами.

– Это превосходный десерт, его сделала ты, Айме?

– Да, конечно, с небольшой маминой помощью и по рецепту Моники, которая научилась творить чудеса в монастырской трапезной.

– Разумеется, твои руки кладут в него что-то ангельское.

Ренато улыбался, глядя на Айме, и она с трудом улыбнулась ему, нервы ее были напряжены, она устремила все внимание не на семейный стол, где на белейшей скатерти сияли последние остатки серебряной посуды Мольнар, а на старинные часы, на неумолимо двигавшиеся стрелки, звонкий колокол которых оповещал час свидания, и не знала, как туда вырваться. Уже восемь часов, внутри разрывается пылающее сердце. Восемь часов, и воображение уже рисовало крепкую мужскую фигуру, которая, спрыгивала на берег и, разыскивая ее, проникала в глубину грота. Бушующее море, крепкие сжимающие руки, белый шероховатый песок, пахнущий водорослями, а рядом с ней Хуан Дьявол, с бездонными глазами, обжигающими поцелуями, массивным телом, как тело медведя, но ловким, как тело тигра, во всей своей неотразимой привлекательности зверя.

– Десерт – единственное, что мы могли для тебя сделать, сынок, – объясняла Каталина, словно извиняясь. – Поскольку мы не ждали тебя, и ты не дал нам времени…

– Я поехал в центр искать старого друга отца, нотариуса Ноэля. Но мне не повезло его застать в адвокатской конторе. Когда я поеду отсюда, то хочу поговорить с ним. Он был нотариусом семьи Д`Отремон в течение многих лет. Почему-то он отдалился от нашего дома, но я хочу, чтобы он вернулся. Это добрый и порядочный человек, мой отец его очень ценил.

Старые часы прогремели вибрирующим колокольным звоном, и Айме забеспокоилась:

– О!

– Что такое, Айме? – заботливо спросил Ренато.

– Уф! Ничего, а что ты хочешь? Жара, здесь внутри ужасно жарко, – пожаловалась Айме.

– Хотите пройти в комнату выпить кофе? – предложила Каталина.

– Ты не можешь задерживать Ренато, мама, – упрекнула Айме, бросая взгляд на часы. – Ты же слышала, он должен увидеть сеньора.

– Время есть. После того, как я поговорю с ним, возможно, я вернусь в Кампо Реаль этой ночью, – объяснил Ренато. – Дорога хорошая. Чудесно светит луна, и я с нетерпением хочу сообщить матери о благоприятном исходе приглашения. К тому же, чем раньше я уеду, тем раньше вернусь за вами. Когда вы будете готовы? В пятницу? Субботу?

– Думаю, что в пятницу, правда девочки? – спросила Каталина.

– Я готова в любой время, – заверила Моника.

– А ты? – спросил Ренато невесту; но не получив ответа, снова спросил, настаивая: – Айме, ты слышишь?

– О, да, да, конечно. Что ты говоришь? – нерешительно воскликнула Айме, будто выходя из спячки.

– Ренато сказал, что вернется за нами в пятницу, но ты как будто в облаках витаешь, – со скрытым упреком объяснила Моника.

– Дело в том, что мне жарко. Когда наконец принесут кофе?

– В любом месте это делают одинаково, – согласился Ренато. – Мы выпьем его прямо здесь, поскольку его уже принесли, и я поспешу с десертом, хотя не знаю ничего сложнее, чем уехать из этого дома.

Он снова улыбнулся, глядя на Айме, чья улыбка была подобна гримасе. Она уже не могла, отчаялась и с содроганием вспоминала угрозу Хуана прийти за ней, если не явится на свидание.

В дверях две женщины смотрели, как уходил Ренато. Затем Моника удалилась, рухнув без сил в ивовое кресло; сеньора Мольнар тихо прикрыла дверцу, ища взглядом младшую дочь, и спросила у Моники:

– Куда ушла твоя сестра?

– Не знаю. Ей было жарко. В сад, разумеется.

– Какой приятный Ренато, правда?

Моника не ответила; она опустила голову, словно погрузившись мыслями в море волнений и мучений души. Сеньора Мольнар медленно ушла в свою спальню, в то время как нетерпеливая Айме, пройдя дом, ворвалась в комнату сестры. На стуле висела черная накидка, которой Моника покрывала свои послушнические одежды, когда выходила из дома. Айме резко схватила ее и продолжила путь, все убыстряя шаг. Уже в саду она завернулась с ног до головы в темную ткань, и скользнула, словно тень, к деревьям, теряясь в них, и направилась к пляжу.

– Моника, как странно! Странно, что она так выходит! Все в ней так необычно.

Ренато Д`Отремон думал вслух, удивляясь и сильно недоумевая. Он стоял всего в пятидесяти метрах от дома Мольнар, белые стены которого освещала ясным светом полная луна. Он задержался у угла, где должен был повернуть, прежде чем потерять из виду старый особняк. Его остановил непреодолимый порыв влюбленного, чтобы взглянуть еще раз хотя бы на те стены, где жила его любовь. С волнением он ожидал увидеть сквозь оконные решетки фигуру Айме, но в окне и у дверей не было никого. Он увидел лишь проходившую тень и почувствовал странное беспокойство. Он вернулся к дому и обошел его кругом. Свет был в двух комнатах. Двое из трех женщин в доме не спали, подумал Ренато. Словно совершая святотатство, он проник в сумрачный сад.

Он подошел к центру самой рощи, где на двух стволах висел гамак. Сейчас свет луны проходил сквозь ветки, проникая серебряные остриями через шелковую сетку и в воды ближайшего ручья, переливаясь звездами. Очень медленно наклоняясь, он поднял с земли платок, надушенный сиренью, и зеркало, оставшееся рядом с гамаком. Он узнал зеркало, любимую игрушку Айме, в ее руках он сотни раз его видел и как оно отражало ее красоту, как сейчас отражало звезды, словно прозрачное крошечное озерко. С нежностью в голосе он прошептал:

– Айме, жизнь моя…

Он поцеловал холодное стекло, столько раз отражавшее маленький рот, сладкий и горячий, источник жизни для него. Затем опустил голову. Внезапно он почувствовал стыд. Он был сейчас вором. Встревоженно он посмотрел на дом. Из двух окон одно уже погасло. А другое продолжало блестеть желтоватым светом.

– Айме, ты ведь не спишь, правда? Думаешь обо мне, мечтаешь? Читаешь? Молишься? Может быть, ждешь, как и я, завтрашнего дня, чтобы снова меня увидеть?

Тихонько он положил зеркало в карман и быстрым шагом удалился.

13.

– Христос, услышь, помоги мне. Боже, поддержи, дай сил в этой муке, просвети меня. Услышь меня.

Моника стояла на коленях перед Распятием, царствующим в спальне, где прошли невинные годы ее детства. С бледными дрожащими губами, страстным сердцем, глухо стучавшим в груди, сцепив ладони она молилась; ее распахнутые глаза устремились на Того, на кого всецело надеялась.

– Боже, для чего мне так изводиться, вновь находиться рядом с ним? Для чего искушаться соблазнами? Зачем будить едва уснувшие воспоминания? Для чего, Боже? Почему испытание такое суровое?

Только глухие рыдания нарушали тишину и спокойствие в доме, истерзанная душа корчилась, желая избежать муки, чтобы наконец принять:

– Христос, в ночь перед мукой Ты тоже отказался от чаши. В Гефсиманском Саду проливал кровавый пот, горько плакал, прося Отца смилостивиться к Твоей слабости. Сегодня я прошу милосердия. Милосердия или силы, чтобы победить себя, подавить удары сердца, дабы усмирить свою мятежную плоть. Господи, сжалься надо мной. Ответь моему сердцу. Ответь мне! – ее горло перехватило рыдание, прервалась молитва. Внезапно она воскликнула с чувством смирения: – Да будет воля Твоя, Боже, не покинь меня в испытании.

– Хуан! Мой Хуан! Что ты здесь делал?

Да, это был Хуан, его объятия, жадные и чувственные губы, целующие с неутолимой жаждой. Она встретилась с ним на вершине обрыва, куда подступали деревья их сада.

– Я пришел за тобой, как и обещал. И чтобы ты знала, Айме, я никогда просто так не угрожаю. Тебе не посмеяться надо мной. Ты меня не интересуешь, и я в твои сети не попадал. Хорошо знаю, чего можно ждать от таких женщин, как ты.

– О, Хуан, мой влюбленный волк!

– Влюбленный, я?

– Как же тогда назвать то, что ты чувствуешь? Я тебя не интересую, но ты все время меня ищешь. Ты не хотел приближаться ко мне, а сейчас умираешь от ожидания встречи. Если это не любовь, тогда что?

– Не знаю, и знать не хочу, – грубо ответил Хуан. – Но ты выслушаешь меня. У меня не было чувств к тебе, но ты задалась целью и добилась этого. А теперь уразумей, что по этой причине не будешь управлять мной из прихоти. Когда бы я ни захотел прийти, ты будешь ждать, должна будешь принять меня, прийти, когда позову, и я отыщу тебя где угодно. Сейчас именно это я и собирался сделать.

– И тебя не волнует, что ты навредишь мне?

– Берегись, чтобы не пришлось мне этого делать. Я не пошел искать тебя в доме. Ты спустилась к моему морю, в мой грот. Тебя развлек дикарь и было любопытно, какова любовь самого Хуана Дьявола. Вот уже знаешь. Ты не можешь попользоваться и выбросить ее по своему усмотрению. Я не буду твоей игрушкой, не буду куклой для женщин. Женщины были созданы для мужчин.

– Мне бы хотелось изменить понятия: я считаю, что мужчины были созданы для женщин, – ответила Айме с тонкой усмешкой, едва сдерживая безудержную страсть.

– Такой мужчина, как я, всегда повелевает, а его женщина, пусть хоть королева, но всего лишь его женщина. Ты это понимаешь?

– Я понимаю, что ты тиран, деспот, варвар, пират, а еще неблагодарный. Но ты все равно мне нравишься, как никто другой. Я люблю тебя!

Хуан снова стал жадно ее целовать, и черная накидка, которой была укутана с головы до ног Айме, соскользнула с ее плеч. Подняв ее сильной и широкой ладонью, он спросил:

– Что это?

– Маскарадный костюм, который мне пришлось надеть. У нас в доме был гость. Его пригласили поужинать, но он слишком продлил послеобеденную беседу. Он еще не вышел из дверей, когда я выбежала из дома. Меня могли издалека увидеть, но черное скрывает, делает все одинаковым, маскирует.

– Хм! А кто был гость?

– Кое-кто. Друг моей мамы и сестры.

– Как его зовут?

– Какая разница, если ты все равно его не знаешь? Старый друг Моники, который приехал повидать ее и остался на ужин. Она зашла на кухню и своими чистыми руками настоятельницы приготовила великолепный десерт.

– Ах, да? Святая Моника так заботится о ком-то?

– Святая? Кстати, мы должны кое-что уладить. Как такое возможно, что ты осмелился разговаривать с моей сестрой?

– Она тебе рассказала?

– Она была возмущена твоей грубостью, что я общаюсь с таким субъектом, как ты. Мне пришлось сказать, что ты рыбак, с которым я иногда болтала, потому что меня интересовало твое занятие: как пользоваться рыболовными крючками и сетями. Хуан, ты поступил очень плохо. Моя сестра – опасный враг.

– Опасный враг? А что она может мне сделать? У нее есть влияние там, наверху? Прикажет морю поглотить мой корабль? – издевался Хуан, и вправду забавляясь.

– Ты чудовищный эгоист, Хуан Дьявол. Тебя в самом деле не волнует, что со мной может произойти из-за всего этого?

– По-моему, это тебя не волнует. Айме, есть вещи, о которых заранее думают. Когда я пытаюсь войти в порт в разгар бури, то прекрасно знаю, что на кону жизнь, корабль. И наступит ад, если я все это потеряю.

– С тобой этому не бывать.

– Ты не можешь управлять мной. Я тебе говорил это тысячи раз. Ладно, я уже ухожу. Отплываю на рассвете, а у меня осталось много незавершенных дел.

– Ты уверен, что вернешься через пять недель? Это так долго.

– Я тоже буду по тебе скучать, Айме, – откровенно признался Хуан.

– Но ты не будешь страдать и постараешься забыть меня в объятиях других женщин. Я это прекрасно знаю. У тебя любовницы во всех портах!

– А у кого их мало? Но не волнуйся. Я скоро вернусь и привезу тебе подарок. Подарок, достойный тебя, как королевы.

Он обжег ее поцелуем, долгим поцелуем, словно пытался выпить из нее всю волю и жизнь. Потом мягко отстранил от себя.

Теперь целовала она, прижавшись к его шее, страстная, сумасшедшая, ослепшая. Словно бросаясь в объятия этого мужчины, она погружалась в самую бездну и ничто ее более не волновало, кроме высшего наслаждения, в котором соединялись жизнь и смерть.

– Когда вернешься, ты меня найдешь, Хуан. Клянусь тебе. Будь что будет, но я буду здесь и буду ждать тебя. Ты встретишь меня так же, как сейчас, даже если весь мир вокруг рухнет.

– Доложите обо мне сеньору Педро Ноэлю. Уже поздно, но надеюсь, он меня примет. Скажите, что Ренато Д`Отремон хочет срочно его видеть.

Дожидаясь бывшего нотариуса отца в прихожей его скромного домика, Ренато передал свою карточку слуге и задумался. Его невольно преследовал образ. Без конца в воображении проходила тень, завернутая в черную накидку послушницы Воплощенного Слова, чтобы скрыться за деревьями сада. Ему не пришло в голову, что той женщиной может оказаться другая, не Моника. Но зачем ей нужно было идти ночью в тот угол сада, почему украдкой и так поспешно, словно она ждала его ухода, чтобы сбежать туда?

– Ренато! Это действительно вы? – приблизившись, воскликнул радостный и растроганный Ноэль. – Ренато Д`Отремон, вы подарили мне самую большую радость за все эти долгие годы.

– Простите меня за несвоевременный визит. Я уже вижу, что…

– Да, я собирался лечь; в халате и во всем этом я прибежал сюда. Обнимите меня, сын мой. Как отрадно видеть вас! Как чудесно вы преобразились! Вы настоящий красавец, черт побери. Похожий на мать, а всем обликом и великолепной статью на Д`Отремон. Счастлив тот, кто оправдывает свою породу. Садитесь же, садитесь. Чего бы вы хотели? Джин? Коньяк?

– Ничего, ничего, друг мой. Я пришел, чтобы немного поговорить с вами.

– Ну тогда следует отпраздновать эту беседу, а также ваше возвращение на Мартинику. Ведь прошло несколько дней, правда?

– Почти уже пара недель.

– Я признателен, что вы так скоро пришли меня навестить; я знаю, что именно мы будем пить. – Педро Ноэль встал, и чуть отойдя, позвал: – Серапио, Серапио! Приготовь нам два ром-пунша по всем правилам. – А затем, повернувшись к Ренато, воскликнул: – Вы ведь не будете пренебрегать национальным напитком?

– Ни в коем случае.

– Ренато, маленький Ренато, который вернулся взрослым инженером. Как же вы хороши, Ренато! Наверняка находите меня старым и никому не нужным, да и бедным к тому же. Почти как церковная мышь. Моя профессия, как политика, в ней мало преуспевают люди порядочные, а я так и не смог вылечиться от этой наследственной болезни. Порядочным был мой дед, отец, и я, а также, если бы у меня был сын, то и он тоже, уверен, был бы еще требовательнее и беднее меня, хотя это едва-едва возможно, – жизнерадостно смеялся он.

– Если ваше несчастье в этом, то мы скоро все исправим. У меня много работы для вас, – дружелюбно и великодушно предложил Ренато.

– Что? Как? Надеюсь, вы не обременены бумажными делами, – забеспокоился добрый Ноэль.

– Я не обременен пока что ничем, но полагаю, кое-что следует исправить, и вы могли бы помочь мне в этом.

– Можете рассчитывать на меня в любое время.

– Вы только что доказали и сердце мне это подсказывало. Не случайно я с таким доверием постучался в двери вашего дома. Не знаю, откуда у меня была эта уверенность, что вы примете меня в любой час, и я злоупотребил вашей добротой. По правде говоря, я почти не был в Сен-Пьере. Все дни я провел с матерью в Кампо Реаль.

– Кстати, как сеньора Д`Отремон поживает? – поинтересовался всегда заботливый старый нотариус.

– Со своими вечными недомоганиями, но кажется лучше, чем когда-либо.

– Она знает, что вы пришли навестить меня? – спросил Ноэль явно нерешительно.

– Ну, не совсем.

– Но она дала свое согласие? Я имею в виду, согласна ли она на мою помощь, которую я, по-вашему, должен оказать?

– Конечно же, она узнает. У меня едва нашлось время поговорить с ней о двух-трех делах, а кроме них еще очень много дел.

Нотариус Ноэль смотрел в другую сторону, пока единственный слуга ставил между ними два стакана с ром-пуншем на оловянном подносе. Это был напиток, типичный для малых Французских Островов, сладкий и ароматный, как эта щедрая земля. Словно семь цветных колец, семь полос разных ликеров наливались в него, не смешиваясь: зеленый изумруд мятной настойки, лакомый коричневый ликер из какао, красный рубин кюрасо, желтый топаз шартреза, белая прозрачность аниса, ясный опал бенедиктина, и золото рома, ароматного и горячего. Преодолевая смущение, старик поднял бокал:

– За вас, мой друг, и ваше счастливое возвращение в родные земли.

– За вас и нашу Мартинику, Ноэль.

– Нашу? Вашу, сын мой, – весело заметил Ноэль. – Думаю, по крайней мере, вашу половину острова, может быть, даже преуменьшаю. Но не нужно гордиться или краснеть. До сегодняшнего дня у вас нет вины за плохое или хорошее.

– Но я принимаю эти две вещи, как принимаю свою фамилию.

– Так говорят. Мне нравится ваша твердость. Если быть откровенным, вы вызываете у меня приятнейшее удивление, будучи тем, кем являетесь: Д`Отремон, Д`Отремон с ног до головы, а возможно лучший из Д`Отремон.

– Смиренно и без хвастовства я мечтаю заслужить ваши слова. Но прежде, чем возвратиться к самому сложному вопросу, мне нужны ваши достоверные беспристрастные сведения. К счастью, я понимаю, это не трудно. Речь идет о Хуане Дьяволе. Думаю, так его продолжают звать, и сейчас тем более.

– Да, Ренато. К несчастью, наш Хуан Дьявол оправдал свое прозвище, которое печально известно в бедных кварталах города. Не знаю, известно ли вам, что он исчез в тот же день, когда вас отправили во Францию, но все мои расследования были напрасными. Долгое время я ничего не знал о нем. Затем мне нужно было уехать. Дела работы и семьи увезли меня в Гвиану, где я провел несколько лет. Когда я вернулся, уже ходили слухи. Случилось несколько небольших скандалов. Тогда я поехал повидаться с ним.

– И что? – разволновался Ренато.

– Ничего нельзя было сделать. Хуан не хотел меня видеть и слышать. Мне он ничего не должен, это правда; даже думать нечего. Ведь в действительности я ничего для него не сделал, когда он нуждался. Сегодня он хозяин своей жизни, грубый и дикий, как пират прошлых веков. У него есть злополучный корабль, что-то вроде артиллерийского рыбацкого судна. Не знаю, каким образом он добился у Губернатора Гваделупе принимать участие в делах, которые, как только оказываются незаконными или подпольными, сами же идут к нему в руки. Временами этот Хуан как землетрясение. Нет потасовки в таверне, вымогательства, скандала в Сен-Пьере, где бы он не был как-то замешан, но из-за удачи или какой-то дьявольской хитрости никто не смог его до сих пор отдать под суд.

– Невероятно, – пробормотал Ренато задумчиво. – Хуан, Хуан. Как подумаю, что мой бедный отец…

Не закончив мысль, он встал, сделал несколько шагов в ветхой комнате, нахмурив брови, с выражением упрямым, взволнованным. Педро Ноэль подошел, положил ладонь ему на руку, давая совет:

– В этом мире не все можно изменить. Ренато, если хотите совета, забудьте о Хуане. Забудьте о нем.

– Откуда ты идешь?

– А? Что?

Намереваясь бросить на стул черную накидку, в которую завернулась пару часов назад, захваченная врасплох, Айме застыла и отпрянула от дверей спальни сестры, к которой бесшумно подошла. Ее поразило, как Моника резко подняла голову и схватила за руку, но она была слишком хитрой, чтобы позволить увидеть ее удивление, и улыбнулась, придав словам незначительность:

– Я испугала тебя? Думала, ты спишь.

– Это ты напугана.

– Я? Почему? Какая глупость, я вошла, чтобы…

– Чтобы оставить мою накидку, уже вижу. Поэтому и спрашиваю, откуда ты идешь. Зачем ее взяла. Ты не ответишь мне?

– Конечно. И незачем так все усложнять. Я просто иду из сада, где немного подышала воздухом. Я задыхалась несколько часов. Ненавижу вежливые приемы под лампой гостиной, с вашим пристальным взглядом, как будто вы хотели поразить меня, когда я улыбалась Ренато.

– Никто никогда не упрекал тебя за это, – сурово возразила Моника.

– Как хочешь, спорить не буду. Уже поздно и лучше нам обеим уснуть. Вот твоя накидка, и прости, что взяла ее без твоего разрешения.

– Зачем ты брала ее? Ведь ты задыхалась от жары.

– Ладно, прости, – недовольно извинилась Айме. – Я больше не возьму твоих тряпок. Больше этого не будет. Довольна? Ну, с миром и спокойной ночи. Других монастырь смягчает, а тебя сделал невыносимой. Еще несноснее, чем раньше, хотя и тогда было достаточно.

– Айме! – с упреком возразила Моника.

– Спокойной ночи, сестра, – кивнула Айме, удаляясь. – Успокойся и засыпай. У меня нет больше желания спорить.

Моника застыла с черной накидкой в руках, с беспокойством и подозрением глядя ей в след. После многочасовых слезных молений она чувствовала себя спокойней. Ее пальцы ощупывали смятую накидку, которая была холодной и сырой, у нее был острый аромат пляжа, пахло селитрой, йодом и диким ароматов водорослей; почему-то она подумала о мужском лице, которое увидела сквозь решетки окна, о высоком лбе, дерзких глазах, чувственном рте, и зашептала:

– Этот мужчина, этот ужасный мужчина. Зачем он пришел в наш дом? Зачем искал сестру? Зачем же, Боже мой?

14.

Резкие шквалы ветра, несущиеся с моря, мотали керосиновую лампу, которая распространяла, словно взмахи крыльев, желтоватый свет над головами игроков, собравшихся в таверне порта Сен-Пьер.

– Сдавай карты! Ставлю все на бубновую даму. Почему ты не идешь? – торопил Хуан грубого мужчину, сидящего перед ним.

– Погоди. Погоди, мой остаток не такой как у тебя. Тебе придется дополнить, – заметил противник.

– Забери остатки. У меня больше нет.

– Впервые слышу, что ты так говоришь, Хуан Дьявол. У тебя нет больше и неоткуда достать?

– Клянусь Сатаной! Я поставил Люцифера против твоего корабля! – оживленные лица участников вечеринки еще сильнее склонились над грязным столом, с плохо соединенными досками, сильные кулаки яростно сжимались. Они сидели за последним столом самой плохой таверны порта – гнезда шулеров, контрабандистов, шлюх и пьяниц. Вокруг стола, где два белокожих человека играли на все, были и другие лица цвета гуталина и янтаря, кудрявые головы африканцев и свисающие прямые пряди бронзовых лбов индусов. Негры, китайцы, индейцы, мулаты – закваска Сен-Пьера, горькая и ядовитая пена, которая выносит наверх отходы всех нечистот, все пороки, невзгоды, человеческие вырождения.

– Принимаешь или нет? – настаивал Хуан.

– Мой остаток больше, чем твой, – упрямо твердил противник.

– Поэтому я уравниваю ставку. Мой Люцифер стоит больше, чем твоя старая лодка. Но не важно, я принимаю. Бросай карты! Или теперь испугался, после того, как бросил мне вызов?

– На корабли нельзя так играть. Надо принести бумаги.

– К черту бумаги! Есть десять свидетелей. Мое судно Люцифер против твоей лодки!

Круг еще сильнее сузился. Люди уже повисли на двух мужчинах, готовых поставить все на грязную карту. Никто не заметил изящного дворянина, наблюдавшего издалека за сценой, и медленно приближавшегося. Он был молод, хотя ему было без пяти тридцать лет, и он казался совсем молодым из-за безбородого лица, светлых и прямых волос, живых и умных ясных глаз, словно глаза рано развитого мальчика. Старый моряк, сопровождавший его, указал на Хуана, и тот приближался, продолжая смотреть на него.

– Ставка! – решился наконец противник Хуана.

– Тогда бросай последнюю карту. Быстро!

Противник Хуана побледнел. Длинные пальцы ловкого и удачливого шулера спешно тасовали толстую колоду карт, сноровисто перекидывая ее из одной руки в другую. Можно сказать, он ласкал их, околдовывал, подчинял себе, и в конце концов, быстро начал бросать их одну за одной, образуя две кучки, напевая:

– Двойка треф. Шестерка червей. Четверка бубей. Пятерка пик. Дама, но трефовая. Король пик! Я выиграл!

– Ложь! Ты сжульничал! – взвыл Хуан. Молнией нож Хуана пригвоздил к столу руку мошенника, который рвал и метал, ослепленный от боли и бешенства. Один из приятелей бросился на Хуана, но тот мощным ударом сбил его с ног. Возникла суматоха от ударов и криков:

– Он прав! Это жульничество! – утверждал один.

– Ложь… Ложь! Это не было жульничеством! – отрицал другой.

– Полиция! Быстро! Полиция! Беги, Хуан, идет полиция!

– Держите его! Не дайте сбежать! Не выпускайте его! – стояла неописуемая неразбериха, но Хуан не терял ни минуты. Горстями он засовывал в карман деньги, принадлежавшие ему, перевернул стол одним ударом, перепрыгнул через упавшее тело противника, и добежал до окна, выходящего в море.

– Тихо! Если сделаете еще шаг, я воткну его! Тихо, полицейский! – пригрозил Хуан человеку, последовавшему за ним.

– Прибереги этот нож или я выстрелю! – приказал Ренато; ибо именно он стоял перед ним.

– Целься хорошо, потому что если промахнешься, одним жандармом будет меньше! Стреляй! Почему не стреляешь?

– Потому что пришел не арестовывать тебя, Хуан. Я пришел как друг.

Удивление заставило поколебаться Хуана, но острый конец ножа, испачканный кровью, приблизился к груди Ренато. Тот решительно спрятал в карман револьвер, которым угрожал, и пристально, будто в душу, посмотрел ему в глаза.

– Я не враг тебе, Хуан, и не собираюсь тебя арестовывать.

– Не приближайся, потому что…

– У меня нет в руках оружия. Спрячь свое и поговорим.

Они были на отвесном краю скалы. Вдалеке среди хижин порта смешались крики и огни покинутой ими таверны. Срезанная вершина, скалистый берег преграждали путь Хуану, луна освещала последними лучами благородную фигуру Ренато. После секундного колебания владелец Люцифера опустил оружие и спросил:

– Поговорить? Ты не из полиции и не друг того… мошенника?

– Нет, Хуан Дьявол.

– Зачем ты бежал за мной? Кто ты, черт побери?

– У тебя плохая память. Не думаю, что я так изменился. Успокойся и посмотри на меня внимательно. Не осторожничай, потому что тебя не преследуют. Точно не известно, пришла ли полиция. Не часто она приходит вовремя. Кто-то хотел покончить с дракой и…

– Не пришла полиция? Этот пес у меня поплатится!

– Уже поплатился. Он проиграл ставку и деньги, а ты оставил его с покалеченной рукой, кто знает на какое время? Тебе не кажется этого достаточно?

– Вижу, ты не из полиции, а священник. Прибереги-ка свою проповедь.

– Хуан, тебе не интересно вспомнить, кто я?

– Судя по всему, тот, кто хочет скинуть меня с обрыва, но…

– Я Ренато, Ренато Д`Отремон, – прервал он спокойно. – Это имя тебе ни о чем не говорит? Не помнишь? Ночь, ручей, мальчик, у которого ты забрал все его сбережения в платке, и которого оставил внизу мечтать о его первом путешествии по морю. Да, да, ты помнишь. Вспоминаешь…

Да, Хуан помнил. На секунду он взглянул на него по-другому, словно стал тем самым мрачным несчастным мальчиком, сбежавшим пятнадцать лет назад из Кампо Реаль. Он шагнул к Ренато, но вдруг передумал, выражение лица стало прежним, он снова стал грубым капитаном пиратского судна.

– У меня нет времени на эти шалости. Я отплываю на рассвете, и ты меня не задержишь разговором, чтобы меня схватили. В другой день, когда я сыграю удачнее, я верну тебе твою горстку реалов.

Хуан убежал, уклоняясь от Ренато, прыгнул туда, где заканчивались скалы на узком взморье, и исчез после этого невероятного прыжка.

Как и тогда в детстве, у бурлящего ручья, Ренато Д`Отремон увидел, как тот скрылся, словно тьма его поглотила.

– Мой дорогой Ренато. Это снова вы? Я думал, вы на пути в Кампо Реаль, – удивился Педро Ноэль.

– Действительно, я должен был вчера туда поехать, но не послушал вашего совета и потратил несколько часов.

– Вы искали Хуана, да? Я был уверен, что вы сделаете это. Было бы странным, если бы Д`Отремон последовал чьему-либо совету.

– И ведь я нашел его. Сам убедился в правильности ваших сведений. Я нашел его в грязной таверне порта, наблюдая одну из его драк, видел, как он защищал свои права по закону сильного, как прокладывал путь среди врагов. Это грустно, но признаюсь, что не смог не восхититься им.

– Восхитились им?

– Какое противоречие, не так ли? Любопытно, но в нем есть что-то такое, какая-то странная притягательная сила.

– Да. В жизни есть странные вещи и любопытные случайности, – подтвердил задумчиво Ноэль. – Думаю, есть таинственная и неизвестная нам сила, которая бессознательно нами управляет. Провидение, случайность, рок. Вы говорили с Хуаном?

– Я попытался поговорить, но тот не захотел слушать. Думаю, у него ко мне все то же чувство полного презрения, какое было в двенадцать лет.

– Возможно, хотя под кажущимся презрением, несомненно, есть много чего еще. Но вернемся к случайности. Только что я узнал, что наш неугомонный Хуан передан в распоряжение властей. Арестовали его корабль при отплытии. Мужчина, которого он ранил в драке в таверне, потерял много крови и находится в тяжелом состоянии. Есть много свидетелей, что Хуан проиграл ставку и не захотел платить. Раненый взыскатель долга обвиняет его в попытке убийства.

– Но этого не было! – неистово заверил Ренато.

– Эти скользкие типы всегда легко отделываются; неожиданно они оказываются под покровительством закона, судьи имеют обыкновение с некоторых взымать по старым счетам.

– Это несправедливо! – выразил недовольство Ренато и решительно воскликнул: – Ноэль, вы друг всех судей, властей и чиновников. Вы предложили свою помощь, и я хочу незамедлительно ею воспользоваться. Хочу помочь Хуану!

Сначала Педро Ноэль посмотрел на Ренато с искренним удивлением, а затем с нескрываемой благодарностью, которая разрушала нарочито суровое выражение лица, с которым он хотел было ему ответить. Казалось, что он был готов пожать ему руку и поблагодарить. Но тут же дал задний ход с достаточным благоразумием пожившего человека, выходя из трудного положения заурядным восклицанием:

– Порывистый, да? Вы не противоречите своей породе. Но мой совет был как раз наоборот.

– Простите, что снова не прислушиваюсь к вашим советам. Я могу рассчитывать на вас?

– Конечно, юноша. Я приложу все силы. Но предупреждаю, это будет ни легко, ни дешево.

– Меня не волнуют деньги, Ноэль.

– Ну тогда в путь, – закончил приятно удивленный нотариус.

– Айме, я напугала тебя?

– Естественно. Ходишь так бесшумно.

С глухой злобой Айме посмотрела на ноги сестры, обутые в мягкие фетровые тапочки, на белую монашескую одежду, обрамлявшую прекрасное бледное лицо. Они были за пределами сада, на краю скалистых гор, откуда скалистая узкая дорожка спускалась к песчаному берегу. Солнце майского утра золотом и огнем омывало виднеющийся с небольшого холма прекрасный вид. С одной стороны города находилось поле, здесь три гигантские горы завершали пейзаж. С другой – был маленький круглый залив и отвесные скалы, о которые вечно разбивались морские волны. Вдалеке от города виднелся дикий берег, усеянный выступами, трещинами и впадинами, крошечными песчаными берегами и мысами, неожиданно возникающими горсткой черных полос среди голубых и пенящихся вод. Когда они находились наедине, глубокий, вопрошающий и пронизывающий взгляд Моники досаждал Айме, мягкий голос портил ей настроение.

– Меня удивило, что ты так рано встала. Это не входит в твои привычки, Айме.

– Привычки часто меняются. Теперь я встаю рано и мне нравится быть одной.

– Не буду мешать тебе, не волнуйся. Я пришла потому, что мама позвала. Она начала готовить экипаж и… Что с тобой происходит?

– Абсолютно ничего, – теряла терпение Айме. – Я смотрю на море. Станешь упрекать меня за то, что я смотрю на море?

– Нет. Море очень красивое. Ты удивляешь меня. Никогда не думала, что тебя интересуют картины природы. Что ты ищешь в море? Ты вдруг побледнела.

– Если так тебе интересно, вон тот парус корабля.

– Какого? Того судна? Но парус не поднят.

– Я уже вижу, не слепая. Люцифер не отчалил и даже не собирается.

– Люцифер? – удивилась Моника. Так называется корабль?

– Да, сестра, его зовут Люцифер, и можешь перекреститься, если думаешь, что тебя утащит дьявол, – ехидно ответила Айме.

– Люцифер, – повторила Моника. – В конце концов это очень красивое имя. Кроме того, содержит в себе великий урок. Люцифер был самым красивым ангелом, но потерял небеса за гордыню. Такие истории случаются намного чаще, чем кажется. Как легко рискнуть по легкомыслию, прихоти, всем райским счастьем! Ты думала об этом, Айме?

– Не рановато ли слушать притчи?

– Это не притча, а только совет.

– Советы и нравоучения тоже рановато выслушивать.

– Жаль. У меня не было ни малейшего намерения читать тебе нравоучения. Что же с тобой происходит? Что? Не ты ли клялась со слезами на глазах, что Ренато Д`Отремон – твоя жизнь, и ты готова убить или умереть, чтобы его удержать. Ты изменилась. Очень изменилась. Сейчас ты сама не своя, хотя и будешь отрицать.

– Сейчас я ненавижу тебя! – взорвалась Айме. – Почему ты преследуешь и мучаешь меня? Ты словно моя тень. Вещая тень, которая только и может предсказывать несчастья!

В это время корабль, полный солдат, вплотную приблизился к борту Люцифера; не сдерживая волнения и тревоги, Айме шагнула к краю отвесного берега. Но послушница вцепилась в нее с неожиданной силой, заставляя обратить на себя внимание, и спросила:

– Что с тобой? Что происходит на том корабле?

– Мне бы тоже хотелось знать.

– Тебе хотелось бы знать? Почему? Почему тебя это так волнует?

– Если бы ты знала, как же я ненавижу тебя сейчас! Оставь меня в покое!

Резко освободившись от вцепившейся руки, она заторопилась. Мгновение она колебалась, оценивая расстояние, отделявшее от песчаного берега, сделала несколько шагов, как будто собиралась спуститься по узкой дорожке среди скал, но не стала задерживаться, развернулась и пошла обратно домой.

Моника видела, как та удалялась, затем повернула голову и посмотрела на море, на Люцифер. Даже вдалеке она различила, как палуба заполнилась многочисленными солдатами, которые разбрелись, словно для боевых действий. Но ничего не указывало на сопротивление; на палубе суетилась только одетые в голубую униформу люди. Убранный парус, брошенный якорь, рангоут Люцифера, окрашенный в красный цвет и блестящий черный корпус Моника связывать только с тем мужчиной с широкой обнаженной грудью, с нахальным взглядом и дерзкой улыбкой.

– Люцифер…

Она повторила имя, чтобы запомнить его, запечатлеть в памяти, как запечатлелось навсегда лицо, увиденное сквозь решетки окна. Затем неторопливо она тоже вернулась в дом Мольнар.

– Подождите минутку, Ренато. Позвольте мне первому поговорить с ним. Подождите немного.

Под массивной каменной аркой, где начинался коридор с камерами, Ренато Д`Отремон приостановился, подчиняясь старому нотариусу. Место было черным, грязным, мрачным, не проветриваемым, с узенькими окнами, открытыми, как амбразуры, и выходящими сквозь толстые стены к морю. Недра крепости прошлых веков сейчас были казармой и тюрьмой. Находясь в тени, Ренато смотрел на крепкого, статного и стройного Хуана, с легкой пренебрежительной улыбкой на губах, неторопливо выходившего из двери, которая выпускала его на волю. Педро Ноэль приблизился достаточно, чтобы его узнали, пока тюремщик удалялся.

– Можешь выходить, – пригласил Ноэль. – Твой корабль удачливее, чем у Себастьяна Элькано, который объехал мир на парусном судне и дожил до тех времен, когда мог рассказать об этом. Понимаешь? Ты свободен.

– Почему? Благодаря кому? – спросил Хуан с явным недоумением.

– Благодаря тому, кто не думал о неприятностях и расходах, когда вытаскивал тебя из заточения. Нет, не я. У меня нет денег, но не думаю, что ты заслуживаешь свободу из-за подобной переделки. Ты мог бы сгнить в этом углу и остаться без корабля. И был на грани этого. Так что можешь поблагодарить свою счастливую звезду.

– Свою счастливую звезду я не благодарю, но вас – да, Ноэль. Вы единственный человек на земле, которому я должен быть благодарен. Единственный, кто сказал мне доброе слово, когда я был мальчишкой.

– Я? Я? – уклонился Ноэль, притворно раздражаясь. – Ты полностью ошибаешься.

– Мне не нравится возвращаться в прошлое, но я вернусь на мгновение, чтобы вспомнить последнюю карету из трех, где, как пойманного зверя, везли дикого мальчика, с которым так сурово обращались и люди, и жизнь, что он был едва похож на человеческое существо. Он был почти бесчувственным, удары отскакивали от него, как и оскорбления от его души. Кроме животного инстинкта у него не было другого закона. Он понимал, что нужно питаться, а чтобы питаться, нужно работать или воровать. Но в той далекой и удивительной поездке мальчику было действительно страшно. Страх перед странным миром, куда его везли насильно, и который превратился в тревогу и ужас, потому что он впервые совсем рядом ощутил смерть.

– Ну ладно, ладно, оставим это, Хуан, – против воли попытался прервать нотариус.

– Карета остановилась в деревне, – продолжал Хуан, не обратив внимания на реплику старого Ноэля. – Кучер и слуги пошли к соседнему ларьку, чтобы удовлетворить жажду и голод. Издалека кто-то позвал нотариуса, но никто не подумал о человеческом звереныше, слишком гордом, чтобы просить, но нотариус вышел из кареты, купил большой кулек апельсинов и с улыбкой вложил его в маленькие грязные ручонки. В первый раз кто-то улыбнулся этому мальчику, как улыбаются ребенку. В первый раз кто-то вложил подарок в его руки. В первый раз кто-то покупал для него кулек апельсинов.

Тщетно борясь с волнением, глубоко тронутый, слушал Ноэль слова Хуана, невероятно искренние и нежные, столь горестно разоблачавшие боль и заброшенность его детства. Несколько раз нотариус попытался заставить его замолчать со стыдом честного человека, который получил огромную плату за незначительный поступок; но Хуан продолжал говорить, упершись широкой ладонью в слабую спину старика, его суровые дерзкие глаза странно смягчились, а в полумраке арки Ренато Д`Отремон, получивший все преимущества мира, слышал и вбирал каждое слово, будто грехи этого мира внезапно сдавили его душу. Резко выйдя вперед, он воскликнул сердечно:

– Хуан, Хуан…

Лицо Хуана изменилось, рассеялся детский призрак, прервалось очарование, и чужим голосом он спросил:

– Что это?

– Сеньор Д`Отремон, ему ты обязан тем, что все уладилось, – пояснил нотариус. – Друг, который решил тебе помочь.

– Ну мне очень жаль, – холодно ответил Хуан. – Не нужно было брать на себя это обязательство. Мое заключение не было справедливым, и я…

– Твое заключение не было несправедливым, и ты бы сгнил здесь, – прервал Педро Ноэль.

– Вы хотите сказать, что ради меня сеньор Д`Отремон дал взятку? Насколько я понимаю, это тоже преступление. Если мы должны руководствоваться законами, которые вы хотите, чтобы я уважал, то сеньор Д`Отремон тоже должен быть за решеткой. Конечно, на законном основании его может оправдать полудюжина высокопарных слов. Мое преступление было обманом, мошенничеством, нарушением слова, попыткой убийства. Его преступление можно назвать соучастием в помощи преступнику, подкуп чиновников и злоупотреблением моральным правом. Если вы покопаетесь немного в кодексе, нотариус Ноэль, то найдете там несколько лет тюрьмы.

Сжав губы, Ренато наблюдал за ним, пытаясь опуститься до глубин души, как путешествовал по аду Данте, его не задела, не обидела едкость, переполнявшая слова Хуана.

– Итак, вы заходите, а я выхожу, – насмешливо объявил Хуан.

– Хватит глупых шуток, – сурово оборвал Ноэль. – Чтобы раненый тобой человек забрал заявление, Сеньор Д`Отремон заплатил ему за ущерб и освободил твой корабль от ареста.

– Черт побери! Но ведь это, наверно, стоило вам кучу денег! По меньшей мере крови десяти рабов, – усмехался Хуан.

– У меня нет рабов, Хуан, – пояснил Ренато примирительно. – Я хотел бы, чтобы мы поговорили как друзья, как братья, как мой отец просил меня…

– Что?

Лицо Хуана стало яростным, взгляд сверкнул такой молнией старой обиды, что Ренато не договорил последние слова. Казалось, он вот-вот разразится бранью, но промолчал, ограничившись желчной улыбкой, и язвительно обронил:

– Ваш отец сеньор Франсиско Д`Отремон и де ла Мотт-Валуа. Кровь королей, а?

– Не знаю, что ты пытаешься этим сказать, Хуан.

– Абсолютно ничего, – неприятно засмеялся Хуан. – Но если мой корабль свободен, благодаря вашей щедрости, то я должен как можно раньше выйти в море. Сейчас мне нужно работать как никогда. Я должник значительной суммы. Хорошую унцию золота, должно быть, получил этот негодяй-мошенник за украшение, которое я оставил на его подлой руке и за пролитые капли его подлой крови. Хорошую горстку унций я верну вам, конечно же, как только смогу, сеньор Д`Отремон. И как можно быстрее в добавление к старому долгу – пресловутому платку реалов, послуживших для моего первого плавания.

– Ладно, Хуан, это твое… – вмешался старый Ноэль.

– Оставьте его, Ноэль, – прервал спокойно Ренато. – Пусть говорит, что хочет. Потом ему придется выслушать меня.

– Сожалею, но мне неинтересно слушать, что скажет такой сеньор, как вы. У меня нет времени, чтобы слушать о Франции. Простите, очень приятного вам вечера.

Хуан удалился быстрыми шагами по длинному коридору, в глубине которого распахнулась дверь. Он приостановился, ослепленный солнечным светом, затем нахлобучил на свой лоб шапку моряка и горделиво двинулся вдоль двора перед часовыми, охранявшими вход.

– Не стоит ли попросить, чтобы его снова заперли? – раздраженно спросил добрый Ноэль. – Разве он не заслуживает тюрьмы, из которой вы так упорно стремились освободить его? Надеюсь, вы понимаете теперь разумность моих советов. И если вы справедливо возмущены или сожалеете о том, что помогли ему…

– Нет, Ноэль. Это вы купили ему тот кулек апельсинов?

– Что? Вы слышали?

– Да, Ноэль. И думаю о том же, о чем наверняка думаете и вы, несмотря на ваше внешнее возмущение, он, в сущности не может быть плохим. Этот человек не способен забыть первую улыбку и первый подарок. В конце концов, все разрешилось благополучно.

Они оставили позади темный коридор тюрьмы. Как и Хуана, их ослепил солнечный свет, заливавший широкий двор. Вдалеке, по склону переулка, высоко подняв голову, твердой походкой удалялся Хуан Дьявол.

15.

– Айме плохо себя чувствует, у нее болит голова и она прилегла. Она умоляет и извиняется.

Сеньора Мольнар окинула благодарным взглядом старшую дочь, которая солгала, чтобы оправдать сестру. В это время Ренато, сдерживая недовольство, вложил в руки матери букет цветов и коробку конфет, которую взял из рук сопровождавшего слуги, и с которым кивком попрощался.

– Донья Каталина, вы не передадите это Айме от моего имени?

– Конечно, сынок, конечно. Какие красивые цветы! Какая прелесть! Моника, не поставишь их в вазу? У тебя как ни у кого в этом талант.

– Я поставлю их в воду и доставлю удовольствие Айме самой убрать их в комнату.

Руки Моники задрожали, когда она взяла в руки букет, ее щеки были бледнее одеяния послушницы. Она сжимала букет, чувствуя шипы.

– Погоди, Моника, – попросил Ренато, немного стесняясь. – Если бы Айме было немного лучше, и она позволила бы мне увидеть ее хотя бы на миг, не более. Если ее не побеспокоит выйти на минутку. Говорю это, если она не сильно страдает.

– Я спрошу у нее. Ей было плохо, но я спрошу, – уступила Моника и удалилась.

Каталина и Ренато остались вдвоем в старой гостиной Мольнар и какое-то время молчали, погруженные в свои мысли, пока голос Моники не возвратил их к действительности:

– Айме просила простить ее. Она не чувствует себя в силах, чтобы подняться.

