Эмма Иосифовна Выгодская

Опасный беглец. Пламя гнева

Э. И. Выгодская

(Критико-биографическая справка)

Эмма Иосифовна Выгодская родилась в 1899 году в семье врача в городе Гомеле (Белоруссия). В 1922 году она окончила историко-филологический факультет 1-го Московского государственного университета и переехала на жительство в Ленинград, где, собственно, и прошла вся её жизнь.

Э. И. Выгодская была человеком большой культуры, широко образованной и владела несколькими языками. Трудолюбие и необычайная скромность, высокая требовательность к себе — вот черты, характеризующие её как писательницу.

Литературной деятельностью Э. И. Выгодская начинает заниматься с 1928 года. Ей принадлежат переводы произведений Элтона Синклера, Томаса Бэрка, Р. Грессола, Анри Барбюса, Майкла Голда, Вайан-Кутюрье, Леонарда Франка и др.

Первой её книгой для детей была вышедшая в 1930 году в издательстве «Молодая гвардия» повесть «Приключения Марка Твена». В 1931 году в том же издательстве вышла её вторая книга — «Алжирский пленник» — о Сервантесе. Жизнь автора «Дон Кихота», полная событий, боевых походов, страданий в плену и многократных побегов, под пером Выгодской превращается в занимательную биографическую повесть.

По призыву А. М. Горького, в 1932 году Э. И. Выгодская включается в работу по созданию «Истории фабрик и заводов». Кроме того, она печатает короткие рассказы в журналах «Чиж», «Костёр» и «Резец». К 1934 году относится начало работы над книгой о голландском писателе Мультатули, которая затем, в виде более полного варианта, выходит под названием «История Эдварда Деккера» (Детиздат, 1936).

Великая Отечественная война помешала Выгодской закончить вторую большую работу, которую она начала в 1939 году, — повесть «Опасный беглец» — о народном восстании в Индии.

Первый год Отечественной войны Э. И. Выгодская провела в осаждённом Ленинграде, принимала участие в оборонных работах — копала противотанковые рвы, дежурила в госпитале. Последующие годы прошли в эвакуации в Пензенской области. К непосредственной литературно-творческой работе она приступила лишь по окончании войны и по возвращении в Ленинград. В 1947 году она закончила повесть «Опасный беглец», за которую ей была присуждена премия на «Конкурсе на лучшую художественную книгу для детей» (1948).

«Опасный беглец» и «Пламя гнева» (первоначально «История Эдварда Деккера») явились работами уже вполне сложившегося художника. В отличие от предыдущих повестей (о Твене и Сервантесе), Выгодская в этих произведениях идёт не по линии внешних событий биографии изображаемых героев, а создаёт полноценные художественные образы, углублённо разрабатывая основную тему освободительной борьбы против колониализма, соблюдая при этом верность историческим данным. По собственному признанию Выгодской, работая над «Опасным беглецом», она «пробивалась к подлинному материалу, открывавшему правду о так называемых «туземцах» старых колониальных романов, правду об индийском народе, который страдает и борется». И это ей вполне удалось.

Любовно-проникновенное отношение к простому человеку с позиций советского гуманизма позволило автору создать в этих повестях потрясающие картины нарастания народной ненависти, переходящей в яркое «пламя гнева» миллионов людей. Великолепно поданы автором и щедрая тропическая природа южноазиатских островов, и сказочные пейзажи Индии; хорошо показаны трудолюбие, смекалка и честный открытый характер народов этих стран, их готовность жертвовать всем за интересы родины и свободы.

Обе повести представляют собой яркие страницы из истории народного освободительного движения против колониального рабства. Это наиболее сильные и волнующие произведения талантливой советской писательницы.

Ранняя смерть оборвала плодотворную деятельность Эммы Иосифовны Выгодской буквально в полном расцвете творческих сил. Писательница не успела сказать всего, что накопил её жизненный опыт, что было подготовлено годами упорного труда, и многие замыслы, к сожалению, остались не завершёнными. Умерла Э. И. Выгодская 1 сентября 1949 года.

ОПАСНЫЙ БЕГЛЕЦ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОБЕГ ИЗ ПЕТЛИ

Глава первая

ИНДУССКИЙ ТЕЛЕГРАФ

Человек шел ночью и спал днем. Тесный кожаный пояс он давно бросил в лесу, скинул и обувь, шел босой. Чтобы не сбиться с дороги, он останавливался иногда и подолгу слушал ночные звуки. С Большого Колесного Пути и ночью доносились ослиный рев, хлопанье бича, дальний скрип колес. Человек шел стороной от дороги — чащей, кустарником, высокой травой.

В полдень, в тяжкий зной, когда дороги в Индии безлюдны, как безлюдны бывают улицы на севере в глухую полночь, он взбирался на дерево и смотрел вперед. Там, где река Джамна светлой полосой пересечет Большой Путь, где широкую песчаную дорогу перережет верблюжья тропа, — там он повернет на север.

Человек шел неслышно, стопой легко касаясь земли, почти не взметая пыли, как ходят индусы и как не умеют ходить англичане.

Он шел и пел:

Чандала, чамара, Сакра-Чунда!..

Не давай им пощады, Чунда-Сакра,

Не давай им пощады, Чунда-Валка,

Убей всех саибов, развей их по ветру,

Чандала, чамара, Сакра-Мата…

За спиной у путника, в крестьянской полотняной сумке, лежал хлеб. Обыкновенный жесткий хлебец пресного теста, шириною не более ладони, — чапатти, хлеб солдатского рациона, с сухими завитками по краям. Человек ел корни в лесу, жевал горький шиповник, молодые побеги бамбука, ячменные зерна, подобранные по краю поля, — хлеба он не трогал.

Иногда путник вынимал хлебец, внимательно разглядывал узор на нем, похожий на вязь старинного письма, и прятал снова. Хлеб высох и окаменел за долгие дни пути, стал тверд как кирпич, сушенный на солнце.

Через много дней путник повернул на север. С каждым часом он удалялся теперь от Большого Колесного Пути, всё реже попадались ему большие селения, джунгли ближе подступали к дороге. Бывали часы, перед восходом солнца, когда путник, уже не прячась, шел открытой дорогой. Здесь в Ауде, в недавно присоединенных провинциях, еще ничего не знали… Весть о том, что произошло на много миль южнее, близ Калькутты, еще не могла дойти до этих мест.

