Роберт Сальваторе

КАМНИ И КОСТИ

РАССКАЗ

Предлагаю, для разнообразия, разобрать суровую горькую истину — главный вопрос каждой войны, который звучит так: «А стоит ли»?

Этот вопрос неизбежен, и может быть применим к любому деянию, совершаемому человеком. Стоит ли отпуск с детьми потраченных на него денег, нервов и сил? Стоит ли сорокачасовая рабочая неделя (не считая времени в пути туда и обратно) той зарплаты, что предлагает работодатель?

Однако в контексте войны этот вопрос выглядит весьма интересно. Ведь те, кто извлекает от нее наибольшую выгоду, выражающуюся в деньгах и власти, идут на все, чтобы за иллюзорной вуалью свести к минимуму все истинные тяготы битвы. И, получив свое, эти сильные мира сего всеми правдами и неправдами стараются игнорировать или скрывать все те ужасы. Таким образом мы видим военных журналистов и бьющих себя кулаками в грудь, размахивающих флагами самых преданных патриотов. Они находятся по разную сторону баррикад: журналистам непонятны мотивы этих патриотов, которым так нравится эта война.

Вспоминаю слова одной песенки, «Деревянные корабли»:

«Судя по одежке, приятель, ты болеешь за другую команду,

Только одно я знать хочу: скажи, кто победил?»

Сколько в этих словах наивности, смирения, уязвимости. В последние годы, стоит мне увидеть выпуск новостей, эта песня почти каждый раз начинает звучать у меня в голове.

Я усердно пытаюсь понять, в чем смысл войны. За мою жизнь мне довелось познакомиться со многими удивительными солдатами и их замечательными семьями. Сколько писем, сколько искренней дружбы, сколько эмоций…

Но вопрос «А стоит ли?» до сих пор не дает мне покоя, остается первым и главным, и мне хочется думать, что он тревожит и тех, кому приходится принимать решения о войне и мире. Нельзя забывать, что если война начинается, любой ответ «да» будет означать, что она неизбежно оставит после себя «кости и камни» и терзающую боль, когда патриоты прекратят размахивать флагами.

Структура данного рассказа слегка отличается; маленькое приключение Пвента я разбавил выдержками из эссе-отступления Дзирта, опубликованном ранее. Стимулом к этому мне послужила реплика из фильма «Мы были солдатами». В конце кинокартины полковник северо-вьетнамской армии стенает на победителей-американцев, говоря: «Они думают, будто одержали великую победу, за которыми последуют другие. Но за них им придется заплатить многими жизнями». Уберите чрезмерный героизм и сцены битвы (клянусь, просмотр большинства военных фильмов сродни просмотру фильмов о спорте, таких как «Ледовое чудо», где тебе вдруг начинает не хватать реальных событий, и тогда в игру вступает Джим Крэйг, самоотверженно отражающий бесчисленные броски соперника и делающий существенный вклад в победу своей команды. Ха! Пожалуй, это тянет еще на одно эссе…), и фильм «Мы были солдатами» получится непомерно сильным, со множеством трогательных сцен, и поднимает многие вопросы о войне и человеческой природе.

Слова полковника вьетнамцев запомнились мне, как и сцена с вертолетами под навязчивый аккомпанемент «Святого Маккензи».

В своем эссе Дзирт раскрывает вопрос до самого основания, обнажая горькую правду. Подобно птицам из романа Воннегурта «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей», нам решительно нечего возразить против жестокой действительности повальной бойни.

Появление Пвента и орка, двух лютых, но непохожих друг на друга воина, добавляет штрих гуманности в бессмысленную на вид резню.

Рассказ «Камни о кости» не отвечает на вопросы. И не должен. Наоборот, он ставит вопросы.

Роберт Сальваторе.

Изначально опубликован в сборнике «Королевства войны».

Wizards Of The Coast, 2008.

Год Пивной Кружки (1370 ЛД).

Тем поздним вечером Тибблдорфа Пвента, покинувшего Мифрил Халл, не покидало беспокойство. Орды короля Обальда наступали с запада и севера, и поэтому Бренор запретил выходить на поверхность. Прагматизм и мудрость, несомненно, были на стороне короля.