– Ей так плохо? Если мне позволят, через некоторое время мой слуга приведет доктора Дюваля.

– Ради Бога, не надо. Правда, Моника? – объяснила Каталина с подлинным беспокойством.

– Действительно, Ренато, – уверила Моника. – Айме скоро поправится; а если будет плохо, я пошлю за монастырским врачом. Не волнуйся, с ней ничего такого. По крайней мере, надеюсь, что ничего.

Она взглянула на мать, стремясь ее успокоить, пока нетерпеливый Ренато сделал несколько шагов по широкой комнате, настаивая:

– Не знаешь, что я чувствую, когда не вижу ее; ну хоть бы разок глянуть, перед там как уйти, Моника.

– Твое отсутствие будет кратковременным, если вернешься в субботу.

– Признаю, оно будет недолгим, но для меня оно вечное, а так как ты никогда не была влюблена…

– Почему бы тебе не прогуляться, сынок? – вмешалась Каталина. – Может быть, за это время…

– Как раз об этом я и подумал. Я пойду в центр по поручению мамы и перед тем, как уехать, заеду сюда. По правде, мне неспокойно, зная, что Айме больна. Но если ей не станет лучше, с вашего разрешения я привезу врача. Простите мне эту вольность, но я слишком люблю ее. Смейся сколько хочешь, Моника. Ты наверно думаешь, что я дохожу до ребячества в своей любви.

– Я ничего не думаю, а если бы и думала, какое это имеет значение? Весь мир для тебя зовется Айме, не так ли?

– Да, конечно, думаю, что ты станешь меня упрекать. Но мне было бы больно казаться смешным такой сестре как ты, чьим мнением я очень дорожу.

– Должно быть, ты держишь меня за очень сурового судью, Ренато.

– Таким суровым, как читаю это в твоих глазах, Моника. И не представляешь, как огорчает не быть достойным твоего восхищения. Но в конце концов, нужно быть терпеливым. А теперь я уж точно попрощаюсь. До скорого.

Ренато Д`Отремон вышел из дома, где остались мать и дочь. Каталина Мольнар с тревогой спросила у Моники:

– Ты видела ее? Нашла? Где она была? Смогла ее предупредить? Будет она здесь, когда он вернется?

– Я ничего не знаю, мама. Ее нет дома. Не знаю, куда она ушла. Но я пойду ее искать. Буду искать везде; если не найду, то скажу Ренато правду, что она гуляет все время! А ты никогда не знаешь, где она!

– Айме, Айме… О!

Удивленная Моника остановилась, отступив на шаг. На узкой тропинке, проходившей по голым камням к ближайшему песчаному берегу, возникла еще более дикая и неопрятная фигура Хуана. Он не терял времени, чтобы добраться до корабля и издалека видел, как солдаты возвращались в шлюпку. Едва перекинувшись несколькими словами со своим помощником, он приказал собрать разбежавшуюся команду и побежал искать женщину, которая владела его мыслями, сам удивленный этим порывом. Но остановился и улыбнулся, насмешливо скрывая досаду, возможно развеселившись тем, как побледнели щеки послушницы, как ее трясло от волнения, напряжения и муки под этим облачением, за которым она тщетно пыталась отгородиться от мира, и он спросил:

– Что с вами происходит, Святая Моника? Вы заблудились?

– Я ищу сестру. Может быть, вы могли бы знать о ней что-нибудь? Вы знаете, где она?

– Вы хотите сказать, что ее нет дома? – в свою очередь спросил Хуан.

– Я ничего не хочу сказать, – нетерпеливо ответила Моника. – Я спрашиваю…

– А я отвечаю. Нет, я не видел ее, Святая Моника.

– Вы можете не называть меня так? К чему эта усмешка? Дайте пройти!

– Говорят, грех иметь дурной нрав, сестра. Дорога свободна. Довольно плохая для того количества ткани, что вы используете.

– Ах! Иисус! – воскликнула, испугавшись Моника.

– Видите? – улыбнулся насмешливо Хуан, протягивая руки, чтобы удержать ее.

Ужаснувшаяся Моника отвернулась, чтобы не смотреть в глубокую расщелину, куда чуть не упала, поскользнувшись на краю обрывистого берега. Затем резко отстранилась, избегая рук Хуана, который не дал ей упасть, сжимая руки дольше обычного, и упрекнула его:

– Как вы осмеливаетесь?

– Помешать вам погибнуть? По правде, я и сам не знаю. Я сделал плохо, что протянул руку. Следуйте своей дорогой и разбивайтесь, если у вас такое желание.

– Какой же вы грубиян!

– А у вас такая решимость, которая не к лицу монахини. Но вперед, Святая Моника.

– Я не святая и не настоятельница, и даже не сестра. Можете оставить свои насмешки, – возразила Моника, заметно раздражаясь.

– Это не насмешки, – ответил Хуан. – Я невежда, но говорю то, что бросается в глаза. У вас вид настоятельницы. Их ведь так называют? Я знал одну в монастыре Святой Троицы. Там был пожар и монахини бежали по песчаному берегу. Они так боялись, что залезли на мой корабль. Когда люди боятся, то им не до высокомерия, чопорности или власти. Они лишь кричат, просят, чтобы их спасли, хоть был бы и сам дьявол. Но вперед. Идите. Я не буду более вас задерживать.

Он снял шапку, приветствуя ее насмешливым поклоном, возможно еще раз ожидая увидеть, как та поскользнется, но Моника подобрала длинное одеяние и быстро и уверенно прошла по скользким камням, в то время как он невольно улыбнулся.

– Айме! Откуда ты идешь?

– О, Хуан! Я искала тебя, как безумная. Что случилось? Ты не отплыл, на корабле были солдаты, мне сказали, что тебя арестовали. Почему? Что ты сделал?

– Все уже уладилось. Мы опаздываем всего лишь на несколько часов. Но если я не выйду сейчас, то не прибуду вовремя в намеченное место.

– Во что тебя втянули, Хуан?

– Что тебе это даст? Не вмешивайся в мои дела.

– Дело в том, что с тобой может что-нибудь произойти, а я этого не хочу. Я хочу, чтобы ты всегда возвращался. Лучше бы даже, чтобы по крайней мере так скоро не уезжал. Останься до завтра, Хуан. Ночью поговорим, сейчас я не могу. Вдалеке я видела Монику. Знаю, она меня ищет.

– И что? Почему ты так боишься сестру? Скажи, чтобы шла в монастырь и оставила нас в покое.

– Этого я бы тоже хотела, чтобы вернулась, приняла постриг и не выходила оттуда больше.

– С тобой что-то происходит. Ты раньше не была такой.

– Раньше и ее не было дома.

– Это из-за сестры? – в голосе Хуана появилась резкость, когда он приказал: – Поклянись!

– Ты веришь в клятвы? Когда мы познакомились, ты сказал, что ни во что не веришь, – мягко и лукаво ответила Айме.

– Иногда я думаю, что ты меня обманываешь, – заявил Хуан злобно. – Ты вольна делать, что хочешь, но не лги мне.

– Значит, я могу делать, что хочу? – задорно кокетничала Айме.

– Ты хочешь вывести меня, да?

– Ай, дикарь! Отпусти, – громкий свист прервал ее жалобу, и, испугавшись, она спросила: – Что это, Хуан?

– Ничего, меня зовут. Это мой помощник. Я должен отплыть сегодня вечером пока дуют западные ветра.

– А почему не на рассвете? Ты не можешь потерять одну ночь? – другой свист послышался еще ближе, и Айме заторопила: – Иди. Тебя зовут. Твое дело, видимо, очень важное.

– И твое тоже, раз умираешь от нетерпения. Что происходит?

– О! – резко удивилась Айме, но тут же скрыла замешательство и ответила: – Не знаю. В дом приехал гость.

– Я уже видел, как по улице прошли два всадника: хозяин со слугой. Это их ты ждешь?

– Я никого не жду, но приехал гость, и я должна уйти. Тебя тоже зовут, – действительно, слышались все новые и новые настойчивые свисты, и Айме уже приказывала, а не предлагала: – Иди, ведь тот человек с нетерпением ждет тебя.

– Не уходи! Подожди меня десять минут. Подожди, или пожалеешь! – сказал Хуан, стремительно удаляясь.

– О, Хуан! Ты еще здесь?

– Ты опоздала почти на час, Айме.

– Прости меня, я не могла выйти раньше. Моника…

– Не говори, что это из-за сестры! Это было из-за того, кто был в доме! – разъяренно утверждал Хуан. – Это было из-за него. Я видел в окно, как ты с ним прощалась.

– Ты спятил? Это была Моника, она…

– Я приблизился настолько, чтобы видеть тебя и его.

– Друг, хороший друг семьи с самого детства. С детства, Хуан. Клянусь тебе. Видишь ли… Когда Ренато отправили во Францию, он был на попечении мамы. Я, как ты понимаешь, была маленькой. Потом, естественно, он посещал дом. Он приезжал и уезжал. Я смотрю на него, как на брата. После возвращения в Сен-Пьер, разумно, что он навестил нас. Он очень приятный, внимательный.

– И миллионер. Это самый богатый человек в Сен-Пьере. Полагаю, ты это знаешь. Он самый богатый человек на острове.

– Настолько? – притворилась удивленной Айме.

– И один из самых богатых во Франции. Тебе же это так важно? Тебе это нравится? Тебе нравятся деньги, правда?

– А кому они не нравятся, Хуан?

– Но тебе больше всех. Я видел, как блестели твои глаза. Да, Ренато Д`Отремон очень богат, он может себе позволить бросать унции в море, кинуть огромную милостыню, как швыряют отбросы, чтобы чувствовать себя властелином перед бедняком, чтобы унизить его своим блеском и щедростью.

– Почему ты так говоришь, Хуан?

– Послушай, Айме. Если тебе так нравятся деньги, то скоро у меня их будет очень много. Я вернусь из этой поездки богатым, – горячо и страстно начал уверять Хуан. – Не надо на меня так смотреть. Я не шучу, говорю правду. Я привезу тебе деньги, много денег, чтобы купить тебе все, что нравится женщине: драгоценности, платья, духи, дома со шторами. Много денег, чтобы удовлетворить твои причуды, и чтобы бросить их в лицо Ренато Д`Отремон!

Грубый, возбужденный, сотрясаемый внезапной и неистовой страстью, Хуан говорил, склонившись к уху Айме. Такую яркую молнию ревности, такую дикую вспышку злобы и неистового желания мести, вызвало в нем присутствие в доме Мольнар Ренато Д`Отремон! Он ничего не знал, но предчувствовал правду, которую не мог угадать, отвратительную голую правду души женщины, не имевшей от него тайн, потому что она отдавалась без стыда, далекая от осторожности и лицемерия. Но Айме не верила его словам, не испытывала удовольствия от их притягательности. Она дрожала только от возмездия жестокого любовника, искала оправдания, чтобы успокоить его, и шептала:

– Но если я не хочу ничего и не прошу ничего…

– Ты хочешь всего. Но я не могу дать тебе этого. У тебя лицо озарилось, когда я сказал, что Ренато Д`Отремон самый богатый человек на острове. Тебе это было приятно, ты чувствовала себя гордой, что он обхаживает твой дом и тебя.

– Он ходит не из-за меня.

– Поклянись!

– Ладно, клянусь…

Поколебавшись, она притворно поклялась, больше дрожа из-за суеверия, чем из-за совести. Но суровое лицо Хуана смягчилось и напряженные руки смягчились, чтобы приласкать.

– Ты не любишь его? Тебя не волнует, что он миллионер?

– Нет, Хуан. Почему меня должно это волновать? А теперь мне интересно, откуда ты знаешь Ренато? У тебя с ним какое-то дело?

– С Д`Отремон? – засмеялся Хуан. – За кого ты меня принимаешь? К тому же у него нет дел, он только приказывает управляющим собирать кровь и пот со своих рабов, и продавать все на вес золота в виде какао, кофе, тростника, табака. Корабли, когда выходят из порта Сен-Пьер, заполнены до отказа его товаром, а потоки золотых монет падают в его сундуки. Ты что, не знала? Разве не ты говорила, что вы друзья детства?

– Друг семьи. Больше друг Моники.

– Я не поверю, что тот приезжает из-за монахини. Злюка, одетая в белое. Смотрит на меня, как на паршивую собаку. Сегодня мне захотелось наорать на нее.

– Ты спятил? Что ты наделал?

– Успокойся. Я ничего не сказал ей. Это она оскорбила меня, потому что я подал ей руку, когда она поскользнулась на краю горы.

– Почему ты не дал ей упасть?

– Она бы убилась.

– И что! – вышла из себя Айме с гневом, который уже не могла скрывать.

– Ты хочешь, чтобы она умерла? Почему ты так ее ненавидишь? – спросил Хуан, неприятно удивленный.

– Не то, чтобы я ненавидела ее. Она моя сестра, иногда я не знаю, что говорю. Дело в том, что Моника раздражает меня.

– Почему она хочет стать монахиней?

– Ты думаешь, я знаю? А почему это тебя волнует?

– Меня? Конечно же не волнует. Для меня важна только ты, а я должен вернуться из-за тебя, чтобы ты стала моей навсегда.

– Я твоя навсегда, Хуан!

– Не так, моя по-настоящему. Я увезу тебя, куда захочу, где никто не будет иметь права смотреть на тебя, и чтобы ты не смотрела ни на кого. Я дам тебе все, что может дать богатый человек – дом, земли, слуг.

– С трудом верю тому, что слышу. Ты предлагаешь брак, Хуан? – спросила Айме, усмехнувшись.

– Брак? – Хуан пришел в замешательство.

– Ты хочешь меня для себя по всем законным правилам. Ты вернешься богатым, чтобы предложить мне богатый дом.

– И кольца, ожерелья и одежду, которой не будет даже у губернатора, и дом больше, чем у Ренато! И все это будет добыто, вырвано у мира моими руками.

– И каким образом? – насмешливо спросила Айме. – Медовый месяц не очень приятен, сидя в тюрьме.

– Ты думаешь, я идиот? – пришел в ярость Хуан.

– Нет, Хуан, – честно ответила Айме. – Я думаю, что нравлюсь тебе и ты любишь меня, что хочешь меня больше всего на свете, и вернешься за мной, поскольку я много значу для тебя. И это делает меня счастливой, очень счастливой.

Страстный, Хуан целовал ее, и она словно позабыла все на свете. Огненные поцелуи были подобны ударам волн о скалы: властными, пылкими, почти звериными.

– Чтобы вернуться, так, как я хочу, мне придется задержаться на дольше, чем на шесть недель, – сообщил Хуан. – Много нужно будет сделать в море, и берегись, если не дождешься меня!

– Как! Это вы, дочь моя?

– Да, Отец, я дождалась, пока все закончится. Мне нужно было поговорить с вами наедине.

– Я послал вам сообщить, что завтра выслушаю вас вместе с другими послушницами.

– Я не могу ждать до завтра. Простите, Отец, но я уже на пределе.

Последние лучи вечернего солнца просачивались сквозь цветные витражи широкого окна, изливаясь в алтарь Девы-Покровительницы бедных. Низкорослый, нервный, седовласый Отец Вивье сделал пригласительный жест бледной послушнице, указав на дверь ризницы:

– Проходите, доченька. Поговорим прямо сейчас, как вы желаете. Говорите.

– Мне нужно, чтобы вы отменили распоряжение. Я хочу вернуться в монастырь, Отец. Пусть для меня откроются двери послушниц. Я хочу постричься поскорее.

– Не думаю, что ваше здоровье достаточно улучшилось, – медленно и серьезно пробормотал Отец Вивье.

– Я чувствую себя отлично, отец. Мое здоровье не имеет значения.

– Может быть, здоровье вашего тела, но как насчет здоровья вашей души, дочь моя?

– Я хочу спасти свою душу! Хочу забыть мир, стереть, утопить! Я в отчаянии и боюсь впасть в искушение!

– Не в таком состоянии души вы должны выбирать свой путь. Вы все еще боретесь со своей человеческой любовью?

– Да, но борюсь тщетно и чувствую, что схожу с ума. Все бесполезно, я не могу убить ее, она живет, воскресает, душит меня! Иногда у меня появляется страстное желание кричать, заявить о ней. Меня терзает ненависть и ревность.

– Разве в таком состоянии можно вручать свою душу Богу?

– Я хочу умереть и родиться заново, хочу слышать колокола, которые бы звонили по страстной и печальной женщине, какой я была в прошлом, и голоса, которые бы говорили: она умерла для мира! Умерла, да, умерла, и пусть этот монастырь станет могилой, куда навсегда погрузится Моника де Мольнар.

– Сколько страсти и высокомерия в этом сердце! Этому сердцу нужно очиститься, чтобы вручить себя Божественному Жениху, это сердце, столь привязанное к миру, должно умереть для него.

– Отец, Отец, не оставляйте меня!

– Никто вас не оставляет. Вам предписано необходимое испытание, а вы его отвергаете.

– Это слишком ужасно, слишком унизительно быть рядом с ним, видеть его. Его улыбку, взгляд, слова – все предназначено для другой. Нет, нет, Отец, я хочу остаться здесь, принять обет.

– Это невозможно. Не человеческая злоба, а божественная любовь может сделать вас достойной надеть эти облачения. А к этому ведет лишь один путь, который вы пытаетесь избежать – путь смирения.

– Вы хотите…

– Не говорите больше, – сурово прервал Отец Вивье. – Вы просили об испытании послушанием. Исполняйте его. Если вы действительно хотите избрать этот путь, то не можете отказаться от послушания. Бог даст вам силу, если Он выбрал вас. – И смягчившись, продолжил: – Если вам нужна духовная помощь, можете приходить сюда каждое утро.

– Я вижу, что вы не понимаете моего жестокого испытания, Отец. Если я останусь в доме, то должна буду завтра уехать из Сен-Пьера.

– Очень хорошо. Пока будете в одиночестве, вы найдете в себе самой силы и яснее сможете увидеть глубину своей души. Все-таки думаю, что вы родились для мира, дочь моя. Есть в вашей душе вещи, которые в жизни могут быть достоинствами, но которые монастырь не прощает и не принимает. Почему бы вам не дождаться окончания этой бури, не связывая себя дорогой, с которой будет свернуть намного мучительнее и труднее? Кроме того, ваше испытание имеет срок. Как можно решить все за несколько дней? Вам нужны месяцы, а может быть и год.

– А если я через год приду в таком же состоянии, Отец Вивье? – страстно умоляла Моника. – Если в глазах будут слезы, в душе – отчаяние, если, как и сейчас, я приду к вам, потому что буду чувствовать, что схожу с ума, если встану на колени перед вами, сложу руки перед алтарем, плача кровавыми слезами и буду вас умолять: Отец, помогите спасти душу. Вы поможете, Отец? Мне нужно это знать, нужно быть уверенной. Через год смогу ли я вернуться?

– Вернетесь, когда найдете покой, дочь моя, когда будете знать, что ваше призвание истинно, – пробормотал священник, глубоко тронутый. – Возвращайтесь тогда, дочка. Если через год вы будете так же думать, как сегодня, ничего больше я вам не скажу, здесь будет ваш дом. Перед вами откроются двери монастыря и навсегда закроются, когда войдете.

– Это все, о чем я прошу, Отец! Благодарю вас!

Моника де Мольнар упала на колени, преклонив голову и сложив руки. На миг показалось, что ее душа впала в еще большее отчаяние, не имевшее названия, окружавшее и сжигавшее ее. Затем она подняла голову, и рука священника протянулась, чтобы помочь ей встать:

– Поднимайтесь, дочь моя, и возвращайтесь в дом. Идите с миром. Ах да, еще кое-что! Оставьте облачения дома. Вернитесь в мир, будто живете в нем. И помните, что пока не произнесли обета, вы не обязаны закрывать сердце. Любить для вас – пока что не грех, как не грех искать и другой путь. Все могут прийти к Богу.

– Я вернусь, Отец. Пусть Его милосердие откроет мне двери монастыря.

Светский и галантный Ренато Д`Отремон улыбнулся сеньоре Мольнар, скрывая легкое нетерпение. Проходили субботние утренние часы, когда они должны были ехать в Кампо Реаль. Прошел уже час, как вещи поместили в экипаж, местные слуги сдерживали великолепного коня Ренато, который нетерпеливо бил копытом.

– Не представляете, Каталина, с каким удовольствием ждет вас моя мать.

– Она очень любезна, очень. Надеюсь, мы не слишком ее побеспокоим. Она ждала двоих, а едут трое.

– Она очень обрадовалась, что Моника сможет сопровождать вас. Моя мать знает вас и любит, словно общалась с вами. Я столько ей рассказывал о вас в письмах! А о Монике даже больше, чем об Айме. Мы были друзьями в юношеские годы. Надеюсь, снова ими станем, когда прибудем в Кампо Реаль. В конце концов, у меня нет другой сестры.

– А вот и твоя Айме, – прервала сеньора Мольнар, увидев приближающуюся дочь.

– Я заставила тебя долго ждать, Ренато? – спросила Айме.

– Теперь уже неважно, – извинил Ренато.

– Поехали немедленно, – заявила Каталина.

– Не думаю, что это возможно, мама, потому что двери спальни Моники закрыты. Девушка ей говорила дважды, и та попросила подождать, а так как нет возможности ей помочь…

– Ну что до меня, то я не тороплюсь.

Ренато окружил Айме горящим, пристальным взглядом преданного влюбленного, и она кокетливо улыбалась. Несмотря на любовь к Хуану, она находила в Ренато особое удовольствие, испытывая на нем власть красоты, и он ее забавлял. Улыбки, гримасы, долгие взгляды, очаровательные жесты – весь арсенал красивой и светской женщины – все это искусно окутало молодого Ренато.

– Выпьешь чашечку кофе, сынок? Я принесу, пока мы ждем Монику, – предложила Каталина и удалилась, оставив жениха и невесту.

– Айме, ты выглядишь странно и прелестно, это совершенно неожиданно. Клянусь, ты плакала, – сказал Ренато, любуясь красивой Айме.

– Плакала я?

– Не буду упрекать тебя в этом. Женской чувствительности позволительно это делать даже из-за пустяка. Думаю, с тобой случались только пустяки, и ты плачешь только из-за капризов.

– Ты действительно уверен, что сделаешь меня счастливой?

– Сейчас, конечно же, нет. Но когда ты навсегда будешь со мной, все будет чудесно. Я предчувствую огромное счастье для нас.

– Неужто ты такой хороший, – избалованно кокетничала Айме. – Прошлой ночью ты рано попрощался, сказал, что вернешься в Кампо Реаль, но не уехал до вечера следующего дня. Могу ли я узнать, как ты провел ночь и утро?

– О! Я отложил поездку и приезжал два раза повидаться с тобой.

– Ответь на вопрос. Чем ты занимался с вечера понедельника до утра?

– Я уладил небольшую формальность, чтобы помочь другу в беде. Другу, с которым ты не знакома, но почему-то верю, что однажды познакомишься. Необычный, но упорно не хочет дружить, хотя я для него друг.

– Как странно! И почему у тебя такое настойчивое желание? На Мартинике нет человека важнее тебя. Тебе незачем искать и добиваться чьей-либо дружбы.

– Уверяю тебя, в этом случае стоит. Речь идет о необыкновенном персонаже, и к тому же, старинном желании моего отца.

– Ты загадочно говоришь. Я не понимаю.

– Чтобы ты поняла, нужно очень много рассказать.

– Нелепо, что она заставляет нас долго ждать, – досадливо пожаловалась Айме. – Какого черта она задерживается?

– Одевает облачение, естественно. Не надо раздражаться, она все равно долго не задержится. А с тобой незаметно бежит время! Я самый счастливый человек на земле, когда рядом с тобой. Пусть задерживается! Не все ли равно!

Каталина Мольнар заскочила в столовую и принесла для Ренато дымящуюся чашку кофе. Он сделал несколько глотков и галантно заметил:

– Я бы сказал вам, что это лучший кофе, который я пробовал в жизни, донья Каталина. Но вы должны попробовать тот, который мы выращиваем в Кампо Реаль. Это не тщеславие. Я уже представляю, каким будет кофе, приготовленный вашими руками.

– Льстец! За добрым словом дело не станет.

– Это не только хорошие слова, я говорю искренне.

– Я знаю, сынок, уже знаю, – сердечно согласилась Каталина. Старые часы пробили семь долгих ударов и сеньора Мольнар возмутилась. – Иисус, уже семь, а мы намеревались выехать на рассвете! Пойду посмотрю, что с Моникой.

– Думаю, что она уже идет, мама, – прервала Айме; и с явным удивлением воскликнула: – Черт побери!

– Ты сняла облачение, дочка! – Каталина тоже удивилась.

– Я подумала, это более подходящее для поездки, – объяснила Моника несколько сдержанно.

Она дошла до середины столовой, опустив голову, ни на кого не глядя. На ней было черное платье с высоким воротником, длинные рукава, широкая юбка, напоминающая монашеское одеяние, но изящная шея высилась обнаженной, поддерживая грациозную голову, светлые волосы, причесанные в две косы, оборачивавшие голову надо лбом, как диадема из старинного золота. В туфлях с каблуком времен Людовика XV она казалась изящнее, более высокой, гибкой и ловкой.

– Да благословит тебя Бог, душа моя! Не представляешь, как ты обрадовала меня. Кажется, ты пришла в себя, – радостно и взволнованно заявила Каталина.

– Не все ли равно, один наряд или другой, мама? Это все равно не меняет моего решения.

– Ты очень красивая, – вмешался Ренато, тоже удивленный. – Тебе очень идет эта прическа и платье.

– Оно все равно почти монашеское. Думаю, не стоило менять одежду, – язвительно и с досадой не одобрила Айме.

– Мое желание не меняться остается в силе.

– Не могу согласиться со всеми вами, – возразил Ренато. Ты ничем не похожа на «сестру Монику», а еще меньше на красивую и веселую девушку, вышедшую на берег в монастыре Марселя. Но изменение привело к лучшему.

– Благодарю тебя за любезность, но не нужно этого повторять. Твоя невеста справедливо сказала: это почти монашеское облачение. И оно ни в чем не изменило моих мыслей и чувств. Я страстно желаю принять постриг, всегда смотри на меня как на послушницу, которая не любит человеческую лесть.

– Прости меня, я не хотел тебе льстить, но я был искренним, – извинился Ренато, немного смущенный поведением Моники. – Вижу, был неловок. Хорошо, мы ждали только тебя, карета готова, и если у вас нет больше никаких дел…

– В путь, сынок, в путь, – распорядилась Каталина. – Познакомимся, наконец, с твоим Кампо Реаль.

Широкая и удобная, хорошо подготовленная для пассажиров закрытая карета приняла путешественниц Каталину и Монику. Айме задержалась у дверей старинного дома, словно на нее подул с моря ветер, насыщенный селитрой и йодом, и это невыносимо взволновало ее. Виднелся широкий голубой океан, блиставший, как сапфир. Она вздрогнула, почти ощущая человеческое присутствие Хуана-пирата. Так она называла его в своем воображении с того момента, как увидела его уходящим, обещавшим ей богатство.

– Ты не поднимешься? – торопил Ренато.

– О, да! Конечно. Я смотрела на море. Сегодня оно очень беспокойное.

– И когда это оно спокойное на нашем берегу?

– Никогда, конечно. Из Кампо Реаль не видно моря, не так ли?

– Нет. Из дома не видно, потому что его скрывают горы. Но оно довольно близко. Надо спуститься по ущелью, где заканчивается наша долина, потому что центральная часть имения, то, что первоначально было Кампо Реаль, это всего лишь долина между высокими горами, что-то вроде мира, отгороженного от всех. Поэтому его и называют раем. Он защищен от ураганов и сильных ветров, его пересекают более сотни ручьев, спускающихся с гор. Поэтому нет земли более плодородной. Сколько цветов, какие восхитительные фрукты! Короче, больше я не буду говорить о Кампо Реаль, поскольку вы увидите его сами.

– Но оттуда не видно моря, – жалобно вздохнула Айме.

– Видно тростник, который как зеленое море, сладкий, а не горький, и без какой-либо опасности. Не думаешь, что это предпочтительней?

– Я скажу тебе, иногда море прекрасно своей дьявольской силой, жестокостью, и своей солью. Ты никогда не пресыщался медом, Ренато?

– Признаюсь, нет. Я неисправимый сладкоежка. Пожалуй, пойдем, потому что Каталина уже теряет терпение, Моника заставила ее долго ждать.

– Моника, Моника – это тихий ужас, когда она без облачений. Точно знаю, что ты находишь ее прекрасной, а мне она кажется смешной. Не пойму, зачем она покинула монастырь.

– Твоя мама объяснила, что с ее здоровьем не все ладно, но в Кампо Реаль она поправится. Я уверен.

– Айме! – позвал из кареты голос Каталины.

– Пойдем, мы слишком злоупотребляем терпением и добротой твоей мамы, – сказал Ренато. Затем, повысив голос, приказал слуге:

– Бернардо, мою лошадь.

Он отошел на несколько шагов, оставив Айме, которая продолжала смотреть неспокойный взглядом на море, при этом ее маска притворства исчезла. Она ничего не надеялась там увидеть, хорошо зная, что белый парус корабля, о котором она мечтает, находится далеко. Комок печали поднялся у нее в горле, но Ренато Д`Отремон вновь предстал перед ней, печаль сменилась улыбкой, и она согласилась:

– Поехали, как пожелаешь.

16.

– Мой Ренато!

– Мама…

Жадно, словно часы отсутствия были долгими годами, София Д`Отремон прижала сына к груди, немного отстранила, глядя на него с улыбкой волнения и гордости, которая появлялась каждый раз при его виде. Она спросила:

– Путешествие было благополучным? Вы сильно задержались. Я уже стала волноваться.

– Чтобы не утомиться, мы ехали медленно, а кроме того, смотрели на пейзаж. Вот они. Не думаю, что нужно знакомиться.

– Ни в коем случае, – отказалась Каталина, приблизившись. – София, очень рада снова приветствовать вас.

– Добро пожаловать, Каталина. Скажу больше: добро пожаловать всем вам в наш дом. И которая из них Айме?

Она с волнением посмотрела на Монику, как бы оценивая ее целомудренную красоту. Какой красивой и величественной она казалась в своем черном платье! Чистый лоб под светлыми косами, глубокий взгляд, нежное и серьезное выражение лица. София созерцала изысканную и совершенную Монику, но та улыбнулась, и мягко отошла в сторону, пояснив:

– Я Моника, сеньора Д`Отремон. Вот Айме.

– О! – удивленно ответила София. – Ты тоже очень красивая, – затем приветливо воскликнула: – Дочь моя, думаю, могу ее так звать, правда?

– Конечно, мама, – весело вмешался Ренато. – И мое единственное желание, чтобы ты как можно скорее смогла это сделать. Чтобы не ждать, я с каждым днем планирую ускорить свадьбу.

– Об этом я и говорю. Зачем ждать? – утверждала Каталина.

– Мама… – слабо упрекнула Айме.

– Не смущайся, дочка, – извинилась София. – Сеньора Мольнар сказала именно то, что и я думаю. Зачем откладывать счастье? Мой сын тебя любит, и как он говорит, ты отвечаешь ему взаимностью. Тогда нет препятствий для свадьбы, которую мы немедленно желаем отпраздновать.

– Немедленно? – почти возмутилась Айме.

– Ну это такое выражение. Я имею в виду необходимое время, чтобы приготовиться, потому что единственное затруднение, которое бывает в таких случаях – то, что люди не слишком хорошо друг друга знают, но в вашем случае этого нет, вы же друзья детства. – Затем обращаясь к сеньоре Мольнар, призналась: – У вас очень красивые дочери, Каталина, обе прекраснейшие. Каждая по-своему мне кажется совершенной.

– Вы очень любезны, София, – поблагодарила Каталина.

– Любезной была природа, щедро их одарив. Об Айме я уже имела представление, но Моника чрезвычайно меня удивила, и я едва понимаю, почему вы хотите запереть в монастыре подобное очарование. Ах! Янина. Подойди…

Из полутьмы широкой галерей с бесшумностью тени медленно приблизилась Янина. Одета она была как другие горничные, смотревшие издали и с близкого расстояния на путешественниц: широченная юбка, облегающий верх, круглый ворот, завершенный широким кружевом и типичный хлопчатобумажный платок, покрывавший голову по моде местных женщин. В ушах были массивные золотые серьги, а ожерелье с искусно обработанным кораллом и жемчугом скрывало шею. На ней были чулки из шелка, а на ногах отличная обувь. А руки, тщательно ухоженные, раскрывали ее истинное место в доме. Ее молчаливое присутствие вызвало любопытство в глазах Каталины и Айме. Поняв это, София пояснила:

– Янина – моя крестница. Приемная дочь, как говорят. Она позаботится встретить вас лучше, чем я, потому что, к сожалению, у меня слабое здоровье, так что весь дом в ее руках. – Затем официально представила: – Янина, это Айме.

– Очень приятно, – холодно поприветствовала Айме.

– Это для меня удовольствие и честь. Как вы? Поездка была благополучной?

– Великолепной, дочка, великолепной, – поблагодарила Каталина любезность метиски. – Но признаюсь, что больше не могу. Столько часов в повозке.

– Отведи их в комнаты, Янина, – распорядилась София. – Хотя подожди-ка. Думаю, что могу с вами пойти.

– Обопрись на меня, мама, – предложил Ренато.

– Не нужно вовсе, чтобы вы беспокоились… – начала извиняться Айме.

– Наоборот, дочка, – прервала София. – Я не хочу лишать себя этого удовольствия. Надеюсь, комнаты вас порадуют. Мы приложили немалые усилия. Пойдем?

– Мы зовем это плантатором; после знаменитого ром-пунша это самый лучший напиток на земле, – жизнерадостно объяснял Ренато. – И до сих пор он кажется мне самым подходящим для этого климата. Но прежде всего это вещь местная. В Сен-Пьере его мало пьют. Сок ананаса с белым ромом – прекрасное дополнение к милостям земли, которые мы будем сейчас есть. Вы поможете им обслужить себя, Янина?

Янина ответила кивком головы и исчезла за широкой дверью. Они были в той стороне галерей, которая прилегала к столовой, где в соответствии с обычаями Мартиники проходило долгое распитие аперитивов и коктейлей, прежде чем сесть за стол. Слуги цвета эбонитового и черного дерева двигались, привозя и увозя тележки, нагруженные бутылками спиртных напитков. В больших стеклянных кувшинах подавались прохладительные напитки, фруктовые соки, крепленые ромом, а на серебряных подносах, среди других сладостей, находились маленькие жареные кушанья, наполненные различными специями, как символ дружбы и доброжелательности Франции на Антильских островах Мартиники и Гваделупе.

– Полагаю, это вы уже попробовали, – заметил Ренато.

– Конечно, – отозвалась Айме. – Ты с нами обращаешься, как с иностранками.

– Воспеваю Несравненная, ты впервые ступаешь по моему маленькому королевству – вот так я бы хотел к тебе обратиться, Айме. Моя цель – сделать Кампо Реаль новым миром, небольшим, но миром, в конце концов, и этот мир приветствует вас всем лучшим, что у него есть. Вот новый коктейль моего изобретения.

– Что это? – с любопытством поинтересовалась Айме.

– Разновидность плантатора: сок ананаса, но с шампанским вместо рома. Как ты его находишь?

– Фантастика! Лучшее, что я пробовала в жизни.

– В таком случае, назовем его твоим именем, Айме, и когда его будут пить наши внуки, то будут поднимать тост в твою честь. – Послышался шепот и одобрительный смех, в то же время по указанию Софии все стали проходить в роскошно обставленную столовую особняка Кампо Реаль.

Великолепный обед приближался к концу. Все прошли в следующую гостиную, чтобы выпить спиртное и кофе. Чтобы познакомиться с Мольнар приехали владельцы соседних усадеб. Пользуясь случаем, пока никто не видит, будто спасаясь, Моника сбежала от всех, спустилась по каменным лестницам, пересекла сад и ушла прочь от дома. Казалось, она изнывала, задыхалась среди роскошных стен, обитых коврами, украшенных потолков, как будто это все из другого мира и среды. Она больше не могла. Под парами горячительных предательских напитков в ней зажглись тысячи образов, а вместо крови по венам бежал огонь. Она больше не могла выносить присутствие Ренато. Не могла видеть рядом с Айме его глаза, воспламененные от любви и страсти. Не могла выдерживать лицемерную улыбку, которой Айме, казалось, отвечала на его страстную и слепую любовь.

Она прошла плантации какао, платановую рощу и остановилась среди гибких стволов кокосовых пальм, обратив свой взор на зажженный перед хижиной огромный костер. В этом далеком мирке тоже был праздник. Как и наверху, где ароматные напитки передавались из рук в руки, толстые черные пальцы стучали по барабанам. Это была дикая, монотонная и горячая музыка. Музыка, вырванная из сердца Африки, теперь звучавшая на антильской земле, имела новое значение: дух первобытной природы, неукротимых страстей, под ритмом которой раскачивались в чувственном танце черные тела. И измученная душа послушницы вздрогнула. Испуганная, она молитвенно сложила ладони:

– Боже, Боже. Дай мне мужество, дай сил. Вытащи меня из всего этого. Верни в монастырь. Боже, верни меня в монастырь.

– Моника! – воскликнула Айме, с огромным удивлением приближаясь к сестре.

– Айме! Что ты здесь делаешь? Что тебе нужно? – забеспокоилась Моника, очнувшись от задумчивости.

– Черт побери. Именно у тебя я и собиралась спросить. Что ты здесь делаешь? Это не твое место. – Затем язвительно проговорила: – Невероятно, чтобы тебе это нравилось.

Она обернулась и увидела сквозь деревья длинный ряд черных женщин, громадной змеей вьющихся вокруг костра. Они были почти обнажены. В красноватом свете их смуглые тела блестели от пота. Вдруг вышли мужчины. У них тоже были обнажены торсы, подняты вверх рабочие тесаки, на лезвиях которых подрагивал, словно кровь, отблеск костра.

– Это завораживает меня, в конце концов, мы сестры, – все также насмешливо подчеркнула Айме. – В нас есть что-то общее, очень даже заметное. И может быть, именно это.

– Почему ты оставила Ренато? Где? Почему? – уклонилась Моника, не обращая внимания на язвительность сестры.

– Не беспокойся о нем. Он доволен жизнью, попивает прохладительные напитки и шампанское. Каким ребенком, каким смешным иногда мне кажется он! О! Не трудись возмущаться. В любом случае я выйду за него замуж. Я не буду пренебрегать такой партией. Он действительно самый богатый человек на острове.

– И только из-за этого?

– Из-за этого и из-за всего остального, Святая Моника.

– Не называй меня так! – взорвалась возмущенная Моника.

– Я знаю, ты не заслуживаешь это имя. Тебе нравится этот дикий спектакль, ты предпочитаешь любоваться им, а не Ренато, твоим Ренато.

– Он не мой, и ты не должна его так называть!

– Конечно, он не твой. Я и это знаю. Твоим он никогда и не был. Ты позволила уступить его; но на самом деле ты ничего мне не дала, потому что у тебя ничего и не было. Выбирал он, и он выбрал меня. Что ты хочешь, сестра? Звучит не очень. Пойдем же, мама спрашивала, и я пошла тебя искать. Один раз мне выпала роль заставить вернуть заблудившуюся овцу, но если я слишком задержусь, то хватятся нас обеих.

– Ты возвращайся, твое присутствие важно!

– Даже не думай. Там есть еще два гостя. Ренато будет тебе очень благодарен, если ты их развлечешь. Его раздражает все, что заставляет отвлечь от меня. Конечно, меня это не волнует, и я бы предпочла остаться здесь. Впервые вижу что-то интересное в Кампо Реаль, потому что мумия свекрови и дом, покрашенный в пурпурный цвет, навевают на меня скуку, – Айме мягко засмеялась и насмешливо возразила: – Не смотри на меня с таким ужасом. Именно так я думаю. Это можно выдержать только месяц в году. Остальное время мы будем проводить в Сен-Пьере. Уверяю тебя, скоро начнется отделка дома в столице по моему усмотрению. У меня уже есть слово Ренато. Тебя это удивляет?

– Ты ничем меня не удивишь. Но послушай, Айме, ты не сделаешь несчастным Ренато. Я тебе этого не позволю!

– Я буду делать то, что мне хочется, ни ты, и никто другой…

– Айме, Айме! – прервал издали голос Ренато.

– А вот и он. Пошел искать меня, – отметила удовлетворенная Айме. – Не может без меня. Не может жить без меня. Понимаешь? Он, а не ты, дает мне на это все права.

– Айме, Айме! – снова позвал Ренато, теперь уже ближе к сестрам.

– Я здесь, Ренато.

Айме заботливо выбежала навстречу, в то время как Моника шагнула назад за большие деревья, пытаясь остаться незамеченной под покровом темноты. Нет, сейчас она не могла вытерпеть его присутствие, эту сильную пытку чувств, терзавшую словом и голосом другой женщины; душевную пытку каждым нежным словом, заботливым жестом, каждым проявлением любви, о которой она тщетно мечтала.

– Айме, дорогая, что ты здесь делала? – ласково упрекнул Ренато.

– Ничего особенного, дорогой. Вышла подышать свежим воздухом, и услышав вдалеке музыку, увидев блеск костров, я приблизилась, но не слишком.

– Это не для тебя, Айме, – Ренато взял ее под руку, скользнув рукой кабальеро по ее коже, ощущая телом и душой влияние ночи, дикой и сладостной земли, движение блестящих полураздетых тел, видневшихся издалека в самом похотливом танце. Он предложил: – Пойдем отсюда, Айме.

– Тебе не нравится смотреть на их танец? Подожди минутку. Ты не знаешь, что значит этот танец? А я знаю. У меня была кормилица-негритянка. С самого детства она баюкала меня таким песнями. Песня первозданная и однообразная со вкусом далеких миров, песня с буйным нравом – песня любви и смерти.

Айме подумала о Хуане со страстным желанием, воспламенившим губы, с волнением, которое мурашками пробежало по коже. Хуан… дикий, словно непокорное море, которое охватывало горящий остров, сжимало и обволакивало в своих свирепых ласках, словно хотело похоронить, затопить, покончить с ним навсегда, разбиться наконец об острые скалы или поцеловать его в короткие белые песчаные берега. Хуан… пират, безумец, поклявшись вернуться богатым, уехал, чтобы изменить свою жизнь, когда откупится заработанной кровью монетой.

– Пойдем, Айме, – нежно и ласково умолял Ренато. Его рука мягко сжимала талию, губы искали для сдержанного и нежного поцелуя, незначительного прикосновения, которое она чуть не отклонила, но в конце концов приняла, закрыв глаза, словно скатилась невидимая слеза.

Касаясь друг друга, они шли под деревьями. За ними следовала Моника таким легким шагом, что под ногами не хрустели даже сухие листья, ее терзаемая душа мучилась, в то же время как голоса негритянского праздника слышались все слабее – это были те же песни, которые она слышала с колыбели.

– Ты довольна, Айме? – робко спросил Ренато.

– Ну конечно, глупый, разве не видишь?

– Мы поженимся как можно скорее. Наши матери этого желают. Нет причин ждать. Или ты не уверена в своей любви?

– А ты уверен в своей, Ренато? Посмотри, я привередливая, не всегда в хорошем настроении. Возможно, иногда я буду наслаждаться тем, что буду злить тебя. Так я выражаю свою любовь.

– В таком случае я должен принимать за любовь твои причуды?

– Естественно. Чем больше я буду требовать и докучать тебе, тем сильнее буду любить тебя. Чем меньше логики ты будешь находить в моих рассуждениях, тем еще больше я буду в тебя влюблена. Но конечно же, ты должен любить меня также, чтобы это выносить. Если не сходишь по мне с ума.

– Я схожу с ума, Айме! – страстно уверил Ренато.

– Вот за это я тебя и обожаю.

Теперь она бросилась ему на шею, снова и снова ища его губы. Оставив позади густую рощу, они ступили на песчаные тропинки сада, и перед ними возникла беспокойная тень со словами извинения:

– Простите, что прерываю…

– Янина! – взорвался раздосадованный Ренато.

– Простите. Сеньора послала за вами. Гости уходят, о вас спрашивают. Мне следует сказать, что не нашла вас?

– Вы не должны говорить ложь, – ответил Ренато, с трудом сдерживая недовольство. – Мы немедленно идем попрощаться с ними.

Быстрым шагом они направились к дому. Янина смотрела на них, остановившись в нерешительности, подняла голову и ее черные глаза разглядели в темноте Монику де Мольнар, которая сделала несколько шагов и дошла до каменной скамейки, бессильно опустилась на нее и закрыла лицо руками. Без малейшего шума Янина приблизилась к ней и холодно спросила:

– Вам плохо? Не можете вытерпеть это зрелище?

– А? Что вы говорите?

– Вы шли за ними. Нет, не трудитесь отрицать, я прекрасно видела. Если вам не слишком плохо, вам нужно пройти в гостиную. Там тоже заметили ваше отсутствие, и могут быть пересуды.

– А вам какое до этого дело? – вскипела разъяренная Моника.

– Лично мне, конечно, никакого, – ответила Янина с мягкой усмешкой. – Я лишь слежу за спокойствием сеньоры Д`Отремон. Врач запретил ей сильные волнения. Ей нужно жить в покое и чувствовать себя счастливой. В Кампо Реаль может загореться дом, но ее не надо вмешивать в это. Я все делаю ради этого, и сеньор Ренато это знает. Здесь имеет значение только сеньора Д`Отремон, понимаете?

Бледная и разъяренная Моника выпрямилась, в глазах сверкали молнии. Но перед гневом, готовым вот-вот выплеснуться, метиска покорно склонила голову и искренне предложила:

– В остальном, сеньорита Мольнар, хоть и предполагаю, что вас это не интересует, хочу сказать, что вы можете рассчитывать на меня и мое искреннее желание помочь, если это понадобится вам когда-нибудь.

– Никогда не рассчитывала ни на кого, кроме себя, сеньорита! – злобно отказалась Моника.

– Просто Янина, – пояснила метиска мягко и покорно. – Я всего лишь доверенная служанка, надежная и верная сеньоре Д`Отремон. А теперь, с вашего разрешения. Я должна быть с хозяйкой, когда гости расходятся.