Но иногда вдруг на человека нападал страх, его начинало трясти, словно то, от чего он ушел, снова настигало его; казалось, на теле, по тем местам, где еще недавно впивалась веревка, снова вздувались полузажившие рубцы — на ногах, на спине, на руках у предплечий. Судорога била человека, он сворачивал с тропы в чащу, в колючие заросли, в высокую, выше головы, траву, шел кругами, без дороги, непролазным болотом…

— Плохо, Инсур, — шептал он тогда самому себе. — Ты теряешь спокойствие крови, так тебя легко поймают, Инсур!..

У бамбуковой рощи, близ перекрестка двух дорог, большой и малой, путник свернул направо. Сквозь заросли он пробился к ручью, неприметному на первый взгляд в чаще, лег на берегу и уснул. Спал он долго, солнце успело подняться, иссушить землю, накалить воздух и склониться к западу. Бродячий пес подошел к ручью, обнюхал траву, босые ноги человека, плечо, потом потянулся к сумке, брошенной рядом. Человек проснулся от голодного урчания: собака, почуяв хлеб, рвала зубами полотняную сумку. Человек вскочил, он даже побледнел от волнения: пес едва не обокрал его! Он пнул собаку ногой и осмотрел сумку. Нет, хлеб цел, слава богу!

Уже почти стемнело, он пошел дальше, неровной тропою сквозь частый лес.

Эти места были путнику знакомы, он останавливался несколько раз и смотрел вокруг. Скоро заросли поредели, соломенные хижины большой деревни с двух сторон обступили лесную тропу. Путник подождал, когда совсем стемнеет, подошел к одной хижине и стукнул в тростниковую дверь.

Дверь отворилась, хозяин вышел, поглядел, тихо вскрикнул и впустил гостя.

— Издалека? — спросил хозяин.

Путник сел и сложил на коленях усталые руки.

— Калькутта, — сказал путник.

— О-о, какой долгий путь тебе пришлось пройти, Инсур! Что ты видел в пути?

— Много видел! — сказал Инсур. — Женщины в бихарских селениях уже толкут в ступках сушеные листья вместо риса… Нищие бродят по улицам Аллахабада и из помета лошадей и верблюдов подбирают зерна. Во многих местах старики и дети уже вышли в леса и гложут молодые побеги бамбука.

— Скоро и у нас будет то же, — глухо сказал хозяин.

Инсур помолчал.

— Хлеб? — спросил Инсур.

— Вот наш хлеб! — хозяин достал из тростникового короба сухую лепешку и разломил. Просяная мякина посыпалась из разлома, как темный песок.

— Где же ваш рис?

— Увезли саибы.

Лицо Инсура потемнело.

— Трудной дорогой я пробирался сюда, — сказал Инсур. — Лесами и болотами, сквозь частый бамбук и колючую преграду джунглей. Белка не пролезла бы там, где проходил я. Но и здесь, вдали от больших городов, за лесами и каменистой степью, они нашли вас, Ордар-Синг!

— Тигр не разбирает дороги, когда рыщет по лесу за добычей.

— Тигру надо обломать лапы!..

Путник вынул хлебец из сумки и положил на стол. Хозяин взял хлебец в руку и долго смотрел на узор из сухих завитков.

— Барракпур? — спросил хозяин.

— Барракпур! — ответил гость.

— С чего начали?

— Начали с патронов.

Они заговорили очень тихо. Хозяин кликнул хозяйку, быстро сказал ей несколько невнятных слов и отдал хлебец. Хозяйка тотчас закопошилась в темной, неосвещенной половине хижины, в неурочный час раздула огонь в очаге, замесила пресное тесто… Мужчины ждали.

Хозяин рассматривал каменное лицо путника.

— Ты постарел, Инсур! — сказал хозяин.

Путник кивнул головой.

— Жива ли твоя жена, Инсур?

— Не знаю, — сказал путник. — Я не был дома с тех пор…

— Ай-ай! — сказал хозяин и жалостно защелкал языком. — Десять лет ты не был дома!.. Ай-ай, жена твоя терпит горе, Инсур!..

— Да, — сказал путник, — и дочь…

Он кивком головы указал на двух девочек хозяина, копошившихся в углу.

— Моя дочь старше их! — сказал Инсур. — Ей сейчас… — он помолчал, подсчитывая, — ей сейчас уже тринадцать лет.

Хозяин снова защелкал языком.

Хозяйка вышла из темной половины.

Она положила на стол двенадцать одинаковых плоских хлебцев, точно таких же, как тот, который принес Инсур.

Шесть из них хозяин пододвинул гостю.

— Остальные мне, — сказал хозяин.

Он взял шесть хлебцев и вышел.

Скоро за тонкой бамбуковой стеной дома послышались заглушенные голоса, легкий топот босых ног по деревне, потом снова стало тихо. Хозяин вернулся.

— Гонцы пошли! — сказал хозяин. — На север, на запад и, вниз по Джамне, на юг.

— Скажи всем, Ордар-Синг, — пускай будут готовы! Времени осталось немного. Прощай!

Путник взял оставшиеся шесть хлебцев и вышел. Хозяин светил гостю факелом.

— Завтра будут знать в Ферозабаде, в Бартпуре, — сказал хозяин. — Послезавтра — в Годуле… Шесть хлебов… в шесть деревень пошли гонцы… Не оступись, Инсур!

Он поднял факел. Белый свежеоструганный столб недавно установленного в этих местах телеграфа выступил из темноты. Высоко над листвой гудела проволока, вести по ней с прошлого года летели из Лагора в Бенарес, из Калькутты в Пешавар, — из одного края полуострова в другой.

— Электрический дьявол летит там, поверху, — сказал хозяин, — по стальным жилам. В Дели, в Лагор, в Пешавар. Быстро летит, о-о!..

Он затряс головой.

— Мои вести летят быстрее, Ордар-Синг! — сказал путник. — Много быстрее! — И он улыбнулся, в первый раз за всю беседу.

Хозяин вскрикнул и отступил. Факел дрогнул у него в руке.

— Святая Парватти! — сказал хозяин. — Что сталось с твоими зубами, Инсур?..

Он поднес факел к лицу гостя.

Вместо передних зубов, и верхних и нижних, у человека торчали только изломанные, истертые корешки, едва выступающие над деснами. Зубов не было, точно их спилили неровной пилой.

— Что сталось с твоими зубами, Инсур? У тебя были зубы, как у рыси!..

Человек не отвечал.

— У тебя были зубы тверже железа!

— Железо оказалось тверже! — усмехнулся путник. — Прощай, Ордар-Синг!

Он отошел, потом, точно вспомнив о чем-то, вернулся.

— Ты называешь меня Инсуром? — сказал он. — Забудь это имя, Ордар-Синг.

— Инсур, да, Инсур-Панди, таким я знавал тебя всегда, — забормотал хозяин.