Не часто берсерк, придворный офицер, шел против указов любимого короля. Но этот случай из ряда вон, говорил себе Пвент, а вслух произносил короче: «Так надо».

Тем не менее, необходимость перечить приказам правителя лежала на сердце тяжелым грузом. Дворфа раздирал внутренний конфликт. Словно отражая его настроение, над головой низко нависало зловещее серое небо, обещая разразиться дождем.

Дождем, который прольется на Джендрея Шлемодела, и каждая капля болью отзовется в сердце Тибблдорфа Пвента.

Не потому что Джендрей пал в бою — о нет, совсем не потому! Такая судьба была наиболее вероятной и даже ожидалась членами отряда Веселых мясников и их предводителем Тибблдорфом Пвентом. Когда несколько месяцев назад Джендрей присоединился к ним, берсерк сказал его отцу Хонклебарту, который многие десятилетия был ему дорогим другом, что не сможет гарантировать безопасность молодого дворфа.

— Но я сердцем чую, что он умрет за правое дело, — ответил Хонклебарт Пвенту, когда оба сидели за кружками меда.

— За семью и род, за короля и клан, — берсерк озвучил подходящий тост, и с энтузиазмом чокнулся кружкой с другом. Действительно, что еще нужно дворфу?

В ветреный день на вершине холмов к северу от Долины Хранителя, у западного входа в Мифрил Халл, в бою против орды орков судьба настигла Джендрея, и не могло быть более славной смерти для воина клана Боевого Топора.

Приблизившись к роковому месту, Пвент будто улавливал звуки того сражения. Никогда дворф не был так горд своими Мясниками. Он привел их в самое сердце орочьей своры. Выйдя против свирепых воинов короля Обальда в подавляющем меньшинстве, берсерки не дрогнули и не отступили. В тот день погибли многие дворфы, но их тела пали на трупы куда большего числа орков.

Пвент думал, что тоже погибнет в той схватке, но благодаря отважным друзьям и одному умному гному он и несколько Мясников смогли пробиться к утесу и спуститься к западным воротам Мифрил Халла. Это была горькая победа, за которую многие заплатили славной и достойной смертью.

Даже зная это, Тибблдорф Пвент не мог унять в ушах отзвук второго тоста, провозглашенного Хонклебартом Шлемоделом. Наполнив кружку, дворф с гордостью произнес:

— И я знаю, что будь он мертв или ранен, Тибблдорф Пвент не бросит моего мальчика.

И под грохот столкнувшихся кружек старый берсерк с легкостью пообещал:

— Если парня слопает дракон, то я вспорю змеюке брюхо и вытащу его кости!

Говоря это, он не кривил душой.

Но Джендрей, погибший Джендрей, не вернулся домой.

— Ты бросил моего мальчика, — сказал Хонклебарт после боя. В его голосе не было ни злости, ни обвинения. Только констатация факта дворфом, чье сердце было разбито.

Пвент даже жалел, что старый друг не сломал ему нос. Хоть мощь кулаков Хонклебарта была общеизвестна, но ни один удар не ранил бы берсерка сильнее этих слов.

— Ты бросил моего мальчика.

Я смотрю на склон холма. Сейчас на нем тихо, если не обращать внимания на птиц. Но они здесь. Птицы, каркая и крича, погружают клювы в окровавленные глазницы. Вороны не кружат перед тем, как сесть на усыпанное телами поле. Они летят, как пчелы на цветок; летят к своей цели, на великий пир. Они санитары, как насекомые, дождь и непрестанный ветер.

И само время. Череда дней, сезонов, лет.

Гнарк вздрогнул, увидев изуродованный горный хребет. Какой славной была битва! Лучшие силы Обальда, гордые воины-орки заняли скалистый склон, сражаясь с укрепившимися на позициях дворфами.

Гнарк был в первых рядах, одним из тех немногих, кто пережил это наступление. Но, несмотря на потери, передовые отряды расчистили для орочьей армии путь к лагерю дворфов.

Казалось, победа была в руках.

Затем с помощью какой-то дворфской уловки или дьявольской магии горный хребет взорвался. Словно пшеница в сенокос, орочьи отряды полегли наземь. Многие гордые воины больше не поднялись.