Моника пылала от гнева, слезы высохли, она выпрямилась, почувствовала вдруг себя сильной и гордой и твердым шагом направилась к каменной лестнице.

– Дорогая, шесть месяцев – это слишком, – возразил Ренато.

– Ты думаешь? – хитро засомневалась Айме.

– Конечно да, и я взываю к мнению наших матерей. Почему бы нам сразу не начать? Огласить в церкви, собрать необходимые бумаги и когда все будет готово, повенчаться.

– Сколько это займет?

– Я не знаю. Четыре недели, пять, шесть.

– Не более? Но это невозможно, дорогой Ренато. За пять или шесть недель не может быть готово мое приданое невесты. Даже если обезуметь за шитьем, нам понадобится примерно шесть месяцев, о чем я и говорила.

– О приданом невесты не беспокойся, – вмешалась София. – Это был один из моих подарков, и так как подошел случай, лучше сказать сразу. Твое приданое невесты самое красивое, о котором можно только мечтать, оно будет здесь как раз в это время, четыре, пять, самое большее шесть недель.

– Мама, дорогая, думаю, теперь понимаю тебя, – воскликнул Ренато, очень довольный.

– Конечно, сынок, – согласилась София. Затем, повысив голос, позвала: – Янина!

– Вы звали, крестная? – приблизившись, спросила метиска.

– Да, принеси книгу, где мы записываем заказы, отправляемые во Францию, будь так любезна.

– Да, крестная, немедленно.

Молчаливая, прилежная, быстрая, с характерной деловитостью и тактичностью, в которой было столько нескромного, Янина поторопилась вложить в руки сеньоры Д`Отремон просимую книгу. Прошло уже несколько дней со дня приезда семьи Мольнар в Кампо Реаль, все сидели по-семейному: пылкий Ренато, Айме, прикрывающаяся кокетством и жеманством, сеньора Мольнар, скромная, и улыбчивая, пытающаяся сотворить чудо, признавая правоту каждого, бледная, молчаливая, напряженная Моника Мольнар ловила каждое слово, жест, как бы следила за жизнью маленького мира, где господствовала со своим вялым больным видом София Д`Отремон, с притворным снисхождением утонченного воспитания.

– Именно так. Заказ был сделан почти месяц назад, – подтвердила София, сверившись с книгой. – В тот же день, когда ты говорил мне об Айме и любви к ней.

– Правда, мама? – сказал Ренато, приятно удивленный. – Дело в том, что ты угадала мои мысли! Именно этого я и хотел.

– Угадывать мысли – что еще остается матери, любящей своего единственного сына, – в порыве нежности заметила София. Затем, обращаясь к будущей невестке, спросила: – Итак Айме, о чем ты задумалась? Сложностей с приданым уже нет. Это ведь было единственным, чтобы ждать шесть месяцев до счастливого дня свадьбы?

– Возможно, Айме не уверена в своих чувствах, – подсказала Моника, которая не смогла подавить порыва.

– Что ты говоришь, Моника? – удивилась София.

– Говорю так, потому что она может сомневаться. Иногда нужно время, чтобы осознать ошибку, – мягко намекнула Моника.

– Ты полностью ошибаешься! – взорвалась Айме. – В моих чувствах нет сомнений. Ни у меня, ни у Ренато. И для того, чтобы ты не толковала вещи по-своему, я решила – мы поженимся, когда ты хочешь, Ренато, когда хочешь! Через пять недель? Хорошо, через пять недель я буду твоей женой!

Айме, со сверкающими, как у кошки, глазами, готовая прыгнуть, чтобы изо всех сил бороться, ответила на слова Моники, когда пронеслось грозное дуновение над семейным собранием. София Д`Отремон смотрела на нее удивленно и растерянно. Янина сделала шаг, словно собиралась поддержать ее, побледневший от гнева Ренато с усилием сдерживался, а Каталине Мольнар удалось наконец-то произнести слова, которые от ужаса застряли в горле:

– Моника, Моника, ты сошла с ума, дочка? Почему ты так говоришь?

– Разве не потому что меня ненавидит? – не сдержалась Айме. – Она ненавидит меня, презирает!

– Мне кажется, никто из них не знает, что говорит, – примирительно вмешалась София. – Они разгорячились без причины. Конечно же, Моника поддалась порыву.

- Думаю, ты должна объяснится с сестрой, Моника, – решительно и сурово посоветовал Ренато.

Моника не могла больше выносить овладевшее ею напряжение и, не сказав ни слова, убежала.

– Моника! Моника! – позвал Ренато, глубоко пораженный.

– Не ходи за ней, Ренато. Не обращай на нее внимания. Разве недостаточно того, что я здесь и готова радовать тебя? Оставь ее, оставь!

– Твоя невеста права, сын мой. Послушай, и займись ею, ведь она очень огорчена несдержанностью сестры.

– Я хочу всем напомнить, что Моника больна, а более всего нервами, – вступилась Каталина, с благородным усердием уменьшая важность столь неприятного поступка. – Уверена, она не хотела этого говорить. Но бедняжка плоха, она не ест и не спит.

– Вы обязательно должны были пойти к ней, Каталина, и сказать то, что уместно. Конечно, не слишком сурово, – снисходительно посоветовала София. – В самом деле, ваша красивая дочь не выглядит здоровой, а наша обожаемая Айме заставила слишком долго упрашивать себя. Не кажется ли тебе, дочка, что кроме грубости, твоя сестра поступила хорошо и помогла тебе решиться?

Айме с усилием сдержалась и улыбнулась, вернув себе ангельскую маску, которую в мгновение гнева сняла, и ответила с ложной скромностью:

– Я решилась, донья София. Мы спорили только о дате. Я так счастлива, будучи невестой Ренато, и больше ничего не хочу.

– Цветы красивы, но давать плоды – это природное назначение дерева. Помолвка – это как весна. Ты еще ребенок, чтобы понимать некоторые вещи. Тем не менее, подумай, что я больна, не молода, и последнее мое желание – укачать на руках внука. Пусть эта свадьба будет как можно скорее.

Ренато взял в руки ладони Айме, но не улыбался. Он смотрел на нее серьезно и проницательно, как будто хотел проникнуть до самых потаенных ее мыслей, впервые столкнувшись с загадкой в душе женщины, с которой отождествлял все свое счастье. Но это был не вопрос, а обещание, соскользнувшее наконец с губ:

– Я буду жить ради того, чтобы сделать тебя счастливой, Айме.

Перед возвышающимся распятием маленькой церкви Кампо Реаль, на коленях, со сложенными руками и склоненной головой, Моника тщетно искала слова для молитвы. Возносились ее скорбные и мятежные мысли:

– Прости, Боже, прости!

К молитве на губах примешивалась горькая пена злости и ревности; черное небо ее внутреннего мира озарялось молниями различных чувств:

– Это не из-за ненависти, это из-за любви. Но моя любовь тоже виновата. Моя любовь хуже ненависти!

Она была одна под нефом крохотного храма. Толстые стены Божьего Дома были побелены известью, стебли прохладных тропических вьющихся растений цеплялись за неотшлифованные колониальные своды. Рядом с алтарем находились бархатные скамейки для преклонения колен семьи Д`Отремон. Далее шли длинные деревянные скамьи для батраков и слуг. Именно сейчас ни хозяева, ни слуги не заглядывали в высокие двери. Сложив руки, хрупкая, одетая в черное женщина в одиночестве молилась и плакала. Словно тень, за ней наблюдал Ренато Д`Отремон.

– Боже, не дай сорваться с моего языка грубости. Дай мне силы промолчать и смиренно опустить голову перед несправедливостью.

У нее побежали слезы, но тут же высохли, соприкоснувшись с горячей кожей. Какое-то предчувствие заставило ее вздрогнуть. Она почувствовала, что ее окутывает жар взгляда. Рядом кто-то наблюдал за ней. Она резко обернулась и ее затрясло.

– Ренато! Нет, нет!

Моника хотела скрыться. Попыталась сбежать, ускользнуть от Ренато. У нее не было сил противостоять его взгляду, она не могла слышать упреков. Ей хотелось избежать этой пытки. Он пересек маленький храм и последовал за ней, преградив путь:

– Ты убегаешь, словно увидела демона. Почему?

– Я тебя не видела. Я закончила молиться и…

– Не лги! – перебил Ренато. – Прости, если кажусь тебе резким и грубым, но мы друг другу всегда доверяли. Ты была для меня сестрой, и на самом деле мы вскоре породнимся.

– Братья и сестры бывают только по крови! – возразила Моника, уязвленная упреком Ренато.

– Вижу, сестрой ты не хочешь быть, поэтому и хочу поговорить с тобой.

– Не стоит. Я не буду больше докучать. Думаю, завтра я уеду в Сен-Пьер и буду ждать дома маму и Айме.

– Тебе так плохо в моем доме? Неприятно мое присутствие? Поскольку думаю, что это не из-за моей матери, которая осыпала тебя знаками внимания и до сегодняшнего дня была очарована тобой, а… – и он остановился, сердечно спрашивая: – Моника, что с тобой? Я видел, как ты плакала. Только слепой не поймет, что ты еле сдерживаешь слезы. Ты переживаешь, вижу, что переживаешь, но почему? Из-за кого?

Неимоверным усилием Монике удалось сдержать свой пыл. Проявляя огромную волю, она проглотила в горле свернувшийся змеей комок слез, сжала кулаки так, что ногти впились в кожу, лицо успокоилось, и чудом она нашла оставшуюся где-то у нее силу, чтобы ответить холодно и вежливо:

– Ты так любезен, беспокоясь о моих слезах. Не придавай этому значения, это беспокойство и тоска по покою монастыря, уверяю тебя, только это.

– Дело в том, что ты выразилась таким образом, что… – опроверг Ренато.

– Что не могла никого обидеть, – еле сдерживалась раздраженная Моника. – Я ограничилась вопросом к сестре, уверена ли она в своем чувстве. Думаю, в браке предпочтительней раскаяться на час раньше, чем минуту спустя.

– Действительно, но почему Айме должна раскаиваться? На чем основаны твои домыслы, что я недостоин ее?

– Я никогда так не говорила! – горячо отрицала Моника.

– Не обязательно говорить то, что и так ясно, – горько посетовал Ренато. – Есть что-то во мне, что тебе не нравится. Ты совершенно переменилась, перестала со мной дружить, когда поняла, что я влюблен в нее. Это правда. И проясним наконец: с тех пор, как ты вышла из монастыря, за те несколько раз, что мы виделись, ты общалась со мной холодно и неприязненно, почти с ненавистью. Почему? Что плохого я сделал? Ведь ничего же, да? Что ты имеешь против меня, кроме страха, что я сделаю счастливой твою сестру? Какие ты видишь во мне недостатки? Какие во мне есть изъяны?

Сдерживая эмоции, Моника молча посмотрела на него. Оставаясь спокойной и холодной, она сотворила чудо, скрывая правду, которая ударами сердца, казалось, била ей в виски. С чем-то похожим на улыбку, она вежливо ответила:

– Ренато, то, что ты говоришь – это ребячество. Кто может найти в тебе изъян? Ты самый богатый человек на острове, самый важный после губернатора, и даже важнее его для большей части людей. У тебя есть имя, состояние, молодость и таланты. Разве не к этому стремилась бы любая женщина?

– Ты или слишком меня хвалишь или жестоко насмехаешься. Если у меня есть все это, тогда что ты имеешь против меня?

– Ничего, Ренато. Что я могу иметь? Мы живем в разных мирах, а этот мир не мой. Поэтому многие не понимают меня, и ты в первую очередь. Забудь обо мне, пусть забудут все. Позволь мне вернуться в Сен-Пьер, и будь счастлив, безмерно счастлив, я желаю тебе этого. Забудь обо мне, Ренато. Это все, что ты должен сделать.

– Моника, Моника! – позвал Ренато, видя ее удаляющийся шаг.

– Ренато, что с тобой? Что происходит? – спросила Айме, заботливо приближаясь к жениху. – Ты расстроен, бледен, но не стоит. Ты не должен обращать внимания на то, что она тебе сказала.

– Я говорил с Моникой.

– Я знаю. Видела, как она пробежала. Я искала тебя, потому что решила, что ты бы пошел за ней, я не выношу, когда она клевещет на меня.

– Клевещет? – удивился Ренато. – Она ничего не сказала о тебе. Что она могла сказать? Что я, по-видимому, не удовлетворяю ее в качестве зятя.

– Она так сказала? – воскликнула Айме в крайнем изумлении.

– Это было слишком очевидным, чтобы я этого не понял. Полагаю, она не находит меня достойным твоей любви и ей досадно, что ты меня любишь.

Айме усиленно сдержала насмешливую улыбку, которая уже играла у нее на губах, и глубоко вздохнула, чувствуя себя уверенной, наслаждаясь, как никогда, ситуацией, чтобы полновластно вершить три судьбы по своей прихоти, и снисходительно упрекнула его:

– Мой дорогой Ренато, не могу поверить, что не знаешь своих достоинств, ты придаешь глупостям Моники слишком большое значение.

– Это ты первая придала им значение, а не я. Если это глупости, почему же ты так рассердилась?

– Я лишь слабая женщина. А ты наоборот, сильный, мудрый и умный мужчина. Было бы лучше, если бы ты забыл о выходках Моники.

– Именно об этом она попросила: забыть ее и позволить ей завтра вернуться в Сен-Пьер, чтобы уже там ждать ваше возвращение.

– Мне это кажется своевременным, но пусть она едет не одна. Лучше нам вернуться втроем, уладить там дела, пока ты улаживаешь здесь свои и велишь поскорее отремонтировать дом в столице, где у нас будет медовый месяц. Через пять недель мы поженимся, а Моника вернется в монастырь – единственное подходящее для нее место. Пусть примет, наконец, монашеский постриг, пусть даст обет. – И весело, больше насмехаясь, заявила: – И пусть молится за нас и наши грехи, раз уж выбрала такой путь, чтобы попасть на небо.

– Ты тоже уедешь? Оставишь меня?

– На несколько дней, глупенький. Так нужно. Если мы решили пожениться, то нужно уладить тысячу вещей. Если мы официально помолвлены и поженимся, то не очень хорошо жить и спать под одной крышей. Тебе так не кажется?

И она поцеловала его долгим горящим поцелуем, закрыв глаза, возможно, представляя себе другие губы, и Ренато, на секунду охваченный этим водоворотом, ответил ей на огненный поцелуй, прошептав:

– Айме, жизнь моя!

– А теперь благоразумие, – посоветовала Айме, возвращаясь в прежнее состояние. – Распорядись, чтобы завтра нас отвезли в Сен-Пьер. Я скажу это маме и… – Она прервалась, увидев в нескольких шагах Янину, и не сдержала удивленный возглас: – Ах!

– Сеньора София ожидает сеньора Ренато в своих покоях, – сообщила метиска, принимая скромный вид. – Она попросила, чтобы вы пришли немедленно.

– Вы испугаете любого, – зло пошутила Айме. – Что вы надеваете на ноги, чтобы ходить, как кошка?

– Мое желание служить семье Д`Отремон, сеньорита. Поскольку в этом доме пока что было нечего скрывать…

– И тем более нет этого сейчас, Янина, – сделал замечание Ренато. – Вы можете опустить намеки.

– Простите, сеньор. Я лишь сказала…

– Я прекрасно слышал, что вы сказали. И не хочу говорить об этом, так как я полностью прояснил этот вопрос. Нет тайн, но не обо всем можно говорить с прислугой.

– Что? – удивилась Янина.

– Будет очень полезно, если вы запомните, – подчеркнул Ренато. Затем, меняя выражение лица, обратился к Айме. – С твоего позволения, пойду посмотреть, чего хочет мама.

– Я тоже пойду подготовлю своих. До очень скорого, да?

– До скорого, жизнь моя.

Он наклонился, поднося к губам руку Айме, целуя ее с нежным уважением. Затем оба удалились в разных направлениях. Опустив голову, с горящими щеками, как после пощечины, неподвижно и напряженно стояла Янина, пока приближавшийся к ней мужчина не остановил угрюмый и спокойный взгляд на ней, сделав замечание:

– Янина, что ты здесь делаешь?

– Ничего, дядя, – избегая объяснения сказала метиска, делая неимоверное усилие.

– В этом доме все усердно стараются ничего не делать. Если бы в этой деревне я не был таким внимательным, с хлыстом в руке, то никто бы и не шевелился. Я жизнь кладу на посадках тростника! Уже распаханы четыре участка на уступе, почти до вершины горы. Мне бы хотелось, чтобы сеньор Ренато это увидел. Они должны там прогуляться, слышишь? – проворчал Баутиста. И заметив странное выражение лица племянницы, спросил: – А с тобой что? Похоже, ты собираешься заплакать. Что случилось?

– Ничего. Сеньор Ренато был таким любезным, что напомнил мне, что я здесь только служанка. Ему было неприятно, что я увидела, как он целует эту Мольнар, а эта Айме не более, чем какая-то…

– Как ты смеешь?

– Кто угодно может это заметить. Достаточно посмотреть на нее. Но сеньор Ренато глухой и слепой, потому что не хочет ни видеть, ни слышать. Ладно, лучше я замолчу, дядя.

– Согласен. Думаю, будет лучше, если ты будешь молчать и не говорить глупости. Сеньорита Мольнар будет нашей хозяйкой через пять недель, как ты мне сказала.

– В Кампо Реаль будет только одна хозяйка, сеньора София. А другая пусть не приходит. Пусть не приходит, потому что ей будет очень плохо!

– Почему ты говоришь «очень плохо»?

– И я буду той, кто позаботится об этом!

– Что ты делаешь, Моника? Вижу, ты торопишься.

Ударив по натянутым нервам, голос Айме достиг Моники и остановил ее перед укладываемым чемоданчиком. Они находились в просторной спальне, самой простой из трех, выделенных им в этом подобии деревенского дворца, но с великолепными занавесками, полированными полами, с роскошной и ухоженной мебелью.

– Ты можешь оставить меня хоть ненадолго в покое, Айме?

– Не беспокойся. Я пришла не спорить и не упрекать. Наоборот. Я очарована твоей великолепной инициативой вернуться как можно раньше в Сен-Пьер. Эта мысль мне очень нравится.

– Могу себе представить. Знаю, как хочешь потерять меня из виду.

– В этом случае потерять из виду мой будущий дворец, будущую семью и будущее королевство.

– К чему ты ведешь?

– Пойми, мы с мамой тоже уезжаем. Я уже ей сказала. И она чуть не впала в истерику. Будет уместным, если ты ее успокоишь, ты ведь умеешь. Мама очень боится, что Ренато сбежит от нас, но у меня нет этого страха. Я уверена, что крепко его держу, и, хотя тебе это больно слышать, скажу это еще раз.

– Мне не больно. Я сожалею о том, что сказала. Поэтому и хочу вернуться в Сен-Пьер, но вернусь одна. Ни в коем случае не нужно из-за меня прерывать ваш приезд.

– Из-за тебя ничего не прерывается, сестра. Успокойся. Я просто хочу уехать, мне надоело все это.

– И тем не менее, ты хочешь выйти за Ренато, – не смягчив голоса осадила Моника. – Почему ты не честна с ним? Почему заставляешь меня делать то, что я не хочу? Если ты продолжишь, то вынудишь меня говорить откровенно.

– Не думаю, что осмелишься. Сегодня ты потеряла эту великолепную возможность. Ты могла откровенно сказать ему о своей любви, но единственное, что тебе пришло в голову, так это дать ему понять, что он не нравится тебе в качестве зятя. Он рассказал об этом и рассказывает мне все. Даже самые потаенные его мысли принадлежат мне. Он ребенок, понимаешь? Глупый ребенок, думаю, он достаточно хороший, чтобы продолжать быть глупым до конца своих дней.

– Если бы ты знала, как омерзительна мне, когда так говоришь! Как же я тебя ненавижу, когда…!

– Сколько чувств, сестра! – насмешливо прервала Айме. – Ты меня ненавидишь, потому что ревнуешь, а ревнуешь, потому что любишь.

– Ты замолчишь наконец? Чего ты хочешь? Свести меня с ума?

– Успокойся, Моника, и не кричи. Ты правильно сказала, что я не уверена в своих чувствах, и естественно, хочу быть уверенной в этом до того, как выйду замуж.

– Что ты сказала, Айме? – питая надежду, спросила послушница.

– Найти истину за несколько дней уединения и покоя. Я хочу вернуться в Сен-Пьер и побыть одной. Осознать, как обстоят дела на самом деле, решить, выходить мне замуж за Ренато или нет. Я сделаю то, что ты бы назвала испытанием совести. Может быть, я выйду замуж. Ведь выгоды от того, что мне предлагает Ренато такие огромные. Может быть, я не выйду замуж и предпочту свободу вместо богатства. Вот в этом втором случае… – она издевалась и не скрывала этого: – Во втором случае, моя дорогая сестра, я дам тебе доказательство своего великодушия, которое ты поставила под сомнение! Я тебе его верну!

В душе Моники молнией сверкнула надежда, хотя последние слова сестры ранили и обидели ее. Сомневаясь и колеблясь, она словно в жестоком бою сражалась сама с собой, а почти доброжелательная и улыбающаяся Айме наслаждалась ее волнением. Возможно, на мгновение в темных глазах Айме мелькнула искра сострадания, но она погасла от крика эгоизма, снисходительного удовольствия управлять другими душами как ей вздумается. Слова возмущения сорвались с губ Моники:

– Ты никого не должна возвращать! Не думай, что, играя с ним, ты будешь развлекаться!

– Почему нет? Когда безоговорочно отдается сердце, не следует жаловаться на происходящее. А он отдал мне сердце. Он любит меня больше всего, и искренне признается мне в этом.

– Потому что он слеп и не знает, кто ты. Если бы он узнал тебя по-настоящему, если бы я ему рассказала… – глухим голосом предупредила Моника. – Ты хорошо знаешь то, что я могла бы ему рассказать.

– Ты этого не знаешь, – пришла в ярость Айме. – Ты можешь обвинить меня в глупостях, ребячествах, безделицах. У тебя нет против меня доказательств, и я брошу тебе вызов, если обвинишь меня без доказательств. Вот увидишь, как это обернется против тебя, если он тебе поверит.

– К сожалению, против меня, – с болью призналась Моника.

– Очень рада, что понимаешь. Но даже если это было бы правдой, даже если бы тебе удалось доказать ему, что я недостойна его, знаешь, чего бы ты добилась? Он бы тебя возненавидел! Потому что убить его веру в меня – это значит сделать его самым несчастным человеком!

– Ты этим пользуешься.

– Я лишь защищаюсь. А ты хороша, если бы я с детства не была начеку… Со мной не притворяйся хорошей. Ты бы хотела увидеть меня мертвой.

– Как ты несправедливо говоришь, Айме! Я хотела видеть тебя счастливой, чтобы ты и его делала счастливым. Знать бы, что ты способна быть порядочной, достойной, справедливой, была бы ему верной, преданной.

– Правда? Только будучи уверенной в этом ты бы чувствовала себя счастливой? Чтобы я была верной, правда? Чтобы была искренней. Ну ладно, я буду искренней. Ладно, буду такой. Обещаю, что я не выйду замуж за Ренато, не будучи уверенной в том, что принесу ему счастье, которое ты хочешь для него и которое я желаю себе. Но когда я выйду замуж, если решусь это сделать, ты сделаешь мне одолжение – оставишь меня в покое. Это весь договор. Согласна? Скрепим поцелуем?

– Я согласна, но не нужно целоваться.

– Злопамятная, да? – едко усмехнулась Айме. – Это я должна сердиться. Ты хорошо хотела надуть меня. Но не важно. Ты белая овца из двух сестер: прилежная, благородная, благоразумная, хорошая. У меня есть несколько пятен, но я сильнее и не держу на тебя зла. – И сказав это, поцеловала сестру.

– Доченьки, надо же, Слава Богу, – подошла Каталина. – Я боялась, что вы продолжаете спорить. Так мучительно видеть вас обеих друг против друга. Эти ссоры вызывает такую боль в сердце матери. Ах, если бы дети это знали! – Глубокий вздох заполнил сердце матери.

– Мама, ради Бога, не поэтизируй, – опровергла Айме весело. – Все уже прошло, была летняя тучка. Правда, Моника? Вот увидишь, этого больше не повторится. С этого дня мы с сестрой будем чудесно ладить. Я в своем доме, а она в монастыре. Это самое лучшее, чтобы не раздражать друг друга. И если по прошествии лет у меня появится дочь, легкомысленная и кокетливая, то я ее пошлю к тете-настоятельнице, чтобы она ей прочитала проповедь и…

– Айме! – прервал ее голос Ренато из коридора.

– Думаю, это Ренато, – пояснила Айме, и повысив голос, ответила: – Я здесь, дорогой. Заходи.

– Простите меня, – с порога извинился Ренато. – Бесспорно, я прерываю семейный разговор, но дело в том, что мама хочет прямо сейчас с тобой поговорить, Айме. Бедняжке не понравилась новость о нашей поездке.

– За две минуты я все улажу и заверю ее в наших веских доводах, – уверила Айме. – Ты не пойдешь со мной, Ренато?

Он замер, увидев неподвижную Монику, стоящую перед маленьким чемоданом, такую бледную и слабую, с таким мучительным выражением на лице, что непреодолимое чувство дружеского сочувствия привлекло его к ней, и он попросил:

– Мне бы не хотелось, чтобы ты огорчалась из-за меня, Моника.

– Я не огорчена, Ренато, для этого нет причины. Ты самый лучший мужчина.

– Я не такой, но хочу им быть, чтобы предложить твоей сестре счастье, которое она заслуживает, чтобы когда-нибудь ты смогла увидеть во мне брата, хотя у нас не одна кровь.

Быстрым жестом он взял ее руку и поднес к губам, а затем ушел вслед за Айме.

– Какой хороший юноша, Боже, – воскликнула Каталина. – Нет лучше его на всем белом свете. Я тоже пойду готовить чемоданы.

Моника осталась одна, чувствуя приятное и горящее ощущение поцелуя, горячее наслаждение прикосновения, которое огнем зажгло ее щеки, и она, чтобы стереть след поцелуя, яростно вонзила в него ногти.

17.

– Ваше появление – большая честь для меня, сеньорита, но откровенно говоря, я не припомню…

– Не утомляйте воображение, доктор Ноэль. Мы с вами видимся впервые с близкого расстояния. Я достаточно хорошо знаю вас зрительно. В Сен-Пьере ведь все друг друга более-менее знают, не так ли?

– Не думаю, что имел удовольствие до настоящего времени.

– Меня зовут Айме, Айме де Мольнар.

– Вот теперь да. Теперь все ясно! В конце концов, вы правы, что все друг друга знают. Я знаю вашу мать, отца, мир его праху, он был и моим другом. Но чем могу служить вам? Прежде всего, садитесь, садитесь.

– Не нужно, я ненадолго…

Украдкой посматривая на окна и двери старого обшарпанного кабинета, искусно владея собой, ради своей цели Айме решила сыграть в опасную игру. Она была уже несколько дней в Сен-Пьере, безуспешно расспрашивая, тщетно задавая вопросы, и решилась, наконец, посетить старого нотариуса, который смотрел на нее с непонятным взглядом то ли любопытства, то ли удовлетворения и подтвердил:

– Я видел вас несколько раз, когда вы были маленькой девочкой, но вы чудесно изменились. Чем могу служить вам? Вижу, вы очень обеспокоены.

– О, нет! Вовсе нет, я пришла из-за ерунды. Хочу сказать, что в моем посещении нет ничего серьезного. Я проходила рядом и подумала, возможно, сеньор Ноэль знает что-то о моих заказах. Вы, конечно же, не понимаете меня. Простите. Это путаница. Получилось так, что я дала несколько монет капитану некоей шхуны, чтобы он привез мне из Ямайки английские духи.

– Английские духи? А разве не присылает нам Франция самые лучшие духи в мире? – пришел в негодование добрый Ноэль.

– Да, да, конечно. Но речь не об этом. Это были особые духи, те, что я хотела. Духи для кабальеро. И несколько рубашек. Несколько тех удивительных английских рубашек, которые не похожи ни на какие другие. Речь идет о подарке, который я хочу сделать. Подарок для суженого. Я невеста, доктор Ноэль. Я скоро выйду замуж.

– Ну тогда поздравляю вашего будущего супруга. Но продолжайте: вы дали несколько монет капитану шхуны…

– Для того, чтобы он привез мне духи из Ямайки. Но человек не вернулся.

– И вы хотите предъявить ему иск. У вас есть квитанция?

– О, нет! Вовсе нет! Думаю, речь идет о человеке, достойном доверия. Мне его порекомендовали. Но никто не может дать о нем информацию, а так как мне сказали, что вы его друг…

– Мой друг – капитан шхуны? Как его зовут?

– Я не знаю его фамилию. Его корабль называется Люцифер.

– Хуан Дьявол! Невероятно, что вы об этом рассказываете. Хуан Дьявол – торговец духами!

– Ну, это было особое одолжение, которое он собирался мне сделать. Я попросила, он согласился, и я дала ему денег, он сказал, что скоро вернется, но никто ничего не знает.

– Действительно, сеньорита Мольнар. Никто ничего не знает, и думаю, что еще долго не узнает. Я должен быть искренним, потому что знаю и люблю вашего суженого – молодого господина Ренато Д`Отремон.

– Доктор Ноэль… – начала мяться Айме с беспокойством, отразившемся на ее красивом лице.

– И не знаю почему, но думаю, это он послал вас.

– Что вы говорите? – торопила предельно изумленная Айме.

– Ренато принадлежит к редкой породе людей, слишком благородных и слишком добрых. Его чрезвычайно волнует судьба Хуана Дьявола, и ему было недостаточно вытащить его из затруднительного положения, в оплату получив лишь неблагодарность. А теперь он хочет узнать, что с ним стало, не так ли? А так как он боится нравоучений с моей стороны, то послал вас.

– Меня, меня? – пробормотала Айме, так ничего и не поняв.

– Моя прекрасная сеньорита Мольнар, боюсь, что Хуан, к которому, признаюсь, несмотря ни на что, испытываю привязанность, замешан в довольно скверном деле. Он не слушает советов и упорно стремится сделать состояние одним махом. Точно не знаю, что он делает, но боюсь, что власти уже предупреждены насчет него. Не думаю, что он сможет вернуться, не думаю, что мы увидим его в Сен-Пьере еще много лет. Потому что если бы он вернулся, то наверняка оказался бы в подземельях тюрьмы. А Хуан Дьявол не настолько глуп!

Педро Ноэль говорил, уносясь чувствами, не думая о действии, которое производит на красивую девушку, которая слушала в замешательстве, сжав руки, с вытаращенными глазами, с огромным трудом сдерживая охватившую ее волну отчаяния. Наконец Айме де Мольнар встала и с трудом пробормотала:

– Вы уверены в этом?

– Естественно. Скажите Ренато, пусть больше не беспокоится о нем и даст ему жить своей судьбой. Мы будем счастливы, если его не повесят со дня на день, или он не получит в потасовке удар в сердце в какой-нибудь таверне. Ведь если он удачно выходил из всех драк раньше, то это не значит, что судьба всегда будет к нему благосклонна. Однажды все закончится и бац! Одним безумцем станет меньше.

– Вы считаете его безумным?

– Думаю, он был очень несчастен в детстве, а это всегда оставляет след. Он родился под черной звездой. Эта история долгая и запутанная. Лучше я не буду о ней говорить. Зачем?

– Дело в том, что я хотела бы знать. Если вы поведаете мне, то даю слово, я не расскажу никому, даже Ренато. Ладно, правда в том, что Ренато не знает, что я пришла. Я пришла и беспокоюсь его чрезмерной занятостью. А также по поводу духов, это тоже правда. Тот обещал вернуться через пять недель.

– Ждите его пять лет, и тогда, он, может быть, вернется. Ваши заказы были подарком для Ренато?

– Да, но я не хочу, чтобы он знал об этом.

– Мой вам совет – тоже забыть об этом.

– А вы забудете о моем визите?

– Ладно. Если вы так желаете.

– Я прошу вас. Вы сделали бы мне большое одолжение, огромное одолжение.

– Да, Ренато, поищи их. Мне это кажется хорошей мыслью. Иди поищи их, чтобы ускорить дела. Руководствуйся всегда своим рассудком, мнением – в браке это должно преобладать. Плохо, если мужчина уступает женщине. Понимаю тебя, ведь я говорю с тобой как женщина. Но ты мой сын, Ренато, и я знаю, что ты мягкий, покладистый, нежный, слишком благородный, возможно, слишком влюбленный.

– Но мама… – в голосе Ренато прозвучало отчуждение.

– Нас никто не слышит. Хочу быть с тобой совершенно откровенной. Ты знаешь, что никто тебя не любит больше, чем я. Никто!

– Айме меня любит.

– Конечно, сынок. Я хочу в это верить. Она тебя любит, отчего бы не любить. Она вполне довольна судьбой. Она любит тебя, но кроме того, должна уважать тебя, понимать свое предназначение, должна подчиняться тебе, ее первый долг – это доставлять тебе удовольствие. Восхитительная Айме кажется мне немного беспокойной, избалованной и чрезмерно изнеженной. Ее мать очень мягкая, а отец сначала отсутствовал, а потом умер. Старшая сестра, похоже, очень недовольна ею. Моника, несмотря на порывы, кажется человеком прекрасным, серьезным и прямым.

– Я всегда ее воспринимал такой, но теперь, ее нервы…

– А откуда такие нервы?

– Не знаю, мама. Иногда мне кажется, что ее болезни не существует, что это способ оправдаться, объяснить мрачное и враждебное состояние души ко всему миру или, по крайней мере, ко мне. Я не хотел тебе этого говорить, но раз ты хочешь понять лучше, знай: Моника перестала быть моей подругой с тех пор, как я начал общаться с Айме.

– А у нее уже были задатки монахини?

– Нет, ее религиозное призвание проявилось потом. Почему ты спросила?

– Просто так. Иногда воображение уносит далеко, но лучше этого не позволять. Так вот, завтра, Ренато, ты поедешь в Сен-Пьер и привезешь их. Ты можешь остаться там на несколько дней, нужно время, чтобы поторопились с бумагами, это, конечно, займет у тебя чуть больше времени. А когда ты вернешься, все будет готово. Я хочу, чтобы ты женился здесь, в нашей старой церкви, где крестили тебя, где провожали в последний путь твоего отца, откуда и меня проводишь в последний путь. Таков наш обычай. Я не очень любила эту землю. Но сейчас думаю, что это было плохо. Здесь моя жизнь, твоя, и здесь будет жизнь твоих детей. Хочу, чтобы ты дал мне много внуков! Хочу видеть, как они будут расти здоровыми и радостными в твоем Кампо Реаль, и чтобы красивая бабочка, твоя невеста, превратилась в сильную и спокойную женщину, о которой я мечтала для тебя. Люби ее, но не давай воли ее прихотям. Веди ее, делай на свой лад, лепи ей душу, чтобы она была твоей женой, а не красивой тиранкой, в которую грозит превратиться. Пусть она будет достойной твоей любви, и будет в Кампо Реаль, как королева.

– В Кампо Реаль?

– Конечно. А ты как думаешь?

– Айме мечтает жить в Сен-Пьере, я пообещал ей отремонтировать наш старый дом. Она такая молодая, такая веселая. Боюсь, она будет скучать в долине.

– Что за безумие? В тебе так мало уверенности, раз ты думаешь, что твоя жена заскучает с тобой. Не говори глупостей. Работы, которые я приказала сделать в левом крыле дома, будут закончены к тому времени, когда вы будете проводить свой медовый месяц. В Сен-Пьер она может поехать, когда вы будете отдыхать. Но здесь семейный очаг Д`Отремон, а это твои земли, и здесь должна жить женщина, которая выйдет за тебя замуж.

– Конечно, мама, я думаю так же, как и ты. Но тяжело начинать с ней спорить. Не думай, что мне не хватает твердости. Все то, что ты говоришь – было моей целью. Но я так ее люблю! Так сильно хочу видеть ее счастливой!

– Я это знаю. Но от этой слабости огромной любви я и хочу тебя уберечь. Можешь осыпать ее любовью, но потребуй от нее взаимности. А если ты в этом не уверен, тогда и не женись на ней.

– Да, мама. Я женюсь, и она будет какой ты хочешь, моей женой, подругой во всем. Я сделаю это, мама. Должен сделать, потому что не смог бы жить без нее, потому что люблю ее больше жизни, и как собственную жизнь, я буду ее защищать.

– Хуан, Хуан!

Плачем вырвалось имя из дрожащего горла Айме. Она была одна на песчаном берегу. Одна перед всегда беспокойным морем, омывающим берега Мартиники. Она была одна с бурей в душе, с беспощадными воспоминаниями, шепча:

«Ты никогда не вернешься; возможно, никогда не вернешься, а я, я…»

Она вернулась ко входу в пещеру, где был глубокий грот, полный песка, источавший запах селитры и йода. Тот грот был ложем ее бурной любви, который предоставил в часы безумия зеленый бархат водорослей и хрупкие занавески папоротников. Пошатываясь, она вошла туда. Ее колени подгибались, тело согнулось, а дрожащие руки закрыли лицо и дотронулись до другой соли: соли ее слез. Это было словно мучительное и жестокое прощание.

Издалека прозвучало имя Айме, будто зов из другого мира, крик разума, он достиг ушей возлюбленной Хуана, пробуждая в ней эгоизм, гордость, страстное желание побеждать, жажду роскоши и удовольствий:

– Айме! Айме!

Айме подняла голову, вспомнив о сестре, и горделиво выпрямилась. Она не хотела, чтобы ее увидели униженной и побежденной, плачущей над ушедшей любовью. Айме не ответила, но Моника уже приближалась. Она видела дорогу, высеченную от пика до крутого каменного склона, и спустилась по ней до песчаного берега, жадным взглядом больших глаз отыскивая вход в пещеру, и подбежала к ней, словно подталкиваемая предчувствием.

– Айме, что с тобой? Ты не слышала меня? Почему не ответила? Что с тобой?

– Ничего. Мне надоело, что ты меня постоянно преследуешь!

– Ты даже не заслуживаешь того, что я делаю. Поднимайся, иди. Ренато ждет в доме. Все, что ты решила, ты скажешь ему.

Вздрогнув от неожиданности, Айме вскочила. Она почувствовала себя так, словно Ренато застал ее в этом святилище любви Хуана, как будто эта ревнивая соперница, родная ей по крови, способна угадывать ее мысли. Нет, она не потеряет Ренато. Не потеряет всего, после жестокого удара потери Хуана, а вот Моника, готовая вырвать у нее Ренато, решившая бороться неизвестным оружием. Моника, в чьих глазах горела огромная сила любви и воли. Но уверенная Айме была хитрее и быстрее, и с трудом успокоившись, спросила:

– Что, Ренато в доме?

– Он приехал, чтобы решить все для свадьбы, но ты обещала, что сделаешь проверку на совесть.

– О, оставь меня!

Айме уже прошла взморье, карабкалась по дорожке, открытой меж скал, а Моника смотрела, как удалялась Айме, словно какая-то странная сила удерживала ее под неровной природной аркой у входа в пещеру. Ее глаза с удивлением пробежали по ней. Пошатываясь, она проникла в грот. Никогда она не подумала бы, что природа могла предоставить человеку такой естественный просторный зал, и вихрем в ее мыслях пронесся образ Хуана Дьявола. Она вспомнила обветренное лицо, презрительную улыбку, гордые глаза, облик одновременно притягательный, естественный и дикий, как эта пещера. Она уже угадывала, но отвергла эту пронзительную недобрую мысль и, перекрестившись, вышла следом за Айме.

– Итак, нет никаких помех?

– И не было никакой помехи, мой Ренато. Я прямо сегодня подумала написать тебе, и отправить с посыльным несколько строк, что касается меня, все готово.

Мягкая, нежная, улыбающаяся, с несколько ребяческим изнеженным кокетством, с каким обычно она обращалась к нему, Айме прерывала всевозможные вопросы Ренато, говоря «да» на каждое слово, каждую просьбу.

– Мама желает видеть вас в Кампо Реаль как можно раньше.

– Поедем, когда хочешь, дорогой. Я уже сказала, что все готовы, по крайней мере мама и я. О Монике не знаю, лучше пусть мама спросит ее. Она такая беспокойная и странная в эти дни. Не удивлюсь, если она не захочет присутствовать на нашей свадьбе и будет настаивать вернуться в монастырь. – Айме замолчала, увидев сестру, которая подошла к ним, и елейным голосом воскликнула: – Ах, Моника! Мы как раз говорили о тебе.

– Я уже слышала, – спокойно согласилась Моника. – Я слышала все, что ты сказала.

– Я бы не хотела, чтобы ты поняла превратно, – стала извиняться Айме, но Моника прервала ее и сразу прояснила:

– Не думаю, что сказанное надо как-то толковать. Это ясно, как день: ты надеешься, что я вернусь в монастырь и не буду присутствовать на вашей свадьбе.

– Я не надеюсь; боюсь…

– Я хочу кое-что изменить, Моника, – вмешался Ренато. – Уверяю тебя, ты причинила бы мне огромную боль, если бы отказалась быть рядом с нами в такой значительный день, и не думаю, что правила устава, каким бы суровыми они ни были, запрещают тебе присутствовать на свадьбе сестры.

– Пока что я вне всяких уставов и правил монастыря. У меня есть разрешение на неопределенный срок.

– Но дорогая Моника, – пояснила Айме. – Это что-то новое. По крайней мере, ты никогда об этом не говорила.

– Не было случая. Мы обычно очень мало говорим. Да, сестра, я свободна. И могу идти туда, куда пожелаю и делать то, что пожелаю, включая то, что могу не возвращаться в монастырь. Ведь время дается людям до того, как они окончательно примут обеты. Есть обстоятельства, которые нужно обдумать и взвесить, прежде чем решиться на них. Прежде всего на брак и религиозные обеты, ведь непоправимый вред делается остальным и себе самому, если к обетам приходят в неподобающем виде, без полной уверенности в чувствах.

Айме сжала губы, чувствуя, что кровь зажгла щеки, но была слишком умна, чтобы проронить неосторожное слово и не отнестись с подозрением к ледяному спокойствию Моники, когда та собиралась выйти из ветхой гостиной с извинением:

– С твоего разрешения, Ренато. У меня есть несколько дел, которые нужно привести в порядок. Естественно, ты остаешься в самой лучшей компании.

– Слава Богу, твоя сестра чувствует себя лучше, – объяснил Ренато, чувствуя определенное облегчение.

– Я не знаю, что она решила, – уклонилась Айме, еле сдерживая гнев. – Лунатикам нельзя доверять. Они всегда появляются там, где их меньше всего ждут. Ты позволишь мне отлучиться? Я оставлю тебя на минутку, не более.

Она поспешно вышла, увидела удаляющуюся в сад Монику, побежала за ней и стала звать:

– Моника! Моника, нам немедленно нужно поговорить.

– От тебя я ожидала именно этого. Я собиралась дойти до места в саду, чтобы мы остались одни, где никто не мог нас услышать.

– Здесь нас никто не слышит, и мне нужно знать прямо сейчас, чего ты добиваешься.

– Мне лишь нужно помешать тебе сделать несчастным Ренато, дать тебе отпор в том, чтобы ты не сделала против него что-либо нечистое, непорядочное и туманное. Я могу уйти с твоей дороги, уступить тебе место, унизиться, подавить чувства до предела, только не отдать тебе Ренато, чтобы ты не растоптала его своей ложью и уловками.

– Я не лгунья и не хитрая, как ты думаешь. Я тоже его люблю.

– В этом ты клялась, и однажды я поверила, что ты его любишь, что он твоя настоящая любовь, что ты способна жить для него и им. И я решила уйти. Я думала, что моим единственным призванием было это, что я имею право жить ради себя и обрести покой в монастыре, которого мне недоставало. Но теперь все изменилось. Ренато любит тебя как безумный, и такая любовь делает его беззащитным и слепым.

– Ладно, я хочу лишь знать, чего ты добиваешься. Не думай, что заставишь меня жить под угрозой, что дашь волю языку, рассказывая глупости.

– Хоть ты и не хочешь, но тебе придется так жить. И я не шучу. Все будет зависеть от твоего поведения, Айме. Ты обещала подумать, быть искренней, проверить совесть, взвесить все.

– Я обещала принять решение и приняла. Я решила выйти за Ренато, посвятить ему всю жизнь, быть хозяйкой своей семьи, дома, моей и его жизни, и не позволять, чтобы ты или еще кто-то вмешивались в то, что никого не касается. Я обещала принять решение и вот оно. Это ясно? Так что уходи в свой монастырь и оставь меня в покое, наконец!

– Я уйду тогда, когда ты выполнишь свое обещание, и не раньше, Айме. Это мое последнее право, я никому его не отдам и не откажусь от него. Есть слишком много темного в твоей жизни, но можешь успокоиться, потому что я не буду принимать во внимание твое прошлое.

– А что ты знаешь о моем прошлом?

– Я не скажу тебе, Айме. Иначе останусь беззащитной, а ты слишком опасный враг. Я не скажу и не сделаю ничего, пока ты достойно ведешь себя с Ренато. И на крайний случай я беру на себя самую неприятную роль, роль уединенную, роль помощницы. Хочешь ты этого или нет, но я буду жить рядом с тобой, как воплощение живой совести.

– Если ты думаешь, что я буду терпеть это…

– Будешь терпеть. А кроме того, это не будет длиться всю жизнь.

– Хорошо еще, что ты ставишь срок своей слежке, – уколола разъяренная Айме.

– Именно. Когда ты родишь Ренато ребенка, я удалюсь от вас навсегда. Надеюсь, что осознания материнства будет достаточно. Надеюсь…

– Простите, – прервал Ренато, тихо приблизившись. – Я чувствовал, что вы спорите, и не смог оставаться в комнате. Твои последние слова мне показались очень интересными, Моника. Я только их услышал, и мне хотелось бы понять, что они значат. Ты сказала что-то вроде: «Надеюсь, что осознания материнства будет достаточно». Какое осознание ты имела в виду? Это относится к Айме?