— Забудь это имя! — жестко повторил путник. — Зови меня Панди, просто Панди, как зовут многих. Прощай!

И он ушел в темноту.

Глава вторая

ИСКРЫ ЛЕТЯТ ДАЛЕКО

В полдень Панди пришел на небольшую военную станцию и прошел ее всю, от нарядного белого дома офицерского собрания до солдатских линий за пустырем. В полутемной лавке перса, в тени, под навесом, он переждал до ночи, а потом, когда совсем стемнело, пошел по линиям, вдоль одинаковых низких солдатских хижин, крытых свежим тростником. Присмотрелся и, завернув окольной тропой, с черного двора, кухней, вошел в помещение артиллеристов.

— Кто такой? — строго спросил наик, туземный капрал, и тотчас замолчал. Инсур протянул ему на ладони какой-то смятый тёмнокрасный цветок. Наик вгляделся в узор лепестков.

— Входи! — прошептал наик.

Он повел Инсура внутрь дома. Торопливый шопот понесся по низкому просторному помещению, с порога повставали люди. На глиняный пол поставили тусклую светильню. Все сели на пол в кружок, а Панди положил свой цветок в руку ближайшему к нему сипаю. Это был тёмнокрасный болотный лотос. Цветок пошел по рукам. Волнение отразилось на лицах. Каждый молча рассматривал узор лепестков и передавал соседу. Никто не произнес ни слова. Потом все повернулись к гостю. Инсур привстал.

— Искра, зажженная близ Калькутты, летит далеко! — сказал Инсур. — Два полка разоружены в Барракпуре, две тысячи сипаев пошли по родным домам. Вчера горели офицерские дома в Мирзапуре, — завтра будут гореть в Аллахабаде. Будьте готовы, сипаи!

Он оглядел суровые лица артиллеристов.

— Мы служим им, а они разоряют наши деревни. Мы работаем на них, а они забирают рис у наших отцов и жен. Сто лет бродит тигр по нашей стране, терзает и рвет когтями ее несчастное тело. Сто лет назад Роберт Клайв — саиб — обманул наших дедов. В несчастливой битве у Плэсси Индия покорилась Британии. Мы, внуки, отвечаем ударом копья на обман, кинжалом на обиду. Будьте готовы, сипаи! Власти чужеземцев должен прийти конец!..

— Конец! — с ненавистью подхватили негромкие голоса.

Старый седой наик встал со своего места.

— Они заставляют нас присягать своей королеве… Еще хуже стало при этой королеве, чем при том короле, который был до нее!.. Еще больше плывет мимо наших берегов судов с каторжниками в цепях, в далекие страны, из которых не возвращаются.

— Они гоняют нас за тысячи миль, в чужие земли, чтобы нашими руками убивать людей тех стран!..

— В далекие и пустынные места они увозят нас… В такие, где мы, индусы, не можем совершать нашего омовения и гибнем от холода…

— Власти саибов должен прийти конец!.. Последний день сотого года должен стать последним днем их владычества в Индии.

— Их мало, а нас тысячи тысяч!.. Мы прогоним их обратно в море, из которого они пришли!

— Наши отцы и братья в деревнях ждут только знака! — Молодой сипай в чалме мусульманина даже привстал в волнении.

— По военным станциям уже брошено слово!..

— Пожар зажегся под Калькуттой и искры летят далеко! — повторил Инсур.

Лотос обошел по кругу и вернулся к нему. Инсур положил цветок на ладонь правой руки и расправил лепестки.

И тотчас два сипая поднялись по знаку наика. Один из них, в чалме индуса, взял цветок из руки Инсура и молча коснулся его губами. Оба неслышно вышли.

— Мои гонцы быстро бегут! — сказал наик. — Завтра будут знать в Агре, послезавтра — в Мируте…

Инсур кивнул:

— В добрый час! — Он поднялся с пола.

— Мой путь далек! — сказал Инсур. — Я иду дальше на север.

* * *

Настало утро. Первые лучи солнца осветили пушистые розовые колючки высокой травы. Инсур-Панди шел дальше, ровным шагом сипая, с сумкой за плечами. О, он знал эти места — нищие деревни, поля, усыпанные камнем, быстрые реки, бегущие с гор!.. Он шел открытой дорогой и не боялся. Стальные нити телеграфа еще не протянулись в этих местах. Власти здесь еще не знали о событиях под Калькуттой: о том, что туземный солдат стрелял в британского офицера, что распущены два сипайских полка, что много ночей уже горят по стране офицерские дома, и виновных не найти…

Инсур шел быстро, миля за милей, не думая об отдыхе, забывая о еде. Раз он даже промаршировал, не прячась, мимо коричневой будки полицейского и не ответа на оклик дежурного, выглянувшего из окна. Крестьянская сумка за плечами, босые ноги, чалма и тугие панталоны сипая, изорванные в лохмотья о колючки и корни…

«Туземный солдат, отпросившийся в отпуск, в родную деревню», — подумал дежурный и не стал догонять Инсура.

Панди шел дальше, неутомимым ровным шагом. Райот,[1] согнувшийся на своем поле у дороги, выпрямил спину и внимательно посмотрел на него.

Райот разбивал мотыгой сухую каменистую землю. Жена его прорывала канаву вдоль участка, чтобы пустить на поле воду орошения. Двое мальчишек отбирали руками самые большие камни и складывали их в кучи по сторонам. Голые спины ребят блестели от обильного пота.

Крестьянин глядел на Инсура, упершись мотыгой в землю.

— Далеко идешь, друг? И по какому делу? — спросил он.

— Только собаки и англичане бродят по стране без дела, — ответил ему Панди индусской пословицей.

Скоро Инсур повернул на запад и пошел тропой вдоль берега Джамны. Где-то здесь, на десяток миль дальше, в глухом лесу была знакомая ему почтовая станция. И смотритель станции — кансамах — должно быть, еще помнит о нем, об Инсуре-Панди.

Он шел и пел:

Чандалы, чамары, бродячие чонгары,

Гончары, ткачи, метельщики улиц,

Убивайте саибов, трусливых саибов;

Они белы лицом и темны сердцем,

У них храбрость гиены и совесть тигра.

Гоните их прочь, не давайте пощады;

Мы солдаты, сипаи, вам поможем,

Мы повернем свои штыки,

Мы опрокинем саибов с гор

И потопим их в море,

В море, из которого они пришли!..

К полудню он уснул у края дороги, в пыли.

Два верблюда шли на север той же тропой, вдоль берега Джамны. Первый верблюд был слеп на один глаз, он всё время сворачивал влево. Верблюд едва не наступил на человека, уснувшего на краю дороги.