И где-то там до сих пор оставалась лежать Тингвингей, любимая дочь Гнарка.

Орк пробирался мимо валунов, в воздухе по-прежнему висела пыль, поднятая чудовищным взрывом, преобразившим округу. Россыпи камней, скальные осколки и груды мелкого щебня напоминали Гнарку мертвую тушу. Словно здесь было убито гигантское чудовище.

Гнарк остановился и облокотился о валун. Он поднял грязные руки, чтобы стереть выступившую на глазах влагу, сделал глубокий вдох и напомнил себе, что обязан похоронить Тингвингей сообразно ее отваге дабы не опорочить ее память.

Орк оттолкнулся от камня и побрел дальше. Вскоре он миновал ближайший труп соплеменника. Или, по крайней мере, какие-то его части. Тела солдат западных отрядов, ближайших к горному хребту, были изуродованы ударной волной и обрушившимся следом каменным дождем.

В ноздри ударило зловоние. Масса черных жуков, первых живых существ, которых довелось встретить старому орку, сновали по вывалившимся кишкам разодранного напополам трупа.

Он представил, как такие же твари пожирают останки его погибшей малышки, его дочери, которая в далеком прошлом так часто надувала губки и гневно сверкала глазками, чтобы заставить отца дать еды. Однажды Гнарк даже пропустил из-за Тингвингей обязательную тренировку, когда она уговорила его пойти к вырытой для купаний скважине. Слава Груумшу, Обальд не заметил его отсутствия!

Это воспоминание вызвало у Гнарка тихий смешок, который, впрочем, быстро перешел в рыдания. Он снова оперся о кусок скалы, ища хоть какую-то поддержку. И вновь старый орк напомнил себе, что должен гордиться Тингвингей.

Он взобрался на камень, чтобы лучше видеть поля битвы. Много лет назад Обальд отправил экспедицию к вулкану, полагая, что извержение это призыв Груумша. Там, где склон горы порос лесом, Гнарк видел множество упавших и изломанных деревьев, листва исчезла, ветки разметало по всей местности. Большие бревна лежали аккуратными рядами, и казалось невероятным, что такое стихийное бедствие, как извержение вулкана, само воплощение хаоса, может оставить после себя нечто столь упорядоченное.

Те же эмоции ощутил орочий воин, стоя на вершине камня и разглядывая скалистый склон, на котором были уложены — слишком аккуратно — мертвые тела.

Как много их было.

— Тингвингей, — прошептал Гнарк.

Он должен найти ее. Ему необходимо увидеть дочь, и орк знал, что это нужно сделать незамедлительно — пока тело не обезобразили птицы, жуки и личинки.

Когда все кончено, остаются только кости и камни. Крики стихли, запах исчез. Кровь смыта дождем. Сытые птицы уничтожают все, что отличало павших друг от друга.

Остаются только перемешавшиеся кости и камни. Время идет, и ветер или дождь разрушает скелет, погребая их под грязью и песком. Пройдут годы, и останки сможет разглядеть только очень внимательный наблюдатель.

Камни скрипели под ногами, но Пвент не слышал. Он карабкался вверх по утесу к тому месту, где сражались дворфы до отступления в Мифрил Халл. Потревоженные им щебень и мелкие осколки скалы заскользили вниз небольшим камнепадом, но берсерк этого тоже не услышал.

В ушах звенели крики восторга и боли, сообщая о приближении противников или о призыве поддержать товарищей, которые, как все понимали, были обречены.

Старый дворф слышал звон металла о металл, треск костей черепа под тяжестью его тяжелых рукавиц и влажный звук вонзившегося в орочьи кишки шипа на шлеме.

Подойдя к краю утеса и окинув взглядом длинный каменистый склон, усеянный трупами десятков дворфов и сотен орков, он мысленно вернулся в то сражение. Орки атаковали отсюда. Сверху на их отряды сбрасывались валуны, а в обратную сторону летели огромные обломки скал, которыми стреляли из катапульт великаны — берсерк отлично помнил тот отчаянный момент, кода только Мясники — его Мясники — могли что-то предпринять. Дворф повел стремительную и яростную контратаку вниз по склону на орду орков. Дерясь кулаками и ногами, сеча и кромсая, он выкрикивал имена Морадина, Клангеддина, Думатойна и короля Бренора из клана Боевого Топора во славу Мифрил Халла. Никто из отряда не выказал страху, никто не проявил неуверенности или колебаний, хотя ни один из Мясников не надеялся вернуться живым.