На лице Ренато появилось серьезное и другое выражение, какого у него не было при Айме. Несмотря на свою хитрость и цинизм, та задрожала. Но Моника сердечно улыбалась, мягко опираясь белой ладонью о руку Айме, спокойно уклоняясь от ответа:

– Да, но не нужно быть таким серьезным, знаешь ли. Речь шла о некоторых советах старшей сестры, возможно, чересчур монашеских. Айме молода, чтобы выходить замуж, и это была единственная причина всех моих страхов. Понимаю, что по моей вине ты неправильно понял, но она мне еще раз поклялась, что любит тебя и будет жить для тебя. Я верю ее словам, верю в нее. Это залог вашего счастья и нет ничего важнее этого, и Айме только что пообещала блюсти его.

– Что ты скажешь на это, Айме? – с нежностью спросил Ренато, обратившись к ней.

– Что я могу сказать? Конечно, ничего. Пойду приводить в порядок чемоданы.

18.

– Колибри! Колибри!

– Я здесь, хозяин. Что прикажете?

– Подойди, повтори-ка приветствие, с которым будешь щеголять в Сен-Пьере.

В двери каюты капитана, ловкий, как белка, черный, как сажа, веселый, как колокольчик, новый член экипажа Люцифера кривлялся самой привлекательной гримасой. Ему было около двенадцати, большие глаза сверкали, как звезды, на темной коже. Круглая голова, на которой черные-пречерные волосы казались зернышками черного перца, крутилась подобно голове куклы, а гибкая талия сгибалась в шутливом придворном поклоне, сопровождаясь самым лукавым выражением.

– Прекрасно, – одобрил Хуан, смеясь. – Так ты должен приветствовать свою новую госпожу, и к тому времени наденешь новый костюм из красного бархата.

– Правда, хозяин? – воодушевился мальчик, именуемый Колибри. – Вы подарите мне новый костюм? Алый костюм с бубенчиками?

– Конечно. Когда я тебе говорил неправду?

– Никогда, хозяин. Вы сказали, что заберете меня на свой корабль, и ваш корабль меня взял. Что все дни я буду есть – все дни я ем. Что мне не придется больше грузить дрова – я не поднимаю ни щепки. Но также вы сказали, что дадите мне ветку винограда, большую, здоровенную, и это действительно…

– Разбойник! Ты учишься просить слишком быстро, и мне это не нравится. Вот ветка винограда. Бери и убирайся.

Смеясь, Хуан Дьявол взял с подноса, который лежал на грубо сколоченном столе, самую красивую гроздь винограда и подкинул в воздух, а мальчик быстро подхватил ее и весело убежал, как маленький колибри.

– Вы очарованы этим мальчуганом, капитан, – сказал помощник. – Он ни на что не годен на корабле, разве что отвлекать. Он сильный и ловкий и мог бы быть хорошим юнгой.

– Не хочу юнг. Они не нужны на моем судне. Я нанимаю мужчин, которым могу дать в загривок, если что не так. Но не детей, чтобы их мучить, когда вздумается.

– Хорошо, – согласился помощник; и тут же, сменив тон, попросил: – Могу ли я сделать глоток?

– Зачем? Не думаешь, что выпил уже достаточно?

– Уж и пить нельзя на этом корабле.

– Очень скоро ты напьешься до упаду, когда станешь капитаном.

– Но вы и вправду останетесь в Сен-Пьере? Это всерьез?

– Когда я говорил тебе неправду?

Медленно Хуан встал, наполнил трубку светлым табаком, зажег ее и задумчиво выдохнул голубой и густой дым. Он был уже семь недель в море, его кожа еще сильнее обветрилась, чем до последней поездки. Темные непокорные волосы кудрявились на высоком лбу, выделялся массивный и волевой подбородок. Но в его больших итальянских глазах было иное выражение, а пухлые губы, горячие и чувственные, слегка улыбались далекому образу женщины.

– Надо видеть, как вы сейчас изменились, капитан.

– Изменился, я? В чем?

– Во всем. Как будто вам дали выпить одного из тех зелий, что готовят на Гаити, кто знает из каких трав. Эти зелья крадут душу. Говорят, они убивают.

– А я жив, Сегундо. Кроме того, я богат. Понимаешь?

– Хм! Думаю, вы слишком полагаетесь на эти маленькие деньги, что у вас есть.

– Их не мало. Их достаточно и с избытком для того, что я хочу сделать.

– Оставить Люцифера, забраться внутрь страны, – проворчал помощник. – Кто такое видел?

– Я никогда не говорил от том, чтобы забраться вглубь страны. На скалах Мыса Дьявола я построю дом, крепкий, как крепость. Я куплю десять лиг }[7] земли, расположенных позади, карету с двумя лошадьми, четыре рыбацкие лодки. Затем куплю красивые вещи, что нравятся женщинам: зеркала, одежду, духи.

– Вы только об этом и думаете. Боже, насколько же может измениться мужчина.

– И что? Я люблю ее, и она будет моей навсегда. Никто не будет смотреть на нее, когда она будет моей. Никто не положит на нее глаз. Я дам ей все, что она захочет, все что попросит, о чем будет мечтать.

– Не хватит и золотого прииска, чтобы удовлетворить ее; она из тех, кому нравится роскошь.

– У меня есть прииск, это Люцифер. Люцифер продолжит плавать в море с тобой в качестве капитана. Ты знаешь путь к хорошему улову.

– Но иногда дела бывают и очень плохи. Вы были не уверены в этой поездке, в которой все вышло наилучшим образом. Вам очень повезло, капитан.

– С этого момента мне всегда будет везти. Звезда Хуана Дьявола не погаснет.

– Но может неожиданно стать красной.

– Зачем ты играешь роль пророка? – упрекнул явно раздосадованный Хуан.

– Хотел бы, чтобы вы еще немного подумали, капитан. И хорошо бы нескольких месяцев не возвращаться на Мартинику. Иногда полиция становится очень любопытной, имея таких врагов, как у вас…

– Это из-за того, с порезанной рукой? Собака лает, но не кусает. Ему можно заткнуть рот несколькими монетами. Единственное, что осталось в Сен-Пьере – это долг знаменитому Ренато Д`Отремон. Я заплачу ему все до последнего сентаво }[8], и буду в расчете и мире с сыном доньи Софии.

Он прикусил трубку и сжал кулаки. Возможно, обжигающее воспоминание детства затронуло его душу, отразив на губах печаль; но вновь вернулось другое, недавнее, смягчив все. Он воскликнул:

– Как же она удивится! Представляет, что я возвращаюсь, но совсем не так, как на самом деле. Я привез ей все, и специальный подарок. Колибри, – повелительно позвал он.

– Что прикажете, хозяин? Я здесь.

– Как ты будешь приветствовать свою новую госпожу? Посмотрим, сделай поклон, – Хуан не смог удержаться от смеха. – Великолепно! Превосходно! Ты съел виноград? На, возьми еще одну гроздь и убирайся.

Сегундо опустил голову. Хуан покинул единственную каюту, прошел по палубе, оперся о борт, взглядом орла различая на неясной линии горизонта уходящую в облака вершину высокого вулкана с его неприступными склонами. Затем его рука опустилась и схватила негритенка, со странным волнением указывая на тень далекой вершины, объясняя:

– Мон Пеле. Этой ночью мы будем в Сен-Пьере.

– Какая прелесть, какая красота! Какие шелка, вышивки, какие кружева! – воскликнула восторженная Каталина.

– Да, мама, все это прекрасно, – с некоторой холодностью согласилась Айме.

– Тебе правда нравится приданое? – спросила София.

– Конечно, донья София, нравится, ведь вы потрудились привезти его для меня из Франции.

– Нет, дочка, не поэтому.

– Также и поэтому, не говоря о том, что все это прелестно. Моя дочь благодарна проявленному вашему интересу и заботе о ней, София.

Стремясь, как всегда, изо всех сил показать удовлетворение и признательность, добрая и испуганная сеньора де Мольнар рассыпалась в похвалах перед этим по-настоящему прекрасным приданым, которое белые руки Софии Д`Отремон расстелили на просторном ложе будущих супругов.

Все было готово для роскошной свадьбы – главному событию на землях Д`Отремон и острове Мартиника. Всю неделю слуги работали без отдыха. Даже работы на полях приостановились, чтобы заняться приведением в порядок и украшением огромной усадьбы, блистающей сейчас, как никогда: заново покрашенная и обставленная, парки вновь засеяны, обновлены убранства, портьеры и занавески. Даже дороги, что вели сюда, были отремонтированы. Важные лица Мартиники будут присутствовать на этой свадьбе, от губернатора, с привилегиями посаженного крестного отца, до епископа, уполномоченного благословить этот союз.

– Не нужно ли убрать это в шкаф? – предложила Каталина.

– Полагаю, это должна сделать новая горничная, – заметила Айме.

– Конечно же да, – подтвердила София. – Я отдала тебе Ану, потому что она великолепна – лучшая помощница, которая у меня была.

– Это очень любезно с вашей стороны, донья София, но не нужно было. Ана была вашей горничной.

– У меня есть Янина и мне достаточно ее. Ана будет полезнее тебе. Я лично хочу позаботиться обо всех удобствах для тебя, чтобы ты была здесь счастлива, дочка.

Айме ответила неопределенной улыбкой. Каждый день, час, приближавший ее к свадьбе, с глухим тревожным предчувствием, со сдерживаемым напряжением делал ее все неспокойней. Она ненавидела поведение матери, великодушие Софии, усердие слуг, бледное, ледяное лицо Моники, как она лихорадочно брала все в свои руки.

– Оставьте тут одежду. Я положу ее в шкаф.

– Нет, Моника, я сама приведу ее в порядок.

– Ты должна привести себя в порядок, чтобы ждать Ренато. Скоро то время, когда он обычно приходит.

– Думаю, твоя сестра права, дочка, – мягко вмешалась София. – Мы приведем в порядок шкаф. А ты иди в комнату и прихорошись к приходу моего сына.

Айме подчинилась, чтобы не огрызнуться Софии. Как автомат, она покинула спальню, которую готовили для нее, вышла на широкую галерею и остановилась перед балюстрадой, чтобы взглянуть на далекие три пика Карбе, разделявшие остров надвое, и скрывали Кампо Реаль в долине, напоминающей глубокую и цветущую заводь. Возникло неожиданное желание сбежать, пересечь горную преграду и взглянуть на открытое и чистое море, которое можно было увидеть сверху. В ней пробудилась страстная жажда свободы, неистовое желание восстать против новой жизни, которую ей словно навязывала судьба. И огненной стрелой воспоминание пронзило ей душу.

– Айме, жизнь моя! Что случилось? Что с тобой?

– А? Что? Ренато, ты…

– Ты не ждала меня? Я испугал тебя?

– Я не ждала тебя. Но почему ты должен меня испугать? – возразила Айме, овладевая собой.

– Не из-за чего, жизнь моя, но у тебя странное лицо. Поэтому я и спросил. О чем ты думала? Ты казалась печальной и по выражению твоих глаз мог бы поклясться, что твои мысли зашли слишком далеко. И знаешь, что я вдруг почувствовал? Ревность…

– Ну ты и безумец, Ренато! Ревность к кому? – отвергла Айме, пытаясь выглядеть веселой.

– Не знаю, и надеюсь никогда ее не подтвердить. Думаю, это было бы самым ужасным для меня мучением. Рядом с тобой, живя друг для друга, как живем мы, мне достаточно видеть сейчас твой потерянный взгляд, нахмуренные брови, чтобы желать знать, куда улетели твои мысли.

– А куда они должны улететь, мой тиран? Часы для меня делаются вечными, когда ты оставляешь меня одну. Где ты был? Почему проводишь так много времени Бог знает где?

– Бог знает, и ты знаешь. Сегодня я проехал через ущелье, чтобы побывать на землях с той стороны, где находятся плантация и сахарный завод.

– Да, я слышала, как об этом говорила донья София. Мне кажется, это дело касается больше Баутисты. Ведь так зовут вашего главного управляющего?

– Да, конечно. Его зовут Баутиста. Но кое с чем я не согласен.

– Твоя мать сказала, что это приносит прибыль.

– Может быть. Но условия для этих несчастных неподходящие. Они спят в тесноте, в бараках без света и воздуха, работают с шести до шести с получасовым перерывом на еду, в таком изнурительном климате. Понимаешь? Есть несколько действительно больных. И они даже не изолированы от остальных. Нужно сделать новые жилища, канализовать ручей. Я тебе не наскучил, нет?

– Нет, – ответила Айме безразлично. – Но я думала, что в эти дни ты ничем таким не будешь заниматься, а лишь выполнять обещанное. Начались ремонтные работы в доме в Сен-Пьере?

– Не было времени, но дом в Сен-Пьере будет отремонтирован.

– Когда? Он не будет готов к нашему медовому месяцу.

– Будет не только медовый месяц, Айме, будет много лет счастья. Вот увидишь. Пока что мы не можем пренебречь мамой, которая приказала для нас отремонтировать левое крыло здания. Тебе не нравится эта часть?

– Да, конечно. В конце концов, это хорошо для проживания летом. Ведь ты обещал, что мы будем жить в Сен-Пьере. Или ты не помнишь?

– Я помню все, Айме, еще будет время поговорить об этом. На данный момент, если позволишь, я пойду поприветствовать маму. Затем я должен поговорить с Баутистой. Срочно надо что-то решать с больными. Я бы хотел поговорить с тобой о них, Айме.

– Нет, ради Бога. Только этого не хватало. Здесь у тебя есть Моника; вон она идет. Ей ты можешь описать все заболевания своих рубщиков тростника. У нее есть нужное для этого терпение. А у меня его нет, признаюсь тебе. Когда вы закончите, выпьем вместе чашку чая.

– Айме… – упрекнул удивленный беззаботностью невесты Ренато.

– До скорого, – попрощалась Айме. И приблизившись к сестре, сказала: – Моника, с тобой хочет поговорить Ренато.

– Ты что-то хотел, Ренато? – спросила Моника.

– По мнению твоей сестры, злоупотребить твоим терпением. Я пытался поговорить о некоей эпидемии, появившейся в долине Чико, где находится сахарный завод и новые плантации, но она не захотела меня слушать. Ее раздражают больные, это естественно. Поэтому, эта прекрасная капризная куколка, немного издеваясь над нами, отправила меня докучать тебе, увидев, что ты подходишь.

– Ну если я могу быть тебе чем-то полезной, Ренато. Меня это не раздражает. Наоборот…

– Я знаю, что ты добра и выслушаешь меня, а Айме не захотелось этого сделать.

– Мы разные. Кроме того, она думает только о предстоящей свадьбе, тебе не кажется это естественным?

– Да, совершенно естественно. Я был нетактичен, пытаясь затронуть эту тему, но признаюсь тебе, в этих делах я чувствую себя немного одиноким. Моя мать не разделяет эти идеи, она слепа во всем, что касается Баутисты, думает также, как он, и поддерживает все его старания.

– Но ведь ты здесь единственный хозяин, ты должен всем распоряжаться.

– Что я и делаю, хотя пока что предпочитаю делать без применения силы, чтобы не расстраивать мать. Я подумал о другом управляющем для усадьбы, вернее, разделить эту работу между обоими. Чтобы делать отчеты и подсчитывать фрахтовые расходы для юридических вопросов, я подумал о докторе Ноэле, человеке в высшей степени порядочном, умном и добром. А для того, чтобы быть в поле с работниками мне нужен молодой, сильный и решительный, но свободомыслящий, с великодушием к работающим и сочувствием к страдающим.

– И у тебя уже есть такой кандидат?

– Есть один, который мог бы быть им, но мне нужно завоевать его. Речь идет о друге детства, который вырос суровым, непокорным, как дикий кот. Маловероятно, что он согласится. Я думаю заняться этим позже.

– Ты говорил, что у тебя срочное дело.

– Да, больные. Подозреваю, что санитарные условия, в которых они живут и работают – хуже некуда. Среди рубщиков тростника и работников сахарного завода вспыхнула какая-то эпидемия. Я хотел бы, по крайней мере, отгородить их от остальных, оказать медицинскую помощь. Короче, не знаю, не знаю. Я думал заняться этим после свадьбы, но боюсь, что болезнь слишком распространяется.

– Хочешь, чтобы я занялась этим? Где это?

– Мне кажется, это слишком тяжело для тебя, ведь место находится более, чем за три лиги, а после дождей дороги ужасные. Не думаю, что повозка сможет туда добраться. Мне пришлось ехать на лошади.

– Ну и я могу поехать на лошади. Пожалуйста, подготовишь одну для меня?

– Я подготовлю лошадь, слугу, чтобы тебя сопровождал и письменный приказ, чтобы тебе подчинялись во всем, – весело поддержал Ренато. – Какая же ты хорошая, Моника! Как я тебе благодарен!

Он сжал ей руки и удалился быстрым веселым шагом, а Моника криво улыбнулась, смакуя горечь мучения, и вонзая занозу еще глубже зашептала:

– Он проведет весь день рядом с ней. Отдаст ей все время, любовь, поцелуи. Так будет. А как же этого хочу я!

19.

Побледнев от волнения, Моника встала перед проемом, являющимся дверью огромного и зловонного барака, непереносимый запах которого заставил ее остановиться. Она едва верила увиденному – такой был резкий контраст между прекрасным пейзажем и грязной обстановкой жалкого жилица. Возможно, маленькая долина, которую называли долиной Чико, была более хорошенькой и светлой, чем глубокая и ароматная долина Кампо Реаль. На одной стороне теснились, леса кедра, красного дерева и алоэ; с другой – зеленая шаль тростника терялась там, где внезапно срезанный берег погружался в голубое море. Перед ней стоял лихорадочно работающий простой маленький сахарный завод с кирпичными стенами и дымящимися трубами, заставляя золотые монеты со звоном падать в переполненные сундуки Д`Отремон.

Моника с трудом перешагнула порог, ее глаза отказывались верить увиденному: потолок и стены – плохо соединенные пальмы; земляной пол; отсутствие мебели, за исключением нескольких ящиков и грубых скамеек. На нескольких столбах висели разодранные грязные гамаки; грязные циновки лежали длинными рядами, туда были брошены, будто животные, больные работники: без света, воздуха, без кувшина свежей воды, без тени человеческой жалости, которая была бы способна проникнуть в этот ад.

– Сеньорита, куда вы идете? Выходите, выходите, вы задохнетесь. Этого человек не вынесет.

Робкий, испуганный старик с угольной кожей, со взъерошенными, почти белыми волосами, приблизился к ней. Он опирался на что-то вроде грубого костыля и таскал с трудом опухшие ноги, но в его грустном взгляде унижаемого веками человека, была искра простодушной доброты, которая зажглась в присутствии красивой и хрупкой женщины, не отступившей ни на шаг.

– Не идите дальше, сеньорита. Эти вещи не для того, чтобы смотреть на них. Туда нельзя идти. Я расскажу вам, что там происходит. Но снаружи…

– Кто вы?

– Кем я должен быть? Сауль, лекарь. Меня позвали, чтобы я вылечил их травами, но эту болезнь никто не остановит. Вчера было около сорока больных, а сегодня более восьмидесяти.

– Конечно, потому что они вместе со здоровыми. Этого нельзя делать, им нужен доктор, лекарства, люди, которые бы за ними ухаживали, воздух, пространство. Но почему они в такой заброшенности? У них нет семьи? У вас нет женщины, которая бы вам помогала?

– В долину приехали только мужчины. Женщины и дети собирают кофе на другой стороне. Сеньор управляющий запретил им приходить, говорит, что они очень нужны там и…

– Что это? – прервал Баутиста, приблизившись.

– Сеньор управляющий! – испугался негр Сауль. Наступила глубокая тишина в длинном бараке. Даже больные, сдерживая дыхание, замолчали. Некоторые приподнимались, другие с трудом повернули голову, чтобы увидеть жестокое лицо управляющего, который смотрел на них гневно и презрительно. Он нетерпеливо повернулся к неуместной посетительнице и распорядился:

– Сеньорита Мольнар, вы не сделаете мне одолжение, не выйдете отсюда?

– Нет, Баутиста. Я пришла увидеть это и попытаться исправить. Уже вижу, что все гораздо хуже, чем я предполагала.

– А как вы хотите, если этим лодырям взбрело притворяться больными? – гневно пробурчал Баутиста. Потом, повысив голос, пригрозил: – У неработающих отнимется рабочий день! Вставайте, бездельники!

Моника побледнела еще сильнее, пробежав взглядом ряды несчастных, которые еле шевелись от ужасного голоса управляющего. Некоторые сделали движение, чтобы подняться и снова упали. Рядом с дверью находился один неподвижный, со скрещенными руками и открытыми глазами, на нем с ужасом задержались глаза Моники, она обернулась и гневно выпалила Баутисте:

– Вы добиваетесь, чтобы встали и мертвые? У вас нет ни сердца, ни совести!

– Вы меня оскорбляете! Хватит, сеньорита! Выходите отсюда. Я здесь приказываю. У вас нет права…

– Посмотрите на приказ, отданный Ренато, уж он имеет силу! Где указано, что мне здесь подчиняются, и я не буду стоять сложа руки. Я буду приказывать от его имени!

– Мне вы ничего не можете приказывать!

– Ну а кому же тогда! Этот приказ охватывает весь персонал завода.

– Почему бы вам не позвать руководителей, сеньорита? – намекнул старый негр.

– Ты не заткнешься, идиот? – приказал Баутиста яростно. – Если ты снова откроешь рот, я тебя…!

– Сделайте одолжение, держите себя в руках, Баутиста! – прервала сурово Моника.

– Я сделаю кое-что, сеньорита Мольнар. Немедленно доложу об этом хозяйке. И если она поддерживает безумства своего сына, то я не пробуду больше ни минуты в Кампо Реаль.

– Если таковы дела, то Моника права.

– Но как может сеньора говорить это? – закипел Баутиста, обуреваемый удивлением и гневом.

– Однажды сеньора должна была понять ваши методы! – взорвался Ренато.

– Ну в этом случае, я лишний в Кампо Реаль!

– Естественно! – согласился Ренато.

– Успокойся Баутиста, и ты тоже, Ренато. Прошу тебя, – примирительно вмешалась София.

– Сеньорита Мольнар оскорбила, унизила меня перед сотней людей! – пожаловался Баутиста. – Мне придется всех их побить, если я хочу, чтобы они и дальше меня уважали.

– Тебе лучше помолчать – это лучшее, что ты можешь сделать, – сурово посоветовала София. – Я знаю, ты великолепен, но, возможно, усердствуешь в жестокости с работниками. Именно это мой сын имел в виду.

– Я имел в виду… – начал было Ренато, но мать прервала его, умоляя:

– Прошу тебя, Ренато. Мы в нескольких часах от твоей свадьбы. Почему бы нам не отложить этот спор на потом?

– Со дня приезда я его откладываю, – возразил Ренато.

– Если сеньор Ренато хочет, чтобы я немедленно ушел… – намекнул Баутиста с притворной скромностью.

– Ни в коем случае, – отклонила София. – Баутиста, я слишком тебя ценю, чтобы терять. Думаю, мы можем очень хорошо все уладить.

– Разве ты не понимаешь, мама, что Моника была слишком хорошей, самоотверженной, согласившись осуществить то, что я должен был сделать?

– Это правда. Она поступила прекрасно, за что я глубоко благодарна ей. Мне было бы приятней, если бы у Айме была такая черта; но, в конце концов, все равно, – согласилась София. Обратившись к слуге, она попросила: – Баутиста, прошу тебя во всем, что касается больных, подчиняться Монике.

– Но она приказала ряд безумств! Она хочет, чтобы для них построили отдельный барак, с окнами во всю стену, кровати с простынями, ночные столики, где можно поместить воду и фрукты, которыми, по ее мнению, должны питаться эти лодыри, а также приказала послать за врачом в Сен-Пьер и хочет, чтобы он у нас был всегда в Кампо Реаль.

– Эта идея меня тоже посещала, – заверила София.

– Еще она хочет лишить меня полдюжины женщин, работающих на плантации, чтобы те заботились о больных, и сделала список на десяти листах с лекарствами и всем необходимым, как она сказала.

– Все, что приказала Моника, исполнится до последней буквы. Тебе это кажется хорошим, Ренато?

Ренато не ответил. Скрещенные руки и холодное жесткое лицо готово было вот-вот вспыхнуть небывалым возмущением. Не дожидаясь ответа, сеньора Д`Отремон повернулась к Баутисте:

– Сделай мне одолжение, выполни, что я сказала, Баутиста. Ах! И не забудь извиниться перед сеньоритой Мольнар за то, что был с ней не вежлив. Это приказ, а кроме того и просьба.

– Как прикажет сеньора, – еле сдерживаясь, согласился Баутиста и вышел.

– Ну… – вздохнула София. – Печальное дело решено. Тебе так не кажется, сынок?

– Нет, мама. Зло находится глубже, и я должен добраться до него, чтобы искоренить. Тем не менее, как ты сказала раньше, мы всего лишь в нескольких часах от моей свадьбы. Думаю, лучше согласиться, поскольку осталось недолго.

– Как пожелаешь. Я не буду стоять на твоем пути. Я хочу видеть и чувствовать тебя хозяином и господином Кампо Реаль.

– Я им буду, мама. Будь совершенно уверена в том, что я им буду.

– Я собирался выехать на плантации, Моника.

– Правда? Полагаю, что туда уже приехал Баутиста.

– Да. Приехал, поговорил с матерью и проиграл первую битву.

– Возможно ли, Ренато? Тебе удалось…?

– Мать признает твою правоту и бесконечно тебе благодарна. Как когда мы были подростками, ты вдохновляла и наставляла меня на путь истинный. Я знал, что с твоей помощью могу многого достичь. И мы добьемся полного преобразования. Да, Моника. Благодаря тебе, в раю Д`Отремон не будет закоулков ада.

Не дав ей возможности уклониться, Ренато поднес руку Моники к губам, целуя ее с благодарностью и нежностью, с юношеским бесхитростным восторгом, охватившим его, заставляя вновь вернуться в головокружительное время, к далеким дням отрочества, когда она была для него сестрой, подругой, учительницей, советчицей, когда он был для нее возвышенной мечтой идеальной любви. Однако она резко выдернула руки, когда за ними показалась прекрасная фигура Айме, которая отозвалась с оттенком язвительной шутки:

– Что это? Мой господин жених, кажется, чувствует настоящий восторг к моей сестре-настоятельнице.

– Я даже не монахиня, сестра. Еще нет. Конечно, мы обе продолжим путь, который себе наметили.

– Айме, я от всего сердца благодарил Монику, – разъяснил Ренато. – Благодаря ей, свершится первый человеческий и справедливый поступок в Кампо Реаль. Но мы не можем терять времени. Я должен проследить за тем, чтобы все, заказанное Моникой, исполнилось. Ты должно быть устала, и тебе нужно некоторое время отдохнуть.

– Я не устала. Сказано слишком. Действительно, много чего нужно сделать, и не думаю отдыхать, пока не осуществится большая часть всего этого. Я хочу поговорить с доньей Софией и немедленно вернуться на плантации.

– Как пожелаешь, Моника. А сейчас, простите, мне нужно идти. До встречи.

– Ты почти не был со мной, Ренато, – пожаловалась Айме.

– Будет еще время, Айме. Будет много времени, – уверил, удаляясь Ренато, оставив сестер вдвоем.

– Идиот! – пробормотала сквозь зубы Айме.

– Нет! – упрекнула Моника, будто посетовав.

– Да, идиот. Конечно же ты купаешься в воде из роз.

– В лучшем случае в воде из шипов, сестра. Хотела бы я думать, что ты искренне и достаточно его любишь, чтобы чувствовать ревность.

– Ревность к тебе? – с притворным презрением отвергла Айме.

– Это было бы, конечно, нелепо. Но не волнуйся. Я лишь принимаю на себя роль, которую ты не хочешь: тяготы, хлопоты…

– И всю благодарность Ренато, конечно же.

– А у тебя вся его любовь. Так что не жалуйся.

– Я из тех, кто защищается, а не жалуется. Вот увидишь, завтра, когда он женится на мне, все будет по-другому.

– Это единственное, чего я жду и хочу. А сейчас, с твоего разрешения, иди к своим духам, кружевам и шелкам. А я вернусь к моим невзгодам, язвам и больным. Не будем больше сталкиваться, сестра. У нас разные пути.

– Мы проходим отмель! – радостно воскликнул Хуан Дьявол. И затем приказал: – Опустите парус бизань-мачты! Два человека – левый борт, готовьтесь вычерпывать воду!

– Что вы собираетесь делать, капитан? – забеспокоился помощник.

– Разве не видишь? Повернуть налево.

– Но мы идем на камни! Мы не выдержим ветра!

– Поднять парус фок-мачты! – крикнул Хуан, не обратив внимания на Сегундо. – Поднять главный парус!

Сильный удар моря обрушился на левый борт, смывая палубу, заставляя скатиться двух промокших моряков, которые, как автоматы, подчинялись голосу капитана. Следом за ним другой удар тряхнул корабль, принуждая принять первоначальное положение и, как буйный жеребенок, в которого вонзили шпоры, Люцифер подпрыгнул, оставляя с одной стороны подводные камни, чтобы победно и невредимо войти в безопасное укрытие за скалистыми берегами.

– Если бы я не видел, капитан, то не поверил.

– Но ты видел, – заметил Хуан, не придавая происшествию важности. Затем, повысив голос, распорядился: – К месту, рулевой! Опускайте фок! Приготовьтесь бросить якорь! Приготовить шлюпку, чтобы пристать к берегу!

– Прямо сейчас? Не может быть… – возразил Сегундо.

– Когда ты перестанешь говорить это? Шлюпку, чтобы высадиться на берег!

– Сколько людей на веслах, капитан?

– Меня будет достаточно.

20.

– Какая ты красивая, дочка, какая же красивая! Посмотрись в зеркало.

Белые ладони Софии закрепили венок и фату на блестящие и черные, как смоль, волосы Айме де Мольнар. Растроганная Каталина улыбалась, а три горничные приводили в порядок складки на длинном шлейфе новобрачной.

– Ренато уже может чувствовать себя счастливым, а крестный, который поведет тебя к алтарю, гордым.

– Вот четки и платок. Пусть Бог тебя благословит, дочь моя. Какая ты сейчас красивая, какая же красивая! – восхищалась Каталина де Мольнар.

К изысканному туалету была приколота последняя булавка; женщины, заполнившие просторную спальню, окружили невесту разговорами и перешептываниями. Несомненно, Айме была сейчас красивее, чем когда-либо. На щеках отсутствовал обычный румянец, а на лице цвета янтаря сверкали выразительные, большие и темные глаза. Трепетал рот, как бутон ярко-красной розы, а в глазах вспыхнуло глубокое удовлетворение, когда, взглянув на себя в венецианское зеркало, она нашла себя самой желанной и красивой. Очнувшись от задумчивости, она спросила:

– Уже пора?

– Уже давно, но пусть подождут, – посоветовала София. – Сегодня самый важный человек – это ты, Айме.

Она улыбнулась, слушая доносившийся вежливый шепот. Никогда еще дом Д`Отремон не казался таким блестящим, как той ночью. Как раскаленные угли сверкал мрамор, бронза, зеркала, севрские украшения, серебряная посуда. Цветы переполняли все вазы, составляя благоухающую дорогу от каменной лестницы до маленькой белой церкви, по бокам которой теснились работники Кампо Реаль и соседних усадеб, кучера и лакеи приехавших из Сен-Пьера господ, крестьяне близлежащих округ. Два ряда слуг высоко держали факелы, освещая место, которое облачная ночь делала совершенно темным. Вдруг Айме повернулась к сеньоре Мольнар спросила:

– А где Моника?

– Моника? – пробормотала Каталина. – Ну, не знаю. Полагаю, что…

– А вот и она, – указала София.

Действительно, приближалась Моника. Единственная, не изменившая внешний облик. В вечном платье с длинными рукавами и высоким воротом, со светлыми волосами, причесанными так же просто, как и всегда, с бледным и изящным лицом без косметики, где усталость оставила след, с большими глазами, одновременно чистыми и глубокими, высокомерными и искренними. И обратившись к Софии, объяснила:

– Посаженный отец ждет Айме у дверей. И Ренато просит, чтобы вы вложили ей в руки это.

– Вложи сама, дочка, – София сердечно улыбнулась, возможно пытаясь разгадать мысли на ее прекрасном лице. Моника без колебаний вложила белый и надушенный букет невесты в руку Айме, одновременно указывая:

– Это последнее, сестра. Тебе остается только пойти к алтарю.

– Ты не пожелаешь мне удачи? – спросила Айме с оттенком насмешки в голосе.

– Всей душой, сестра, – искренне подтвердила Моника.

Прекрасная невеста медленно приближалась к алтарю, опираясь ладонью о руку старого губернатора, который казался внушительным в безупречно вышитом праздничном жакете. Цвет и сливки высшего общества Сен-Пьера и всего острова находились в эти минуты в блистающей церкви Кампо Реаль, которая сверкала, словно золотая вспышка пламени тысяч свечей. Рядом с Ренато, обессиленная и бледная под своим черным платьем, София Д`Отремон переживала сильное волнение из-за свадьбы, а глаза Ренато, устремленные на Айме смотрели так, словно к нему приблизилось счастье всего мира.

– Айме де Мольнар и Биксе-Вилье, хочешь ли ты взять в мужья Ренато Д`Отремон и Валуа?

– Да, хочу.

Рука священника поднялась, чтобы благословить склоненные у алтаря головы. В тишине сдерживаемых дыханий дрожало волнение тех минут, столь различное по природе, и находящееся в разных сердцах. Слезы стояли в глазах Софии и Каталины; добрая, сдержанная, зрелая улыбка на губах мужчины, представлявшего власти Франции на отдаленном тропическом острове; воплощение чистого счастья в ясных глазах Ренато; странный загадочный блеск в глазах Айме, а отдельно от всех, рядом с боковой дверью храма, скрестив руки на груди, словно пытаясь сдержать чрезмерное биение сердца и заглушая боль в тишине, стояла отрешенная Моника. Губы были сухими и лихорадочными, невидящие от грусти глаза уже не могли плакать, колени мягко подгибались, словно вес хрупкого тела был слишком тяжел, а мысли, сгорающие сами по себе, светящиеся и пожиравшие себя, как свечи алтаря, сконцентрировались в нескольких словах молитвы:

– Дай мне силы, Боже мой, дай мне мужество и силы! – заблестело кольцо новобрачной на пальце Айме, упало на серебряный поднос тринадцать золотых монет, рука священника снова поднялась, а губы шептали:

– Замужние женщины подчинены мужьям, как Богу, ибо мужчина есть голова женщины, как Христос есть глава церкви. Вы, мужья, возлюбите своих жен, как Христос возлюбил свою церковь и принес себя в жертву ради нее, потому что написано в Книге Бытия, стих 24: «Да оставит человек отца и мать свою, и соединится с женой своей, и будут оба одной плотью». Таким образом, возлюбите жену свою, как себя самого, а жена, подчиняйся и уважай своего мужа. Пребывайте дети мои, объединенные навсегда святой и сильной связью брака, потому что вы имеете обязательство подавать пример остальным. Пусть ваш очаг будет примером для тех, кто меньше знает и имеет. Пусть будет ваша жизнь отражением и нормой христианских добродетелей, доброты и благоразумия, и да пребудет покой и счастье в этом мире и вечное спасение друг друга, да наградит вас этим Бог. Аминь.

Не имея сил приблизиться, Моника слышала слова поздравлений и пожеланий; и сейчас, подавленная безымянной болью, видела пожимающие руки, как проходила Айме под руку с Ренато по узкой тропе цветов к дверям церкви, и смотрела, как они удалялись и затерялись, как будто разом погас свет мира, как будто разверзлась на миг земля, чтобы поглотить красоту жизни, как будто исчез весь смысл существования, и тихо молила:

– Да свершится Воля Твоя здесь на земле, как и на небе.

Ослепительный и резкий свет далекой молнии – это было единственным, что осветило песчаный берег. Высокие обрывы скал, буйное море – все это созвучие дикой и свободной природы заставляло улыбаться Хуана Дьявола, будто со всем этим он слушал старую и ужасную музыку, окружавшую его с детства. Мыс Дьявола, кусок самого сурового берега всего побережья и безымянный, невидимый, неизвестный, почти недосягаемый песчаный берег, являвшийся для него отдельным и секретным входом в ближайший город Сен-Пьер.

Мощным движением Геркулеса он втащил шлюпку на песчаный берег, избавляя ее от возможной ярости моря. Он собирался бросить весла внутрь, когда что-то задвигалось под скамейкой, и он сердито спросил:

– Что это? Кто там?

– Это я, капитан.

– Огонь преисподней! И какого черта ты тут делаешь? Как сюда забрался? Почему сделал это? Отвечай!

– Я хотел поехать с вами, капитан, увидеть новую хозяйку.

– Суешь нос не в свое дело, – хотел отругать Хуан, но голос не соответствовал этому. – Кто разрешил не подчинятся мне? А если бы шлюпка перевернулась, пока мы подплывали к берегу?

– С вами она не переворачивается. А если и перевернется, то я умею плавать. Я умею прыгать с самого высокого места и опускаться до дна, когда ищу монету.

– Ладно, хорошо. Думаю, тебе приходилось искать монеты даже на дне ада, – согласился Хуан. И принимая суровое выражение лица, проворчал: – Когда я отдаю приказ, ты должен его выполнять. Я сказал, что спущусь один, а ты пошел и спрятался в шлюпке.

– Я уже там был, капитан. Прятался там с самого вечера, чтобы вы увезли меня. Я хотел поехать с вами. Если вам что-то понадобится на берегу, кто вам будет служить, хозяин?

– Ладно, хорошо, Колибри. Иди, забирайся сюда. Познакомишься с прекрасной Мартиникой и увидишь новую хозяйку.

Хуан начал подниматься твердым и быстрым шагом по склонам, а маленький Колибри усиленно следовал за ним, пока не сообщил воодушевленно:

– Там огоньки, капитан!

– Тихо! Мы идем не туда. С этой стороны ближе. Дом сейчас в темноте.

– Это дом?

– Да, Колибри. Это дом твоей хозяйки.

– Но она спит… – разочаровался мальчик.

– Может быть, и снится ей Хуан Дьявол. И несчастная, если ей снится другой!

– Несчастная?

– Ты этого не знаешь, Колибри. Но когда мужчина любит женщину, он любит ее для себя, или он не мужчина. Понимаешь?

Крепкая и широкая ладонь оперлась на спину мальчугана, тряхнув его в грубой ласке. Затем он провел рукой по курчавой круглой голове, гордо объясняя:

– Колибри, твоя хозяйка – самая красивая женщина, которую ты когда-либо видел.

– Вы однажды говорили, что ее глаза, как звезды.

– Как звезды над морем светят ее огромные темные глаза, и вся она, как цветок. Да, Колибри, как огненный цветок.

– Она не знает, что вы приехали?

– Какой ты глупенький! – засмеялся Хуан, по-настоящему развеселившись. – Она тебя уже воодушевила. Женщины, в конце концов, воодушевляют и обучают хорошим манерам. Видишь меня? Никогда не думал, что женщина заставит ждать меня под открытым небом, но я хочу приехать, как кабальеро. Ты знаешь, кто такой кабальеро, Колибри?

– Да, знаю, капитан. Это мужчина, который ездит на лошади.

– Ну в том числе и это, – засмеялся Хуан. – А ты подкинул идею. Если бы я купил лошадь, если бы мы появились, одетые по-другому, а не в эти мокрые лохмотья. Пошли покупать одежду, Колибри. – Ураганный порыв ветра и дождя заставил Хуана чертыхнуться: – Огонь преисподней! Опять идет дождь, а ты дрожишь. Тебе холодно?

– Нет, капитан.

– Как это нет, у тебя зуб на зуб не попадает. Пошли в таверну Глухого. Нам не помешает пожевать и попить чего-нибудь. – Он колебался секунду. – Не знаю, как я сдерживаюсь, чтобы не постучать в эту дверь!

Он шагнул к темному и запертому дому и приблизился к широкой передней двери. Прыгая, как колибри, мальчик шел за ним и заметил:

– Дверь закрыта снаружи, капитан. Посмотрите, висячий замок.

– Да, точно. Кольцо и цепь с другим замком. Это говорит о том, что в доме никого нет.

С внезапным неистовым гневом он потряс цепь, проходящую через кольца, укрепляющую старую дверь. Под бешеным рывком поддалось прогнившее дерево, и дерзкая рука решительно ее толкнула. Без колебаний Хуан Дьявол проник в дом. Горькое разочарование, непреодолимое нетерпение, ужасное подозрение подталкивало его. Не останавливаясь, он словно смерч проникал в пустые комнаты, которые свидетельствовали, что дом оставлен на долгое время: окна без штор, стены без картин и изображений. Невольно он остановился в центре комнаты, которая была спальней Айме. Странная сила, казалось, охватила его, словно в воздухе было что-то от нее, сохранившийся тончайший аромат, а зеркало из зеленоватого стекла словно хранило в своей глубине преследовавший его образ. И не в состоянии сдержаться, он пробормотал:

– Айме, Айме… Где же ты, Айме?

Без нее мир был словно пуст, все потеряло смысл и цель. Ему казалось, что он двигался в несуществующем мире, пока темная фигурка не задвигалась за ним, заставив вернуться к действительности:

– Хозяйки нет, капитан? Она уехала в путешествие?

– Путешествие? Ты сказал в путешествие? – встревожился Хуан, обуреваемый внезапным гневом. – Куда и зачем? Зачем?

– А почему бы не спросить какого-нибудь друга, капитан? – намекнул Колибри. – У хозяйки не было друзей?

– Боюсь, у нее их слишком много, но я не знаком с ними.

– А вы, капитан? У вас нет друзей?

– У меня? Друзей? Нет, Колибри, думаю, у меня нет друзей. Меня боятся и на меня набрасываются, ненавидят и уважают, но никто не является другом Хуана Дьявола.

– А я – да, капитан, – подтвердил Колибри в детском порыве.

– Ты – да? Может быть. Ладно, иди. Пошли отсюда.

– А что вы будете делать, капитан?

– Искать ее. Искать и найти, где бы она ни была.

– Айме, жизнь моя!

Айме вздрогнула, живо обернувшись. Она стояла у балюстрады широкого крыльца, окружавшего дом, перед той его частью, специально приготовленной для них в левом крыле. Она пришла сюда, избегая суматохи, все еще в белом платье новобрачной и жадно вдыхала свежий и влажный воздух дождливой ночи, смотрела на бегущие черные тучи, которые освобождали прозрачное небо, усыпанное звездами.

– Я не знал, где ты была, – пояснил Ренато. – Искал тебя по всему дому.

– Я сбежала, потому что не могла больше выносить эту беготню и такое количество людей.

– Скоро мы будем одни, жизнь моя.

– Скоро! Кто ж знает! Это не зависит от твоего желания. Если бы сделал так, как я хотела, то после свадьбы мы были бы уже на пути в Сен-Пьер, и пусть бы они тут праздновали хоть до рассвета, если хотят.

– Только несколько часов терпения, ведь были целые месяцы ожидания свадьбы. Если сделать, как ты хотела, то еще ждали бы окончания ремонта в Сен-Пьере. Но я не был бы сейчас с тобой со сладким правом называть тебя своей.

Он хотел ее поцеловать. Но теперь, когда свадьба свершилась, она чувствовала странную тревогу, похожую на страх. Возможно, она боялась необходимости давать Ренато неприятное объяснение. А может быть, жгучей была растущая к нему день ото дня неприязнь. Или то, как она чувствовала его рядом с собой, со всеми правами супруга, вызывало в ней холодность и отчужденность, но понимала, что может лишь извиниться:

– Я чувствую себя плохо, Ренато. У меня болит голова.

– Это естественно, жизнь моя. Нервы, шум, обязательство приветствовать, отвечать и постоянно улыбаться всем. Тем не менее, я даже могу сказать, как говорили наши предки: сегодня самый счастливый день моей жизни! Разве ты не чувствуешь то же самое, Айме? Ты не ответишь?

– Отвечу, когда уйдет последний гость.

– Некоторые проведут здесь ночь. К счастью, меньшее число. А так как дождь стих, многие собираются вернуться, и губернатор среди них. Знаешь, что я воспользовался случаем поговорить с ним кое о ком, кто меня очень интересует?

– Тебя? Кто?

– Друг, которого ты не знаешь, но о котором думаю, как о кандидате на роль управляющего Кампо Реаль. У меня много планов, и мне нужно иметь рядом с собой способных сотрудников, разделяющих мои замыслы. – Он на один миг заколебался, увидев, что Айме не обращает на него внимание и почти извинился: – Тебе не интересно, что я говорю?

– Это не тема, которую желает слушать женщина, только что вышедшая замуж. Но поскольку дела твоей усадьбы – навязчивая идея…

– Прости, но это очень связано с нашей жизнью. Кампо Реаль, ты и я, мы – одно целое. по крайней мере для меня. От нас зависит благополучие людей, а мы также, в некотором роде, зависим от них. Эта цепочка жизни сейчас как никогда сильная, потому что, имея тебя рядом со мной в Кампо Реаль, мир для меня заканчивается в этой долине. Однако, не бойся. Мы сбежим, когда захочешь.

– По моему желанию, мы были бы отсюда далеко и навсегда.

– Навсегда? Тебе не нравится наша усадьба? Ты не чувствуешь, как и я, что наш очаг находится здесь?

– Еще не знаю, где находится мой очаг.

– Правда? Такое может быть?

– Если ты хочешь, чтобы я сказала…

– Ну да. В любом случае, я предпочитаю, чтобы ты была искренней. Что с тобой происходит, Айме? Не думал увидеть тебя такой сейчас. Есть в тебе что-то странное, что-то тебя расстроило. Почему, жизнь моя? Я ведь так тебя люблю!

Он приблизился к ней, взял за тонкую талию, привлекая к себе. Она почувствовала порыв оттолкнуть его, но сдержалась. Она думала о том, что люди Сен-Пьера празднуют ее свадьбу. Думала, что она сеньора Д`Отремон, которой завидовали все девушки на выданье из высшего общества. Она подумала об этой золотой цепи и улыбнулась. Улыбнулась, подавляя сопротивление души и тела:

– Не обращай на меня внимания, Ренато. Я просто устала и волнуюсь. Мне бы хотелось выпить немного шампанского.