— Что ты спишь на самой дороге? — закричал погонщик.

Индус ответил что-то невнятно, не поднимая головы.

Одноглазый верблюд потянулся мордой к спине Инсура: он почуял запах хлеба у него в заплечной сумке.

— А-а, ты припас корм для моего верблюда? — заорал погонщик.

— Кто там? С кем ты говоришь? — спросил резкий голос за его спиною.

Это был голос англичанина-саиба.

Панди всё еще не повернул головы. Он вынул чапатти из сумки и сунул его погонщику. Тот, увидев на хлебе узор из завитков, тотчас замолчал.

— А-а! — сказал погонщик и стегнул своего верблюда.

Панди неслышно ступил куда-то вбок и исчез, точно провалился в высокую траву.

— Кто там? Что ты видел? — спросил тот же голос.

— Что я видел? Я видел нищего в пыли на дороге. О-о… А-а…

Погонщик заорал песню.

— Это не тот, кого мы ищем? — спросил голос.

— Нет, саиб, это не тот, кого мы ищем, — ответил погонщик.

Он погнал верблюдов дальше.

Глава третья

ЧАНДАЛА

Две поздние гостьи пришли на глухую почтовую станцию, стоявшую в лесу, вдалеке от Большого Колесного Пути. Пришли, низко поклонились кансамаху — смотрителю станции — и сели во дворе под навесом. Обе женщины были в длинных, спускающихся до самых пят белых широких юбках с узорчатой каймой, в белых шерстяных головных покрывалах — сари, низко закрывающих лоб и плечи.

Такую одежду в этих местах не носили. Женщины походили на горянок — путниц с далекого севера.

«Издалека идут», — подумал кансамах.

Путницы сели у дверей женской половины. Одна откинула сари со лба, и кансамах увидел красивое худое лицо, измученное усталостью и болезнью. Женщина сидела, прислонившись к столбу навеса, уронив вдоль колен худые руки в синих стеклянных браслетах. Вторая из путниц, должно быть дочь первой, девочка лет тринадцати, невысокая и смуглая, принесла воды, чтобы омыть ноги старшей после долгого пути.

Кансамах вгляделся в худое лицо матери; глаза женщины нехорошо блестели от снедавшего ее жара, руки судорожно подергивались.

«Голод? — думал кансамах. — Лихорадка?»

Путницы не спрашивали еды.

«Нищенки», — решил кансамах.

Но странницы не просили милостыни. Старшая потянула нить четок с худой шеи и начала тихо шептать молитвы.

Кансамах был добр, он принес остатки риса в деревянной чашке и подал девочке. Потом он смотрел, как они ели. Девочка брала рис из общей чашки. Старшая вынула из тряпок собственную и ела отдельно от дочери.

«Браминка», — подумал кансамах.

Ближе к ночи женщине стало совсем худо. Страшно было глядеть, как лихорадка ломает всё ее тощее тело, как вздрагивает нить четок в слабой руке. В почтовом бенгало расположилась на ночь проезжая мем-саиб, жена английского офицера. Ее служанки заняли всю женскую половину. Кансамах отвел обеих странниц в сарай. В дальнем углу лежала охапка свежей рисовой соломы.

— Здесь проведете ночь, — сказал кансамах.

Браминка низко поклонилась ему и едва слышно прошептала благословение.

Кансамах ушел.

Девочка взбила солому и приготовила ложе для матери. Она села рядом, не смея уснуть.

Скоро женщина впала в полузабытье, и девочка со страхом глядела, как тяжело дышит мать, как беспокойны ее руки под сбившимся белым платком.

Мать говорила что-то в бреду, — девочка еле улавливала слова.

— Скорее, Лела! — говорила мать. — О, как медленно мы идем… Скорее перейдем эту реку… вода уносит тебя… держись за меня, Лела… Скорее, скорее на берег!..

Лела сжала руки матери — они были вялы и холодны.

«Как она ослабела!» — с тоскою и страхом подумала девочка.

Так она просидела около матери всю ночь, держа ее руку в своей руке, слушая ее дыхание, ее прерывистую, лишенную смысла речь. Ночь была безлунная, шакалы выли где-то близко за оградой дома. Глухой лес шумел вокруг, до Большого Колесного Тракта было много дней пути.

Страх и тревога томили сердце Лелы.

В какие далекие неприютные места зашли они с матерью!.. Никто здесь не знал их, не встречал с лаской, как бывало прежде. Прежде они всегда ходили по селениям вблизи Джодпура, в своей родной стране. Крестьяне в тех местах, были бедны, но гостеприимны. Женщины спешили встретить мать Лелы, низко склонившись на пороге своего дома, торопились принести ей свежей воды, плодов и ячменных лепешек; дети садились вокруг нее на пестрые половики. Все знали Батму-Севани и ее дочь Лелу.

Батма была браминка, дочь брамина, она предсказывала судьбу новорожденному и отгоняла, как верили крестьяне, злых духов от его колыбели. Батму звали в дом, где родился ребенок или праздновали свадьбу; она освящала порог новобрачных молитвой над рисовыми хлебами и совершала поклонение земле, дереву и золоту; в доме покойника она первая высоким волосом заводила поминальный плач и разбивала горшок с рисом о стену, как велит обычай похорон.

Батма знала пророчества Веды и черное гаданье Сарва-Хари. Она умела в несколько мгновений свернуть из тряпок куклу — подобие человека — и прочесть над нею заклинание смерти или исцеления.

Леле иногда страшно было глядеть на мать, когда, повязав лоб голубоватой тканью, она бормотала слова древних заклинаний:

— Батта-Бхаратта!.. Сакра-Дар-Чунда!..

Батма никогда никому не объясняла, что значат эти странные слова. Она не учила Лелу ни заклинаниям, ни молитвам.

— Ты — другого рождения, — как-то раз сказала она Леле. — Тебе нельзя знать то, что открыто мне.

У Лелы был ясный, высокий, чистый голос, она пела по вечерам, после заката солнца, усевшись на низкой глиняной ограде приютившего их дома. Лела сама складывала свои песни:

Сакра-Чунда, дай нам ясный день.

Ясный день — прохладную погоду.

Дождь к ночи, — нетрудную дорогу…

Сакра-Чунда, Мата-Лалла!..

Слова, услышанные от матери, Лела повторяла как припев к своей песне, не зная их значения.