Неся на лице смесь решимости, гордости и скорби, Тибблдорф Пвент вновь спускался по тому же склону, останавливаясь лишь изредка, чтобы подобрать камень и швырнуть в птиц, жаждущих полакомиться кем-нибудь из его друзей.

Берсерк отыскал место, где его отряд занял оборону, и увидел тела дворфов, лежащие вперемешку с орочьими. Сваленные друг на друга словно стены из плоти, они возвышались над землей до пояса, и даже выше. Как же отважно бились Мясники!

Старый дворф надеялся, что птицы не успели выклевать глаза Джендрея. Хонклебарт заслужил того, чтобы посмотреть в них еще хоть раз.

Пвент подошел ближе и начал отбрасывать тела орков с пути, ворча от напряжения. Дворф был слишком зол, чтобы заметить свою жесткость даже тогда, когда рука одного из павших противников оторвалась от трупа и осталась в его ладони. Он просто отбросил ее вслед за телом, сыпля проклятиями.

Он добрался до первого солдата-дворфа и вздрогнул, узнав Тулиддла Железного Кулака, одного из старейших членов отряда Веселых Мясников.

Пвент сделал паузу, чтобы помолиться за Тулиддла Морадину, но, так и не завершив молитву, остановился, задумавшись над предстоящей задачей. Принести домой тело Джендрея было не трудно, но тогда придется оставить на поле битвы всех остальных.

Как он может так поступить?

Берсерк отступил и пнул мертвого орка в лицо. Уперев руки в бока, он огляделся, прикидывая, сколько придется сделать ходок и со сколькими компаньонами, чтобы вернуть домой всех его парней. Дворф понял, что просто не может оставить товарищей — никого из них — птицам и насекомым.

Тибблдорф Пвент всегда путался в больших цифрах, особенно когда отвлекался на что-то.

Со стороны северо-запада он заметил какое-то движение.

Сначала дворф подумал, что это большая птица или другой пожиратель падали, но тут его осенило, словно ударило камнем по затылку.

Это был орк — одинокий орк, пробирающийся через лабиринт раскуроченного камня и тел погибших и, очевидно, не замечающий Пвента.

Надо было упасть на землю и притворится одним из погибших. Это была одна из уловок, которой пользовались мясники. Засада и последующее стремительное нападение.

Пвент подумал о Джендрее, Тулиддле и всех остальных. Он представил, как птица выклевывает глаза сыну Хонклебарта, представил рой жуков, облепивших его кишки. И снова почуял запах сражения и услышал крики. Перед глазами берсерка снова встала отчаянная битва.

Надо было упасть на землю и притвориться мертвым, но вместо этого сплюнул на землю, взревел и бросился в атаку.

Кто будет помнить тех, кто умер здесь, и что обе стороны получили взамен своим потерям?

Перед близящейся битвой любой дворф будет утверждать, что оно того стоит, ведь для их кланов война — благородное дело. Ничего дворфы не почитают более, чем война и взаимопомощь. Их всех роднят крепчайшие узы верности и совместно пролитой крови.

Итак, для дворфа смерть в бою это способ достойно закончить достойно прожитую жизнь. Или же сделать ее достойной, пожертвовав собственной жизнью.

Гнарк едва поверил своим глазам и ушам, когда увидел одинокого дворфа, бегущего к нему по склону. На лице орка расцвела улыбка.

Груумш послал этого бородача, чтоб его последователю было на ком выместить гнев и избавиться от отчаянья, вызванного гибелью Тингвингей.

Гнарк не уклонился от сражения. Он не боялся дворфа, даже такого, что был больше похож на закованного в броню зверя. Черный искореженный доспех дворфа усыпали шипы, которые могли разорвать шкуру даже громадного зверя. Подобное зрелище испугало бы многих, но Гнарку только это было и нужно.