– Конечно. Вот оно. Смотри… Вот…

Он заставил ее пройти в дверь кабинета, которая располагалась перед спальней. На вышитой скатерти маленького стола стояли лакомства на серебряных подносах: сладости, фрукты и ведро со льдом, из которого выглядывали две бутылки шампанского. Ренато наполнил бокал, и поднес к ее губам, страстно шепча:

– Айме, моя любовь, моя жена…

Они выпили бокалы, снова наполнили, опустошая их за улыбками и поцелуями. Последняя молния оставила лиловый блик на стекле зеркал. Затем появилась бледная, холодная луна, и Айме заметила:

– Гроза уже прошла.

– Я тебя обожаю, Айме! – Ренато вновь принялся целовать ее, нежно поднял на руках, прошел с ней в позолоченную спальню с атласными занавесками, одновременно шепча, не в состоянии подавить страсть: – Я люблю тебя! Люблю тебя!

– Давай-ка выпьем еще шампанского, Ренато, – попыталась уклониться Айме. – Намного больше шампанского. Принеси другую бутылку.

– Колибри, где ты был?

– Не смотрите так серьезно, капитан, я несу вам хорошие новости. Я ходил к дому новой хозяйки.

– И что? Что? – Хуан резко встал, оттолкнувшись от скамейки, упавшей позади него. Был полдень и лишь небольшое число посетителей осталось в обветшалой таверне Глухого, которая находилась недалеко от причала и холма, где высился старый дом Мольнар. – Ты договоришь?

– Сейчас, хозяин, разрешите перевести дух, потому что я бегал туда и обратно, – Колибри казался счастливым, потому что смог принести Хуану Дьяволу хорошую новость после ночи в грязной таверне, слушая, как он проклинал все и вся и как пил. – В доме напротив была девушка, подметавшая лестницу, она сказала, что сеньора и сеньориты, которые живут напротив, уехали погулять в деревню, что она не знает, когда они вернуться, но точно вернутся.

– Она это сказала? В деревню на несколько дней. Теперь ясно! Как же мне не пришло в голову? Они поехали в деревню, всего лишь в деревню. А я и не подумал, – он остановился на секунду и спросил: – Она не знает место, куда они поехали?

– Нет, капитан. Она сказала, что они никому не сказали, что снова уехали и вернутся.

Хуан подошел к дверям таверны, его полностью озарило ясное солнце. Все показалось ему другим: небо, улицы, горы, далекие вершины. Волна радости и дрожь ликования наполнили его, он решительно подтвердил:

– Пойдем ее искать, Колибри. Не будет ни одной пяди земли, которые я пройду мимо. Но сначала я оденусь, как кабальеро.

– Хуан Дьявол! Что же это? – удивился Педро Ноэль.

– Вы находите меня другим, да? – улыбнулся Хуан.

– Черт побери! Ты выглядишь другим. Что ты здесь делаешь? До тебя не дошло мое послание? Тебе не сказали, что я…?

– Дошло сообщение, и как раз я пришел поблагодарить вас за это. Люцифер встретился со шхуной Надежда в пределах видимости этих берегов, и капитан потрудился доплыть до меня на шлюпке, чтобы сказать, что происходит. Благодарю вас за предупреждение.

– Вижу, ты придал этому много значения. По-видимому, тебя не волнует, что ты можешь оказаться в тюрьме. Разве что…

Старик прервался, чтобы тщательно рассмотреть Хуана Дьявола с ног до головы. Его настолько сильно изменил наряд, что тот едва поверил своим глазам. Только что выбритый, хорошо подстриженный, Хуан Дьявол действительно был похож на кабальеро со своей статной фигурой и в костюме лучшего портного Сен-Пьера. Широкая спина, высокий рост, непринужденная манера вызывали в мыслях нотариуса острые воспоминания о другом теле, другой гордой фигуре, о другом шаге. Гордом и твердом. Потому что одетый таким образом, грубый капитан Люцифера был слишком похож на Франсиско Д`Отремон. Похож так, что ноги доброго старика подкосились, заставив сесть, по его вискам лился холодный пот, и он прошептал:

– Это поразительно! Вылитый, один в один!

– Один в один кому?

– Никому, – ушел от ответа нотариус. – Призраку…

– Черт побери! – весело воскликнул Хуан. – Мне не слишком льстит сходство, также я не решаюсь поверить, что ваше волнение из-за страха, что меня поместят в тюрьму. Уверяю, для этого нет законной причины. Я нарушил закон, но не пошел открыто против него. У меня есть серьезные доводы, с помощью которых я могу защититься от любого обвинения. Мне повезло, очень повезло в последнем плавании. А теперь, мой добрый Ноэль, я решился изменить жизнь. Вас это удивляет? Вы продолжаете смотреть на меня, как на призрак.

– Ты изменишь жизнь, Хуан Дьявол! – воодушевился Педро Ноэль. – Да, ты изменишь полностью жизнь! Кто-то тебе поможет. Кто-то, кто может и должен сделать это! И я возьмусь за это немедленно!

Тронутый и дрожащий старый нотариус говорил взволнованным голосом, ощущая благородное желание справедливости, поднимавшееся в груди. Перед стройным обликом Хуана Дьявола, так похожего на Франсиско Д`Отремон он чувствовал, что так нужно, что не может быть по-другому. Да, в одежде кабальеро грубый капитан Люцифера казался другим. Он был похож на того, кем в действительности и являлся, на сына Франсиско Д`Отремон, который так и не смог оказать ему помощь, защиту, поддержку, когда был жив. Его лишили всего и толкнули в пропасть, чтобы он погиб, но он был слишком сильным, чтобы быть уничтоженным, слишком гордым, чтобы ни на кого не надеяться, и улыбался с насмешливым снисхождением, уверяя:

– Никто не должен помогать мне, Ноэль. Просить помощь не входит в мои привычки. Я ни в ком не нуждаюсь. Я изменю жизнь своими силами. И по правде, я уже начал менять ее. Хотите взглянуть из окна сейчас? Посмотрите!

Он настежь распахнул закрытое окно кабинета. В узком переулке ждал двухместный экипаж, новый, сверкающий, блестела новая упряжка коня, который тянул экипаж, преданно охраняемый Колибри, одетого, как маленький кабальеро с изящной темнокожей фигурой и сверкающими глазами.

– Что это? – спросил Ноэль, искренне изумленный.

– Мой экипаж и личный секретарь, – провозгласил Хуан радостно улыбаясь. – Не пугайтесь, ведь это только начало. Я приехал поблагодарить вас и еще кое за чем. Я жду невесту, которой пока нет и ездил туда-сюда по Сен-Пьеру. Знаю, в чем меня обвиняют, и почему вы боялись, что меня задержат. Я потратил несколько монет и думаю, что меня больше не побеспокоят, если только кто-то не поставит себе целью перевернуть все против меня. Я высадился на своем Мысе Дьявола, и там оставил спрятанную шхуну. Мне показалось целесообразным, чтобы Люцифера не видели на рейде Сен-Пьера.

– Это единственное разумное, что ты сделал.

– Все, что я делал, было разумным. На самой вершине скал есть разрушенная хижина. Никто не тронул ее. Полагаю, жильцы деревни считают ее моей собственностью.

– Лучше скажи, что никого не интересует этот проклятый утес.

– Великолепно! Я хочу иметь его законно и купить еще немного земли за ним. Построю там прочный дом. Естественно, для этого нужны все бумаги.

– Бумаги и деньги!

– У меня есть деньги, оформите бумаги и все будет в порядке.

– Ну, Хуан, тогда ты точно сколотил состояние.

– Это не состояние Д`Отремон, – ответил Хуан насмешливо. – Но у меня есть деньги, чтобы дать женщине столько, сколько она захочет.

– Женщина, ты сказал: «моя невеста». Что ты пытаешься сказать?

– Я люблю самую красивую женщину на свете, Ноэль, – заявил Хуан с внезапной страстью. – Хочу ее только для себя. Вам видней, как это улаживается.

– Не знаю другого способа, кроме брака. Ты хочешь жениться?

– А почему же нет? Будь что будет. Также нужны бумаги, да?

– Ну, да. Но это мы уладим. В крайнем случае, какого черта! Можно сделать все, что хочется… – Старый нотариус поколебался секунду и скромно намекнул: – Тебе было бы удобно зваться Ноэль?

– Благодарю вас. Это слишком, – ответил Хуан, понимая предложение доброго Ноэля. И, глубоко тронутый, отклонил: – Благодарю, но я не согласен. Вы просто не можете уладить бумаги с моим именем? Меня зовут Хуан.

– Хуан Дьявол. Не думаю, что твоей жене это понравится. Ладно, поищем законную формулировку. Имя не самое главное, главное, что ты изменился, теперь я вижу ясную причину. Ты любишь женщину, собираешься сделать ее своей женой. Я бы опустился на колени, чтобы поблагодарить Бога, но есть и другой, который тоже очень обрадуется. Другой, которому мы немедленно пошлем сообщение, потому что он интересуется тобой более, чем ты думаешь. Я имею в виду Ренато Д`Отремон.

– Да, уж знаю, – ответил равнодушно Хуан. – Я тоже хочу его увидеть. У меня неоплаченный долг, и я хочу выплатить все до последнего сентаво.

– Ты сошел с ума? Ты же обидишь его!

– Почему? Он сделал мне одолжение; я благодарен за это. Он дал мне деньги, я их потратил, а теперь верну. Все это правильно в том мире, где я буду жить.

– Ладно, ладно, позже поговорим. Пока мне нужно записать твои требования, посмотрим, откуда начать. Говоришь, твоя невеста отсутствует? Где она?

– Это я и хочу выяснить. По словам соседей, она уехала в деревню на несколько дней. В какую сторону, они не знают, но я буду искать, пока не найду. Возможно, вы могли бы мне помочь.

– Конечно. Во всем, что захочешь; подожди-ка…

Он отошел на несколько шагов, порылся в шкафу, набитом бумагами, в то время как Хуан нетерпеливо ходил вокруг старого письменного стола. На нем, придавленная пресс-папье, находилась тонкая карточка, по которой его глаза сначала невнимательно, но затем с интересом задержались, и он начал читать:

«София Валуа де Д`Отремон имеют честь осведомить о бракосочетании ее сына Ренато…»

– Ах, да! Точно, – воскликнул Ноэль, приближаясь. – Я собирался поговорить об этом. Лучше мы на несколько дней оставим в покое Ренато.

«…с сеньоритой Айме де Мольнар» – закончил читать Хуан, не обратив внимания на слова нотариуса. И вдруг хриплый крик вырвался из его груди:

– Айме! Айме!

– Что с тобой? Что случилось? – забеспокоился Ноэль.

– Айме де Мольнар! Здесь говорится об Айме де Мольнар! – взорвался Хуан вне себя. – Не может быть! Айме де Мольнар – невеста…!

– Она не его невеста; его жена. Они вчера поженились, – поправил Ноэль, сбитый с толку.

– Ложь! – взорвался Хуан. – Ложь! Айме замужем за Ренато! Она его супруга, жена! Где? Где они?

– Ты обезумел? – упрекнул нотариус, откровенно напуганный. – Где же они должны быть, как не в Кампо Реаль? Что все это значит?

Сильными руками Хуан тряс бледного от ужаса нотариуса, который едва понимал. Он сжал его так, словно собирался задушить, и резко выпустив, воскликнул:

– Мерзавец! Проклятый! А она, она…!

– Хуан, что происходит?

– Своей жизнью и кровью она тоже заплатит!

Напрасно нотариус бежал за ним. Хуан уже шел, как циклон, как смерч, который никто не мог удержать. Одним прыжком он сел в экипаж, взял поводья, хватая свирепым жестом хлыст, в то время как перепуганный Колибри еле успел запрыгнуть за ним.

21.

– Что? Ты оставишь меня, Ренато?

– Только на час, жизнь моя. Моника не может больше делать это одна. Справедливо поехать туда и немного помочь ей.

– Что? Поедешь в другую долину? И ты называешь это часом отсутствия? Чтобы добраться туда, ты потратишь час, чтобы вернуться – другой.

– И несколько минут, чтобы бросить взгляд.

– Уж будет, по крайней мере еще час. В общем три часа без тебя, на три часа брошенная.

– Брошенная, какое ужасное слово? – ласково засмеялся Ренато. – Брошенная в доме, где находятся наши мамы, где целая армия слуг, ожидающих приказов, чтобы удовлетворить твои самые маленькие капризы.

– Они меня не интересуют, меня не интересует никто, кроме тебя.

– Тогда, жизнь моя, жди меня. Обещаю тебе задержаться на самое малое время. Посмотри, в библиотеке есть превосходные книги, кроме последних журналов из Франции. Также ты можешь поупражняться на фортепиано или немного поспать. Это чудесный час для сна. Кроме того, есть вышивание.

– Не хочу ничего делать. Я буду ждать яростная и скучающая, ты знаешь. Уходи, уходи, так как ничто не поможет, но не слишком задерживайся.

Айме обвила шею улыбавшегося Ренато и поцеловала его. Играть в любовь было не сложно для ее гибкой и хитрой души. Она играла в нее ежедневно среди щеголей, составлявших ее двор в Сен-Пьере. Было истинно женским наслаждением проверять действие ее нежностей, улыбок, поцелуев, столь долго изучаемых выражений лица, давших ей легкое владение над чувствами мужчин. Ренато поцеловал ей руки, а затем пересек быстрым и широким шагом длинную галерею. Когда исчезла его фигура, Айме упала со скучающим выражением на атласный диван, погружаясь в подушки и прикрыв веки.

Скача галопом верх по склону, преодолевая крутую дорогу и оставляя позади себя берег, крепкие лошади легко тянули двухместную повозку, подхлестываемые кнутом Хуана. Твердой рукой он направлял лошадей, которые на вершине первого же холма, позволили увидеть маленькую долину, где раскинулись тростниковые плантации и возвышался простой кирпичный сахарный завод, а оттуда на скакуне, свадебном подарке Айме, вдруг выскочила Моника де Мольнар, встав поперек дороги.

– Осторожно, хозяин! – предупредил Колибри.

– Будь она проклята! – ругнулся Хуан, резко останавливая мощных вспотевших лошадей, которые ржали и стучали копытами.

– Вы убили ее, убили, хозяин! – воскликнул испуганный негритенок.

Одним прыжком Хуан оказался рядом с женщиной, которая прокатилась по дорожной пыли, и уже сама поднялась, не ожидая его помощи, посмотрела в лицо скорее злобно, чем со страхом:

– Дикарь! Вы дикарь!

– Святая Моника!

– Хуан Дьявол!

Она отступила, узнав его, и распахнула удивленные глаза. Секунду они стояли молча, сбитые с толку, словно не могли поверить своим чувствам, словно взаимное превращение поразило их одновременно.

– Вы, вы! Это вы?

– Да, я… Я…

Хуан приблизился к ней, пристально глядя на нее, и в сердце затрепетал луч надежды. Эта прекрасная женщина, сейчас одетая в обычную одежду; ее неожиданное присутствие на землях Д`Отремон, которую он не мог представить больше нигде, кроме далекого монастыря; ее появление посреди дороги… А может быть дела обстоят вовсе не так, как он подумал?

– Мольнар, Мольнар… Вы тоже Мольнар! Или вы сеньора Д`Отремон?

– Я? Вы сошли с ума?

– Значит не вы вышли замуж за Ренато Д`Отремона? Не вы? Тогда, это Айме. Айме!

Он шел к Монике, а она со страхом в глазах отступала назад. Она понимала, слишком красноречиво было выражение мужественного лица, дрожащих губ, сверкающих глаз, сильных рук, которые резко схватили ее, но от которых она освободилась, гордая и сердитая, приказав:

– Отпустите меня! Как вы осмеливаетесь?

– А как она осмелилась сделать мне такое? Мне! Мне!

– А вы кто? Я ничего не понимаю.

– Конечно же понимаете. Я в ваших глазах вижу, что понимаете. Она не могла выйти замуж за другого, и вы это прекрасно знаете! Она не могла, ей будет стоить жизни то, что она сделала!

– Очнитесь! Вы что, потеряли разум?

Теперь уже она преградила ему путь, когда он пошел к экипажу, который придерживал Колибри за вожжи своими дрожащими руками. Вдруг она увидела невообразимую картину ужаса, словно ярчайшее сияние луча ослепило глаза.

– Куда вы пошли?

– Куда же, как не искать ее? Где бы она ни была и ни находилась, я должен встретиться с ней!

– Она рядом со своим мужем!

– И что? Вы думаете, меня это остановит, потому что этот идиот, ничтожество, этот никчемный…?

– Замолчите, или я дам вам пощечину! Это вы идиот, ничтожество, пустой человек!

– Вы хотите, чтобы я задушил вас? – пришел в ярость Хуан.

– Сделайте, если осмелитесь!

– А что, если осмелюсь? Вы и вправду хотите, чтобы я совершил безрассудство? Уйдите с дороги!

– Я не отпущу вас, пока вы не выслушаете меня! По какому праву вы собираетесь добраться до Айме?

– Что? По какому праву? Вы что, не знаете, кем был я для нее? Разве вы не знаете, что я приехал выполнить обещанное? Разве она не рассказала вам, что это со мной, с Хуаном Дьяволом, со мной она должна была навсегда соединиться?

– С Хуаном Дьяволом!

– Хуаном Дьяволом, да с Хуаном Дьяволом! А это я! И если вас так раздражает мое имя, то сожалею, но я Хуан Дьявол и им должен быть, и Хуан Дьявол потребует от вашей сестры очень строгих отчетов. Таких тонких, как ее шея, когда эти руки перестанут ее сжимать, чтобы Ренато подобрал единственное, что я оставлю от нее – проклятый труп!

– Нет! Не может быть!

Моника была на грани обморока под наплывом ужаса, который производил взгляд и выражение лица этого свирепого человека, но резко пришла в себя, когда его руки сжали ее, одновременно встряхивая и поддерживая.

– Не падайте в обморок, Святая Моника. Подождите еще увидеть это! – посоветовал Хуан со свирепой издевкой.

– Вы этого не сделаете, потому что Ренато Д`Отремон…

– Я разрублю его на четыре части за предательство, за идиотизм!

– Ренато ничего не знал! Он даже не знал, что вы существуете.

– Как это не знал о том, что я существую?

– Никто не знал, что вы существуете в жизни Айме. Я сама не знала!

– Ложь! Мы с вами виделись в лицо.

– И что? А разве могла я предположить, что грязный моряк был любовником моей сестры?

– Так вы должны были предположить!

– Действительно. Теперь вы правы, – согласилась Моника с горечью. – Зная ее, я должна была это предполагать. Как же она низка и презренна!

– За то, что полюбила меня?

– Да! За все, что она сделала, и за это! За то, что любит такого варвара, как вы!

Моника, пошатываясь, отступила на шаг к краю дороги, пока ствол дерева не задержал ее. И, обессиленная, неподвижно застыла, задыхаясь. Хуан сделал несколько шагов к ней. Его злость слегка смягчилась, словно новое чувство забурлило с новой успокаивающей силой, и он пробормотал:

– В таком случае, Айме обманула нас всех.

– Именно, – подтвердила Моника сдавленным голосом. – Она всех обманула, посмеялась над нами, растоптала наши чувства. Все мы имеем право потребовать у нее ответа, также как этого хотите вы, а Ренато Д`Отремон более всех остальных!

Хуан сжал кулаки, поднял гордую голову, посмотрел от одной стороны земли до другой. Направо, рядом, была маленькая долина, которая заканчивалась у моря, плантации сахарного тростника, сахарный завод, крутые склоны, непокорное море; слева Кампо Реаль, далекая, окруженная туманной голубой завесой вечера, цветущая долина, сладостная и плодородная, в глубине которой высился старинный дворец всех Д`Отремон. Как будто жалуясь, он взбунтовался:

– Ренато Д`Отремон. Все у него было, все у него есть с детства, все в его руках. Но этого не было достаточно, этого не хватало. Он должен был забрать, отнять у меня первое, что я захотел иметь! Будь он проклят!

Долгое время стоял неподвижно Хуан Дьявол, сжав кулаки, стиснув зубы, с таким горьким выражением, с такой мучительной гримасой, что Моника де Мольнар в замешательстве посмотрела на него. Только сейчас заметила она огромную перемену в нем и осмотрела с ног до головы, начиная с высоких сапог из блестящей лакированной кожи, до хорошо скроенного жакета, который безупречно облегал изящное и крепкое тело. Только сейчас она с удивлением заметила белую рубашку из расшитого льна, золотые пуговицы, волосы, подстриженные по-другому, чисто выбритые щеки, и то ошеломляющее выражение лица, благородную и глубокую боль, стирающую ярость горящих итальянских глаз. Она видела его другим, молодым и привлекательным, сильным и красивым, и у нее непроизвольно вырвалось:

– Хуан, хотите, чтобы мы поговорили?

– О чем? Я пришел не говорить, а действовать, пришел отомстить за себя. Это единственное, что мне осталось: отомстить за себя, отомстить вот этими руками. Убить ее кулаками, как шлюху! И убить также его!

– Вы сошли с ума? Что он плохого вам сделал? Что плохого вольно или невольно сделал вам Ренато Д`Отремон?

– Вольно или невольно? Не знаю. Наверно, ничего. Но тем, что живет и родился, он уже этим сделал мне настоящий вред!

– Тем, что живет и родился? Теперь я не понимаю, – удивилась Моника.

– Естественно. Как вам понять! Может быть, он тоже не смог бы понять меня.

– Тогда почему вы его так ненавидите? Проклинаете?

– А почему вы его так упорно защищаете? Вы лишь ее сестра; для вас он зять, вам-то какая разница?

– Это не только он, – начала увиливать обеспокоенная Моника. – Это все, все. Моя бедная мать, робкая женщина, добрая, слабая. Что бы вы не сделали Айме, будет против ее матери, потому что она ее мать. Вы помните мать, Хуан Дьявол?

– Нет, Моника, – язвительно отверг Хуан. – Не помню. А если бы и помнил, то только для того, чтобы ненавидеть больше имя Д`Отремон, проклинать его, питать к нему отвращение, желать стереть его кровь. Да. Чтобы стереть его кровь с лица земли!

С безмерной печалью говорил Хуан Дьявол; с бесконечным удивлением слушала и смотрела на него Моника. Он был совершенно другой, совершенно другой: человек, ничем не похожий на наглого моряка, что спорил с ней неподалеку от их дома в Сен-Пьере. Было в нем что-то благородное и достойное в его боли и гневе; что-то прямое, чистое и верное, несмотря на ненависть и проклятия, словно у него было основание ненавидеть и проклинать, словно у него было основание для такого выражения лица, такого печального, мятежного, с каким он смотрел на весь мир. И вопреки всему, Моника восхитилась им и испугалась. Загадка, скрытая в нем, вырвалась у нее вопросом, почти извинением:

– На самом деле я почти вас не знаю.

– Ни вы и никто, но это все равно никого не заинтересует. Никого! Я думал, что это волновало женщину, что она меня любит, а это было не так! Я был лишь ее игрушкой, развлечением, над кем можно было посмеяться накануне ее свадьбы с другим. Ну хорошо, теперь она не будет смеяться одна, теперь посмеемся мы все, а я буду смеяться последним и буду делать это с большим удовольствием!

– Но разве вы можете думать только о ней? Сеньора Д`Отремон больна.

– Сеньора Д`Отремон! – взорвался разъяренный Хуан. – О, святая сеньора Д`Отремон! Она все еще больна? Еще не умирает? Она думает прожить сто лет, пока остальные будут подыхать вокруг нее?

– Хуан, Хуан! – упрекала Моника.

– Хватит уже, Святая Моника, мы и так слишком много говорим.

– Нет, потому что вы еще не услышали меня. Я не знаю вашу жизнь и историю, не знаю ваших оснований для злобы к Д`Отремон, но что бы то ни было, знайте, Ренато невиновен.

– Невиновен, невиновен, и что? Неужели только на одного ложатся грехи? Достаточно ли имени, чтобы быть благородного или низкого происхождения? Не наследуются с ним почести и состояние? А как насчет оскорблений и горя? Но нет, какое имеет значение прошлое в конечном счете?

– А что вы выиграете, устроив скандал?

– Я не хочу ничего выигрывать, буду довольствоваться тем, что все потеряют всё, когда я растопчу и запятнаю всё.

– А вы не думали отомстить с большим благородством? В конце концов, каков ущерб от ваших обид? Женщина была вашей. Она была ею, потому что любила без условностей, без расчета. Полагаю, это было без расчета.

– Конечно, расчет она сделала потом, когда совершилась свадебная сделка.

– Но за это вы не имеете права мстить. Это право его, Ренато Д`Отремон. Единственное, что вы можете сделать, это сказать ему, разоблачив ее, похвалиться тем, о чем любой мужчина должен всегда молчать. Предать гласности то, что предоставила вам женщина, считая вас настоящим мужчиной, который будет молчать.

– Хватит, хватит, не запутывайте меня!

– Я говорю правду. И вы будете последним негодяем, если разоблачите ее при всех.

– Замолчите, замолчите, вы окончательно лишите меня рассудка.

– Я достучусь до вашего сердца, добьюсь, чтобы вы поняли. Вы не оскорбленный и не обиженный.

– Надо мной посмеялись, а я ради нее жизнь положил. Я был дураком, но теперь как же я ее презираю!

– Это единственное, что вы должны сделать! – посоветовала Моника, ловя его на слове. – Разве не будет самой лучшей местью ваше презрение, ваше огромное презрение? Если она вас обманула, солгала, была с вами неверной и нечестной, подумайте, что по крайней мере, вам повезло ее вовремя узнать. Мир огромен, в нем миллионы женщин. Зачем вам рушить из-за нее жизнь, если вы уже знаете, что она этого не стоит? Зачем делать зло невиновным и делать все это самому? Что вас ждет после отмщения? Месть – не более минуты, а что останется после?

Хуан Дьявол остановился и задумался. Одно за другим, словно меткие стрелы, слова Моники вонзались в его сердце. Вдруг он посмотрел на нее, словно увидел впервые, словно оказался под ее влиянием, и медленно пробормотал:

– Действительно, есть много женщин. Полагаю, они такие же, как и она: лживые и притворные. Хотя, говоря по правде, вы такой не кажетесь. Но…

– Иисус! – прервала его Моника, смутившись от звука приближающейся лошади. Это едет Ренато. Сжальтесь, не говорите с ним, не говорите ему. Прошу вас, умоляю, заклинаю вас именем Бога на небесах.

– Я не верю ни во что, и ни в кого, Святая Моника.

– Ради вас, Хуан, ради вашей совести, – попросила Моника шепотом. – Умоляю вас со слезами.

Хуан пронзил Монику пристальным взглядом, вопрошающим и странным. На миг показалось, что высокомерные глаза смягчились. Затем он горько улыбнулся и тоже прошептал:

– Вон едет самый счастливый человек на земле.

– Моника, что случилось? Я столкнулся по дороге с твоей непривязанной лошадью, – заговорил Ренато, который обеспокоенно приближался. Но вдруг он удивился, узнав спутника Моники и с искренней радостью воскликнул: – Хуан, Хуан. Это невероятно. Думаю, небо тебя послало, Хуан.

Он направился к нему с распростертыми объятиями, сжал так непринужденно, по-братски, искренне и открыто, что Хуан Дьявол не смог его отвергнуть. Он дал себя обнять, ответив неловким жестом, затем, исполненный горечи, повернул голову, посмотрев на бледное лицо Моники, и, наконец, сказал совершенно спокойно:

– Ты считаешь, это небо? Святая Моника не разделяет твоего мнения. У нас произошел несчастный случай. Я налетел на нее, когда пересекал дорогу, и чудо, что она не пострадала. Конечно, ни с ней, ни с животным ничего не произошло. Сейчас я приносил ей извинения.

– Ты сказал Святая Моника? – удивился Ренато.

– Это шутка дурного тона, естественно, как и все, что я делаю. Но сеньорита Мольнар меня простила. Еще более неуклюжей шуткой было перевернуть карету, но я сделал это не нарочно.

– Вы знаете друг друга?

– Немного, чуть-чуть. Правда, сеньорита Мольнар?

– Действительно, – нерешительно подтвердила Моника. – Наш дом в Сен-Пьере находится близко к песчаному берегу. Сеньор Хуан…

– Дьявол, – дополнил Хуан.

– Сеньор Хуан… Бога, – поправила Моника. – Часто высаживался на берег, где утесы, и захаживал к нам в дом. Иногда мы разговаривали, вот так мы знакомы.

– Как странно и удивительно, – проговорил Ренато.

– В жизни много неожиданностей, – указала Моника. – Также то, что вы знаете друг друга давно, было для меня полной неожиданностью.

– Мы друзья детства, – с удовольствием подчеркнул Ренато. – Но ты плохо выглядишь, Моника, очень бледная. Тебя так напугало столкновение? Тебе нехорошо?

– Ясно, что она чувствует себя нехорошо, – вмешался Хуан. – Но, к счастью, дом близко. Если она позволит, я отвезу ее в своей повозке. Давайте, поднимайтесь.

Он резко поднял ее и посадил в повозку. Взял в руки кнут и вожжи, пока Ренато шел по направлению к своей лошади, Хуан напряженно наблюдал за ней.

– Благодарю, благодарю вас! – еле слышно прошептала Моника.

– Пока не нужно меня благодарить. Возможно, я нашел, как вы мне подсказали, другой способ мести, способ более изысканный и жестокий!

– Ренато, сынок, что случилось? – спросила София. – Лошадь, на которой была Моника, вернулась одна.

– Моя лошадь, моя прекрасная лошадь пришла вся изуродованная и поцарапанная, вся в земле, с оторванным стременем, – пожаловалась Айме.

– Знаю, я столкнулся с ней на дороге, и тоже поспешил, волнуясь; но, к счастью, Моника совершенно не пострадала. Она скоро будет здесь. Она едет в повозке, которую я опередил, именно для того, чтобы вы не беспокоились.

– В той повозке? – спросила Айме.

– Которая ее сбила при пересечении дороги, – заключил Ренато. – К счастью, с Моникой ничего не случилось; и виновник происшествия попросил разрешения привезти ее сам.

– Виновник происшествия? – удивилась София.

– Для него прошу снисхождения, мама.

– Если он налетел на Монику по неловкости…

– Не только из-за столкновения, мама, но из-за другого. Поэтому я приехал раньше. Знаю, для тебя он не святой, но умоляю, прошу тебя, чтобы ты обращалась с ним терпимо, мы поговорим о нем потом.

– Но кто это? – сильно обеспокоилась София.

– Отверженный, который, я уверен, сможет раскаяться. Безумный, который мечтаю, возьмется за ум. Грешник, которого я страстно желаю спасти уже много лет.

– Ты скажешь, наконец, кто это, сынок? – торопила София, взволнованная в высшей степени.

– Я тоже в крайнем нетерпении, Ренато, – уверила Айме. – Кто это?

– Хуан Дьявол. Как раз вот он…

Ренато уже шел к парадной каменной лестнице, перед которой остановилась двухместная коляска, в которой приехал Хуан с Моникой. Колибри спрыгнул на землю, чтобы освободить место. Дрожа от гнева и растерянности, София сделала несколько шагов позади сына. К счастью для Айме, никто не увидел, как она схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть, не рухнуть, ее колени подогнулись, зрение затуманилось. Ей показалось, что все закружилось и подавляя крик души, она упала в обморок.

– Айме, Айме! Что это? – забеспокоился Ренато.

– Обморок, она очень волновалась, – объяснила Софи. – Сынок, позови горничных.

Хуан спустился медленно с повозки. Он издалека увидел Айме; увидел, как она пошатнулась и упала; видел, что все подбежали ей помочь; он дал пройти Монике, которая направилась к сестре.

– Быстро! Пусть бегут за врачом! – властно распорядилась София. – У нее нет пульса, она ледяная.

– С ней такое случается, – объяснила Моника. – Но ничего страшного. Ей просто нужен покой и тишина. Пожалуйста, Ренато, отнеси ее в спальню.

– Моя спальня ближе, пойдемте, быстро, – предложила София, удаляясь с Ренато, который взял на руки безжизненное тело жены.

– Хуан, уходите сейчас! Удалитесь сейчас же, – умоляла Моника, охваченная тревогой.

– Не беспокойтесь. Я подожду. Идите с ними. Мы подождем, – он посмотрел на мальчика, у которого расширились глаза от испуга, и улыбнулся ей желчно. – Идите спокойно, Святая Моника, мой секретарь и я подождем.

Опираясь на руку сына, София Д`Отремон стояла у дверей, выходящих на галерею, глядела на высокомерную и неподвижную фигуру рядом с парадной лестницей. Словно отгоняя ужасную мысль, она тряхнула головой. Точно также, как и нотариус, она почувствовала, как мороз прошел по коже, ледяной пот проступил на висках, потому что ожидавший молодой человек, с высоко поднятой головой, был чрезвычайно похож на Франсиско Д`Отремон, который, нарушив все божественные и человеческие законы, дал ему жизнь. Как и он, изящный и крепкий, сильный и ловкий; у него были такие же широкие жесты, и презрительное выражение лица, он с таким же высокомерием поднимал голову. Только кожа была темнее, волосы более волнистые и черные; а большие итальянские глаза Джины Бертолоци являлись для Софии Д`Отремон невыносимым оскорблением.

– Мы не закончили из-за обморока Айме, – пробормотал Ренато. – Но ведь ты слышала мою просьбу, да, мама?

– Ренато, прошу тебя…

– К чему эта злоба, мама? – мягко упрекнул Ренато. – В конце концов, что плохого он нам сделал?

– Он вор! – защищалась София низким и злым голосом. – Все об этом говорят!

– Все ошибаются насчет него. Думаю, я понимаю его. Позволь мне попробовать, мама, дай мне эту возможность. Обещаю, что если он не будет соответствовать, то я повернусь к нему спиной.

– Простите, что прерываю, – извинился Хуан, приближаясь к Д`Отремон. – но я спешу вернуться в деревню. Я приехал, чтобы рассчитаться с Ренато, сеньора Д`Отремон, и избавлю вас от неудобства видеть меня. Вот то, что я должен…

– Что ты говоришь, Хуан?

– Возьми. То, что ты за меня заплатил, когда меня арестовали, что дал однорукому, чтобы тот забрал иск, и чего стоил арест Люцифера. А вот самый старый счет: платок с монетами, который ты дал мне, а я отнял его у тебя, когда мы были детьми. Две золотые монеты и двадцать шесть серебряных реалов. Я взял их, чтобы сбежать отсюда и не умереть с голоду, как собака у дверей твоего богатства, но все уже оплачено, все до последнего сентаво!

– Хуан, Хуан! – позвал Ренато, увидев, как Хуан удалился быстрым шагом.

Он побежал за Хуаном, чтобы остановить, и ухоженной рукой кабальеро схватил его за сильное плечо. Его облик был простодушен и благороден, так же, как высокомерен облик Хуана. В голубых глазах был свет понимания и сердечности, в то время как в черных и свирепых глазах Хуана Дьявола блестела вспышка резкой злобы, давней, идущей от предков ненависти, которой вскармливали все его несчастное детство, ужасное отрочество, суровую и мятежную юность.

– Хуан, почему ты так себя ведешь?

– А как я себя веду? Плачу долги? Это ведь не только преимущество людей благородных. Оставь меня, Ренато. Почему ты не оставишь меня?

– Потому что я такой же упрямый, как и ты, Хуан Дьявол, – сердечно утверждал Ренато. – Потому что у меня есть страстное желание стать твоим другом, хотя ты и всегда отвергал меня наихудшим образом.

– Чего ты хочешь? Я не кабальеро. Оставь меня, Ренато! Будет лучше, если ты меня оставишь.

– Пошли, хватит строить из себя отверженного. Даже ребенком тебе не удалось испугать меня своим шипением зверя, Хуан, я знаю, что ты добрый.

– Я добрый? – горько засмеялся Хуан.

– Смейся сколько хочешь, Хуан, я понимаю тебя, возможно, лучше всех на свете. Есть в тебе что-то, что меня привлекает, заставляет чувствовать тебя своим братом. Я не знаю, как это объяснить. Может быть, потому, что ты пришел сюда за руку с моим отцом, которым я восхищался; может быть, и это почти тайна, потому, что несмотря на нашу короткую дружбу, ты был единственным моим другом в детстве.

– О чем ты говоришь?

– Понимаю, что тебя это удивляет. Странно, но так было. У меня не было в детстве друзей. Мать не разрешала иметь их. Ее огромная любовь окутала меня ласками и заботами. Я никогда не ходил в школу, учителя были для меня не более, чем слуги, лишь более уважаемые, служащие за плату, рассыпающиеся перед единственным учеником в похвалах и заискиваниях, ведь родители превосходно платили. Конечно, в Кампо Реаль было много детей и мальчиков, но им никогда не разрешалось приближаться ко мне, как и мне приближаться к ним. Ты был чем-то новым, другим. Кажется, я до сих пор вижу тебя. Когда тебя привели, мрачного, угрюмого, дикого, как лесного кота. Но было в тебе что-то сильное, свободное и пленительное, что заставило меня завидовать тебе. Да, завидовать, Хуан. Я считал себя счастливым, когда ты позволял мне идти за тобой по полям, пытаясь повторять твои подвиги, и я бы не колеблясь пошел за тобой, если бы ты не предпочел уйти один. Вижу, ты удивляешься.

– В действительности, ты казался мне королем, а я рядом с тобой был меньше, чем пес.

– Возможно, другие видели вещи так, но я – нет. Для меня ты был королем, а я никогда не знал суровых радостей твоего детства. Ты мало изменился, Хуан. Тогда ты смотрел на меня также, как сейчас, угрюмо и хмуро, но торопился помочь и защитить меня, если видел в малейшей опасности. Помнишь?

Хуан опустил голову. Его широкие кулаки, сильные, как булавы, сжались. Он словно опустился вглубь себя, спустился в самую бездну заветных чувств, в мир печали, злости и зависти, в которых барахтался, как потерянный. А голос Ренато звучал еще задушевней, по-братски, еще сердечней и искренней:

– Я хочу, чтобы ты остался рядом со мной, Хуан. Хочу, чтобы сменил одежду моряка на эту одежду, которая так тебе идет, использовал во благо свою храбрость и силу и был рядом со мной тем, о ком я мечтал: другом, сотрудником, братом, да, братом. Отец однажды сказал мне, и я не забыл его слово. Я назначаю тебя управляющим Кампо Реаль. У тебя будут деньги и власть, и ни перед кем тебе не нужно будет отчитываться.

– Управляющий Кампо Реаль? – в совершенном замешательстве Хуан поднял голову, ища правды в глубине тех голубых глаз, братских, верных ему, и почувствовал внезапные удары усиленно забившегося сердца. – Ты правда подумал об этом? Ты один решил? Донья София меня ненавидит.

– Не будем преувеличивать. Не могу отрицать, что ты никогда не был ей симпатичен. По правде, я думаю, что дело даже не в этом, ее материнская огромная любовь всегда видит меня маленьким и беззащитным. Не обижайся, Хуан. Моя бедная мать не понимает некоторых вещей. Это ее мир, но уверен, она поймет все, как только немного пообщается с тобой. Она слишком чувствительна и добра. Ты ее постепенно узнаешь.

– Не думаю, Ренато. Потому что, хотя я и благодарен всей душой за то, что ты только что сказал мне, я не готов к этому.

– Не давай отрицательный ответ так скоро. Подожди немного и подумай. Я внезапно сделал тебе предложение, чтобы попросить тебя остаться на несколько дней, которые тебя ни к чему не обязывают. В действительности, ты не должен, не зная, о чем идет речь, говорить да. Это работа суровая и тяжелая, я полностью хочу изменить внутренний режим Кампо Реаль, покончить со старыми методами и вырвать навсегда клыки старому лису Баутисте, помнишь его? Раньше он был у нас дворецким, потом главным управляющим. В настоящее время он презренный и нелепый тиран, против которого мы с Моникой начали наступление.

– Моника? – удивился Хуан.

– Да, Моника, моя свояченица, которая была после тебя единственной настоящей подругой детства и юности, музой-вдохновительницей всех моих пятнадцати лет.

– А почему ты не женился на ней?

– На Монике? – удивился Ренато. – Ну, на самом деле, не знаю, почему в конце концов не влюбился в нее. Она была чудесной и продолжает быть. Я ладил намного лучше с ней, чем с Айме, но таково сердце. Однажды оно переменило курс, и меня пленило это создание, которое полно грации и очарования. – Ренато улыбнулся своим мыслям, ослепший в своем мечтании, не посмотрев в лицо Хуана, в котором имя Айме все изменило, зажигая еле сдерживаемой неистовой яростью. – Полагаю, ты не знаешь ее в лицо. Сожалею о недомогании, которое помешало мне представить тебе ее, но это произойдет через некоторое время. Я так счастлив, Хуан, беспредельно счастлив. А когда человек счастлив, легко быть великодушным. Я хочу, чтобы это счастье дошло до самого дальнего угла моей усадьбы, чтобы самые униженные благословляли имя Айме, думая, что их благополучие пришло с ее появлением, потому что ее любовь помогла сделать меня более человечным и добрым. Тебя это удивляет?

Теперь он смотрел на Хуана и был удивлен ужасным выражением на его лице. На смуглом, побледневшем лице, горели два огненных яростных черных глаза, губы сжались, и с них чудом не слетел его тайна.

– О чем ты думаешь, Хуан? Ты далеко. Далеко, и не в очень приятном месте. Я это вижу. Я предложил тебе остаться здесь, не спросив ни о чем. Возможно, в твоей жизни есть любовь. Может быть, женщина…

– Будь они все прокляты!

– Хуан! – упрекнул Ренато, и недоумевая, спросил: – Тебя какая-то из них ранила? Тебе не повезло, и ты столкнулся с какой-то плохой?

– А какая не плохая?

– Ну, не говори так. Недостойно порядочного мужчины проклинать их так всех сразу. Некоторые хуже некуда, согласен; другие – само благородство, чистые и невинные, какие можно только найти на земле.

– Ты говоришь о своей Айме?

– Естественно!

Ренато резко ответил и нахмурившись, вперил в него суровый пронизывающий взгляд, поднял изящную голову, но фраза, дрожавшая на губах Хуана Дьявола, так и не вырвалась. Какая-то неизвестная внутренняя сила удержала ее. Он повернулся, увидел приближающуюся Монику де Мольнар и безразлично произнес:

– Твоя свояченица.

– Айме пришла в себя, Ренато, – объяснила Моника. – Она спросила о тебе. Удивилась, что тебя не было рядом.

– Да, конечно. Уже бегу. Я вышел, чтобы остановить Хуана. Пусть он расскажет, о чем мы говорили. И проведи его в дом. Я распоряжусь, чтобы ему приготовили комнату для гостей.

Ренато прошел быстрым шагом то место сада, которое отделяло его от парадных лестниц, и вошел в особняк. Глаза Хуана проследили за ним, пока тот не исчез, а Моника, напряженная от волнения, наблюдала за ним.

– Не смотрите так. Я еще ни сказал ни слова, еще ничего не сделал, – успокоил ее Хуан. – Я позволил делать со мной то, что вам нравится.

– Пусть Бог отблагодарит вас за это. А что же сказал вам Ренато? Что вы намерены делать?

– Ренато хочет, чтобы я остался в Кампо Реаль на неопределенный срок. Он предложил мне должность управляющего усадьбой.

– Но ведь вы не приняли его предложение, Хуан. Правда? Не можете принять. Вы должны сегодня же уехать отсюда! Вы уже видели действие, которое произвели на Айме.

– Обморок – вещь очень помогающая. Как удобно, как своевременно! Мир предназначен для женщин.

– Это не было притворством. Ваше появление поразило ее, как молния. Сейчас она в отчаянии, на грани безумия и мучается, как на дне преисподней. Она не знала, что вы вернетесь.

– Не знала, но заставила меня поклясться столько раз? Пусть не лжет! Она была уверена, что крепко держит меня, а я был сумасшедшим и влюбленным, как идиот, способным ради нее на все! На все, да, на все! Вы знаете, что я сделал? Я сотню раз в день рисковал своей жизнью! И для чего? Зачем? Чтобы сдержать свое слово, приблизиться к ней в одежде кабальеро, дать ей все, чего она хочет, вести ее под руку при свете дня, соблюдая всем этим то, что вы называете религией, семьей, приличиями.

– Хуан, сжальтесь. До настоящего времени вы молчали. Продолжайте молчать, уходите. Уверяю вас, сейчас Айме плачет кровавыми слезами.

– На руках Ренато, – беспредельно горько закончил Хуан.

– Не думайте об этом. Прошу…

– Хватит просьб! – жестко оборвал Хуан. – Не думайте, что будете управлять мной своими мольбами и слезами. Я не такой чувствительный, как Ренато и не настолько счастлив, чтобы быть великодушным. Наоборот, я достаточно несчастлив, чтобы ненавидеть даже небесный свет, воздух, которым дышу, землю, на которой стою. И я не отказался от мести!

22.

– Айме, жизнь моя, что это? Почему ты плачешь? Тебе плохо?

– О, оставь меня!

– Прости, но я не понимаю. Моника сказала, что тебе лучше, и ты позвала меня.

– Что знает эта дура?

– Твоя сестра дура? – удивился Ренато, глубоко пораженный выпадом жены.

– Дура, глупая склочница! Когда же она уедет в свой монастырь и оставит нас в покое?

– Айме, думаю ты вне себя и лишилась рассудка. Почему? Что стряслось?

– Что она рассказала тебе?

– Она ничего не рассказывала и ничего не должна была рассказывать. Это ты меня расстроила. Почему ты так говоришь о сестре? Нелепо, что ты так относишься к ней, когда она настолько благородна, заботлива и нежна с тобой.

– Бедная Моника! – вздохнула притворно Айме, немного успокоившись словами Ренато.

– Теперь ты сочувствуешь ей?

– Дело в том, что я сама не понимаю, что говорю.