Их звали и в дома саибов. Здесь их кормили хорошо, но на мать глядели как на фокусницу или колдунью. Хозяева дома по вечерам созывали гостей, чтобы показать им браминку, читающую заклинания. У одной мем-саиб, жены богатого англичанина, они прожили довольно долго. Лела уже научилась хорошо понимать язык иноземцев, но потом матери стало невмоготу, и они ушли со двора саибов.

Никогда мать не ходила в дальние селения западнее Джодпура, в плодородные «красные земли», где была ее родная деревня, где жили ее отец и мать. Лела никогда не видела ни деда своего, ни родных. Об отце она также почти ничего не знала. Когда-то, очень давно, он играл с нею, когда она была еще маленьким ребенком; Лела смутно помнила его высокую шапку козьего меха и белую рубашку горца, шитую красным и черным. Отца угнали в солдаты, на службу к англичанам-саибам. Больше десяти лет прошло с тех пор.

Раджа[2] их страны, Раджпутаны, охраняя свое княжество, два раза в год откупался от саибов хлебом, золотом и людьми. Мужа Батмы и многих других угнали в тот год далеко на юго-восток, за великую реку Ганг, где никто из здешних людей никогда не бывал.

— Кто ушел на службу к саибам, того не жди обратно домой, — говорили крестьяне.

Настал год, когда британская королева, затеяв спор с Персией за город Герат, потребовала с раджи вдвое больше зерна, чем обычно. Раджа разослал по деревням своих заминдаров,[3] и крестьянские кладовые опустели. Не стало риса для нового посева, голод начался в стране. Больше не звали Батму-Севани в крестьянские дома. Женщины, встав на пороге хижин, отводили взгляд, когда Батма с Лелой проходили мимо: у крестьянок не было хлеба для своих собственных детей. Батма решилась искать новых мест, куда еще не протянулись длинные руки саибов.

Как-то раз Лела с матерью, скитаясь, зашли далеко на запад, дальше чем обычно. Мать была грустна: эти места ей о чем-то напоминали… Они остановились на ночь в афганском серайле — постоялом дворе. Хозяин, молодой афганец с пестрой от краски бородой, отвел их на женскую половину. Еще днем, когда они сидели на пороге, Лела приметила во дворе древнего старика в высокой шапке факира. Старик прошел мимо них, поглядел и вернулся обратно. Белые язвы изъели его лицо, лоб, переносицу, даже веки и подглазья, но глаза остались целы, глаза смотрели зорко. Едва увидев факира, мать побледнела и надвинула на самое лицо свой белый платок. Но старик уже узнал Батму-Севани, дочь своего брата. Он сел у стены во дворе, скрестив ноги и, не двигаясь, смотрел на Батму. Не двинулась и она, — точно окаменела. Когда стемнело и все разошлись по местам, отведенным для ночлега, старик встал и медленно подошел к ним.

— Вот я нашел тебя, Батма! — сказал старик.

Мать пригнулась, точно ожидая удара.

— Ты прятала от нас свою дочь! Ты думала, никто не узнает о тебе и о твоем муже?.. Ты, браминка, стала женой гуджура, пастуха, крестьянина низкой касты, пила и ела с ним, позабыв о своем рождении…

— Уходи!.. — прошептала Батма. Лела почувствовала, как рука матери слабеет у нее в руке.

— Твоя дочь — низкорожденная, чандала, и ты не скроешь этого от людей!

Факир выхватил откуда-то из-за пояса, из тряпок, длинную медную палочку с тремя острыми зубцами и трубочку с краской.

— Уйдем! — закричала Лела, еще не понимая, что он хочет сделать. Но факир с силой притянул Лелу к себе и трезубцем больно ударил по лбу, глубоко рассек кожу меж бровями, над переносицей.

— Чандала!.. Дочь браминки и гуджура, низкорожденная, чандала! — завопил факир.

— Отпусти!

Лела изо всех сил уперлась старику в грудь и далеко оттолкнула его от себя.

Только тут опомнилась мать. Она схватила Лелу за руку и выбежала с нею за ворота серайля.

С того дня они больше не просили ночлега на постоялых дворах. Рана на лбу Лелы, на которую факир не успел брызнуть черной ядовитой краской, чтобы вытравить знак касты, быстро зажила. Остался только едва приметный белый знак над переносицей, похожий на белую звезду.

Они шли на север, дальше и дальше от Джодпура, точно мать хотела навсегда оставить эти места. Скоро кончились степи, дорога стала камениста, селения редки. Они шли дальше и дальше на север, словно хотели дойти до края земли. Через много дней пути далеко на горизонте повисли острокрылые белые облака и больше не уходили.

— Это горы! — сказала Леле мать. — Хималаи, снежные горы на краю земли.

Вблизи склоны гор оказались черны и серы, тропы вились по зеленым кручам. Высоко над изломом дороги стояли сосны.

Лела никогда не видела прежде таких деревьев: частые зеленые иглы вместо плодов и листьев.

— Север! — сказала мать. — Край земли!

Высоко в горах они с матерью заночевали.

Здесь была хижина для ночлега, сложенная из камня, высокий колокол на перекладине, чтобы сзывать заблудившихся, и соломенное ложе для нищих и странников. Вместе с ними в хижине остановились на ночлег два молчаливых тибетца с неподвижными желтыми лицами, старуха-нищенка из Мадраса и еще какой-то молодой усталый путник в изодранной синей повязке деревенского гончара. Тибетцы всю ночь перебирали черные четки и шептали молитвы, мать разговорилась с молодым путником. Он шел издалека, из Калькутты, и искал пути в Раджпутану — страну, откуда они с матерью пришли. Когда молодой путник сказал, что он хочет найти в той стране женщину по имени Батма-Севани, мать стала белее риса, сари поползло с ее плеча.

— Зачем тебе эта женщина? — спросила мать.

— Я знал ее мужа, — ответил путник.

— Ты знаешь Инсура? Я — его жена, — сказала мать. — Где он?

— Я видел его под Калькуттой… еще недавно.

Путник стал говорить очень тихо… «Терпеть дольше было невмоготу… — уловила Лела, — два полка восстали против саибов… Инсура схватили… он теперь в темнице…»

— В темнице? — сказала мать, и Лела не узнала ее голоса.

— Да, казнь грозит ему и еще двоим сипаям… Я обещал Инсуру найти его жену и рассказать…

Лела запомнила слегка хриплый, точно простуженный голос молодого путника, его изодранную куртку, лицо, тронутое оспой, и серые блестящие глаза. Путника звали Чандра-Синг.

Утром мать поделила с Чандра-Сингом единственную оставшуюся у нее рисовую лепешку.