Ухмыляясь, орк вытащил из-за спины тяжелое копье и оценивающе взвесил в руке. Оно не предназначалось для метания. Гнарк повесил на тупой конец древка железный шар, переместив баланс.

Увидев грозное оружие, дворф и не подумал остановиться. Он дважды споткнулся об орочьи тела, расшвыривая их в стороны, продолжая реветь от ярости и… боли?

Гнарк подумал о Тингвингей и понял причину горечи противника, он ответил столь же воинственным рыком.

Орк держал копье горизонтально перед собой до последней минуты, а затем упер тяжелый конец в землю и прижал его ногой для большей устойчивости.

Гнарк думал, что легко прикончит противника, но этот парень не настолько обезумел, как казалось на первый взгляд. Дворф метнулся в сторону, левой рукой отбросив нацеленное на него копье.

А затем нанес удар по древку.

Но Гнарк уже отступил назад и, развернув копье, направил тупой конец в грудь дворфа. Сила удара остановила воина-дворфа и даже отбросила на целый шаг назад.

Орк зашел слева, ловко орудуя копьем и нанося удары то одним, то другим концом. Завершив серию выпадов, он отскочил в сторону, занося оружие для решающего удара.

— За Тингвингей! — воскликнул он на дворфийском, желая, чтобы враг знал это имя, чтобы оно было последним, что он услышит!

Дворф повалился наземь, и копье пронеслось мимо.

С удивительной ловкостью для закованного в сталь коротышки, дворф подскочил на ноги. В тот миг, когда шип его шлема оказался возле копья, берсерк повернул голову, парируя удар Гнарка.

Дворф продолжил движение, удерживая копье шипом. Он отпрыгнул назад и низко склонился, прижав древко к земле. Невероятно, но он поворачивал копье вспять!

Открыв рот от удивления, Гнарк все же пытался нанести удар во время разворота, надеясь пронзить маленького негодяя.

Но тот только этого и ждал. Стоило орку начать атаковать, берсерк вцепился в древко копья.

— За погибшего друга я вырву твои глаза, — прохрипел он, и Гнарк, несмотря на скромные познания в дворфийском, понял каждое слово.

Дворф был слишком близко для атаки копьем, и его хватка оказалась на удивление сильной. Гнарку никак не удавалось высвободить оружие.

Поэтому орк решил удивить противника. Он сжал покрытую броней ладонь в кулак и, ухмыльнувшись, изо всех сил ударил противника в лицо. Такой удар мог свалить наземь почти любого орка или дворфа.

Я не могу не задаться вопросом, хотя и в более широком смысле: что теперь? Стоила ли победа заплаченной за нее цены? Достиг ли чего-то Обальд ценой гибели сотен, возможно тысяч своих воинов? Получит ли он что-нибудь долговечное? Принесла ли героическая оборона утеса что-то стоящее армии Бренора? Разве не могли они уйти в туннели Мифрил Халла, которые куда легче защищать?

Сто лет спустя, когда на поле брани останутся только кости и камни, будет ли кто помнить о том, что здесь случилось? Любопытно, что же питает пламя жаждущих битвы сердец столь многие разумные расы? Глядя на последствия бойни, что произошла на этом склоне, я словно гляжу в пустоту. Я представляю крики боли. Мысленно слышу в голове крики умирающих воинов, знающих, что пришел их последний миг и потому зовущих своих близких. Вижу рушащуюся башню и моего друга, стоящего на ее вершине. Конечно, обломки оружия, кости, прочие останки едва ли стоят мига сражения. Но есть ли что-то неосязаемое, что-то способное оправдать кровопролитие? Или возможно во всех нас заложено нечто — и этого я боюсь — что снова и снова подталкивает нас к войне?

И одновременно я задумываюсь, у всех ли нас это внутри? Когда воспоминания о войне и крови исчезают, мы вновь хотим стать частью чего-то великого, и тогда мы отбрасываем тишину, спокойствие и рутину мира. Равняем ли ми мир со скукой? Быть может, горящая в нас жажда насилия затухает лишь от свежих воспоминаний о боли и потерях. Но время лечит все раны, и тлеющие угли вновь вспыхивают всепоглощающим пожаром. Я заметил это и в себе, и признал, что не комфорт и спокойствие, а лишь бьющий в лицо ветер, стелющаяся под ноги дорога и поджидающие впереди приключения делают меня счастливым.