Она вытерла слезы, сделала усилие, чтобы прийти в себя. Она ненавидела Монику. Да, ненавидела, и злоба поднималась к губам, как горькая пена. Но в лице Ренато она заметила жесткое, суровое, серьезное выражение и хитро дала задний ход. Она наблюдала за ним, в ее голове сверкнул безрассудный план, как надежда, и она вновь спросила:

– Моника ничего не сказала о моем обмороке?

– Да, жизнь моя, сказала, что ты страдаешь от обмороков. Тебя беспокоит, что она это сказала? В этом нет ничего особенного. Кроме того, она должна была что-то сказать, чтобы успокоить нас. Понимаю, что ты чувствуешь, тебя беспокоит и унижает мысль о болезни. Но любовь моя, какая глупость! В этом нет ничего такого. Все мы чем-нибудь болеем. Ты чудесная и совершенная. А это небольшое недомогание мы будем лечить, а если и не вылечится, не важно. Моя любовь навсегда и во всем, в счастье, страдании, в здравии и болезни. Я всегда буду любить тебя, как гласит протестантский обряд: Пока смерть не разлучит нас!

Ренато нежно сжал Айме в объятиях. Постепенно выражение его лица сменилось. Как никто другой, он находил этому наилучшее оправдание, которое стирало мучительное впечатление, вызванное в нем неблагодарными, бесчувственными и резкими словами Айме. И пока его любовь благородно преодолевала это препятствие, Айме на лету словила это намерение, слишком хитрая, чтобы не воспользоваться любым предоставленным преимуществом, слишком расчетливая, чтобы не уберечь себя от риска, хоть за щитом лживых слез.

– Айме, жизнь моя, что это? Ты снова плачешь?

– Прости меня. Сейчас это от раскаяния, что плохо сказала о Монике. Она очень хорошая, Ренато.

– Да, Айме, очень хорошая. И делает великое дело, ухаживая за больными.

– Я знаю, что ты очарован ею. Но в любом случае, ее место не здесь, а в монастыре. Она несчастна с нами, с нашей стороны большой эгоизм удерживать ее.

– Я еще не достиг цели.

– Но добьешься, я хорошо тебя знаю. Ты допустил настоящую ошибку. Женатым нужен отдельный дом. Мы должны жить одни, любовь моя, вдвоем в нашем красивом доме в Сен-Пьере. Ты обещаешь мне?

– Сейчас нет, – увильнул Ренато. – Поговорим о другом. Нужно многое сделать в Кампо Реаль, а так как судьба дает мне в руки сотрудников, о которых я мечтал…

– Сотрудников? Кто это?

– В первую очередь, Моника, а затем… Полагаю, ты не видела его, так как почувствовала себя плохо. Человек, управлявший экипажем…

– Я прекрасно его видела.

– Ты знала его, правда?

– Ну… – согласилась Айме, не отрицая и не утверждая.

– Моника – да; Моника его узнала. И он в лицо, по крайней мере подтвердил, что знает тебя. Моника напомнила, что ваш дом в Сен-Пьере очень близко к берегу. Оказалось, что Хуан привык приставать к песчаному берегу прямо за вашим садом. Любопытно, что ты не знакома с ним, как она, а ведь ты дольше живешь в этом доме.

– Я же сказала тебе, что знаю его, но не расположена к нему, и не спрашивай, почему, я не могу этого объяснить; он очень мне неприятен. Он уже ушел?

– Нет, Айме, не ушел. Я попросил его провести несколько дней с нами. За эти дни я постараюсь убедить его принять должность в Кампо Реаль.

– Ты обезумел? – резко упрекнула Айме. – Он же ничего не знает об усадьбах, он человек моря, с достаточно плохой репутацией. Его обвиняют в том, что он контрабандист и пират.

– Действительно. Меня очень волнует его перемена образа жизни, и чтобы его больше ни в чем не обвиняли. Мы друзья детства, мой отец пообещал его отцу позаботиться о нем. К сожалению, он умер и ничего не смог сделать из желаемого, и я считаю моральным долгом сделать это для Хуана, потому что это сделал бы отец.

– И он согласился работать на тебя?

– Пока нет. Но как сказал раньше, я надеюсь его убедить. Ему повезло в последней поездке, он привез кое-какие деньги. Возможно, он не захочет работать у меня, а откроет свое дело, в этом случае я тоже помогу ему. Так или иначе, я хочу добиться его дружбы. Поэтому сожалею, что ты не расположена к нему, и ты не единственная, ведь и мама ничего не хочет иметь с Хуаном Дьяволом. Тем не менее, я надеюсь, постепенно сгладятся острые углы.

Айме склонила голову, чтобы избежать взгляда Ренато. Она боялась разоблачения и ее трясло, как в лихорадке; а он нежно ласкал ее руки и спросил заботливо:

– Ты чувствуешь себя лучше? Может быть, составишь нам компанию за столом?

– О нет, Ренато! Мне очень плохо. У меня ужасно болит голова и не думаю, что смогу даже встать на ноги. Не заставляй меня вставать.

– Конечно, я не буду заставлять, что за глупость! Я сам отнесу тебя в нашу часть дома.

– Я не слишком помешаю донье Софии, если проведу ночь на этом диване? По крайней мере, оставь меня здесь на несколько часов, оставь одну, совсем одну в темноте, чтобы прийти в себя. После этого я буду чувствовать себя лучше. Прошу тебя, Ренато, ведь у тебя тысяча дел, которыми нужно заняться.

– Хорошо. Если так хочешь, я оставлю тебя одну, но в любом случае, я предупрежу горничную, чтобы она была внимательна.

Он вышел, и Айме сделала позади него нетерпеливое выражение лица.

Она больше не могла, чувствовала, что от отчаяния сходит с ума, и наконец, у нее расслабились натянутые нервы. Она сползла с дивана на пол, кусая руки, рвя на себе волосы, корчась, словно в муках жестокой пытки. Кровь в ней кипела, сердце билось так, что стало трудно дышать, и наконец, она поднялась, будто ухватилась за решение, громко шепча:

– Хуан, Хуан! Мне нужно наедине поговорить с тобой. Будь что будет, но мне нужно с тобой поговорить. – Вдруг она услышала мягкие скрытые шаги, и встревоженно спросила: – Кто там? О, это ты, Ана! Что ты делала за этими шторами?

– Ничего, хозяйка, а что бы вы хотели, чтобы я сделала? Сеньор Ренато сказал, чтобы я была рядом с вами и ждала.

– Иди сюда.

Покорившись голосу Айме, темнокожая женщина, которую София передала невестке, приблизилась к ней, усаживаясь у ее ног на ковер, и склонила голову, глядя на нее с заботливым усердием домашнего животного. Ничего, казалось, не изменилось в ней за пятнадцать лет, словно эти года ускользнули с ее детской души, будто их и не было, как будто она была в том простодушном отрочестве, которое заставляло сверкать глаза, как два агата, и показывать белейшие зубы, как мякоть кокоса на коже цвета табака.

– Уж плохи стали дела в этом доме, правда сеньора Айме? Как тогда, когда привезли ребенка Хуана.

– Когда тогда?

– Ну, тогда. Когда убился старый хозяин, который привез Хуана. Тогда ниньо Ренато был вот такого роста, и ни Янина, ни Баутиста не управляли в доме.

– А разве все Д`Отремон знают Хуана?

– Ну конечно. Хотите, чтобы я принесла вам бульон?

– Нет. Скажи мне, где остальные. Что делают?

– Каждый на своем месте. Сеньора София закрылась и в ярости, как тогда. Она сказала Ренато, что не будет есть за столом, пока здесь будет Хуан. Все это она делает для того, чтобы тот выгнал Хуана. Но куда там, Хуан в столовой, такой высокий и красивый, как хозяин дон Франсиско двадцать лет назад. Он на него похож, знаете сеньора Айме? Когда я его увидела, аж испугалась. Он был в полутьме, и мне показалось, что это душа хозяина.

– Ты говоришь много глупостей, Ана, и не ответила на то, что я спросила. Где все? В столовой может быть? Уже едят? А Моника? Что делает Моника?

– Пока не знаю. Хотите я посмотрю и вернусь к вам?

– Да, Ана, потому что мне нужно сделать кое-что серьезное, важное, в чем ты могла бы мне помочь, и это будет нашим секретом. Если ты сумеешь его сохранить, я тебе подарю новое платье из шелка, туфли, бусы и все, что захочешь. Но ты должна делать так, как я скажу и молчать, как могила. Ты сможешь это сделать? Клянешься?

– Ну конечно. Я никому не скажу ни слова. Я хорошо умею это делать. Я молчу о стольких вещах, сеньора Айме. Если бы я заговорила, сеньора Айме, если бы заговорила…

Горничная-туземка сделала выразительное лицо, улыбаясь двойным рядом белоснежных зубов, счастливая и довольная, что достигла такой точки доверия, что новая хозяйка откроет ей двери личной жизни. Такая понятная и простая, она, может быть, была самой неподходящей сообщницей; но буря страстей уносила Айме. Она нуждалась в ком-нибудь и не была способна мыслить здраво.

– Моника, не уделишь мне минуту?

– Конечно. Как пожелаешь, Ренато, – они были в одном из фойе, примыкающем к просторной столовой. Моника и Ренато едва попробовали кофе и коньяк, поданные после ужина. Хуан только что ушел, и Моника, казалось, вздохнула теперь уверенней. Присутствие Ренато все еще было для нее драгоценно. Она все еще наслаждалась его присутствием, как лакомством, вызывающим беспокойство и горечь в напряженные и тревожные минуты, даже предчувствуя опасность катастрофы.

– В первую очередь, я хочу поблагодарить тебя. Ты единственная, кто не сбежал, кто разделил нашу трапезу с Хуаном.

– Айме больна, а мама…

– Да, знаю, страдает от мигрени. И у моей матери будет мигрень несколько дней, пока Хуан будет в доме. А что касается болезни Айме, думаю, она преувеличивает, ведь ей тоже неприятен бедный Хуан.

– Она тебе сказала?

– Откровенно сказала. Я спросил ее и, как всегда, она была искренна со мной, и за это я благодарен ей. Но мне бы хотелось, чтобы она была с Хуаном любезней и отзывчивей!

– Не думаю, что Хуан сочетается с духом этого дома. Ты и сам это видишь, Ренато. Он не кажется довольным. Почему не позволишь ему уехать?

– Я позволю, что еще мне остается! Но как нелепа недоброжелательность к Хуану. Он мрачный и угрюмый, потому что много страдал. Это очень длинная и долгая история. Я расскажу тебе ее как-нибудь в другой раз, хотя по правде, в этой истории для меня много темных пятен. У отца было к нему такое сильное обязательство, он был заинтересован в нем, но оставим папу, хотя он и связан с этим. Я хочу полностью изменить рабочий режим в Кампо Реаль. Мы начали с самого срочного – больных, но приложить руку нужно ко всему. Конечно же, для этого мне нужен здесь старый Ноэль, и посмотри, какое совпадение. Я думал послать за ним на следующей неделе, и недавно мне передали, что он задержался на половине пути из-за сломанного колеса наемной повозки. И естественно, я послал за ним другую. Что с тобой происходит? Ты так неспокойна.

– Со мной ничего не происходит. Столько всего, что…

– Одну за другой мы их постепенно решим. Если ты не слишком устала, выйдем посмотреть, не приехал ли Ноэль. Боюсь, что и его присутствие не будет радостным для мамы.

– В таком случае?

– Ей не нравится ничего, что предпринимается против Баутисты, но я готов покончить с его злоупотреблением власти. Его присутствие здесь – зло, которое нужно искоренить, здесь нужно действовать решительно. Слышишь? Мне кажется, подъезжает карета. Пойдем!

– Сеньор Ренато и сеньорита Моника вышли в сад, потому что услышали, как подъехала повозка, они ждали этого гостя. Это была большая карета, с заказами сеньориты Моники для больных, о которых она печется. Так что они были очень заняты таким количеством сумок и пакетов, – сообщила Ана, в соответствии с заданием, что та ей дала.

– А Хуан? С ними был Хуан?

– Как бы не так! Хуан ушел из столовой, закончив есть и сказал, что ляжет спать. Но как бы не так. Он пошел искать мальчика, которого привез с собой, узнать, дали ли ему поужинать. И сказал Эстебану, чтобы того не отправляли в комнату для слуг, потому что Колибри, так зовут негритенка, должен спать с ним в той же комнате.

– И где он сейчас?

– Гуляет с мальчиком во втором дворике и не разговаривает.

– Послушай, Ана. Нужно, чтобы ты позвала этого ребенка, увела его куда-нибудь, чтобы оставила Хуана одного.

– Для чего, хозяйка? – удивилась служанка.

– Не спрашивай, делай, что говорю. Посмотри, тебе нравится это кольцо? Возьми его. Оно твое. Для тебя. Но делай немедленно, что я приказываю. Иди.

– Мой хозяин…

– Что такое, Колибри?

Прогуливаясь с одного конца двора в другой, Хуан медленно остановился. Он бродил с мальчиком, но не смотрел на него и не разговаривал. Он был слишком погружен в горькие мысли, и когда тот с ним заговорил, он удивился, словно пробудился ото сна, полного зловещих образов. Его немного успокоило маленькое и темное лицо друга.

– Мы останемся в этом доме, хозяин? На кухне говорили, что останемся навсегда, и что вы будете управлять, и что выгонят очень плохого человека, который сейчас управляет. Но когда он пришел, все замолчали. Это очень скверный старик, капитан! Он пришел молча, и ударил ногой кошку, которая пила молоко. Он правда очень плохой, ведь кошка ничего ему не сделала. Это правда, что говорят, хозяин?

– Нет, Колибри, это неправда. Завтра мы уедем из этого дома.

– И не увидим новую хозяйку? Не будем ее искать?

– Нет твоей новой хозяйки, Колибри, – вздохнул Хуан с глубокой грустью. Мы снова уедем на Люцифере. Возьмем курс в море, и больше не вернемся на Мартинику.

– А большой дом, что вы собирались построить там, в горах? А все красивые вещи, о которых вы думали, хозяин?

– Всему пришел конец, Колибри. Уедем, и не вернемся больше!

– Пс… пс…! – тихо позвала служанка-метиска.

– Что это? Что происходит? – пришел в ярость Хуан.

– Я позвала мальчика, сеньор Хуан. Позвала, чтобы увести с собой. Вы будете говорить наедине, – прошептала Ана низким и таинственным голосом. – С вами хотят поговорить, и чтобы никто не знал.

– Кто хочет поговорить?

– Не кричите. Нужно, чтобы никто не узнал. Идите в тот темный угол и не кричите. Не говорите громко. Это секрет. Хозяйка не хочет, чтобы кто-то узнал.

– Хозяйка? Какая хозяйка? – спросил Хуан, но вскоре понял и воскликнул: – Айме!

– Пс… Не кричите… Не кричите… – умоляла Ана. И удаляясь, приказала: – Пойдем, мальчик.

На миг Хуан оцепенел, потрясенный от удивления и гнева, а также чем-то вроде дикой радости. Айме там, перед ним, в нескольких шагах. Он почти угадал ее в темном углу, разглядел, и приблизившись, увидел бледное лицо, дрожащие губы, умоляюще протянутые к нему руки. Непроизвольно он понизил голос. Возможно, его душило биение сердца, которое бушевало, или необъяснимый озноб, пробежавший по спине, и он прошептал:

– Ты! Ты!

– Убей меня, Хуан! Я пришла, чтобы ты убил меня.

– Я пришел убить тебя, Айме. Но, в конце концов, не считаю, что у меня есть такое право.

– Не считаешь, что у тебя есть это право? А когда тебе нужно было это право, чтобы руками вырвать у жизни то, в чем она тебе отказывала? Разве оно когда-нибудь было нужно тебе, Хуан?

Айме шагнула из полумрака и удивленно взглянула, почти со злостью. Она увидела холодное, невозмутимое, непроницаемое лицо – не такое лицо Хуана она желала видеть. Чтобы опередить его, избегая его ярости, одной фразой она поставила на кон все, а теперь чувствовала себя обманутой в болезненном желании. Хуан, ее Хуан Дьявол казался теперь другим в одеждах кабальеро. Казался другим, загадочным, с сатанинской вспышкой в глазах.

– Для чего хочешь, чтобы я убил тебя? Ты не любишь мужа, благородного кабальеро Д`Отремон? Не счастлива, будучи хозяйкой Кампо Реаль? Не счастлива со всеми этими шелковыми тряпками, хламом бус и драгоценностей?

– Ты хорошо знаешь, что делает меня счастливой, и ничего из того, что ты сказал, Хуан.

– Я ничего не знаю. Что я могу знать о сеньоре Д`Отремон, супруге лучшего друга? Супруге Ренато Д`Отремон, такому благородному и внимательному ко мне, словно у нас одна кровь, столь озабоченному моим будущим, что не хочет отпускать меня снова уплыть в море; столь внимательному к моему благополучию, что лично хочет о нем побеспокоиться; столь уверенному и мне доверяющему, что предлагает мне место, на котором можно было бы очень легко его разорить, да и опозорить.

– Ты с ума сошел?

– В любом случае, он такой. Хотя мои слова и прозвучали для тебя язвительно, но это чистейшая и суровая правда. Забавно, не так ли? Чрезвычайно забавно. И нет причины показывать свое отчаяние. Наоборот. Ты удачливая женщина, Айме, чрезвычайно удачливая. Чего ты еще хочешь?

– Хотелось бы знать, искренен ли ты и почему так говоришь. И кроме того, для чего приехал? Чего добиваешься? Что будешь делать, в конце концов?

– Ради чего приехал, я уже тебе сказал: убить тебя. Но кое-кто меня остановил в первом порыве.

– Моника. Это была Моника!

– Возможно, это была она. Ты обязана ей жизнью. У тебя есть, за что ее благодарить. Но также я думаю, что и Ренато нужно поблагодарить. Сложно уколоть кинжалом ребенка, который улыбается и называет тебя «лучшим другом детства». А сказать Ренато, кто ты есть, это все равно, что ударить его кинжалом. Потому что не только в меня верит этот благословенный Богом. Он верит и в тебя. Ты видала что-нибудь более забавное? Он верит в тебя, Айме, считает тебя самой чистой, благородной, верной. Он любит тебя, как солнце, которое пришло в его жизнь, освещая и очищая ее. – И постепенно разъяряясь, он бросил оскорбление: – Тебя, тебя, мерзавку, отбросы, лицемерную и презренную бабенку, порочнее, чем последняя проститутка! Но успокойся, он этого не знает, а ты сеньора Д`Отремон – хозяйка и королева Кампо Реаль, – закончил он насмешливо.

– О, хватит! Убей меня, если думаешь, что я обманула тебя, если обманула твою любовь и разбила сердце; но не оскорбляй, потому что я не стану выносить этого!

– Нет? А что ты сделаешь, чтобы не выносить этого?

– Я способна кричать, могу рассказать все!

– Правда? Так сделай это. Это будет чудесно. Скажи правду Ренато. Скажи ему, кроме того, что я относился к тебе так, как следовало. Позови его, чтобы он призвал меня к ответу за оскорбление. Обрати его против меня, ведь я желаю, чтобы пришел оскорбленный мужчина, чтобы оскорблял и нападал на меня. И тогда в самом деле мне будет легко растерзать его вот этими руками. Тогда все будет на равных. Сделай это, Айме, сделай! Крикни, позови его!

– Ты слишком хорошо знаешь, что я не сделаю этого, и ты этим пользуешься, чтобы так со мной обращаться, – возражала Айме, выливая на него весь гнев. – Ты знаешь, что я в отчаянном положении, беззащитная. Ты трус!

– Да, трус, потому что не должен был никого слушать, потому что должен был убить всех, кто мне мешал, добраться до тебя, как и хотел, сжать тебе шею вот этими руками, – Хуан увидел страх на бледном лице Айме, и презрительно успокоил ее: – Нет, не пугайся, не кричи. Это ты трусливая, трусливая и низкая. Потому что лгунья, лицемерка, потому что унижаешься, кусая в спину, пропитывая своим ядом кровь.

– Хуан, Хуан, – взмолилась Айме. – Я знаю, что ты ненавидишь меня, должен ненавидеть. Знаю, что презираешь, должен презирать меня. Но в глубине сердца ты любишь меня, должен любить, потому что любовь не уходит вдруг.

– Твоя уже вырвана, вырвана до последнего корня.

– Не думай, Хуан. Ты борешься с ней сейчас, а я боролась в течение долгих дней часов, и при каждом рывке, чтобы искоренить ее, у тебя кровоточит сердце, как кровоточило у меня, как продолжает кровоточить и болеть, сводя с ума. Потому что я люблю тебя, Хуан, это тебя я люблю. И никто не заставит меня изменить этого.

Она погрузилась в полутьму, скользнула вдоль колонны, ища в ней поддержку, и теперь плакала в тишине, закрыв лицо руками. Хуан смотрел, как она плакала, со сломленной волей, и в титанической борьбе нового смятения чувств и мыслей, возникших в душе, колеблясь между двумя безднами, упрекнул:

– Хватит лжи, обманов, балагана. Если бы ты любила, если бы ты любила меня хоть немного, хотя бы наполовину того, в чем клялась.

– Я люблю тебя!

– Не нужно лгать! Твои поступки слишком серьезные, слишком ясные. Ты вышла замуж за другого!

– За другого, кого не люблю. Клянусь! Я никогда не любила его. Я ненавижу его, он меня раздражает. Обстоятельства подтолкнули меня. Я не знала, что ты вернешься. Кое-кто сказал, что ты больше не вернешься.

– Кем был этот кое-кто?

– Педро Ноэль, нотариус. Он спрашивал, узнавал. Сказал, что у тебя сложности с правосудием, полиция тебя ищет, что не можешь больше вернуться на Мартинику, и я подумала, что твои слова были ложными, что ты сознательно лгал, когда уехал, пообещав вернуться. Я подумала, что ты посмеялся надо мной.

– А почему же ты не подождала немного больше?

– Меня ослепила злоба, Ренато торопил.

– Конечно, торопил, так как ты вела двойную игру. Нет, не обманывай меня. Я знаю, кто ты, какая ты. Я не Ренато, добрый и наивный. Я знаю твою подлость, весь эгоизм, всю холодную и лицемерную жестокость, которую имеешь в душе.

– Но ведь ты любил меня, зная об этом!

– Да, любил, как можно любить то, что более всего вредит, наркотик, который отравляет; порок, что увлекает за собой; опасность, где мы можем погибнуть в любой момент. Я так тебя любил, что решился стать другим человеком, на что никогда бы не решился и изменить образ жизни, удовлетворить твое честолюбие и тщеславие, унизить единственное, что было у меня: гордость пирата. Стать как другие, только чтобы удовлетворить и любить тебя при свете дня, чтобы ты была только моей, даже Люцифер отдал бы в другие руки и не назывался Хуаном Дьяволом, пусть и все море превратилось в пыль, чтобы сделать из этой пыли ковер из цветов, по которому бы ты ступала. Я так тебя любил. Но все закончилось! Ты хотела быть сеньорой Д`Отремон? Так будь ей. Будь ей по-настоящему!

– Нет! Нет! Я убью себя, если ты бросишь меня! Клянусь, убью, если оставишь!

– Убьешь себя? Да ну! – презрительно отозвался Хуан. – Если я не брошу тебя, то сведу тебя с ума, буду мучить и терзать, чтобы сделать из твоей жизни ад!

– Не бросай меня, Хуан!

– Хозяйка, хозяйка, идут. Осторожно! – предупредила Ана, поспешно приближаясь. – Идут с этой стороны, думаю, это сеньор Ренато.

– Айме! – позвала Моника, приближаясь к группе. Айме отступила, уйдя в тень; Хуан стоял неподвижно. Моника приблизилась, затем подошел Ренато и начал извиняться:

– Простите, если прервал интересный разговор. Я услышал голос Хуана, а поскольку он попрощался, чтобы уйти лечь спать более часа назад…

– Да, но было жарко. Я не могу спать запертым.

Моника вздохнула спокойнее, поскольку с волнением и тревогой ждала ответа Хуана. Сейчас ее удивила неожиданная перемена, холодная серьезность, с какой он ответил Ренато, а на губах показалась слабая и горькая улыбка, когда он продолжил:

– Учти, я ведь провел больше ночей под открытым небом, чем под крышей.

– Понимаю. Ночи в море, должно быть, очень восхитительные.

– Да. Особенно когда ты юнга или моряк третьего класса, и тебя будят пинками, чтобы ты нес свою вахту, – заметил Хуан.

– Не хотел касаться этих малоприятных воспоминаний, – жизнерадостно уклонился Ренато. – Но я уверен, будучи капитаном и владельцем корабля, ночи для тебя полны такого очарования, что начинаю признавать твою правоту.

– Правоту в чем?

– Кое в чем, о чем я говорил с Моникой, – и повернувшись к упомянутой, напомнил ей: – Ты тоже попрощалась, чтобы лечь спать, Моника. Ты сказала, что у тебя нет сил, и это показалось мне логичным, поэтому отказалась ждать приезда Ноэля.

– Приезжает Ноэль? – спросил удивленный Хуан.

– Я жду его. Мне передали, что его повозка попала в дорожную переделку, но он уже должен вскоре появиться. Его приезд внезапный, как и твой. Я продолжу то, что говорил. Думаю, поступаю плохо, что стараюсь изменить твою жизнь.

– Не думаю, что делаешь плохо. Я очень тебе благодарен за усердие. Кроме того, ты сказал, что я тебе нужен.

– Действительно, так сказал.

– Не думаю, что я должен отказать в этом сложном положении. Ты бескорыстно старался быть полезным каждый раз, когда это было мне нужно.

– Хуан, то, что хочет сказать Ренато… – вмешалась взволнованная Моника.

– Позволь ему закончить, Моника, – прервал Ренато. – Пожалуйста. Скажи, Хуан.

– Заканчиваю. Я собираюсь сказать, что принимаю должность, которую ты предлагаешь. Я остаюсь в Кампо Реаль!

Будто он внезапно принял решение и говорил со странным оттенком вызова, пристально глядя на Ренато. Затем медленно повернулся к темному углу, где скрылась Айме, надеясь, что та слышит его слова и оценит его решимость ответить на ее вызов. Он бы отдал все, чтобы взглянуть на нее, угадать, что в ее глазах: удовольствие или ужас, но различил лишь густую тень, и повернувшись, увидел лицо другой женщины, бледное и застывшее, будто мраморное, белые ладони судорожно сжимались, изящная фигура Моники де Мольнар трепетала от волнения. На его губах появилась легкая и насмешливая улыбка – орудие против нее:

– Ты задумался над моим решением, Ренато?

– Нет, Хуан, – благородно отверг Ренато. – Наоборот, я очень давно этого хочу и позволь сказать слова, которые по особому случаю твоего приезда я еще не сказал, но которые идут из сердца: Хуан, добро пожаловать в Кампо Реаль. Добро пожаловать в то место, которое всегда было твоим домом, и является им с этого времени.

– Благодарю тебя, Ренато, – вопреки себе растрогался Хуан.

– Надеюсь, что скоро я буду тебя благодарить, когда мы достигнем того, чего я желаю. Прибыл экипаж. Да, подъехал к дому. Конечно же, это добрый Ноэль. Пойдемте туда, – пригласил Ренато, удаляясь.

Хуан не пошел за Ренато. Он стоял неподвижно под вопросительным и горящим взглядом Моники, который словно пронзал его угрозой. Она ошеломленно высказалась:

– Я должна полагать, что вы сошли с ума?

– Я? Почему, Моника?

– Вы думаете в самом деле остаться в Кампо Реаль?

– А почему я не должен оставаться? По-видимому, это самое горячее желание хозяев этого дома. Вы уже слышали Ренато и полагаю новую сеньору Д`Отремон, ибо вы, конечно же, прятались и подслушивали:

– У меня нет подобных привычек!

– Ну даже вопреки привычке вы это сделали. Иначе нельзя понять, как это вы вышли так своевременно, чтобы прикрыть уход сестры. Вы с ней договорились?

– Вы не замолчите? – приказала Моника в порыве гнева.

– Не злитесь, я уже понял, что нет. Тогда, должен полагать, вы случайно пришли. Случайно могли ее услышать. Мне нужно удалиться.

– Вы должны удалиться, Хуан! Вы не можете здесь оставаться! К чему вы стремитесь? Чего добиваетесь?

– Пока что этой кареты, Святая Моника, – ответил насмешливо Хуан. – Я хочу, чтобы старый Ноэль не совершил неосторожность, поставив в известность доброго Ренато о том, чего ему лучше не знать, что он женился на любовнице Хуана Дьявола.

– Каким низким и презренным кажетесь вы сейчас! – взорвалась Моника приглушенным голосом, дрожащим от возмущения.

– Я? – Хуан сдержался и с горьким цинизмом объяснил: – В этом нет ничего нового. Эти чувства обычно я вызываю у таких людей, как вы: чистых и безупречных. Но не беспокойтесь, я уже начинаю соблюдать приличия, и похоже, видимость – единственное, что имеет цену в мире почтенных людей. У ваших ног, будущая настоятельница.

– Глупец, паяц!

– Вот и новое оскорбление. Паяц. До этого момента никто так не звал меня. Паяц? Возможно. Но тот, кто будет смеяться над этим паяцем, заплатит за представление кровью. Скажите сестре. Молодой сеньоре Д`Отремон. Предупредите, что билет для цирка Хуана Дьявола стоит очень дорого! Слишком дорого!

23.

– Колибри, ты пойдешь со мной на прогулку?

– Я пойду за вами хоть на край света, капитан, – прыгая на одной и другой ноге, с ловкостью, которая стоила ему клички, Колибри вышел за Хуаном к просторным конюшням, занимавшим первый этаж. Было шесть часов чудесного утра. Прозрачный воздух, ясное голубое небо, первые лучи восходящего солнца золотили вершины освободившихся от тумана гор, возвышавшихся, словно гигантские окаменелости на плодородной земле Мартиники – горы Карбе и вулкан Мон Пеле.

– Куда пойдем, хозяин?

– Для начала найдем лошадь.

– Мне не нравятся лошади, хозяин. Ни лошади, ни ослы, ни машины, ни горы. Мне нравится море. Когда мы поедем в море, капитан?

– Не знаю, Колибри. Возможно, завтра, а может быть, никогда.

– Каким странным вы стали, капитан. Раньше вы знали все, даже что произойдет через год, а теперь даже не знаете, что будете делать завтра.

– Тебя это удивляет? Колибри, однажды ты узнаешь, что так идет корабль, когда женщина берет в руки штурвал управления нашей жизни.

– Но вы говорили раньше, что новой хозяйки нет.

– Нет, нет больше новой хозяйки. Когда страсть делает нас рабами, то наш хозяин – отчаяние, а курс – путь несчастья. Посмотри!

Схватив мальчика, он остановился. Они стояли у входа в конюшню, и не было видно слуги. Кто-то выводил лошадь из стойла. Белые ладони вслепую искали, дотянувшись, достали одну из упряжек, висящих посреди конюшни. Женщина хотела сама оседлать лошадь, и к ней быстрым шагом подошел Хуан, предложив помощь:

– Я могу вам чем-то помочь?

– О, вы! – удивилась Моника.

– У вас нет слуги, который мог бы это сделать вместо вас?

– Несомненно есть, но сейчас рано, а я предпочитаю никого не беспокоить. Вы продолжите свой путь и оставите меня в покое?

– Мой путь – сюда, Святая Моника. Я пришел оседлать лошадь и прогуляться. Я спокойно могу оседлать двух или даже лучше, запрячь свою карету и подвезти вас, ведь вы, по-моему, любите утренние ветра, как и я. Куда вы направляетесь? Колибри, помоги немного. Давай запряжем повозку.

– Да, капитан, лечу, – весело согласился мальчонка.

– Я же сказала, что не хочу, чтобы кто-то беспокоился обо мне.

– Это не беспокойство, наоборот. Не видели, как обрадовался этот мальчишка? Он панически боится лошадей, его очаровала идея, что мы поедем гулять в повозке. Прогуляемся, чтобы отвезти вас туда, куда вы хотите. Не думаю, что сегодня у меня есть какие-то дела.

– Хуан, вы должны сделать одно – уйти. Уйти быстро и навсегда!

– Черт побери! Вы не знаете другого слова? Я все время слышу одно и то же. Вы либо советуете, приказываете, либо оскорбляете. Вы ужасны, сеньорита Мольнар, – пошутил Хуан.

– Как вы можете шутить? Разве вы не понимаете, в какое положение ставите всех нас? Почему хотите остаться? На что надеетесь? Чего ждете?

– Вам когда-нибудь приходило в голову, чего ждет потерпевший кораблекрушение, когда посреди моря хватается за то, что когда-то было его кораблем, палящее солнце мучает, сводя с ума, лихорадит жажда, утомляет голод, а рядом с тобой высовываются из моря свирепые морские твари? Спрашивали ли вы себя, чего он ждет, когда почти слепыми глазами вглядывается в горизонт в надежде увидеть корабль? Почему продолжает держаться за дерево пораненными и судорожными сжатыми пальцами? Почему продолжает глотать горькую воду, которая попадает в рот, вместо того, чтобы разжать руки и покончить со всем одним махом? Почему он это делает? Почему?

– Ну… – размышляла Моника, полная сомнений. – Это другое. Наверное, из-за инстинкта самосохранения, из-за человеческого долга и права защищать свою жизнь. Он ждет чуда, которое его спасет! Но вы…

– Я как потерпевший кораблекрушение, Святая Моника, и не верю в чудеса.

– Вы не верите и в человеческую доброту, Хуан… Бога?

– Нет, я не верю в нее. Хоть вы и даете мне это нелепое имя, которое мне ни к чему. Предполагаю, что вы смеетесь надо мной, как и я над вашей мнимой святостью.

– Я не смеюсь ни над кем, Хуан. Сначала я думала, что вы злодей, дикарь. Не буду этого отрицать. А когда узнала в вас мужчину и почувствовала человека, я поняла, что несмотря ни на что, вы не безразличны к дружбе Ренато и не были глухи к моей просьбе. Поэтому для чего продлевать этот ужас? Примите поражение и уходите.

– Я еще не потерпел поражение. Айме любит меня. По-своему, но любит. Без святости, без достоинства, позвольте говорить открыто. Она любит и предпочитает меня, как много раз меня предпочитали шлюхи портовых таверн. Думаю, она способна пойти со мной, куда бы я ни захотел.

– Вы что, обезумели? Оба сошли с ума? Как вы можете думать о подобном? Хотите… добиваетесь… надеетесь…?

– Со слезами она умоляла не бросать ее. Когда вечером вы пришли так своевременно занять свое место, там была она. Она попросила, и моим ответом было согласие на предложенный Ренато пост.

– Нет! Невозможно! Не может достичь такой крайности человеческая злоба!

– Человеческая подлость способна пойти гораздо дальше, чем вы можете себе представить, – уверил Хуан угрюмым и хриплым голосом.

– Нет! Нет! Вы, должно быть, чудовище вдвойне! Вы не можете вот так разрушить честь и жизнь Ренато! Не можете так его ранить, потому что есть Бог на небесах, и Он послал бы на вас свои лучи!

– Не говорите глупости, Святая Моника, – горько засмеялся Хуан. И повернувшись к негритенку, позвал: – Колибри! Иди сюда! Подойди, сними рубашку.

– Что? Как? – удивилась Моника.

– Колибри, эта сеньорита хочет увидеть твою спину. Хочет увидеть следы ударов и ожогов. Хочет узнать, потому что не знает, а сейчас почувствует, до каких крайностей может дойти человеческая злоба и жестокость. Хочу, чтобы ты рассказал ей, что было с твоей жизнью, что сделали с тобой, кем ты был раньше. И хочу, чтобы вы выслушали эти истории, сеньорита Мольнар, а потом сказали, где был Бог, когда звери в человеческом облике, его хозяева, так его мучили. Хочу, чтобы вы сказали мне, где был Бог, сеньорита Мольнар, и почему он не послал тогда один из своих лучей!

Резко, свирепо, молниеносным движением Хуан Дьявол сорвал с Колибри рубашку из белого льна, обнажив маленькое тело, и чтобы та могла рассмотреть, он поднял его на руках, жадно вглядываясь в красивое женское лицо, которое выражало уже не возмущение и злость, а ужас, боль и жалость, и она прошептала:

– Нет, не может быть. Этот ребенок, это бедное создание…

– Посмотрите на него, потрогайте, послушайте, что он говорит. Он расскажет, как может страдать человеческое существо. Посмотрите на эти плечи, истерзанные тяжестью дров, превышающих силы ребенка, на эти несчастные кости, искалеченные голодом и плохим обращением. Посмотрите на шрамы от ожогов, ударов кнута. Для людей, которые его использовали, он был меньше животного, он был негритянским ребенком, сиротой, беззаконно брошенным. Не поднялась ни одна рука, чтобы сдержать его палачей.

– Но где? Где вы нашли это создание?

– Какая разница где! Разве нет таких тысяч, как он? Разве эти чудовищные вещи не происходят в любых уголках земли? Разве подобные жестокости не совершаются каждый день под небесами? Да, человеческая жестокость бесконечна, и Бог не посылает на нее своих лучей. Продолжают побеждать злодеи, и сильные топчут слабых. А когда одному из таких созданий, с которым обращались хуже червя, удается выжить, то в нем, переполненном жестокостью, которую использовали против него, поднимается вся злоба мира. Когда ребенок становится мужчиной, как можно просить его пожертвовать собой ради тех, кто всегда был счастлив? Как можно ждать от него большего, чем ненависть и жестокость?

– Но вы, вы…

– Да. Я такой. Меня научили ненавидеть; ранить раньше, чем поранят, убить, чтобы не убили, а если бы я не выучил этот суровый урок, то не стоял бы здесь перед вами, сеньорита Мольнар. Не ждите от меня ничего, не надейтесь тронуть меня мольбами и слезами. Я их ненавижу, питаю к ним отвращение, я не знаю жалости. Я продолжу свой путь, разрушая все, что нужно, если потребуется. А вы не бойтесь, я ничего не решил окончательно насчет вашей сестры; и не из-за жалости. Я не знаю этого. А теперь я запрягу повозку, чтобы осуществить эту чертову поездку.

Он отошел и оставил рядом с ней полураздетого мальчика, смотревшего на нее большими удивленными глазами. Она наклонилась, посмотрела на него, словно впервые в жизни увидела немного дальше весь трагичный и скорбный мир. И Хуана в этом мире. Хуана в детстве. Думая о нем, ее руки приласкали темную кожу Колибри, ужасные шрамы, бедную плоть, наивную, черную, невинную и измученную. Она вдруг прижала его к сердцу, целуя с новой нежностью, чистой и особой, которая, словно родниковая вода поднималась из сердца. С бесконечной жалостью у нее вырвалось:

– Бедный Колибри!

– Вы новая хозяйка? Капитан сказал, что мы поедем на Мартинику искать новую хозяйку. А потом сказал, что нет больше новой хозяйки, но теперь, теперь… Он сказал, что хозяйка красивая, хорошая, – Он посмотрел на нее с жаждой, зажженной в агатовых зрачках, с тоской по теплу и нежности, и Моника снова прижала к груди круглую кудрявую голову. – Вы моя новая хозяйка, правда?

– Нет, Колибри. Я ни твоя, и ничья. Я ни для кого не хозяйка, потому что в этом мире мне ничего не принадлежит. Даже мое сердце.

– Повозочка готова. Хотите в нее сесть? – прервал ее Хуан, подъехав и остановившись перед ней.

– Почему вы так беспокоитесь обо мне?

– Потому что это не беспокойство, и это ничего не стоит. А то, что ничего не стоит, легко отдавать.

– Вы правы. Вы правы в этом, как и во многом другом.

– Во всем, – уверил грубо Хуан. – Все, что я сказал, ни что иное, как правда.

– Вы говорите неправду, – мягко опровергла Моника. – Вы отрицаете, что в вашем сердце есть жалость, любовь, а в вас есть обе эти вещи, Хуан Бога.

– Хуан Дьявол! – горячился Хуан.

– Как хотите. Хуан Дьявол, который способен помочь женщине, которая ему досаждает и спасти ребенка, вызволяя его из ада, который вы тоже прошли.

– Я сделал это не из жалости!

– Тогда из-за ненависти? – насмешливо спросила Моника.

– Может быть, или, возможно, из-за эгоизма. Колибри – это я сам, его детство было моим детством. Во мне тоже кое-кто всегда видел человеческое существо.

– Ренато Д`Отремон. Я помню слова, которые он произнес вчера. Отец Ренато тоже хотел спасти вас.

– Отец Ренато? Предпочитаю, чтобы вы не упоминали об отце Ренато, Святая Моника.

– Почему?

– Потому что… вы опоздаете. Пойдемте, наверх. Ты тоже, Колибри. Поднимайся к ней. Уже не впервые Святая Моника везет тебя рядом с собой.

– И не будет последним. Колибри теперь и мой друг.

– Очень красивые слова, но они меня не трогают.

– А я и не стремлюсь вас растрогать, Хуан Дьявол! – рассердилась Моника.

– Хотите плантатор, Ноэль?

– О, черт возьми! – удивился нотариус, приближаясь к Хуану.

– Наливайте себе и угощайтесь. Я наполню еще один бокал. Полагаю, когда ставят этой прекрасный кувшин и бокалы, то гости должны обслуживать себя сами. Ваше здоровье, Ноэль!

– Нет, нет, благодарю Хуан, но я не буду пить этот напиток. Но Слава Богу, что вижу тебя наконец.

Нотариус приблизился к плетеному столу, где стояло полдюжины бокалов и кувшин популярного напитка Мартиники из сока ананаса и белого рома, недоверчиво поглядывая на полный бокал, который Хуан опустошил и налил еще.

– Я два часа брожу по дому, не сталкиваясь ни с кем, даже со слугами.

– Выпейте плантатор, он освежает, – пригласил Хуан, не обратив внимания на замечание Педро Ноэля.

– Ты расскажешь, что произошло, Хуан?

– Ерунда, даже лучше сказать – ничего. Думаю, это очевидно.

– Ты же не хочешь свести меня с ума? Ты напугал меня, вышел из дома и оставил в недоумении. Я уж было решил, что ты спятил, помешался, если бы происходящее не было чрезвычайно странным.

– Да, все удивительно странно.

– Вчера вечером, судя по твоему поведению и намекам, я понял, что должен молчать. Я умирал от беспокойства и любопытства, ожидая тебя в своей комнате, но уже рассвело, а ты так и не пришел. Я пошел искать, а тебя не было в доме, и никто не мог мне дать вразумительных сведений о тебе. Ради живого Бога, ответь мне, Хуан!

– Что я должен вам ответить?

– Что происходит, что случилось. Ты взбесился так, что потерял рассудок, когда прочел новость о браке Ренато и сеньориты Мольнар. Мне показалось, ты помешался от бешенства, узнав о свадьбе, и как будто отправился обезглавить троих или четверых. Я провел ужасную ночь, с большим трудом добирался на арендованной повозке, которая остановилась посреди дороги, и когда наконец приехал в этот дом, то нашел тебя рука об руку с Ренато в качестве почетного гостя.

– В качестве будущего управляющего Кампо Реаль. По крайней мере это было предложением Ренато. И я его принял.

– Но каждое твое слово меня запутывает. Ты так необычно приехал, чтобы Ренато назначил тебя своим новым управляющим? Ты говорил о тысяче дел и планов, чтобы привести в порядок бумаги, снарядить рыболовную артель, восстановить хижину или, лучше сказать, сделать место, пригодное для жилья на твоем Утесе Дьявола и жениться. И вдруг…

– Вдруг все рухнуло. Словно впереди стоящие горы обрушились в пух и прах, словно разверзлась земля, и из ее расщелин извергся огонь, словно море поднялось, чтобы смыть все на своем пути. Но забудьте о том, что вас беспокоит и тревожит. Пейте «плантатор» и подождем. Я выпью с вами третий бокал.

– Хватит! Я не настроен шутить. Чего мы должны ждать?

– Об этом я сам себя спрашиваю. Чего ждать? Чего я жду? – признался печально Хуан. Но вдруг, сменив тон на полу-ироничный, полу-веселый, он воскликнул: – О… Вон идет молодая сеньора Д`Отремон. Вчера вечером она не сделала мне чести сесть за стол. Сейчас она, кажется, готова принять нас в своем доме. Какая она красивая, правда, Ноэль?

С открытым от удивления ртом нотариус повернулся и увидел приближающуюся, по-настоящему ослепительную Айме. На ней было узкое платье из красного шелка, достаточно декольтированное, чтобы показать совершенную шею, безупречные руки янтарного цвета. Блестящие черные волосы, собранные с креольским изяществом, ниспадали по спине, черные сверкающие глаза, словно две тропические звезды и приоткрытый рот, свежий, сочный, соблазнительный, с неопределенной улыбкой, как будто она одновременно выделяла мед и яд. Ноэль наблюдал за Хуаном, загоревшая кожа которого побледнела. На миг в его глазах сверкнула молния любви и ненависти, отчаяния и желания, а также слепой и нелепой надежды. Исполненная дурных предчувствий прозвучала просьба старого друга:

– Хуан, Хуан! Тебе немедленно нужно уехать из этого дома!

– Добрый вечер, – поздоровалась Айме, приближаясь к двум мужчинам.

– Добрый вечер, сеньорита, – ответил взволнованный Ноэль.

– Сеньор Ноэль, я уже сеньора, – с мягкой непринужденностью ответила Айме. – Как вы поживаете? Вчера вечером у меня не было возможности поздороваться с вами. Я чувствовала себя не очень хорошо. Вы доехали благополучно?

– Как обычно, не более.

– Вас вызвал мой муж, да? – мужчины молча посмотрели друг на друга: сбитый с толку старый нотариус и Хуан, с горькой циничной усмешкой на губах и хищной застывшей маской любви и боли. Словно приняв неожиданное решение, Ноэль ответил великолепной девушке:

– В действительности я приехал заняться делами Хуана.

– Ах, да? Вызваны им?