— Я пойду туда, где мой муж! — сказала мать. — Может быть, еще не поздно…

Они повернули на восток и искали дороги в долину великого Ганга. Они шли очень быстро, но с того дня, как Батма услыхала дурные вести о муже, ей всё казалось, что они идут слишком медленно. Наконец голубая вода Ганга блеснула среди холмов. Они шли низким песчаным берегом великой реки; темные паруса лодок, плывущих вниз по течению, обгоняли их.

— Скорее, Лела! — говорила мать. — О, как медленно мы идем!

Как-то раз они заночевали на берегу, в сырой низине, и с тех пор Батму начала снедать эта злая лихорадка.

И вот теперь, после долгих дней пути, Батма в беспамятстве лежала на соломенном ложе, в сарае кансамаха. Батма и сейчас торопилась, уже в бреду, точно хотела еще итти дальше.

— Почему мы идем так медленно, Лела?.. Скорее, может быть, мы еще увидим его!

Чем неподвижнее становилось тело больной, тем торопливее стремилась ее горячечная, лишенная смысла речь.

— О, как далеко еще итти… Несчастье… Подгибаются ноги… Скорее, девочка, беги… Бежим! Мы еще успеем, Лела!..

— Да, да, — говорила Лела, сжимая ее руку.

Скоро руки Батмы-Севани стали слабы и потны, горячка отпустила ее. Батма открыла глаза.

— Мы опоздали, Лела! — со смертной мукой в лице сказала она. — Мы опоздали, он погиб!

Руки Батмы бессильно повисли. Она завела глаза кверху, зрачки остановились и начали медленно тускнеть.

Утром кансамах стоял над мертвой, жалостно щелкал языком и качал головой:

— Ай-май! — сказал кансамах. — Умерла!

Лела сидела над матерью не шевелясь. На лбу покойницы, теперь открытом, ясно обозначились две синие полосы — знаки браминской касты.

— Браминка? — спросил кансамах.

Лела кивнула головой.

Вдвоем с Лелой они подняли и вынесли легонькое сухое тело и положили его у стены сарая, в тени.

Кансамах ушел.

Лела прикрыла лицо Батмы старым белым сари с узорчатой каймой, сняла с ее руки на память синие стеклянные браслеты, молча, без молитвы, сжав руки, постояла над матерью и пошла прочь.

— Погоди, девочка! — остановил ее кансамах.

Он повел Лелу на веранду дома.

— Куда ты идешь?

— В Калькутту.

— Так далеко? — изумился кансамах. — Зачем?

— У меня там отец, — просто сказала девочка. — Он в темнице. Мать велела мне итти к нему.

— Разве ты можешь его спасти? — спросил кансамах.

— Я должна итти, — сказала Лела. — Мать хотела дойти и не дошла. Может быть, я дойду.

— Долгий путь! — сказал кансамах. — До Калькутты, ай-ай! — Он затряс головой. — Трудно, далеко!

Лела молчала.

— Я дам тебе рису на дорогу, — сказал кансамах.

Он достал мешочек и начал ссыпать в него из чашки вареный рис.

— Какого ты рождения? — спросил кансамах, точно вспомнив о чем-то. — Ты ела отдельно от матери.

Он хотел отдернуть сари с лица девочки, чтобы посмотреть знаки касты у нее на лбу. Но Лела шагнула назад к ступенькам веранды.

— Я чандала! — сказала девочка. — Не касайся меня.

Кансамах отступил, пораженный: «Чандала? Дитя недозволенного брака?.. Отверженная для всех каст, чандала?..»

— Ай-ай, — сказал кансамах. — Трудно тебе будет, девочка!

— Прости! — Лела хотела итти.

— Погоди! — Кансамах издали бросил ей мешочек с рисом. — Бери и иди с миром.

Лела низко поклонилась и пошла.

— Иди с миром! — кричал ей вслед кансамах. — Вон той тропой, вдоль берега Джамны, вниз, всё вниз по течению, выйдешь на Большой Колесный Путь. Иди Большим Путем, поверни на восток, спрашивай Калькутту, город саибов у моря. Проси милостыню в дороге, будешь сыта. У крестьянина проси, у райота, он сам беден, — подаст. Проси у сипая, пешего солдата, и у конного совара[4] проси — не откажет. Далеко обходи только слепцов, факиров и нищих. И не проси милостыни у саибов, они светлы лицом и темны сердцем. А пуще всего бойся тощего саиба на одноглазом верблюде!.. Иди, дитя, может быть, дойдешь.

Глава четвертая

УЗОР НА ПЛАТКЕ

Знакомая тропа привела Инсура к глухой почтовой станции, затерянной в лесу. Тростниковая крыша низкого почтового бенгало пряталась в густых зарослях. Инсур прошел прямо на кухню станции. Кансамах, повар, он же и смотритель станции, в одной белой повязке вокруг бедер и белой тряпке на голом черепе, тотчас узнал гостя.

— Добрый день! — сказал кансамах.

— Добрый день! — поклонился Инсур. — Есть ли новости?

— Есть! — ответил кансамах. Он повел гостя в свое собственное помещение, полутемную комнатку с тростниковой занавеской вместо двери. Здесь, в углу, на половике, под ворохом пахучей сушеной травы лежала небольшая связка писем.

— Вот! — сказал кансамах.

Инсур развязал пачку. Письма были и недавние, мартовские, были и старые, еще от начала февраля. Инсур быстро перекидывал конверты: он искал правительственных сообщений. Ага, вот! Серый пакет с большой сургучной печатью. Кто пишет? Генерал Герсей доносит из Калькутты генералу Ансону, в Симлу. Генерал Ансон, командующий Бенгальской армией, уже третий месяц отдыхает — это знает вся Индия, — он охотится на тигров в живописных окрестностях Симлы, в отрогах Гималайских гор. Генерал не нашел для себя более подходящего дела в такое время. Так, так. Что же пишет Герсей-саиб Ансону-саибу?

Инсур надорвал конверт.

«… Условия таковы, что я бессилен что-либо предпринять, — доносил генерал. — Я не имею возможности не только быстро перебросить воинскую часть из одного пункта Бенгала в другой, но даже во-время разослать приказы. Почта приходит с огромным опозданием, регулярная связь отсутствует, в период дождей все дороги становятся непроходимыми, курьерских верблюдов в достаточном количестве в моем распоряжении нет. Медлительность, нерасторопность, несвязанность действий, которые едва не стали губительными для Британской империи так недавно, во время Крымской войны, со всей силой проявляются сейчас в Индии. Приказы не выполняются или выполняются с непозволительным опозданием. Простые донесения с места на место идут по нескольку суток, — так, весть о прискорбных событиях в Барракпуре дошла до Калькутты только через семь суток, четвертого марта, — в то время как простой всадник доскачет от одного пункта до другого за два с половиной часа».