И конечно же я вновь отправлюсь в дорогу, но мне кажется это совсем иное, нежели завоевательный поход Обальда. И различие этого становится ясно, стоит взглянуть на усеянный костями склон. Мы спешим на зов стали, к битве, к славе, но что будет с теми, кто оказался на пути этой жажды величия?

Тибблдорф Пвент не был обычным дворфом. Он знал, что его поза, слова и усмешка вынудят противника ударить, именно так берсерк предпочитал начинать драки в тавернах.

Он видел, как кулак летит к его лицу — и если бы пожелал мог даже уклониться.

Но дворф этого не сделал.

Пвент слышал, как хрустнул его нос, почувствовал, как мотнулась назад голова и как хлынула кровь.

Но он улыбался.

— Моя очередь, — хмыкнул берсерк.

Но вместо того, чтобы броситься на орка, он рванул у него копье, кувыркнулся через оружие, перехватывая его обеими руками. К тому моменту, как дворф снова встал на ноги, копье покоилось на его широких плечах. Потянув древко к себе, он закружился волчком, и противник наконец-то выпустил оружие.

Пвент, лицо которого застыло маской ярости, стоило орку потянуться за тяжелым камнем, бросился на врага. Тот зарычал и, подняв руку, перехватил копье за древко, резко направив его вниз.

Оружие сломалось, и берсерк отшвырнул оба обломка в сторону.

В грудь дворфа врезался камень, отшвырнув на несколько шагов.

— Ах так? Значит, будем по-плохому, — пообещал дворф.

Он наклонился, прижав локти к коленям, и кинулся в бой, так крутя головой, что острый шип на его шлеме замелькал перед глазами противника.

Орк отступил на шаг, два, споткнулся и начал падать. Пвент взревел и рванул вперед, пригнув голову. Он почувствовал, как шип на шлеме пробил звенья кольчуги и кожаную подкладку, вошел в плоть орка, ломая кости. Берсерк, побывавший во множестве битв, испытывал это ощущение это не единожды.

Он выпрямился, поднимая насаженного на длинный шип орка над головой.

К своему удивлению берсерк увидел, что противник до сих пор находится перед ним. Как только размахивающий мечом орк шагнул вперед, дворф понял, что произошло. Орк притворился падающим, положив вместо себя один из разбросанных по склону трупов сородичей и одновременно подобрал с земли меч. Бедняга, висящий над головой Пвента, был мертв уже несколько дней.

А настоящий противник тем временем улучил возможность атаковать дворфа, направив острие клинка ему в сердце.

Следующие несколько минут прошли как в тумане. Противники рефлекторно обменивались ударами. Пвент получил несколько ран, но не остался в долгу. Клинок рассек его руку, и кровь обагрила черные доспехи, но благодаря этому берсерк смог оттолкнуть оружие дальше, чем предполагал орк, и нанес врагу серию коротких сильных ударов. Когда же орку наконец удалось уйти из-под атаки, он врезал левым кулаком дворфу в челюсть и прежде чем берсерк смог ответить, снова выставил меч перед собой.

«Этот хорош — очень хорош для орка», — подумал Пвент.

Противники обрушивали друг на друга шквалы ударов, с рыком рубя, кромсая и уворачиваясь. И все это время над головой Пвента покачивался ста пятидесяти килограммовый мертвец. Долго так продолжаться не могло, дворф это понимал. Только не с таким утяжелителем.

Быстрый удар меча едва не выпустил ему кишки; берсерк увернулся вовремя, втянув живот и отведя бедра назад. Затем дворф отклонился сильнее, воспользовавшись весом мертвеца.

Он замахнулся левым кулаком, но к его удивлению орк низко припал к земле, уходя из-под удара. Только импровизация спасла споткнувшегося Пвента. Вместо того чтобы остановить удар, как подсказывал инстинкт, он шагнул дальше, разворачиваясь и поднимая правую ногу.

Дворф нанес противнику удар пяткой, оттолкнув его на несколько шагов.