– Вызван из-за необходимости уточнить некоторые детали. Добрый Хуан, мой друг и клиент с детских лет, слишком страстный и порывистый. Он дал мне еще дома серию неясных указаний, которых я не понял. Когда он приехал, у него были планы, казавшиеся превосходными. Он хотел поменять шхуну на несколько рыболовных судов, перестроить дом на Утесе Дьявола, привести в порядок бумаги, разумно вложить привезенные деньги. Это превосходные мысли, – и умышленно продолжил: – Было бы преступлением попытаться лишить его этих идей, повести другими путями. Нет, я не преувеличиваю, сеньора Д`Отремон. Было бы просто преступлением. Хуан, я приехал за тобой. твое присутствие необходимо в Сен-Пьере.

– Здесь он тоже нужен, нужен больше, чем где-либо, – уверила Айме. – Ренато на него рассчитывает. Он в серьезных затруднениях из-за слабого характера. Если Хуан займется управлением Кампо Реаль, то будет здесь настоящим хозяином.

– Думаю, единственным настоящим хозяином должен быть сеньор Д`Отремон, – исправил Педро Ноэль. – Хуан слишком независимый, страстный, слишком порывистый, чтобы подчиняться чьим-либо интересам. Для всех будет лучше, если он поедет со мной прямо сейчас.

– Не поеду, Ноэль, не поеду, – отказался Хуан. – Сеньора Д`Отремон сказала очень интересную вещь, и в этом больше правоты, чем она думает. Если я останусь в Кампо Реаль, то буду хозяином. Приятно управлять там, где ты был ниже последнего слуги.

– Вовсе не так приятно вредить тем, кто желает нам добра! – отверг старый нотариус.

– Добро и зло – два неясных понятия. Они меняются в зависимости от того, кто его получает, и кто его делает, – высказался Хуан.

– Черт побери! Хуан, я не знал, что ты философ, – Ренато услышал последние слова Хуана, и приблизился к группе. – Всем добрый день. Я рад видеть тебя с таким хорошим настроением, Айме. Но возвращаясь к твоим словам, Хуан, позволь сказать, что я не согласен с тобой. Добро и зло – вещи конкретные и понятные. Есть только один правильный путь, рано или поздно люди будут сожалеть, что сошли с него. У каждого порядочного человека есть судья в сердце.

– Черт возьми, каждый порядочный человек! А ты знаешь таких?

– Знаю по меньшей мере двух, и они передо мной. Поэтому и хочу, чтобы они помогли мне управлять усадьбой, как маленькой страной. Вам так не кажется, присядем? Выпьем чего-нибудь.

– Мне полбокала, – указала Айме. – Говорю, если позволите остаться на этом собрании кабальеро.

– Конечно, – согласился Ренато. – Я провел ночь и раннее утро с матерью.

– Донья София чувствует себя плохо? – поинтересовался Ноэль.

– Да. К сожалению, каждый день она слабеет и это все усложняет. Мы с матерью обожаем друг друга и, тем не менее, привыкли жить в полном несогласии. Очень редко по счастливой случайности мы соглашаемся в чем-нибудь. Но постепенно мы уступаем друг другу, и заключаем мирный договор.

Он сделал паузу, испив до дна зажигающий кровь напиток, когда взгляды остальных пересеклись. Как под пасмурным небом, обстановка накалялась, сдерживаемые с трудом страсти медленно раздувались неясными порывами бури. Но Ренато продолжал говорить ясным и приветливым голосом кабальеро:

– Ноэль, было бы слишком у вас попросить стать вновь нашим юридическим советником?

– Ну, Ренато, я… Если бы вы поговорили с матерью начистоту, то знаете…

– Моя мать согласна. Она согласна и этим порадовала меня. Хуан уже согласился. Не думаю, Хуан, что ты снова откажешься. Я много говорил о тебе с матерью.

– Пользуясь преждевременно правами советника, даже при Хуане откровенно скажу, что мне это не кажется удачным. Хуан действительно собирается изменить жизнь, у него есть другие планы, которые лучше сочетаются с его нравом. Я займусь их осуществлением. Мы приведем в порядок бумаги, построим настоящий дом на Мысе Дьявола. Уверен, что с небольшими деньгами можно все это уладить. Ты не говорил Ренато о своем плане по поводу рыболовной артели? Дело может сложиться очень удачно в руках Хуана.

– Таким удачным, что мы можем сделать его великим, Ноэль, – уверил Ренато. – Берега Кампо Реаль на острове самые богатые рыбой. Как только уладим дела с плантациями, можем попробовать.

Ренато продолжал говорить, но Хуан едва слышал его слова. Он подошел к перилам, выходящим в сад, а Айме мягко встала и пошла за ним.

Ноэль посмотрел на Ренато, который наблюдал за двумя у перил. Но ни один мускул не дрогнул на изящном и невозмутимом лице, в глаза ничего не отразилось. Рука вновь протянулась наполнить бокал, а затем он поднес его к губам, медленно смакуя.

– Я бы хотел поговорить наедине, Ренато.

– Мы почти наедине, Ноэль.

– Да, но не здесь. Я хочу поговорить совершенно спокойно и свободно в твоем кабинете.

– Для чего? Чтобы вы посоветовали не оставлять Хуана в этом доме? Бесполезно. Возможно, я никогда не должен был приводить его сюда. В действительности, я никогда его не привозил, он приехал сам, словно его подтолкнула судьба, и он остается. Он остается, потому что это мое самое горячее желание. Я стремился к тому, чтобы он остался!

– Хуан, ты слышишь? Хуан!

Напрасно прозвучал страстный голос Айме. Хуан не ответил, не повернув даже головы. Только челюсти сильнее сжались, судорожно напряглись руки, опершиеся о перила, и выражение в глазах, устремленных на открытый пейзаж и не видящих его, стало более напряженным. Айме сделала еще шаг, безразличная к глазам, следящим за каждым ее движением. Одновременно тревога, боязнь и надежда до краев переполнили чашу ее мрачных переживаний.

– Хуан, что ты решил о наших жизнях?

– О твоей жизни? – ответил Хуан приглушенно, но презрительно и режуще. – Ничего. Ты сама решила, сама выбрала путь, обозначила цель, которой хотела достичь и которой уже достигла. Ты на ней, на вершине. Все, что охватывает твой взгляд, принадлежит тебе. Справедливо, что ты платишь за это ценой своего тела, не говоря о цене души, поскольку не думаю, что она у тебя есть.

– Ты единственный, кто не имеет права сомневаться в этом. Не прячь глаза, посмотри мне в лицо, чтобы сказать об этом.

– Не собираюсь я снова смотреть в твое лицо! – извергнул Хуан и удалился.

– Хуан! – позвала Айме, и повысив голос, повторила: – Хуан!

– Что происходит? – спросил Ренато, приближаясь к жене.

– О, ничего! – попыталась притвориться Айме, делая огромное усилие. – Хуан кажется совсем глухим. Я спросила кое-что… о погоде. Полагаю, для мореплавателя это не трудно.

Раскат грома и порыв ураганного ветра прервал бессодержательные слова Айме, и Ренато холодно заметил:

– Думаю, никому не трудно предсказать приближающуюся плохую погоду.

– Нет, конечно. Я такая глупая, да? Да благословен Бог! Льет как из ведра, и этот Хуан. – Она протянула руку, не зная, что делать и как сказать, в полном замешательстве показывая на человека, который шел твердо и беззаботно, равнодушный к ветру и буре, уже обрушивавшейся на долину, которая еще больше приблизила сумерки. – Ты видел более странного человека, Ренато? Мы говорили о плохой погоде, думаю, твой управляющий не безумный. Было бы жаль, если бы он им оказался. Я подошла к нему, чтобы поговорить. Твой Хуан Дьявол такой приятный! Какой интересный и приятный!

– Могу ли я узнать, достаточно ли ты поговорила с Хуаном, чтобы изменить свое мнение?

Айме повернулась, тряхнула головой, как будто чтобы проснуться и вернуться к реальности. Она смотрела в глаза мужа, пристально всматривавшегося в ее лицо, словно тот хотел угадать, что происходит в ее душе, и залепетала:

– Ну, прямо сейчас. Мы были здесь, разговаривали и смотрели на облака.

– Мне показалось, что говорила только ты. Я не видел, чтобы он повернул голову и взглянул на тебя.

– Черт побери, не думала, что ты обращал столько внимания. По-видимому, ты следил за всеми малейшими движениями.

– Я не следил, а смотрел на тебя, как всегда, когда ты в пределах моего взгляда. Я мужчина, который тебя любит, Айме.

– О, я это уже знаю! В противном случае ты бы не женился. Избавь меня от напоминания, что я не принесла приданого в брак.

– Только мерзавец мог бы сделать жене подобный намек. Только негодяй, Айме, но со вчерашнего дня ты в третий раз обращаешься со мной как с мерзавцем.

– Со вчерашнего дня ты как безумный, как зверь, нервный, раздраженный, сомневающийся, мучающий меня. Думаю, ты поссорился с матерью, а так как не можешь выместить на ней…

– В четвертый раз ты обижаешь меня, Айме. Что с тобой? Почему ты так изменилась? Почему за несколько часов вся твоя любовь, вся нежность…?

– Вся моя любовь что? Заканчивай!

– Дело в том, что я даже не знаю, как начать. Знаешь, я поставил себе цель, у меня была мечта, чтобы мы жили друг для друга, угадывали мысли друг друга, чтобы наши чувства были одинаковыми, чтобы одним взглядом каждый из нас доходил до глубины души другого.

– О, ты ужасно романтичный, Ренато! – раздраженно прервала Айме. – Ты хочешь сделать из жизни идиллию, поэму, а в жизни есть много заурядных дней, много плохих часов, неприятных минут, в которых нельзя жить, мечтая.

– Но любя можно!

– Ладно, во все часы.

– Все время! Всегда! Это было моей целью, ты разделяла, принимала это, и мы клялись в этом перед алтарем. Разве ты забыла? Ты клялась быть частью меня, а я поклялся носить тебя в сердце и любить, как свою плоть! Как же быстро ты забыла!

– Дело в том, что ты стал невыносим! – воскликнула Айме, повысив голос.

– Не кричи. На нас смотрит Ноэль, – упрекнул Ренато тихим и твердым голосом. – Я не хочу играть перед ним грустный спектакль наших размолвок.

– Сожалею, но не умею притворяться!

– Ты обязана делать это, ибо ты Д`Отремон.

– Черт, ты тратишь много времени для упоминания знаменитой фамилии!

– Что ты говоришь? – удивился Ренато.

– Чтобы ты больше ее не упоминал, потому что я сыта ею по горло, понял? Сыта по горло! Как и этой усадьбой, этим домом и…

– Замолчи! – приказал Ренато. Затем, сменив тон, обратился к нотариусу: – Подойдите, Ноэль. Мы удостоверились, что льет как из ведра.

– Да, наверху буря, но нет причин удивляться, потому что она случается почти ежедневно. И тем не менее, кажется кратковременной.

Ноэль приблизился к перилам, мимоходом наблюдая, понимая и проникая взглядом в искаженные лица молодого Д`Отремон и его жены. Она побледнела, ее губы дрожали. Тут взгляд старика посмотрел в грозовую ночь, повернулся к ним более спокойно, не обнаружив следа Хуана. Уводя разговор в сторону, он спросил:

– Могу ли я удостоиться чести поприветствовать сегодня донью Софию?

– Боюсь, что нет, Ноэль. Это я и пытался вам объяснить. Между мной и матерью есть некоторые разногласия. Несмотря на то, что я пытался всеми способами избежать этого, мы поссорились. Вы друг, которому я достаточно доверяю, чтобы не скрывать этого от вас. Вы больше, чем друг, ибо я только что назначил вас юридическим советником.

– И как я сказал ранее, боюсь, что часть этой ссоры была из-за моего назначения.

– Нет, моя мать расстроилась из-за присутствия Хуана. Айме он тоже не нравится. Но теперь у меня есть надежда, что мать изменит свое мнение, как и Айме его изменила, даже если это случится не так скоро.

Он странно посмотрел на Айме, но та отвернулась, избегая взгляда, который поймал Ноэль. Будто кинувшись в воду, старый нотариус решился:

– Ренато, к чему такое старание привезти Хуана в Кампо Реаль?

– Вы меньше всех должны спрашивать об этом, ибо знаете волю моего отца. Я надеялся найти в вас союзника, а получается наоборот.

– Я пытаюсь заботиться о спокойствии этого дома. Хуан молодой и страстный; возможно, безнравственный, с независимым нравом, боюсь даже, плохо воспитанный. Его присутствие в гостиной доньи Софии…

– Ей незачем часто встречаться с ним. Как управляющий он может построить себе маленький дом в любом месте усадьбы. Там он может жить и делать то, что захочет.

– Мне это кажется замечательной мыслью, – заговорила Айме, полностью успокоившись, со странной вспышкой в агатовых зрачках, и, казалось, она бросала вызов удивленному взгляду мужчин, владея создавшимся положением со светской непринужденностью. – Так можно уладить дела. Я знаю, что у Ренато нет другого желания. Вы, как друг, а я, как жена, Ноэль, сделаем все возможное, чтобы порадовать его и помочь. Думаю, у вас нет недостатка во влиянии и дипломатии, чтобы укротить немного этого дикого кота Хуана Дьявола. Сделайте это, Ноэль, сделайте для Ренато.

Лишь на несколько шагов отошел нотариус от молодой пары; лишь на мгновение он оставил их, пытаясь успокоиться, проникнуть до конца в этот всколыхнувшийся водоворот. Этого было достаточно, чтобы увидеть, как Айме улыбнулась Ренато, оперлась о его руку, заставляя почувствовать горячее и нежное давление пальцев, и подняла голову, чтобы посмотреть ему прямо в лицо тем напряженным и горячим взглядом, результаты которого хорошо знала, и притворно прошептала:

– Прости, Ренато, иногда я резкая, нетерпеливая и невоспитанная. Это мой характер, возможно, правы те, кто считает, что меня слишком баловали. Прости меня. Я знаю, что становлюсь иногда невыносимой. Но это только на миг, мой Ренато. Это как порыв, не знаю, что-то вроде нервного срыва. Естественно, нельзя считаться с тем, что я говорю в таком состоянии, потому что это неправда. Я произвожу ужасное впечатление, прекрасно это знаю, как будто ненавижу то, что больше всего люблю. Знаю, ты поймешь и простишь, правда?

– Может быть, я тоже должен попросить у тебя прощения, – мягко извинился Ренато, выражая сомнение: – Я грубо и сурово с тобой обращался. Но ты говорила такие неприятные и странные вещи. Говорила, что ненавидишь мое имя, дом, которые тоже твои, потому что я дал их тебе от всей души и сердца. Я ощутил что-то пугающее, Айме. Было ужасное чувство, что ты способна солгать и обмануть, будто в жизни все ложь. У меня было ужасное ощущение, что ты никогда не любила меня!

– Что за безумная мысль, Ренато! – возразила Айме с притворной нежностью. – Я прошу тебя на коленях, чтобы ты забыл о моих словах. Не требуй объяснений, почему я сказала их. Я сама не знаю, и даже не смогла бы их повторить. Я забыла их и важно, чтобы ты тоже забыл их. Умоляю! Потому что я люблю тебя, обожаю, Ренато.

Она бросилась в объятия Ренато, который стиснул ее жадно, с дрожью, в которой сквозило смятение и сомнение. А пока, закрыв глаза и опершись о его грудь, Айме думала о других глазах, руках, более широкой и сильной груди, думала и мечтала, что она снова в руках Хуана Дьявола.

24.

Под деревьями Хуан чуть не столкнулся с Моникой, секунду смотрел на нее, словно очнулся, вернувшись от кошмарного водоворота к реальности. Выражение его лица было столь ужасным, что Моника вздрогнула, будто заглянула в бездну.

– Хуан, что случилось?

– Пока еще ничего не случилось, Святая Моника. Успокойтесь, – с трудом сдерживаясь, посоветовал Хуан.

– Я совершенно спокойна, но если бы вы могли видеть свое лицо…

– А что происходит с моим лицом? Оно не такое красивое и привлекательное, как лицо Ренато, да?

– Почему вы всегда говорите так отвратительно? Вы все усложняете, Хуан Бога.

– Почему вы не измените это глупое прозвище?

– Оно звучит менее плохо, чем то, которым вы имеете удовольствие хвалиться. Начинаю думать, что с меньшим основанием вы заслуживаете его.

– Правда? И что заставляет вас так думать?

– Вы не считаете, что истории с Колибри уже достаточно? Этот ребенок вас обожает, Хуан. Он сказал, что вы самый добрый человек на свете.

– Да что он знает? – оспорил Хуан с горьким смехом.

– Что с вами происходит? Почему вы так смеетесь?

– Такова моя манера. Я смеюсь над вами и всеми благоразумными, как должен смеяться дьявол. Какое чудесное лицемерие! Вы хотите лишь скрыть, утаить, похоронить вашу тоску, обернуть тряпкой язвы.

– Хуан, ради Бога, – возражала Моника. – Вы…!

– Я что? Заканчивайте. Будьте откровенной, скажите правду. Оскорбите меня, если желаете. Вы складываете руки, смотрите на меня глазами ягненка и говорите, что я не так плох, и в то же время хотите, чтобы один из его лучей меня поразил. Ладно, скажите мне это открыто, и успокоимся.

– Я не желаю плохого ни вам и никому. Вам меньше всех.

– А это почему? Потому что вам приказывает ваша христианская мораль? Великолепно!

– Великолепно, да, хоть вы и насмехаетесь. Потому что никогда мне не говорили слов более благородных, чем слова Иисуса: «Возлюбите врагов ваших, благословляйте тех, кто вас преследует и плохо обращается с вами, молите Бога за тех, кто вас истязает».

– Волшебно! – попытался рассмеяться взбешенный Хуан. – Я не думал смеяться, Святая Моника, но у вас дар раззадоривать. «Возлюбите ваших врагов…» а как общество применяет это правило? Кто так поступает? Ах, да, знаю, несравненный Ренато.

– Я запрещаю вам смеяться над ним!

– Черт побери! И так решительно! Почему вы так его защищаете? Я уже вас спрашивал несколько раз, но вы не соизволили ответить. Почему Святая Моника? Или есть тоже предписание христианской морали, которое приказывает отдавать жизнь за своего зятя?

– Хватит! Вы негодяй, варвар!

– Как просто вы меняете мнение! Я был самым добрым человеком на свете, а теперь вдруг я негодяй, дикарь, варвар, животное, демон. Хуан Дьявол. Это мне нравится слышать. Скажите мне много раз, потому что мне кажется, что я иногда забываю, а я не хочу забывать. Помогите мне вашей ненавистью, презрением. Они мне нужны как отвлекающее средство, как каленое железо, которое прикладывают к ядовитому укусу змеи.

– Чего вы тогда хотите? – отчаялась Моника, явно сбитая с толку. – Что вы собираетесь делать? Вы еще думаете осуществить подлость, о которой говорили?

– Увезти Айме? Сообщаю вам, что это единственное, чего она желает.

– Не может быть, вы лжете!

– Идите спросите сестру, хотя вряд ли она скажет правду. Она скажет вам, что я ее преследую, угрожаю, а не то, что теперь вымаливает, что раньше отвергала, и что в конце концов предпочитает Хуана Дьявола!

– Она не может чувствовать и говорить такое! Она была бы такой низкой, презренной!

– Как я сам. Повторите, вы уже сказали это один раз, что презираете ее за то, что она полюбила меня. Презирайте, продолжайте презирать ее всей душой, потому что она любит меня и хочет быть со мной, а не с кабальеро Д`Отремон. Она предательница, тщеславная и порочная, но женщина из плоти и крови, а не из небесного теста, как вы. Вы безгрешная и недотрога; но при всей чистоте, боюсь, вы смотрите не туда, куда должны, куда вам не позволяет ваша христианская мораль.

– Хватит, замолчите! Вы ничего не должны говорить обо мне! Негодяй!

– Тихо! – приказал Хуан, сурово схватив ее. – Не смейте давать мне пощечины. От кабальеро у меня нет ничего, кроме одежды. Вы бы очень пострадали.

– В вас только насилие и жестокость. О, оставьте меня!

– Конечно, оставлю. Меня не интересуют ваши чувства. Ренато несказанно повезло, что вы любите его. Я лишь прозрачно намекну, что не надо плевать в колодец, из которого будешь пить, и чтобы вы не вставали на моем пути.

– Вы не будете его преследовать! Я буду мешать вам всеми способами! Буду бороться всем оружием!

– Будьте осторожны, чтобы они не обернулись против вашего Ренато.

– Он не мой и никогда им не будет! – воскликнула Моника в откровенном отчаянии. – Но вы не сделаете того, что намереваетесь, не увезете Айме из дома, потому что я способна убить вас!

Хуан снова взял ее за руки, крепко сжав их сильными и широкими ладонями, и смотрел на нее секунду, впервые чувствуя в ней женщину, в то время как на его лице отразилось что-то наподобие улыбки:

– Таким образом понятно: вы любите Ренато. Из-за него готовы угрожать смертью. Не думал, что вы способны на такое. В вас есть мужество, чтобы убить этими мягкими белыми руками, на которых ногти, как когти, насколько я вижу. Знаете, что вдруг мне показалось любопытным? Без сомнений, вы красивая. Особенно сейчас, извиваясь, как дикая кошка, полностью потеряв облик настоятельницы. Ай, хищница!

Хуан отпустил ее. Моника яростно вонзила в него зубы и убежала, а он, удивленный, останавливал кровь, насмешливо проговорив:

– Демоны со святой!

– Моника, дочка, что стряслось? Что с тобой? Ты устала?

– Да, мама, очень устала.

С усилием Моника, мягко поддерживаемая дрожащими руками матери, встала. Они находились в ее спальне, и сеньора Мольнар только что обнаружила ее стоящей на коленях на кровати, со сложенными ладонями и погруженным в них лицом, как будто в обмороке. Она была в таком состоянии уже долгое время, с того времени как вернулась после встречи с Хуаном. Краска стыда прилила к щекам, когда мать устремила на нее вопрошающий взор. Голова склонилась с ужасным ощущением, что обвинение Хуана оставило на ней видимый отпечаток. Она подрагивала, сотрясалась и мучилась, думая, что глаза того человека проникли в самую глубь ее души, словно она была перед ним обнаженная и, возможно, она была такая же перед остальными. И ей показалось, что она увидела упрек в усталых печальных глазах матери, затуманенных слезами, которая пожаловалась:

– Не представляешь, как я мучаюсь, что тебе приходится страдать из-за сестры. Ты могла бы быть счастлива на выбранном тобой пути, но тебе приходится страдать. Может быть, я плохо поступила, когда попросила тебя защищать сестру.

– Ты не поступила плохо. Думаю, она не хочет, чтобы ее защищали.

– Что она сказала тебе? Ты говорила с ней?

– Нет, я говорила с Хуаном Дьяволом, который не отказывается от того, что он называет сведением счетов, местью. Уверяет, что Айме любит только его; грубо приказывает мне уйти с дороги. И иногда мне кажется, что этот человек имеет все основания оскорблять меня.

– Он оскорбил тебя?

– Он словно тигр во время брачного периода. Он любит ее, любит, чувствуя, что обстоятельства загнали его в угол, и как тигр защищается. Но дело не в этом, мама, он внушает мне не страх. Это… не знаю, не знаю…

– Но ты ведь была решительна, непоколебима. Что он мог тебе сказать такого, чтобы так изменить тебя? Каким образом он мог угрожать?

– Это была не угроза, это была просто ужасная правда.

– И что же он имеет против тебя? У тебя всегда была сила, необходимый моральный авторитет. Твое поведение, достоинство, чистота…

– Моя чистота… – горько повторила Моника.

– Почему ты так говоришь, дочка? Ты меня пугаешь!

– Нет, мама, не волнуйся. Мое тело чисто. До сегодняшнего дня я шла ценой чистоты и достоинства, но иногда чувство рождается, словно ядовитое растение, корни которого переплетаются в душе, разлагая ее. Иногда я думаю, что мы должны были далеко сбежать, убраться подальше, найти, как я когда-то мечтала, покой. Покой для моей души в глубине монастыря или могилы!

– Что ты говоришь? Почему так изъясняешься?

– Я не должна так говорить, ты права. Не должна говорить с тобой таким образом. Но этот человек…

– Что происходит с этим человеком? Он плохой, правда? Злодей, стремящийся принести нам несчастье.

– Иногда он не кажется мне плохим. Думаю, он страдает, он страдал в своей жизни столько, что добровольно убил в сердце сострадание и жалость. Думаю, он любит Айме, и как же любит! По-другому, но также сильно, как и Ренато. Что есть в ее душе и плоти, что она так овладевает сердцами мужчин?

– Но это же ее несчастье! Разве не видишь, дочка? Она лишь рабыня своих страстей, безумств. Если ты позволишь ей изменить своему долгу, кто знает, куда она докатится? Меня она не слушает; и у меня нет таких слов, которые смогли бы подчинить ее. Не дай ей совершить безумство, потом ее слезы будут бесполезны. Дочка, я рассчитываю на тебя. Рассчитываю на то, что ты из-за любви к сестре…

– А если не из-за любви к сестре? – прервала ее Моника. – Если другая любовь толкает меня на это?

Моника посмотрела прямо в лицо матери. Словно столкнулась с собственной совестью, словно с ужасом показала кровоточащую рану в глубине души, которую обнаружил Хуан, тем самым обезоружив ее, распиная в самом ужасном сомнении. После долгого молчания прозвучал слезный голос матери:

– Если несчастная любовь сделала тебя такой великодушной, дочка, если из-за нее ты пошла на жертвы, и борешься лишь для того, чтобы видеть его счастливым, отказав себе во всем, пусть Бог благословит тебя за благородство твоей души! Пусть Бог благословит тебя, дочка, потому что, спасая счастье Ренато, ты спасаешь всех нас, спасаешь ее, безумную и ослепшую. Спасаешь меня, поскольку я бы не смогла противостоять такому удару. Ты спасаешь и светлое имя своего отца.

Моника встала, внезапно душевное смятение улеглось, будто новый свет озарил дорогу, будто новая сила помогла ей принять жертву, справиться с болью и противостоять всем бурям. Затем снова соединив ладони, она упала на колени. Увидев это, Каталина спросила:

– Дочка, что ты делаешь?

– Я благодарю Бога, мама. Я слезно просила, чтобы Он просветил меня, и Он послал твои слова. В отчаянии я просила указать мне путь, и твоим голосом Он подсказал. Теперь я знаю то единственное, что важно, и больше не буду колебаться. Не буду сомневаться!

25.

Медленным шагом по мокрой дороге Хуан вернулся в дом. Он избегал парадных каменных лестниц, выходящих на широкие галереи в надежде, что за ним никто не наблюдает и проник через узкую дверь в стене, пересекая пустые внутренние дворики, едва освещенные бледной вспышкой полумесяца, который выглядывал сквозь разорванные облака.

С поразительной точностью он помнил детали дома, и как стрела, точно попавшая в цель, задержался рядом с полузакрытыми окнами роскошных комнат левого крыла, приготовленных для четырех счастливых послесвадебных недель Айме и Ренато.

– Кого ты ждала, Айме? – ядовито спросил Хуан.

– Кого я могла ждать кроме тебя?

– Не знаю, я не знаком с соседними имениями Кампо Реаль.

– Хватит! – гневно взвизгнула Айме. – До каких пор я должна терпеть твои оскорбления?

– Пока не устану оскорблять тебя! Пока мне не надоест говорить это, пока ты не пропитаешься ненавистью и презрением, которые я приберег для тебя!

– Если бы только ненависть или презрение, ты бы уже уехал. Что-то тебя держит, огорчает и притягивает во мне, хоть ты и не хочешь признавать. Что-то делает тебя безнадежно моим, как что-то делает меня безнадежно твоей. Да, Хуан, твоей, хоть ты и сказал, что не хочешь смотреть на меня. Почему? Почему ищешь меня вопреки самому себе?

– Полагаю, человек становится ничтожнее пса, когда страсть делает его рабом, – яростно выдавил признание Хуан.

Он сделал шаг к Айме и приблизился, но она отступила, посмотрела в другую сторону, наблюдая из полумрака, напрягая слух, и наконец взяла за руку Хуана, вынуждая и советуя уйти:

– Мы в плохом месте. Ренато пошел проводить нотариуса до комнаты доньи Софии, но может вернуться, и не должен столкнуться с нами, пока мы говорим. Есть в нем что-то странное. Не знаю, подозревает он или предчувствует, но надо иметь благоразумие, Хуан. Больше благоразумия, деликатности, спокойствия. Надо иметь терпение, Хуан.

– Терпение для чего?

– Чтобы ждать. – Страстно умоляя, Айме воскликнула: – Хуан, Хуан, бесполезно обманываться. Ты любишь меня. Твой гнев, оскорбления, грубость и жестокость означают лишь одно – ты еще любишь меня. Можешь оскорблять, проклинать и бить меня, можешь думать, что желаешь моей смерти, но по сути это правда. В глубине души Хуан, ты любишь меня, жизнь моя!

Медленно она подталкивала его к концу длинного коридора, заставила спуститься на четыре ступеньки, отделявшие открытую галерею от широких дорожек, пряча его за широким вьюнком. Они были так близко, что ее огненное дыхание, словно вспышка страсти и безумия, полыхнуло по лицу Хуана, возбуждая и пьяня. А в его голосе была смесь мольбы и приказа, когда он проговорил:

– Да, Айме, я люблю тебя. Ты моя, моя, хоть на дне преисподней! Я люблю тебя! Ты должна уже быть мертва, я должен был убить тебя своими руками, но я люблю и целую тебя, одновременно проклиная, и ты должна дрожать, потому что каждую минуту, сжимая тебя, я чувствую порыв сдавить тебя все сильнее и сильнее до тех пор, пока не сломаю твою жизнь, чтобы ты не смотрела на меня глазами, которые меня пронзают, как кинжалы, чтобы не говорила таким голосом, который постепенно проникает в меня. Потому что, когда я чувствую тебя своей, рядом со мной, как сейчас, я не человек, а животное. Животное, способное на все низости. Поехали, немедленно, прямо сейчас, в эту секунду. Уедем далеко!

– Ты что, спятил?

– Конечно же спятил. Только помешавшийся может снова сжать тебя в этих руках; только безумец, сумасшедший, пьяный способен признаться в любви. Уедем!

– Погоди немного, Хуан, погоди, – приглушенным голосом попросила встревоженная Айме, потому что услышала шум приближающихся шагов. – Слышишь? Это Ренато! Ради Бога, помолчи!

Она обхватила его шею, заставляя наклониться, спрятаться в густом вьюнке, обвивавшем жимолость, сдерживая дыхание, когда до них донеслись ясные и легко различимые голоса Моники и Ренато вместе с раскатами грома, сопровождавшими разбушевавшийся ветер и дождь.

– Снова буря, Моника.

– Да, Ренато, но это неважно.

– Как это может быть неважным? Не могу позволить, чтобы ты выезжала в такую непогоду. Я лично займусь этими переездами. Нужно сделать так, чтобы ты отдохнула. Очень скоро многое изменится благодаря Ноэлю и Хуану.

– Ты настаиваешь на том, чтобы оставить Хуана?

– Он не останется в доме, но будет присматривать за имением. Что происходит? Ты тоже его не любишь? Я думал, вы друзья.

– Мы не враги, но… – робко пробормотала Моника, делая усилие.

– Ну тогда и покончим с этим. К счастью, мама хорошо приняла Ноэля, хотя он тоже не на моей стороне по отношению к Хуану.

– Тогда, Ренато, почему…?

– Не продолжай, Моника, прошу тебя. Не спрашивай. Есть единственный ответ: Хуан войдет в этом дом, потому что это справедливо. Уместно это или нет, время покажет. Ты была образцовой дочерью, и думаю, что тебе будет не трудно понять последнее желание моего отца. Хуан может быть строптивым, неблагодарным, даже порочным. Не важно. Отец хотел, чтобы он был рядом со мной, чтобы я с ним обращался как с братом.

– Но это нелепо!

– Не нелепо. Вопреки вашим мнениям, я верю в Хуана, верю в благородство его души, потому что верю в человеческое сердце. Что-то подсказывает мне, что Хуан хороший. Во-первых, он верный, искренний, открытый. В нем нет предательского замеса. Достаточно взглянуть в его лицо, чтобы это понять. Хуан не хищник, как упорно думаете вы и моя мать. Он порядочный, и если когда-нибудь он ранит меня, то сделает это открыто, лицом к лицу. Уверен, что не ошибаюсь.

– В таком случае…?

– В таком случае, ничего. Доверься мне, я знаю, что делаю. Ты измучена и утомлена. Ступай Моника отдыхать.

– В такой момент я не смогла бы заснуть.

– Тогда, чтобы не задерживать меня, можешь сделать мне одолжение?

– Все, что хочешь.

– Зайди в спальню и объясни сестре, что мне нужно уехать одному на пару часов. Боюсь, мы снова будем спорить, если заговорим, а на сегодня уже хватит.

– У вас была размолвка? – встревоженно спросила Моника.

– Давай назовем это несогласием. К счастью, все завершилось хорошо, мы полностью помирились, но эти вещи огорчают, а я не хотел бы снова начинать. Я боготворю твою сестру, верю в нее, хочу верить ей больше остальных. Мне нужна вера, которая бы вдохновляла меня жить и дышать.

– Какие печальные слова, Ренато! Словно они от полнейшего разочарования.

– Какая глупость! Я сказал, что люблю твою сестру. Я так люблю ее, что не смог бы жить без нее.

– Ты хочешь сказать, что любишь ее, несмотря ни на что и будь, что будет, ты готов…?

– Не знаю, что ты имеешь в виду своим «будь что будет» – прервал ее Ренато с серьезным выражением лица. – Прости, если отвечаю не то, что ты хотела бы услышать, но если бы Айме была недостойна, то что стало бы с нами, что стало бы с этим домом, об этом не стоит даже упоминать. Ладно, мы говорим о глупостях, теряем бесценное время, обижая нелепыми мыслями самую достойную и восхитительную женщину – твою сестру. – И с принужденной веселостью попросил: – Побудь с ней. Я скоро вернусь. До встречи, моя любимая Моника.

При вспышке молнии Айме взглянула с тревогой на лицо Хуана, серьезное и горькое. Еще громко звучали в широком коридоре шаги удалявшегося Ренато, еще тень Моники не исчезла в полузакрытой двери пустой комнаты. Возле каменной скамьи, под покровом густого вьюнка, чувствуя, как струйки прохладного дождя бьют по горящим щекам, он думал, вздрагивая, пока до него доходили услышанные слова, и сколько проиграл в выигранном бою. Хуан, долгое время неподвижный, резко очнулся, как клещами, сжал ее руку с грубостью моряка, и приказал властно:

– Пошли отсюда! Ты боялась столкнуться с Ренато, а теперь опасности нет.

– Но Моника там, в моей комнате, – тихо указала Айме. – Она будет меня искать, побудет там недолго; потом пойдет обыскивать дом и объявит тревогу раньше, чем мы сможем удалиться. Мы не можем уйти сейчас, не вижу также и необходимости.

– Как это не видишь необходимости? – спросил Хуан с возмущенным удивлением.

– Послушай, Хуан. Если бы ты на секунду послушал меня, то я бы тебе сказала: Зачем убегать, вызывая скандал, если мы вместе, если есть тысяча способов…?

– Замолчи! Замолчи! Не предлагай мне эту низость, эту грязь, потому что тогда я способен убить тебя. Ты сказала, что любишь меня, заставила меня признать, что я люблю тебя. Сейчас ты поедешь со мной и будь, что будет!

Резким рывком, сдерживая ярость, Хуан вытащил Айме из укрытия, пристально глядя в лицо с горящими щеками, которые не могли охладить даже холодные капли дождя. Грубый, дикий, с любовью, похожей на ненависть, он так сжал ее в могучих руках, что ее кости захрустели.

– Хуан, ты меня душишь!

– Это я и хотел бы сделать. Но руки отказываются сжать твою шею, и я боюсь, знаешь? Да. Страх запустить тебя в свою душу, если убью. Страх, что твой облик будет меня преследовать, что мной овладеет твой голос, глаза, губы, когда ты уже будешь мертва. Страх, что меня сведет с ума желание вновь тебя увидеть и услышать, когда я уже убью тебя.

Он резко оттолкнул ее и сделал несколько шагов к центру дворика, безразличный к хлынувшему дождю, к ветру, который подталкивал облака, разрывая их, чтобы дать возможность показаться звездам. Глядя по сторонам, боясь глаз, которые могли бы ее увидеть, Айме обратилась к нему с мольбой:

– Хуан, послушай. Я уеду с тобой. Но не сейчас, Хуан. Я уеду хоть на край света, куда хочешь. Я тебе это говорила и клялась в этом. И снова клянусь, но успокойся. Я хочу твою любовь, хочу жить для твоей любви, а не бежать, чтобы найти смерть.

– Никто бы не убил тебя, если бы ты была со мной! Никто не подойдет к тебе, пока я дышу!

– Ты, Хуан, будешь первым, кто падет. Тогда что со мной станет?

– Что станет с тобой? Ты тоже можешь умереть в этот миг!

– Нет. Ты не убьешь меня, зная, что я люблю тебя. Ты должен обезуметь, чтобы это сделать, но ты не такой, Хуан. Ты уязвлен, раздосадован, ревнив, сомневаясь в моей любви, находишь наслаждение в опровержении моих слов, но при этом не можешь отрицать их, потому что твое сердце соглашается с ними. Потому что иногда невозможно притворяться, и я не смогла бы приблизиться к тебе, быть в твоих руках, целовать тебя, если бы не любила. Подумай на секунду, Хуан, подумай. Ты уже слышал Ренато, он начеку.

– Пусть таким он будет и дальше! Ведь это единственное, чего я желаю. Хочу, чтобы он знал об этом, хочу сказать, прокричать ему это!

– Он обоих нас убьет. Все на его стороне: законы, обычаи, причины и права. Мы среди сотен людей, которые станут заклятыми врагами, сворой свирепых псов, которые будут нас преследовать. Нет, Хуан, нет, ты не можешь бросить меня этим хищникам. Лучше я предпочту, чтобы ты убил меня, но я не хочу умирать. За какое преступление мне умирать? За то, что полюбила тебя, что в моем сердце появилась любовь? А теперь ты приговариваешь меня к смерти, ты понимаешь? Почему ты так смотришь меня? Ты меня презираешь, Хуан?

– Да, Айме, презираю.

– Ты не будешь меня презирать, ведь я все улажу, чтобы сбежать, когда минует опасность.

– Как мерзко и подло так убегать! Надо бежать сейчас, ставя на карту все, рискуя всем, когда нужно защищаться когтями и лапами, как хищное животное. Надо бежать сейчас, когда опасно, невыгодно, я могу и хочу сделать это. Но потом, когда ты приготовишься, это будет насмешкой. Какая низость! Тем не менее я подожду, но не для того, чтобы ты приготовилась, а сделаю это на свой лад.

– Что ты сказал, Хуан?

– Я спрячу тебя в надежном месте, где не будет опасности для твоего драгоценного существования, ты ничем не рискнешь, когда сбежишь с Хуаном Дьяволом. Обещаю тебе. Для тебя все будет безопасно. Я сотру все следы и буду противостоять Ренато.

– Нет, Хуан, нет! Не надо так!

– Будет так. Ты обещала, дала слово, клялась. Хватит впустую давать обещания и лживо клясться! Надо будет подождать, но это будет недолго. Надо продолжать притворяться. Тебе это не составит труда, а я тоже научусь этому. Я твой одаренный ученик. Я стану на некоторое время предателем, трусом, подлецом и обманщиком, научусь лгать, улыбаясь, приму хлеб и соль под крышей этого дома, где буду точить кинжал, а потом ударю в спину. Да, Айме, подожду. Подождем. Постепенно выигрывая, постепенно побеждая. В конце концов, не все ли равно? Позволь мне признать правоту доньи Софии, Баутисты, старого нотариуса, который вздрагивает, как только видит меня. Позволь признать правоту Моники де Мольнар. В конце концов, не все ли равно?

– Ради Бога, Хуан, замолчи! – умоляла Айме, неожиданно испугавшись. – Это Моника. Посмотри, она видела, смотрит на нас. Уходи, Хуан, уходи! Ради Бога, спрячься, уйди. Я скажу ей, что не с тобой говорила. Но сейчас уходи!

Хуан удалился, высокомерный и надменный, не опустив голову, не прячась. Айме попятилась, остановившись, чтобы перевести дух, и затем зашагала медленным смущенным шагом до полузакрытой двери, в которую от страха вцепилась пошатнувшаяся Моника, ее колени подогнулись, словно ледяной холод вместо крови пробежал по венам. И сдавленным голосом упрекнула:

– Ты была с ним, я видела.

– С ним? С кем?

– Хватит этой комедии! Прибереги ее для других, Айме! Будь благоразумна и осторожна, если не хочешь, чтобы Ренато понял, что с тобой происходит.

– Не понимаю, что ты говоришь.

– Как ты можешь быть такой циничной?

– Пожалуйста, хватит. Вы все задались целью оскорблять меня?

– Как это все? Ренато и этот человек, не так ли? В первую очередь этот мужчина, который смотрит на тебя, как на последнюю шлюху. Если бы ты слышала, как он говорит о тебе, если бы слышала, с каким глубоким и грубым презрением оскорблял тебя, оскорбляя этим всех женщин.

– Замолчи! – оборвала ее недовольная Айме.

– Полагаю, ты пресмыкаешься перед ним и даешь ему позорное право так обращаться с собой.

– Я дала ему то, что хотела, а тебе не позволю вмешиваться в мои дела, говорить, когда тебя никто не спрашивает. Что ты знаешь о жизни или о чем-либо вообще?

– Это мне нужно спросить тебя, что ты знаешь о честности и стыде?

– Моника, мое терпение иссякает!

– А у меня, у меня… Надолго ли хватит моего?

– По мне можешь делать, что хочешь, – изрекла Айме вызывающе. – Хотя, конечно, ты не сделаешь ничего, никуда не пойдешь, потому что ничего не сможешь. Лучше сказать, единственное, что ты можешь – вернуться в монастырь – это самое мудрое решение, а если не хочешь быть монашкой, уезжай в свой дом в Сен-Пьере, где ты, собственно, и должна быть. Уезжай и увези маму; уезжай и оставь меня в покое, потому что здесь ты не нужна мне!

– Я уеду с одним условием: если ты заставишь уехать Хуана. Если он действительно уедет, уедет с Мартиники, я, я…

– Ты бы уехала, если бы я дала тебе слово, что Хуан уедет?

– Я бы уехала после того, как увидела его отъезд. Я слишком хорошо знаю тебя, к несчастью.

– Ну если ты со мной знакома, то знаешь, что я ни от чего никогда не отказываюсь, ни от удовольствия, ни от богатства, имея и то и другое.

– Чего ты добиваешься?

– К чему стремлюсь, это ясно, а как я этого достигну, это уж мое дело. Для твоего же блага, Моника, советую тебе уехать. Я не хочу идти против тебя и случайно тебя уничтожить, но как честный противник, предупреждаю, как предупреждала сотню раз, а это последний, Моника. Уйди с моей дороги, потому что в решающую минуту я ни на что не посмотрю!

– Это не твоя дорога, и ради твоего же блага я ее перекрою.

– Хватит, Моника, в этой жизни я ставила на карту все. Эта битва столь серьезная, что от нее зависит моя жизнь. Не пытайся вмешиваться, потому что будешь первой жертвой.

– Послушай, Айме, я хотела уйти, оставить тебя, подумала, что возможно ты права, что твоя жизнь принадлежит тебе, как и твои любимые мужчины принадлежат тебе. Я хотела отказаться от всего, даже от права защищать Ренато от твоей подлости; хотела уйти, но кое-кто со слезами умолял меня, чтобы я этого не делала. А знаешь, кто? Наша мать! Несчастная мать, от которой ты не позаботилась ничего скрыть, которая живет в ужасной тревоге от того, что ты можешь натворить, и с тобой может что-то случиться. Наша несчастная мать, чьи последние дни ты огорчала бесчестием, чью седину хочешь запятнать скандалом, недостойным поступком. Не только из-за себя, не только из-за Ренато, из-за матери прошу тебя, Айме… – Моника вдруг прервалась, и удивленно воскликнула: – О, Ренато!

– Да, это я, – подтвердил он, приближаясь. – Что происходит, Моника?

– Ничего, мы разговаривали. Почему ты вернулся так быстро?

– По счастливой случайности. Только что оседлали мою лошадь, как я увидел Хуана. Мне пришло в голову попросить его занять свое место, и он добровольно согласился. Довольный и удивленный, я дал ему широкие полномочия, и он только что выехал по первому поручению в качестве главного начальника у работников усадьбы. Разве не здорово? Ты не рада, что я почти сразу же вернулся, Айме?

– Конечно! Я всему рада, твоему возвращению, хорошему настроению Хуана, мне не на что жаловаться, кроме как решению Моники оставить нас.

– Оставить? – удивился Ренато.

– Поэтому мы и спорили. Моника настаивает вернуться в Сен-Пьер с мамой. Она говорит, что для медового месяца чересчур много людей в доме, и она уезжает от нас, Ренато.

С дьявольской улыбкой Айме повернулась в сестре, которая на миг оказалась в замешательстве от ее цинизма и неожиданной наглости. Она собралась возразить, повысить голос с неистовством, которое не могла сдерживать, но ее глаза столкнулись с глазами Ренато, в которых появилось выражение досады и раздражения. Для него она лишь посторонняя, дерзкая и капризная; но это длилось мгновение, меняясь на благородное и мужественное лицо, зажигаясь выражением доброты, достигая глубин сердца Моники, он мягко объяснил:

– Эту тему мы уже обсуждали несколько раз. Я считал, что она полностью улажена. Конечно, у меня нет права силой тебя удерживать, если ты хочешь уехать, Моника. Я просил тебя, умолял, с братской откровенностью рассказал даже свои эгоистичные мотивы, чтобы ты нас сопровождала. Если ты хочешь уехать, как я могу перечить? Лишь могу попросить у тебя прощения. Ты приехала отдохнуть, а я нагрузил тебя работой. Ты искала спокойствия, а я бросил на тебя груз всех моих самых тяжелых забот. Но могу поклясться, что не думал злоупотреблять. Ты уже видела, что я только что подключил Хуана к своим планам и…

– Не продолжай, Ренато. – прервала Моника, чувствуя глубокую боль.