Улыбка поползла по смуглому лицу Инсура. Он читал дальше:

«… Мне нехватает британских солдат. Из-за войны с Персией почти вся королевская пехота отозвана к персидской границе, на всем протяжении от Калькутты до Динапура — четыреста миль — один европейский полк. Военные станции Бенгала и северо-западных провинций обнажены; в Аллахабаде пороховые склады под охраной одной лишь туземной стражи, в Канпуре одна неполная рота европейцев на четыре полка туземной пехоты, в крепости Дели — ни одного британского солдата… И это в такой момент, когда нужны меры решительные и крутые, когда малейшая слабость, малейшее промедление может стоить нам всей Индийской империи…»

Кансамах громко застучал медным котелком на кухне. Инсур сунул письмо за пазуху, быстро собрал разбросанные письма, прикрыл их травой и сел на пол перед занавеской, скрестив ноги, в спокойной позе молящегося индуса.

В щели тростниковой занавески он хорошо видел двор почтовой станции и всё, что во дворе происходило. Английская леди, проведшая ночь в бенгало, вышла во двор со всем своим штатом. Мем-саиб отъезжала. Четверо слуг вынесли сундуки и саквояжи леди. Носильщики стояли наготове, занавески, украшенные бусами, колыхались над просторными носилками. Служанки бегали по двору и испуганно суетились. Двое слуг подсаживали леди. Под балдахином носилок расправили большой походный веер. Сначала в носилки села нянька с грудным ребенком на руках, потом и сама леди с мальчиком постарше. Слуги подняли на плечи саквояжи, мешки. Наконец всё было готово. Носильщики, дружно вскрикнув, разом затопали босыми ногами и вынесли тяжелые носилки из ворот.

Снова стало тихо. Инсур вернулся к письму; дочитал его, затем сложил пополам и разорвал на много мелких кусков. Пускай командующий Бенгальской армией подольше охотится на тигров среди прекрасных холмов Симлы!.. Потом он откинул занавеску.

Двор был пуст. Кансамах сметал в угол мусор, оставшийся после отъезда английской леди.

Инсур вышел во двор. Что-то длинное и узкое лежало в тени, у стены сарая, прикрытое смятым женским платком с узорчатой каймой.

— Что это? — спросил Инсур.

— Женщина, — неохотно ответил кансамах. — Умерла сегодня ночью, в сарае.

— Голод? — спросил Инсур.

— Не знаю. Горячка, должно быть. Пришла издалека… С нею была девочка.

Трудно было поверить, что под платком лежит труп человека, — что-то узкое и тонкое, точно две-три брошенные сухие веточки, едва приподнимало смятую ткань.

Инсур шагнул к стене сарая и остановился. Узор каймы на платке — черные и красные павлины по белому полю — показался ему знакомым.

Инсур вгляделся. Что-то толкнуло его в сердце, он подошел ближе и наклонился над трупом.

— Откуда эти женщины шли? — спросил он сдавленным от волнения голосом.

Никто не ответил ему: кансамаха не было во дворе.

Инсур постоял, словно не решаясь, потом отдернул платок.

Несколько секунд он стоял недвижно и глядел в лицо мертвой. Никого не было во дворе, никто не видел муки, исказившей лицо Инсура.

Потом он прикрыл лицо покойницы белым сари и отошел.

— Батма! — сказал он. — Вот как мне пришлось увидеть тебя снова, Батма!..

Он стоял долго, точно забыл, что ему надо итти дальше.

Кансамах снова вышел во двор.

Инсур спросил его:

— Ты говоришь, с нею была девушка?

— Да, лет тринадцати… Она уже ушла.

— Какая она была? — спросил Инсур с жадным любопытством.

— Чернобровая, красивая, только очень худая.

— Имени не знаешь?

— Нет. Она сказала только, что они идут издалека. Из Раджпутаны.

— Да, — сказал Инсур, — Раджпутана…

Он долго стоял в воротах.

— Куда она пошла? — спросил Инсур.

— На юг… далеко! — махнул рукой кансамах. — Я дал ей риса на дорогу.

Инсур всё еще стоял в воротах, точно ему не хотелось уходить.

Потом он подтянул свою сумку, потуже завязал ремешок у пояса.

— Уходишь? — спросил кансамах.

— Да, — сказал Инсур. — Прощай.

Он свернул из ворот направо, к реке, и остановился.

— Ты дал ей риса на дорогу? — издали крикнул он кансамаху. — Да пошлет тебе судьба удачу в твоих делах, кансамах!..

И он пошел дальше на север.

Глава пятая

БОЛЬШОЙ КОЛЕСНЫЙ ПУТЬ

Труден и долог был путь Лелы.

Иногда, присев на камень у дороги, она пела:

Голубь, дай мне крыло,

полечу над водой!

Лебедь, дай мне перо, поплыву за волной. О, Сакра-Валка!..

Рыба, плавник мне дай, поплыву под водой. О, Чунда-Сакра!

Дай мне тысячу ног, многоножка,

поползу под землей. О, Сакра-Датта!..

Лела шла вдоль Большого Колесного Пути, тропкой для пешеходов, и навстречу ей, и мимо нее весь день шли люди, тащились телеги, скакали конные, с гулким топотом бежали слоны, позвякивая колокольцами под толстой шеей. Носильщики бегом проносили на длинных шестах носилки под ковровым навесом. Офицер-саиб скакал на коне, и слуги бежали рядом, не отставая от коня.

— Дорогу саибу!.. Капитану-саибу! — кричали слуги.

Завидев издали ковровые носилки саиба, Лела уходила подальше. «Не проси милостыни у саибов, они светлы лицом и темны сердцем», — помнила Лела слова кансамаха.

— Дорогу саибу!.. Могущественному саибу!..

Стоял май — знойное время года. Дожди еще не начались. Пыль клубилась над Большим Колесным Путем, огромным дымным облаком постоянно висела над дорогой.

Только в полдень приникала к земле пыль, затихали крики. Люди широким лагерем располагались по сторонам пути, отдыхали в тени повозок, спали. Когда жара спадала, шли и ехали дальше.

Не раз пряталась Лела за дерево или большой камень, завидя издали старика в высокой факирской шапке. Не тот ли это старый страшный факир, который изуродовал ей лоб своим трезубцем?.. Навстречу шли факиры со змеями, с обезьянами, с медными шарами. Факир с цепью, факир с деревянным ящиком, факир без руки, — факира с трезубцем не было.