Но из-за покачивающегося на шипе трупа и берсерк не удержался на ногах. Он знал, что не успеет подняться и парировать следующий удар.

Орк тоже это знал и, подскочив на ноги, бросился к противнику, стремясь его добить.

У Пвента не было шанса его остановить.

Но глаза орка вдруг расширились, стоило его взгляду натолкнуться на что-то в отдалении. Прежде чем Гнарк успел закончить удар, берсерк не упустил своего шанса и, напрягая каждый мускул, с силой мотнул головой. Труп соскользнул с шипа и полетел в своего живого сородича.

Орк отступил на шаг и издал странный вой. Но Пвент не колеблясь бросился вперед и, перепрыгнув и мертвого и живого орка, кувыркнулся над плечом противника, локтем ударив его в подбородок, а сжатым кулаком второй руки в лицо, вцепляясь в волосы и кожаный шлем. Приземлившись на ноги за спиной орка, Пвент уже знал, что победил. Голова противника отклонилась далеко назад, и если бы берсерк не удерживал его за волосы, то орк наверняка бы упал. В таком положении он уже вряд ли мог сражаться.

Одним движением дворф мог сломать противнику шею, а покрытые острыми гранями наручи, и так глубоко царапающие шею орка, в миг разорвали бы его трахею.

Берсерк и собирался так поступить, но отразившаяся на лице орка сильнейшая душевная боль остановила его.

— Почему ты остановился? — требовательно спросил Пвент, ослабляя хватку достаточно, чтоб орк мог ответить, но все же имея возможность убить его в любой момент.

Орк не ответил и берсерк дернул его за волосы.

— Ты вопил: «за», — с нажимом продолжил Пвент. — За что?

Орк хотел промолчать, но дворф снова потянул его за волосы.

— Ты не достоин знать ее имя, — прошептал Гнарк, выдохнув весь имеющийся в легких воздух.

— Ее? — переспросил Пвент. — Отправил сюда свою шлюху, а? Готов к ней присоединиться?

Орк зарычал и забился в хватке берсерка, будто тот задел его за живое.

— Ну? — фыркнул дворф.

— Моя дочь, — сказал орк и к удивлению Пвента, казалось, сдался. Дворф почувствовал, как противник обмяк в его руках.

— Дочь? Что ты имеешь в виду? Зачем ты сюда пришел?

Орк снова промолчал, и Пвент злобно его пнул.

— Отвечай!

— Моя дочь, — повторил Гнарк треснувшим голосом. Больше он не смог выдавить из себя ни слова.

— Твоя дочь умерла здесь? — спросил берсерк. — В бою? Ты потерял своего ребенка?

Орк молчал, но Пвент видел ответ на свой вопрос в каждой черте лица сломленного воина. Дворф проследил за пустым взглядом орка в ту сторону, где лежало несколько трупов.

— Это она, не так ли? — спросил он.

— Тингвингей, — едва слышно прошептал орк. Пвент не верил собственным глазам, но по щекам орка катились слезы.

Берсерк сглотнул. Такого он никак не ожидал.

Дворф усилил хватку, готовясь покончить с врагом.

К своему собственному удивлению Пвент поднял орка на ноги и оттолкнул.

— Забери ее и убирайся, — сказал берсерк, проглотив вставший в горле комок.

Кто будет помнить тех, кто умер здесь, и что обе стороны получили взамен потерям?

Всякий раз, теряя кого-то близкого, мы верим, что никогда не забудем его, будем помнить каждый проведенный с ним день. Но мы живем настоящим, и оно занимает все наше внимание. И так проходят годы, мы не воспоминаем ушедших днями или даже неделями. Затем приходит чувство вины, потому что если я не вспоминаю Закнафейна — моего отца, наставника, который пожертвовал собой ради меня — то кто вспомнит? А если так, то видимо его действительно больше нет. С годами вина слабеет, и воспоминания об ушедшем занимают наши мысли все реже. Этот порок всегда с нами, возможно, потому что все мы эгоцентричные существа. Эта черта наших характеров, которой мы не можем противиться.

В конце концов, мы, все мы считаем себя центром мира.

Гнарк повернулся к удивительному дворфу.

— Ты позволяешь мне уйти? — спросил он на дворфском.