– Делай что хочешь, Моника. Если ты согласишься остаться на несколько дней, я обещаю тебя оставить, чтобы ты по-настоящему отдохнула. В любом случае, прости меня. Идем, Айме?

– Секунду, Ренато! Я не могу допустить, чтобы ты ушел с этим впечатлением, – заговорила Моника, но Айме вмешалась с притворной нежностью:

– Но дорогая…

– Я говорю с Ренато! – решительно оборвала Моника. – Айме неверно поняла мои слова. Я останусь на все время, на которое могу быть тебе нужной, Ренато.

– Теперь я скажу, не в том дело, Моника. Твоя помощь бесценна, но…

– Бедная Моника измучена, – продолжала Айме. – Такая обеспокоенная, уставшая, она едва понимает, что говорит. Я думаю, мы злоупотребили ее добротой.

– Ты не замолчишь, Айме? – приказала Моника, уже не в состоянии сдерживаться. И с твердостью уверила: – Я останусь, Ренато, даже если меня будут прогонять!

– Кто тебя прогоняет? Это нелепость. Моника, это ты сказала, что хочешь уехать. Говорю, потому что мне кажется, что говорила именно ты, судя по тому, что сказала твоя сестра…

– Естественно, – поспешила подтвердить Айме. – Чего мне более желать, как если бы они остались здесь? Я говорю остались, потому что ты должен знать, что Моника изменяла свои планы. Она уже не хочет возвращаться в монастырь, а хочет с мамой уехать домой. Кажется, наша будущая настоятельница вешает облачения, а может быть, ищет за кого выйти замуж.

– Ты замолчишь уже? – крикнула Моника, не сдерживая гнева.

– Прости меня, – извинилась Айме со злостью и насмешкой. – Может быть, я ошибаюсь. Мне показалось, я поняла кое-что, будто ты действуешь в порыве человеческой любви.

– Замолчи, Айме, – повторила Моника вне себя.

– Действительно, помолчи, – мягко и нежно вмешался Ренато. – Разве ты не видишь, что раздражаешь ее? А ты, Моника, тоже не воспринимай так. Не думаю, что дело какое-то особенное, потому что мне кажется неразумным, чтобы ты похоронила в монастыре молодость и красоту, если только это не настоящее призвание. Если ты поняла вовремя, что ошиблась, нет ничего более правильного, чем исправить это и не расстраиваться. Не думаю, что Айме намеревается огорчить тебя. Она озорная и насмешливая, ты знаешь. Если кто-то мог бы чувствовать себя обиженным, так это я: из-за отсутствия твоего доверия. Мне бы так хотелось, чтобы ты поговорила со мной обо всех своих сомнениях, как с братом! Или, возможно, я не смог им стать тебе? – он взял ее за руку, задрожавшую в его руках, улыбнулся, глядя в глубину ее глаз, которые избегали его, словно боялись крикнуть то, о чем молчала душа. – Доверия не добиваются силой, Моника, я хотел бы, чтобы ты знала и всегда помнила, что я твой лучший друг, что ты всегда можешь мне доверять.

– Я так и думаю, Ренато. Я тоже есть и буду для тебя твоей лучшей подругой.

– Я в это верю, всегда верил. Но почему ты плачешь, когда говоришь это? Или ты нервничаешь, как сказала Айме?

– Ну конечно. С ее чувствительностью, – язвительно усмехалась Айме.

– Не приставай к ней, Айме. А ты, Моника, не обращай на нее внимания. Правда, что ты влюблена? Не можешь сказать мне имя счастливого смертного? Но предупреждаю тебя, он должен быть хорошим, чтобы заслужить тебя, чтобы я посчитал его достойным тебя, и прости мне самоуверенность старшего брата, что я позволил ему получить сокровище, которым ты являешься. – Он поцеловал ее в белый, как мрамор, лоб, за которым кружились сумасшедшим водоворотом мысли, и вдруг затревожился: – Ты ледяная, Моника, что с тобой? Тебе плохо? – Айме дала волю насмешкам и едкой улыбочке, а Ренато, спокойный, но расстроенный, упрекнул Айме: – Что происходит, Айме?

– Прости меня, ничего. Но вы двое так меня развеселили, что я не могу удержаться. Вы такие удивительные, совершенные, очень забавные, кроме того…

– Не пойму шутки; но в конце концов не думаю, что своим смехом ты кого-то обидела, – покорно согласился Ренато. Ласково и серьезно попрощался: – Доброй ночи, Моника, надеюсь, что хороший сон улучшит твое состояние к завтрашнему дню. До завтра.

– До завтра, – ответила Моника еле слышно, видя, как удаляется пара, приходя в бешенство от очередной насмешки Айме.

– Над чем ты смеешься, Айме? – спросил недовольно Ренато.

– Ни над чем. Лучше смеяться, чем трагически все воспринимать.

– Что трагически воспринимать?

– Ну, все, что происходит, несправедливое, жесткое отношение сестры, твой приступ братской нежности, рвение заниматься всеми. И то, как мало ты уделяешь мне времени, поскольку всеми занят.

– Ты ревнуешь? – улыбнулся ласковый и польщенный Ренато.

– О, нет! Зачем? Нет повода, то есть, я думаю, что нет повода. Но надо видеть, как ты любишь Монику.

– Она наша сестра. Кроме того, она беспокоит меня. Ей нехорошо, я заметил, она бледная, худая, словно измученная чем-то и ревностно это скрывает.

– Это естественно, она влюблена. Это на язык просится.

– Но в кого? Откровенно говоря, я не знаю.

– В кого угодно, – легкомысленно уклонилась Айме. – Возможно, в Хуана Дьявола.

– Что? Как? – воскликнул крайне удивленный Ренато.

– Я говорю, Хуан Дьявол – мужчина, как и все остальные, а теперь с новой должностью, которую ты ему дал, он даже хорошая партия. Моника не честолюбива.

– Это нелепо, несуразно! Даже в шутку ты не должна…

– Ты всерьез принял на себя роль старшего брата, – развлекалась и смеялась Айме. – Не расстраивайся, я же шучу. В конце концов, это невозможно и привлекло бы чужое внимание. Это сюжет для романа с продолжением «Монахиня и пират».

26.

– Янина, что ты делаешь?

– Ничего, дядя, записываю.

Гримаса горечи вместо улыбки была ответом Янины, пока она перевязывала разноцветный платок вокруг темной кудрявой головы. Бесшумно она появилась из густой тени сводов второго дворика. Суровые, изучающие глаза Баутисты властно смотрели на нее, она пожала плечами.

– Что ты записываешь, Янина?

– Все, что происходит.

– Происходит только то, что меня раздавили и растоптали, – пожаловался Баутиста тихим голосом, но с большой злобой. – Но я так не оставлю. Я должен рассчитаться и отомстить. Еще увидят, нужен ли Баутиста в день, когда встретят рассвет сожженными плантациями сахарного тростника, когда подорвется петардой плотина реки или…

– Не говори глупостей, дядя Баутиста. О таком нельзя говорить. Если это вообще возможно сделать.

– Я не могу терпеть то, что со мной происходит! Не могу быть здесь последним слугой, пока попрошайка, этот безродный Хуан Дьявол…!

– Тише, дядя, тебя не должны услышать. Ренато и его достойнейшая супруга только что вошли в комнату. Сейчас он наверняка держит ее в своих объятиях, жадно целует и отдает сердце этой развратнице!

– Развратнице? Почему это она развратница? Она в чем-то повинна? Почему не изъясняешься яснее? Что ты скрываешь? Что знаешь?

– Я знаю то, что тебя очень порадует, дядя Баутиста! Очень скоро покончат с Хуаном Дьяволом!

– Выражайся яснее! – торопил Баутиста, глядя на нее пристально и сурово. – Почему покончат с Хуаном Дьяволом?

– Потому что высоко взлетел. В этом доме произойдет многое. На твоем месте я бы подождала, дядя Баутиста. Скоро река помутнеет. А рыбу ловят в мутной воде.

– С чего ты взяла?

– Вчера я поднялась к верхнему ущелью, чтобы повидаться со старой Чалой. Я дала ей несколько монет, чтобы та увидела будущее Д`Отремон.

– Ты никогда не верила в такое, Янина. Это выдумки, чтобы обманывать этих животных, у которых суеверие в крови. Не думал, что ты в это веришь. Но что тебе сказала Чала?

– Она зарезала черную курицу, посмотрела в ее нутро и сказала, что есть двое мужчин с кровью Д`Отремон: один законный, а другой незаконнорожденный.

– Замолчи, тише! С ума сошла? – встревожился Баутиста. – Это сказала Чала? Распустила язык, осмелилась на такое! Видишь, видишь? Если бы я еще приказывал, то велел бы избить тебя до полусмерти за то, что говоришь без уважения о хозяевах. О сеньоре, о сеньоре Франсиско Д`Отремон… Лгунья!

– Не кипятись так. Уже пятнадцать лет он мертв и похоронен, – объяснила Янина с тонкой усмешкой. – Мы одни, дядя Баутиста, а теперь я знаю, что это совершенная правда. Я не ходила к Чале, не разговаривала с ней.

– Эй, чего ты добиваешься?

– Хочу быть уверенной в том, что всегда подозревала. Хуан Дьявол – брат хозяина Ренато, но никто из них не знает об этом.

– Думаю, этот незаконнорожденный пес знает. Он был не маленький в ту ночь, когда умирал Бертолоци и принес от него то письмо.

– Ты расскажешь мне всю историю, дядя Баутиста?

– Нет! Забудь об этом. Зачем ты заставила меня говорить? Я забылся, но если ты хоть слово упомянешь из того, что мы говорили…

– Я уже знаю угрозу: прикажешь избить меня палками, – усмехнулась Янина. – И что ты заслужил? Что ты получил, будучи верным псом? Ведь ничего, не так ли? Ты на них смотрел, словно они из другого теста, как на богов, детей солнца, а это неправда, они такие же, как все. Их тоже можно ненавидеть и любить, как всех. Хозяин Ренато – всего лишь мужчина, а любой мужчина может почувствовать себя таким несчастным, что утешится даже в объятиях дочери рабыни.

– Янина, ты думаешь об этом? Этого вздумала желать?

– Того же, что и ты, но другим способом. Ты хочешь управлять в Кампо Реаль, я – тоже. Почему бы и нет?

– Даже не хочу понимать тебя.

– Даже если и хотел бы, не смог, но все же поймешь, а я скажу: жди, тебе не придется ждать слишком долго. Скоро придут мутные воды. Ни ты, ни я не будем виноваты, но успеем подобрать то, что буря выбросит на берег.

Резкий звук колокольчика донесся до них, и Баутиста сказал:

– Сеньора зовет.

– Да, зовет тебя, потому что было два звонка. Иди, она никогда не звала тебя по-другому, даже когда ты был управляющим. Ведь она хозяйка, твоя хозяйка.

– И твоя тоже. Не думаю, что осмелишься отказать сеньоре. Ты всем ей обязана, с детства ела хлеб из ее рук. Ладно, Янина, мы продолжим потом, да? Ты должна мне разъяснить кое-что. Я не готов… – его объяснение было прервано другими двумя сильными звонками, и он завершил: – Этой ночью поговорим!

Он быстро ушел, взглянув на нее с беспокойством, а Янина разглядывала изящные ладони, темные руки, в которых едва проглядывали голубые вены, и с бесконечным презрением повернула голову туда, куда ушел Баутиста, пробормотав с откровенной яростью:

– Дело не в крови, это душа находится в рабстве!

– Колибри, до каких пор ты будешь вместо Святой Моники?

– Сейчас ее нет, капитан, но она оставила меня ухаживать. Пока ее нет, я распоряжаюсь.

Сильной рукой Хуан сдержал ретивого коня; прекрасное животное, белое, как снег, с красивой сбруей из сафьяна – один из двух совершенно одинаковых коней, которых София подарила сыну и невестке в дни их помолвки. Взволнованный, нервный, возможно, удивленный большим весом и грубостью всадника, он, казалось, готов бы встать на дыбы, в то время как Хуан протянул руку Колибри и приказал:

– Давай, идем со мной! Давай руку и прыгай. Что происходит? Не хочешь идти?

– Да, хозяин. Подождите минуточку, всего лишь минуточку. Я предупрежу негра Панчо, он следит за всем, когда нет сеньориты Моники. Минуточку, не более. Панчо! Панчо!

Поджав губы, Хуан овладел своим беспокойством и нетерпением коня. Он стоял у входа в малую долину, где однажды столкнулся с Моникой, рядом с тем местом, где быстро возвели бараки, чтобы поместить больных. Дождь закончился, ветер стих, и их окружила прекрасная тропическая ночь, усеянная ясными звездами.

– Все. Есть четыре больных, которые чувствуют себя лучше, а когда луна встает над вершиной холма, нужно дать остальным ложку лекарства, – объяснил Колибри.

– Поднимайся на круп лошади и хорошо держись, не убейся.

– А куда мы едем, мой хозяин?

– Увидишь.

Хуан хлестнул по бокам ретивого скакуна и тронулся стремительным галопом. Долгое время конь преодолевал лигу за лигой, ни один из всадников не проронил ни слова, пока вдруг Колибри удивленно не воскликнул:

– Море, капитан!

– Да, Колибри, море. Слезай, остальной путь мы пройдем пешком. Привяжи коня к тому дереву. Не бойся, он ничего не сделает.

– Мы сбежали, капитан, мы на Мысе Дьявола. – Мальчик подчинился, слез с коня, а затем последовал за ним на высокую гору по узкой тропинке вдоль суровых крутых берегов, пока не появилась черная скалистая гора, давшая имя Хуану. Она была высокой, как маяк, темной, как тюрьма, сырой и черной, как старая крепость. На вершине были развалины бедной лачуги, которая видела рождение Хуана, как умерла Джина Бертолоци, как влачил нищенское существование супруг, давший ей фамилию. Столько воспоминаний возникло в сознании смуглого и высокого мужчины, который поднял голову, бросая вызов стихиям, в то время как темнокожий мальчуган протянул руку к морю и указал, не в состоянии скрыть разочарование:

– Там Люцифер, капитан. Мы снова поплывем? Уедем далеко? Не вернемся в Кампо Реаль?

– Вижу, ты очень огорчишься, если мы не вернемся.

– Да, капитан, потому что, потому что… Ведь вы сказали, что больше нет новой хозяйки.

– Я сказал это потому, что так думал, но новая хозяйка будет, Колибри. Мы уплывем не этой ночью, а скоро, поэтому все должно быть готово. И уедем далеко, к другим землям, морям. Посмотри на все это, Колибри, посмотри, чтобы не забыть, потому что мы, возможно, не вернемся никогда.

С внезапным волнением Хуан положил руку на плечо Колибри, указывая так далеко, как позволяет зрение: пустынный песчаный берег, далекие горы, огромные темные скалы, высившиеся на берегу, как тела гигантских зверей, вечно неспокойное море и Утес Дьявола, о который разбивались неистовые воды. Вся эта картина, красивая и ужасная, торжественная и мрачная, из которой состояла его горящая и страстная душа, дикое сердце, беспокойная жизнь, сама себя сжигавшая, как полено, сгорающее в костре острова страстей. Он снова повторил:

– Возможно, мы больше не вернемся, если только через много лет.

– Когда вы будете старым, капитан?

– Я не успею состариться, потому что буду жить недолго, бури не стареют, а я, в конце концов, буря, ураган, который проходит, разрушая и опустошая. Таков я и такова моя судьба. Когда-то я мечтал о другом, Колибри, но это было лишь мечтой. Не возвысится дом на этих скалах, никто не сделает сад на Утесе Дьявола. Никто не смог бы этого сделать. Это было бы безумием. Мой мир – этот корабль, Люцифер – самая дерзкая пиратская шхуна, которая когда-либо ходила по морям. Не пугайся, глупый, не делай такое лицо. Для кого-то один плохой, а для кого-то хороший. Я не причиню тебе никакого вреда.

– А ей тоже не сделаете зла, правда, капитан?

– Ей? Кому?

– Сеньорите Монике, капитан.

– А, Святая Моника! Не думаю, что ей понравится то, что мы сделаем, но не важно. Забудь о ней, Колибри. Нам, несчастным, которые родились быть несчастными, хуже сделают те, кто хочет из нас сделать хороших и белых. Оставь Святую Монику. Мир суров, жесток и плох. Ты должен стать сильным, бесчувственным, эгоистичным, бороться и побеждать, растаптывая того, кто мешает на пути. Только так я смог выжить; только так смог стать мужчиной. Но черт побери, становится поздно. Пойдем.

– Сожалею, Моника. Мне показалось, что Хуан не слишком настроен выполнять мои поручения. В любом случае вышло правильно. У тебя хорошо организованы бригады, которые помогают тебе ухаживать за больными, все делается нормально, даже можно не контролировать.

– Но разве ты не дал этому человеку своего коня? Не сказал ему…?

– Все, что должен был сказать, я уже сказал. Что ты хочешь? Или он не понял, или не захотел понять. Не думаю, что мы можем слишком многого от него требовать. – Он слегка нахмурился, так как не мог полностью оправдать поведения Хуана.

Ренато Д`Отремон находился возле конюшен в это великолепное солнечное утро, наступившее после грозовой ночи. Бледная, скромная Моника в своем извечном черном платье, говорила, не глядя на него, словно боялась изучающих и дорогих для нее глаз. У Ренато было понимающее выражение, одновременно снисходительное и любопытное, когда он заметил:

– Ты встала очень рано, Моника. Почти с рассветом, как мне сказали.

– В монастыре я привыкла смотреть, как восходит солнце. Для меня в этом нет никакой жертвы, наоборот.

– Ты привела в порядок все недоделанное вчера.

– Я лишь занялась своими обязанностями. Вчера вечером я их оставила, но…

– Ты передала их в мои руки, а я был достаточно слаб или ленив, и не выполнил этого лично. Я понадеялся на Хуана.

– Как раз об этом я не осмеливалась спросить. Тебе не кажется, что ты слишком доверяешь Хуану?

– Пока что ты права, но посмотрим. В любом случае, думаю, ты знаешь Хуана лучше всех нас.

– Почему я должна знать? – удивилась Моника, не совсем понимая.

– Ну я сказал, что думаю. Если это не так, не обижайся. Ты идешь домой? Не хочешь, чтобы мы все вместе позавтракали?

– Благодарю, Ренато, но для меня почти полдень. Я рано позавтракала, а сейчас мне нужно многое сделать. Пойду взглянуть на больных. Иди, Ренато, наверняка донья София и Айме тебя ждут.

– Не думаю, что мне так повезет. С Айме можно рассчитывать на более позднее время, а мама все еще приказывает накрывать себе в комнатах. Семья, о которой я тебе говорил – это добрый Ноэль и наш ужасный Хуан Дьявол. Знаю, что ты зовешь его Хуан Бога, и что он приходит в бешенство, когда к нему так обращаются. Это настоящий дикий кот, но мы его приручим. Рассчитываю в этом на тебя.

– Почему на меня? – вновь удивилась Моника.

– Потому что ты очень понимающая и добрая, и это нужно такому, как он. Конечно, если ты захочешь ему помочь, я ведь этого тебе не навязываю. О, не смотри на меня так серьезно! И не волнуйся, я не хочу быть нескромным. Я уважаю твое спокойствие. До скорого, Моника, я зайду за тобой.

– Как? Ты уже встала? Какая приятная неожиданность, Айме!

– Так как ты не остаешься со мной, у меня нет другого выхода, как следовать за тобой. Где остальные?

Айме нетерпеливым взглядом осматривала просторную столовую, а Ренато склонился над ней и взял за руку, улыбаясь, благодарный и очарованный ее появлением, не имевшее к нему отношения.

– Как выполнил твои поручения вчера вечером Хуан Дьявол?

– Ужасно, он не занимался ими.

– О, ради Бога. Тогда вы, наверное, поссорились.

– Я его не видел и не ссорился. Секрет того, чтобы иметь – не просить слишком много. Посмотри, кто там идет. Я оставлю тебя с ним, пока вытащу из кабинета Ноэля. Распорядись, чтобы подали завтрак, потому что мы скоро вернемся.

Хуан медленно приближался к Айме, устремив на нее глаза. Он увидел ее издалека и намеренно замедлил шаг, дав время Ренато удалиться. Он видел, как тот улыбнулся, поклонился, поцеловал ее руку, а затем ушел. Челюсти Хуана сурово сжались, он сдержал поднимавшуюся горькую волну злости и ревности, и в глазах скользнула темная вспышка, когда сказал Айме:

– Вижу, ты наслаждаешься медовым месяцем. Как нежно тебя приветствует обходительный муж! Кажется, вы созданы друг для друга. Все в вас одинаково: внимание, утонченность, воспитание, знаменитое имя.

– Хватит, Хуан! Разве ты не понимаешь?

– Но несмотря на все это, ты пойдешь со мной. Оставишь свой позолоченный дом в зеркалах, шторах и коврах, чтобы запереться в четырех стенах каюты моего Люцифера. Все готово, этой ночью мы сбежим.

– Ты спятил?

– Не будет для тебя опасности, ты будешь цела и невредима. Нет причин бояться. Убежим со всеми предосторожностями, уедем далеко. Подло, гнусно, трусливо я вырву у Ренато жену, которой она никогда не должна была быть! Знаю, он не виноват. О, если бы был виноват, каким было бы сладострастием и удовольствием вырвать тебя из его рук, унося с собой и его жизнь! Этой ночью я буду ждать тебя в двенадцать, позади церкви, с двумя оседланными лошадьми.

– Это слишком быстро, Хуан! – возразила Айме, испуганно выбирая между страстным желанием и беспокойством потерять благосостояние, так хитро и лицемерно приобретенное.

– Мы и так уже задержались, и я не хочу больше видеть тебя с ним, ты слышала? Не хочу, потому что не уверен, что смогу сдержаться. Я делаю, как ты хочешь, уступаю твоим капризам, как раб. Не подведи меня, Айме, потому что я этого не прощу, поняла?

– Замолчи, ради Бога! – умоляла встревоженная Айме, увидев приближавшегося Ренато.

– Не было необходимости, – объяснил Ренато безразлично. – Ноэль уже позавтракал и полностью погружен в книги и бумаги. Что касается Моники, она отправилась к больным. Так что нас будет трое. Прикажи, чтобы накрывали, дорогая.

Вошло двое слуг, безупречно одетых в белое, и накрыли деликатесами роскошный стол. Все было приготовлено с предельной тщательностью, при одном только взгляде накрытый стол вызывал эстетическое удовольствие, фарфоровые чашки, расшитые скатерти, изящное стекло, серебряные подносы, вазы, переполненные лучшими видами фруктов, выращенных на плодородных землях.

Айме натянуто улыбнулась, заняла место, которое ей предоставил Ренато. Справа от нее сидел Хуан, мрачный и молчаливый; слева Ренато, с натянутой светской улыбкой и пристальным беспокойным взглядом ясных глаз.

– Донья София, как неожиданно!

– Я бы хотела поговорить с вами наедине, Ноэль, не привлекая внимания слуг с извещением зайти в мою комнату. Как вы себя чувствуете, будучи снова в этом кабинете?

– Как я должен себя чувствовать? Очень хорошо, и чрезвычайно вам благодарен.

– Не за что, наоборот. Я была несправедлива к вам, пренебрегая вашими в высшей степени отличными услугами, и хочу, чтобы вы знали, что я с раскаянием и печалью много думала о вас. Но смерть Франсиско настолько потрясла меня, что я испугалась за Ренато, появился страх за его будущее, и чтобы защитить сына, все средства мне казались ничтожными.

– Я бы всегда хотел помогать вам в этом.

– Я знаю, Ноэль, теперь знаю. Я на мгновение ослепла, ваши симпатии к… – на миг она замолчала, избегая имени, которое ненавидела, но в конце концов, выдавила: – Хуану Дьяволу…

– Хуан. Давайте его звать просто Хуан. Недавно я предложил ему зваться Хуан Ноэль.

– Что? Вы? Неужели? Вы могли бы…? – приятно обрадовалась София.

– Я хотел сделать это, но он решительно отказался. Не думаю, что он примет хоть что-нибудь, что ему предлагается.

– Но тем не менее, он в доме рядом с моим сыном, который стремится сделать его своим братом, чего я больше всего боялась. Полагаю, он готов воспользоваться добротой Ренато, щедростью, благородством, а этого не должно произойти, Ноэль. Этого не может быть!

– Думаю, присутствие Хуана в этом доме будет очень коротким.

– Ноэль, я боюсь обратного, что Ренато не позволит ему уйти. Я переживала, что вы не на моей стороне, теперь знаю, вы пытались его убедить, но ваши хорошие советы не были услышаны моим сыном.

– Хуан очень изменился за последнее время, был готов стать другим человеком, но… – сомневаясь мгновение, он продолжил: – Он ступил на плохой путь, ему подул неблагоприятный ветер. Есть существа, о которых можно сказать, что судьба влечет их за собой, есть существа, которые рождаются невезучими. Хуан из таких.

– Ошибки родителей отражаются на детях, Ноэль.

– Знаю. К сожалению, это происходит неумолимо много раз. Хуан платит за ошибки матери.

– Ошибки матери, которая была проституткой! – злобно взорвалась София, но внезапно успокоившись, продолжила: – А также ошибки отца. Я хорошо это знаю, как и вы, Ноэль, и из-за того, что вы это знаете, я несправедливо затаила злобу, отвернулась от вас, вместо того, чтобы искать вашу дружбу и поддержку. Это было большой ошибкой. Теперь я это понимаю, и искала возможность поговорить с вами наедине, чтобы попросить у вас прощения, чтобы вы помогли, потому что над моим сыном довлеет еще более ужасная и сильная опасность, от которой я хотела его избавить. А теперь у меня нет власти и силы, чтобы защитить его, вопреки ему самому, как я раньше делала, когда он был ребенком. Теперь нет ничего, кроме печальных средств старых матерей, которые зовутся советами и слезами. Но советы уже не слушают. Тем не менее, я что-то должна сделать. Помогите мне, Ноэль.

– Если бы я мог, – раздумывал Ноэль. – Думаю, дела идут уже по неконтролируемому пути и их трудно изменить, как и сдержать стихию. Я должен был бы успокоить ваши страхи, но предпочту говорить откровенно. Думаю, что Хуан и Ренато родились не понимать друг друга. Возможно, если бы их с детства растили как братьев… Простите, что использую фразу, которая вас ранит, но она верная. Тогда, быть может, все сложилось бы иначе. А сейчас не в нашей власти изменить это. Так или иначе, столкновение произойдет.

– Этого я и боюсь. Столкновение возникнет, а Ренато не самый сильный. Видите, почему я боялась? Почему боялась, что этот мальчик, как зловещая тень, приблизится к нему?

– В жизни есть ужасные ловушки. Возможно, они должны были знать, что они братья. Вероятно, Хуан знает. Он воспитывался по-другому, а кроме того, он старший.

– Он не старший. Он того же возраста, и эта одна из моих больших печалей. Мой сын и Хуан родились в одно и то же время. Из моих любящих рук влюбленной жены Франсиско пошел в руки этой женщины. Предатель! Подлец! И она, она… Будь она проклята!

– Успокойтесь, донья София, вы ничего не добьетесь, если будете ворошить столь печальные воспоминания. Есть вещи посерьезней. Пока что у меня нет страхов, только подозрения. – Ноэль мгновение сомневался, но решившись, заметил: – Вы доверяете мне, донья София? Позволите ли мне делать то, что сочту уместным, чтобы предотвратить опасность, угрожающую этому дому?

– Она угрожает, не так ли? Это не мое воображение и не мои нервы!

– К сожалению, нет. Я тоже думаю, как вы, Хуана необходимо убрать отсюда. Дайте мне свободу действовать, чтобы я мог сделать это по-хорошему, великодушно предложить ему деньги, а их может быть очень много, ведь, насколько я знаю, состояние Д`Отремон увеличилось вдвое за эти пятнадцать лет.

– Вы надеетесь его купить? Сделайте это, Ноэль, дайте ему деньги, сколько ни попросит. Не важно, будет ли это целое состояние. Но пусть он уедет, пусть удалится от моего сына навсегда!

– Колибри, Колибри!

Моника не пошла к баракам больных, как говорила. Она оставила повозку у боковой ограды дома, а затем выглянула в смежную галерею, где были комнаты для гостей, жадно выискивая кого-то, пока не появилась стройная темная фигурка, которая приблизилась, предлагая услуги:

– Я здесь, сеньорита Моника, вы чего-то хотите?

– Идем со мной…

Чуть ли не грубо она схватила его за руку и повела за собой. Она с трудом сдерживала желание спросить, и как всегда, в ее измученной душе, переплетаясь, боролись тысячи различных чувств. Этот мальчуган, несомненно, мог быть для нее драгоценным, наивно выдать зловещие планы Хуана Дьявола. Разве его маленький друг не его подопечный? Не будет ли ужасным, если гнев Хуана обернется против ребенка? Белая нервная ладонь гладила кудрявую голову, и она опустила взгляд, когда полные благодарности глаза мальчика повернулись к ней, и тот воскликнул:

– Какая вы хорошая, сеньорита Моника!

– Я кажусь тебе такой, Колибри? Думаешь, я хорошая? Если бы я спросила тебя одну вещь, ты бы ответил откровенно? Сказал бы мне правду? Всю правду о том, что знаешь?

– Если это не то, о чем капитан приказал молчать, то я скажу.

– Понимаю. Я спрошу тебя только о том, что ты сможешь ответить. Колибри, ты можешь мне сказать, куда ходил вчера вечером?

– Это из того, что я не могу вам сказать, сеньорита, потому что…

– Потому что я велел ему молчать, – прервал Хуан, приблизившись, и Моника от неожиданности воскликнула:

– Хуан!

– Для этого вы завоевывали его доверие? Для этого выказывали ему жалость и привязанность? Мир не меняется, Святая Моника, он одинаков в тавернах и во дворцах. Даже улыбка имеет свою цену!

Моники осеклась от удивления, неожиданного появления Хуана, который отодвинул мальчика и встал перед ней, с горящими от гнева глазами, высокомерно бросая вызов. В конце концов, с усилием Моника ответила:

– А что вы предположили? Что подумали? Вы неправильно истолковали мои намерения.

– Ваши намерения я прекрасно знаю. Пошли со мной, Колибри, никому не важно, куда ты ходил, никому ты не должен отвечать. Пойдем.

– Минутку, Хуан.

– Минутку для чего? У меня нет времени слушать ваши просьбы! Ни ваши, ни чьи-либо. Вон идет тот, который также, как и вы любит улаживать чужие жизни и проповедовать в пустыне, – заметил Хуан, увидев, как Ноэль направился к ним. И удаляясь, он заявил: – А еще у меня нет времени, чтобы терять его рядом с ним!

– Хуан, Хуан! – позвал старый нотариус. И увидев Монику, извинился: – Ах, сеньорита Моника, простите меня. Я думал, что Хуан был здесь.

– Он только что был здесь. Он сбежал, заслышав вас. Сказал, что у него нет времени, чтобы терять его с вами и со мной.

– В таком случае буду сожалеть душой, что беспокою его, если дело только в этом. С вашего разрешения.

Опустив голову, Моника осталась одна, слишком встревоженная, чтобы думать, слишком беспокойная, чтобы оставаться неподвижной. Она чувствовала оскорбительные слова Хуана, его глубоко презрительный взгляд, но что-то более сильное, чем все это, поднималось у нее в груди. Ее слишком волновало то, о чем могли говорить двое мужчин, слишком велико было ее страдание, и она забыла обо всем, зашагав за ними, как автомат.

– Хуан, Хуан, послушай меня на минутку!

Ноэль догнал Хуана возле дальнего строения, где находились конюшни и каретные сараи. Капитан Люцифера остановился, посмотрел на благородное лицо старика – с ним связывали его единственные хорошие детские воспоминания, и он, скрестив руки, ожидал удивленных и взволнованных слов нотариуса:

– По правде, не знаю, чего ты добиваешься. Ты выглядишь, как безумный; избегаешь перекинуться словами и дать объяснение, обижаешь сеньориту Мольнар, которая, насколько я знаю, ничего тебе не сделала, не говоря о вежливости. Прекрасно понимаю, что ты переживаешь, иначе бы повернулся бы к тебе спиной и попросил Ренато отослать тебя в Сен-Пьер, чтобы запретить ступать на его земли.

– Делайте, что хотите. Если хотите и можете. Хотя не думаю, что стоит беспокоиться. Очень скоро я буду далеко от всего этого. Не этого ли все хотят? Так я их порадую. Уеду насовсем.

– Могу я спросить, чему обязано такое внезапное изменение твоего решения?

– Не думаю, что вас это заинтересует. Я мешаю, поэтому уезжаю, вот и все.

– Хуан, никому не ведомо, как тебя понимать, – признался Ноэль мягко и любезно. – Я просил, чтобы ты уехал, это правда. Всячески просил, чтобы ты вернулся в Сен-Пьер, но не в таком тоне и манере. Твое место не в этом доме.

– Знаю, – колко подтвердил Хуан. – Мое место в море, туда я и возвращаюсь.

– Это правда? Ты снова будешь плавать? Это для блага всех.

– Кого волнует благо всех? Для вас и Моники де Мольнар нет ничего, кроме блага Ренато, – уверил раздраженно Хуан. С плохим и скрытым умыслом он продолжил: – Не знаю, до какой степени будет плоха или хороша моя поездка для этого важного человека. Конечно, он оскорбится, но это будет к лучшему. Естественно, к лучшему.

– Ничего не понимаю.

– Я не хочу, чтобы вы понимали, Ноэль, достаточно, что вы обрадовались. Для чего вы побежали за мной? Наверняка для того, чтобы снова попросить меня уехать.

– Нет, Хуан. Я хотел тебе сообщить об очень важном разговоре, который имел с доньей Софией пару часов назад. Разговор о тебе и твоем будущем. Мой дорогой Хуан, люди совершают ошибки, они неуступчивые и жестокие, но иногда раскаиваются и оплакивают их, пытаясь исправить. Если бы ты спокойно выслушал, то тебя бы удивило, что Бог тронул сердце доньи Софии.

– Удивило? Нет, Ноэль, ничего в этом мире не может меня удивить. Не слушая вас, я мог бы догадаться, что сказала вам донья София, что вы пришли сообщить мне самую приятную и удивительную новость на свете, и тем не менее, я жду ее с тех пор, как приехал. Хотите, угадаю? Скажу одной фразой: сеньора Д`Отремон предлагает мне денег.

– Что? – испугался Ноэль, искренне пораженный.

– Много денег, чтобы я ушел. Ей мешает призрак, который я собой представляю. Я, рядом с ее сыном, как дурная тень. Она бы заплатила золотом, чтобы увидеть, как я исчезну, она отказала мне в последнем уголке этого дома, ей причинял боль даже кусок хлеба, который мне бросал тот, кто должен был дать мне все, у нее не было ни капли жалости к брошенному мальчику и сироте. Наверняка она вложит сейчас состояние в мои руки, чтобы не выносить мое присутствие. А вы ее посланник.

– Хуан, не так обстоят дела. Выслушай меня.

– Зачем? Чтобы вы обернули их в хорошие слова? Результат будет тот же. Я не жалуюсь, стоило мне сделаться ненавистным и страшным, как я увидел перемену в людях. Я угадал, что вы хотели мне сказать, не так ли? Ну хорошо, скажите донье Софии, чтобы она не расстраивалась. Я скоро уеду и не нужно будет платить за это. В роскошном доме Д`Отремон есть лишь одно сокровище, которое меня интересует, и его я заберу с собой.

– Хуан! Что ты сказал? Что собираешься делать?

– Ничего, только уехать. Успокойте донью Софию, успокойте также сеньориту де Мольнар. Попрощайтесь от меня с Ренато, скажите, что я возвращаю ему должность, она меня не интересует. Если он заметит отсутствие его любимой лошади, пусть не волнуется, я лишь займу ее. Я отпущу ее, и та вернется. До свидания, Ноэль.

Он удалился в ближайшую рощу, но старик Ноэль на этот раз не последовал за ним. Как вкопанный, он стоял на месте, глядя в глубоком смятении ему в след, настолько растерянный и сомневающийся, каким никогда не был в своей долгой жизни.

– Боже, Боже, что же это? – обеспокоенно взывал он. И вдруг изумился: – Сеньорита Мольнар…

– Я все слышала, Ноэль, следила за вами. Простите, но меня слишком интересовало то, что скажет вам Хуан, и то, что вы ему ответите.

– Если вы все слышали, то мне нечего добавить, кроме того, что Хуан уплывает. В конце концов, он во многом прав, и угадал, что хотела предложить ему донья София, чтобы тот уехал. Откровенно говоря, меня печалит его отъезд, он исчезает, будто убегает. Однажды он уже это сделал. – Он прервался и спросил: – О чем вы думаете, дочь моя? Почему ничего не говорите? Почему так смотрите на меня?

– Не из-за чего, Ноэль, – еле слышно ответила Моника. – Не спрашивайте. Оставьте меня. Полагаю, то, что я думаю – это безумие.

– Ко мне тоже приходят безумные мысли. Хотите рассказать о своих?

Бледные губы Моники задрожали, как будто вот-вот вырвется ужасная, мучившая ее тайна. В благородном лице Ноэля было что-то внушающее доверие, что подталкивало говорить откровенно, но вдруг выражение нотариуса изменилось. Сдерживая признание, Моника повернулась и встретилась с глазами человека, который бесшумно подошел к ним, она воскликнула:

– Ренато!

– Ты еще здесь, Моника? Я думал, ты уже на другой стороне долины. Более двух часов назад ты сказала, что отправляешься к больным. Что случилось? У тебя что-то с повозкой или какая-то плохая новость?

– Ничего подобного, Ренато, я отложила поездку, потому что почувствовала себя нехорошо. Сейчас я говорила об этом сеньору Ноэлю.

– Действительно, ты плохо выглядишь. Я все-таки считаю, что ты очень устала за эти дни. Тебя осмотрит врач, даже если не хочешь, а пока он едет, прими мой личный рецепт: отдых. Не волнуйся за то, что ты называешь своими обязанностями. На этот раз я займусь этим. Я проведу день в той долине.

– Нет, Ренато, ради Бога, не уходи! Не уходи из дома, не отходи от Айме. Прошу тебя, умоляю. Послушайся меня один раз.

С отчаянием молила Моника, а Ренато сначала смотрел на нее с изумлением, а потом с глубоким и серьезным беспокойством.

– Что происходит, Моника? Чего ты так боишься?

– Дело не в том, что я чего-то боюсь. Дело в том, что тебе не стоит ехать. Я чувствую себя лучше, у меня уже есть повозка, готовая ехать на другую сторону.

– Отдохни сегодня, Моника, ты слишком волнуешься. Думаю, у тебя температура. – Он взял ее за руку, но она резко выдернула ее, и побледнев, отступила назад, из-за чего Ренато удивленно спросил: – Отчего такой страх? Ты думаешь, что-то может произойти, если я уеду?

– Ничего, Ренато, конечно же, ничего. Но…

– Тогда иди отдыхать. Это просьба, но ей придется стать приказом, если ты не послушаешься. Приказ старшего брата. Я пошлю тебя к врачу, и мы займемся твоим здоровьем, которое ценнее всего. Не упирайся, потому что это бесполезно. Пусть тебя осмотрят, даже против твоего желания. – И, повысив голос, позвал: – Ана, ты пришла вовремя. Проводи сеньориту Монику в ее спальню и предупреди донью Каталину, что она чувствует себя нехорошо. Иди.

Педро Ноэль усиленно улыбнулся, когда глаза Ренато, проводившие Монику и горничную, повернулись к нему, задерживаясь на его бледном и напряженном лице, и прокомментировал:

– Мне кажется, обеспокоены, как и моя свояченица Моника. Вас обоих так взволновал разговор с Хуаном?

– Что? – испугался нотариус.

– Разговор был долгим и бурным. Издали я видел ваши жесты, видел, как Моника, скрываясь, слушала вас. Странная нескромность для такой женщины, как она.

– Ну… Есть в жизни случаи, когда, когда мы делаем неправильные вещи.

– Как правило, когда вещи нас слишком сильно интересуют, и бросается в глаза, что Монику слишком волнует все, что касается Хуана.

– Ну, это естественно, – ответил Ноэль уклончиво. – Сеньорита Мольнар составляет часть семьи этого дома и не может быть безразличной к делам того, кто, хотим мы этого или нет, волнует нас больше всех.

– Волнует всех, но по-разному. Понимаю, что вас это волнует и вам приходится разделять с ним дела; меня волнует, что я стремлюсь исправить его. Но какую личную причину может иметь она?

– Не думаю, что это что-то личное, – живо отклонил Ноэль.

– Но тогда что? Когда я подошел, у меня сложилось впечатление, что я прервал признание. Вы тоже смутились, когда увидели меня. Она собралась сказать вам о чем-то важном, возможно, личном.

– Ну, может быть. В последнем случае, логично, что мои седины внушают ей больше доверия, чем твои двадцать шесть лет.

– Мы с Моникой друзья детства, теперь мы связаны родством, что должно нас больше сблизить, а вас она только что узнала. Или вы раньше были ее другом? Вы знали Монику? Знали Мольнар?

– Монику я никогда не видел, но… – прервался Ноэль, исполненный сомнения.

– Монику нет? А знали ли вы Айме? Почему раздумываете и не отвечаете?

– Нет, дело в том, что я не раздумываю, сынок, а пытаюсь вспомнить. Я был хорошим другом их отца, знал в лицо донью Каталину. Естественно, видел их маленькими. В Сен-Пьере мы все друг друга знаем. Не знаю, что Айме могла тебе сказать.

– И хотите знать, чтобы не подвести ее, не так ли?

– Сынок, ради Бога, какая мысль! Ты подвергаешь меня настоящему допросу, а тебе совсем не пристала позиция судьи.

– Успокойтесь, я не обвиняю вас. Я просто пытаюсь понять, что происходит. Айме как-то рассказала, что была в вашем доме, чтобы узнать, можете ли вы дать ей сведения о некоей шхуне, членам экипажа которой она заказала несколько подарков для меня. Это правда?

– Ну, да, конечно. Она заказала Хуану…

– Хуану? Это была шхуна Хуана? Хуан был капитаном шхуны, которая не выполнила заказ Айме?

– Ну, правда в том, что я едва помню.

– Вы превосходно помните, а если бы не помнили, то не было бы ничего особенного. Но есть что-то странное. После всего этого Айме и Хуан не знали друг друга. Моника сказала, что видела его раньше, а Айме нет. Почему?

– Ну, сынок, ты сводишь меня с ума.

– Это точно. Не вам я должен задавать вопросы, а супруге, не так ли? Она должна ответить.

– Нет, ради Бога, не делай из всего этого путаницу. У меня голова плохо работает, не знаю иногда, что и говорю. То, что тебе сказала Айме, пожалуй, правда. Я же, со своей стороны…

– Не бойтесь. К счастью, я не ревнивый человек. Я хочу лишь сказать, что не понимаю любовь и доверие наполовину. Либо верю в это совершенно, либо совершенно не верю. Я верю жене. Если бы я не доверял ей, мое решение было бы окончательным. Но зачем говорить об этом? К тому же, речь шла о Монике. Я пытался понять ее, помочь ей, но женщин трудно понять.

– Сейчас ты сказал истинную правду. Женщины, словно беспокойные бабочки, и надо прощать им капризы и нервы, в благодарность за то, что они – лучшее и единственное в мире, что украшает нашу жизнь. Ты веришь в это?

– Пока что я верю в это. Но у меня нет этого легкомысленного понятия о женщине. Не думаю, что они в действительности так сильно отличаются от нас. В общем, я ценю их еще больше, чем вы, но и требую больше. Думаю, что они священный сосуд, раз Бог сделал с их помощью образ человека. Также верю в то, что самая красивая женщина заслуживает смерти, если совершит бесчестие. Верю, что мужчина находит в ней свое несчастье или смерть, а той, которую делает своей женой, дает все: честь и имя, со всеми долгами и правами, особенно права требовать у нее строгого отчета в том, что она сделала с этой честью и именем. Но сменим тему. Нам с вами нужно очень многое сделать.

– Нам?

– Конечно. Пройдемте ненадолго в мой кабинет. Думаю, пришел момент связать прошлое и настоящее. Я уехал ребенком, а приехал мужчиной. Чтобы наладить будущее, остались вещи из прошлого, которые мне нужно знать, а есть вещи касательно будущего, которые необходимо решать прямо сейчас. Я хочу, чтобы вы рассказали мне некоторые старые истории. Историю моего отца в первую очередь. Идемте…

Конец первой части.

Примечания

Сен-Пьер (фр. Saint-Pierre) – экономически развитый город на острове Мартиника (Малые Антильские Острова) вплоть до извержения вулкана Мон Пеле в 1902 году. Город частично восстановлен в настоящее время

Ниньо – обращение к молодому хозяину.

Кабальеро – буквально всадник, рыцарь, дворянин. Позднее – вежливое обращение к мужчине в испаноязычных странах.

Горы Карбе – или Питон-дю-Карбе (фр. Pitons du Carbet) расположены на севере острова Мартиника, но южнее, чем вулкан Мон Пеле. Общая длина гор Карбе 80 км.

Вулкан Мон Пеле – (фр. Montagne Pelée) вулкан в Сен-Пьере, высшая точка на острове Мартиника. 8 мая 1902 года произошло извержение вулкана, уничтожив весь город Сен-Пьер, в котором погибло около 30 тысяч людей.

Тринидад и Ямайка – островное государство Тринидад и Тобаго расположено в южной части Карибского моря, недалеко от побережья Венесуэлы. Ямайка – остров в составе Больших Антильских Островов.

Лига – британская и американская единица измерения расстояния. 1 лига = 3 мили = 4,8 км.

Сентаво – денежная единица в испанских и испанских странах, равная 1/100 базовой валюты.

Content

Адамс Браво Каридад Дикое Сердце (ЛП)