— Забирай ребенка и убирайся.

— Почему ты?…

— Просто забери! — рявкнул Пвент. — У меня нет времени на шавок вроде тебя. Ты пришел сюда за своей девочкой, так забери ее и уходи!

Гнарк разобрал не все слова, но и их было достаточно, чтобы понять. Он посмотрел на свою девочку — его дорогую, мертвую доченьку — и, снова обернувшись, спросил: — А ты кого потерял?

— Захлопни пасть, собака, — прорычал Пвент. — И убирайся, пока я не передумал.

Его тон говорил красноречивее всяких слов. Боль, скрытая за рыком, была понятна орку, чью душу терзало то же смешанное чувство ярости и горя.

Он оглянулся на Тингвингей, краем глаза замечая, что опустивший голову дворф собирается уйти.

Гнарк не был обычным орком. Он служил в элитной охране Обальда в течение многих лет и тренировал тех, кто унаследует эту почетную должность. Дворф победил его — с помощью трюка, на самом деле — и это оскорбление не было мелочью для Гнарка. Старый орк никогда не думал, что его одолеют таким образом.

Но теперь он был готов.

Он преодолел разделявшее их с дворфом расстояние двумя прыжками, и когда противник обернулся, чтобы обороняться, Гнарк нанес ему серию быстрых коротких ударов, лишая берсерка равновесия.

Орк продолжал атаковать, толкая и пиная, не давая дворфу перейти от обороны к наступлению.

Он оттолкнул берсерка, почти закончив бой, но упрямый бородач кинулся на врага.

Гнарк уклонился и врезал эфесом меча по плечу противника, заставляя дворфа окончательно потерять равновесие. Когда Пвент потянулся, собираясь уцепиться за орка, тот нырнул ему под руку и перехватил за запястье. Дворф плашмя упал на землю.

Берсерк распластался на спине, Гнарк нависал над ним, прижимая меч к горлу врага.

Я слышал, родители бояться умереть вскоре после рождения ребенка. Этот страх не оставляет их первые десять лет жизни их потомка. Они беспокоятся не о том, что будет с ребенком, случись им умереть — хотя присутствует и этот страх — а о самих себе. Что если отец умрет, прежде чем ребенок сумеет его запомнить? И кто тогда преклонит колени перед разбросанными на земле останками? Кто вспомнит блеск в уже мертвых глазах прежде, чем вороны слетятся на мрачный пир?

— Ба, собака решилась на подлость, а, убийца?! — крикнул Тибблдорф Пвент. — Ты так же бесчестен, как и твоя… — Он проглотил окончание фразы, так как Гнарк сильнее вдавил острие клинка в его шею.

— Не смей о ней говорить, — предупредил орк и чуть отодвинул меч.

— Думаешь, что это благородно, а?

Орк кивнул.

Пвент едва не плевался от негодования.

— Ты, собака! Зачем ты это делаешь?

Гнарк отступил, убирая лезвие от горла врага.

— Потому что теперь ты знаешь, что я благодарен тебе за милосердие, дворф, — пояснил он. — Теперь твое сердце знает, что сделало правильный выбор. Ты унесешь с поля боя не бремя вины за свою милость. Считай это моим ответом за твое милосердие. Если мы встретимся в битве Обальда против Бренора, то знай, я буду служить своему королю.

— Как и я! — взревел Пвент, поднимаясь на ноги.

— Но ты мне не враг, дворф, — добавил орк, отступая и с поклоном уходя.

— Как и не друг!

Гнарк повернулся и улыбнулся, но то ли от того, что был согласен, или же по какому-то другому поводу, берсерк не разглядел.

То был странный день.

Я хочу, чтобы спешащих на пир воронов унес ветер, и навсегда сохранились лица погибших, напоминая нам о боли. Когда зазвучат призывы к славе, и армии снова пройдут по усеянным костями камням, лица мертвых напомнят им о цене, которую придется заплатить. Вид запятнанной кровью земли отрезвляет меня. И пронзительным предупреждением звучат в моих ушах крики воронов.

Дзирт До'Урден.

© Jeelus-Tei.

Content

Роберт Сальваторе
КАМНИ И КОСТИ

РАССКАЗ