Мешочек с рисом скоро опустел. «У крестьянина проси, у райота, он сам беден, — подаст», — наказал Леле кансамах. Долгий жаркий день она брела без еды, потом, решившись, свернула с дороги в поле.

Крестьянская семья работала на вскопанном участке. Райот, согнув худую спину, осторожно выбирал руками сорные травинки с поля, чтобы ни один росток риса не пропал на его клочке земли. Две маленькие девочки, продев палку под дужку тяжелого деревянного ведра, с трудом тащили воду, чтобы полить драгоценные всходы. Крестьянка-мать сидела, отдыхая, прислонившись к высокому колесу арбы.

Лела подошла и низко поклонилась крестьянке.

Женщина вынула из тряпок плоский ячменный хлеб, коричневый от примеси пережженной травы.

— Это всё, что у нас осталось, — она нерешительно смотрела на мужа.

Райот, худой, изможденный, с темным от усталости лицом, внимательно оглядел Лелу.

— У тебя нет дома, девушка? — строго спросил крестьянин.

— Нет. Моя мать умерла.

— Отец?

— Отец служит в полку у саибов.

Крестьянин повернулся к жене.

— Ее отец — сипай. Дай ей хлеба, — сказал крестьянин.

Женщина отломила добрую треть своего каравая и подала Леле.

Скоро Колесный Путь сравнялся с берегом реки. Лела шла дальше и дальше вперед, не зная, что отец ее давно бежал из Барракпура на север, в противоположную сторону, в глубь страны.

Баржи, лодки под темными треугольными парусами плыли вниз по Гангу, к Бенаресу. Лела брела берегом, у самой воды.

Всё чаще видела Лела крестьянские семьи, надолго расположившиеся у края дороги. Другие путники, дождавшись прохлады, снимались с места и шли дальше, — эти оставались. Им некуда было итти.

Дома у них больше не было хлеба. Две трети урожая забрали англичане, риса на посев не осталось, — райоты бросали родные деревни и уходили.

Их возвращали и заковывали в цепи. Саибы сажали крестьян в джелхану — тюрьму для тех, кто не внес налога. Их пытали, зажимали им пальцы в надколотый ствол бамбука, подвешивали на брусе, сыпали красный перец в ноздри. Райоты убегали и снова ложились у края дороги. Там, под жестоким индийским солнцем они лежали помногу дней, — худые, истощенные.

Как-то раз Лела села отдохнуть на берегу. Две женщины возились у лодочного причала.

— Куда идешь? — спросила Лелу одна из женщин.

— Моя мать умерла, я иду к отцу, — прошептала Лела.

Женщины посадили ее в лодку, и несколько дней Лела плыла по великой реке. Она отдохнула от жары под тростниковым лодочным навесом.

Ночью они плыли мимо города Бенареса, священного города индусов. Был праздник Девали — праздник света. Фонари качались на высоких и гибких бамбуковых шестах. Женщины на берегу пускали по воде зажженные светильники, вся широкая река светилась огнями. На ступеньках у воды молились люди. Лела видела темные фигуры вокруг огней. Люди молились Кали Тысячерукой — богине-мстительнице. Они призывали гнев Черной богини на головы саибов.

Лела надолго запомнила запах трупов. Слишком много людей умирало в Бенгале; на Ступеньках Сожжения, вдоль берега Ганга, трупы были навалены, как поленья. Их не успевали сжигать. Трупы плыли по воде.

— Голод! — сказали женщины. — Голод в стране!..

Лодка остановилась у чужого селения, Лела пошла дальше. Всё реже подавали ей хлеб. Райоты сами выходили из своих домов и протягивали руку. В Нижнем Бенгале голодали так же, как голодали в Верхнем.

Казалось, вся Индия бросила свои дома и вышла на дорогу: так много нищих было на Большом Колесном Пути.

Лела шла через деревни. Целые семьи умирали на порогах затихших домов. Лела видела ребра, обтянутые кожей, лихорадящие глаза, почерневшие веки… Крестьянские ребята бродили по лесу, жевали траву, листья, молодые побеги бамбука. Третий месяц без хлеба, все запасы вышли, крестьяне умирали.

Трупы плыли по реке, скоплялись в затонах, в изгибах и у островков огромной дельты Ганга, гнили под солнцем, отравляли воздух и воду. Ядовитые миазмы рождались в устье Ганга, и холера, страшная гостья, снова, как несколько лет назад, начинала шагать по полям Индии.

Страшный торг увидела Лела на площади у одного большого селения. Крестьянские женщины вывели на базар своих детей. Доведенные голодом до отчаяния, матери продавали их в неволю. Афганские купцы бродили меж рядов, присматривались, ощупывали детям худые руки, спины, недовольно цокали языками.

— Плохой товар!.. Совсем плохой товар!.. Они умрут в дороге!.. — сердились купцы.

Лела шла дальше. Никто больше не подавал ей хлеба. Она искала съедобных плодов в лесу, откапывала в земле клубни дикого ямса.[5] Сил у нее становилось всё меньше, она едва тащилась. «Дойду ли?» — думала девочка.

В одной деревне она долго искала ночлега. Дома были тихи, прорезы окон забиты. В одном доме, на самом краю деревни, Лела услышала слабый стон, какое-то движение…

Она перешагнула порог.

Очаг был пуст, на глиняном полу валялись черепки, обломки. Людей в доме не было. Две маленькие зеленые обезьянки возились в углу, над очагом. Повиснув на медных прутьях, обезьянки кидали друг в друга пучками соломы. Они были злы, как люди: им тоже нечего было есть. Все плоды, все корни, всю съедобную кору в лесу давно ободрали люди. Одна, сердито заворчав, швырнула в Лелу глиняным черепком. Кругом был мусор, запустенье, смерть. Здесь нечего было делать. Лела хотела уйти. Снова слабый стон донесся до нее, едва слышный голос… Ворох соломы в углу зашевелился, голова ребенка поднялась из него.

Потухшие глаза глядели на Лелу, глаза мертвеца, глубоко запавшие на темном личике ребенка. Голова качнулась на слабой шейке и снова опустилась, — у ребенка не было сил. Лела подошла. Это был маленький мальчик, лет шести или семи. Лела подняла мальчика, — связка сухих костей, он был легче кролика.

Лела уложила ребенка на скамью.

— Кто ты, сестричка? — спросил мальчик.

Больше он ничего не мог сказать. Лела растерла в пальцах немного мягкой съедобной коры, попыталась накормить его. Мальчик с усилием проглотил щепотку и сразу отдал обратно. Он уже не мог есть.

Лела нашла воду в глиняном ведерке, смочила ребенку губы. Полежав, он начал говорить, торопясь, едва слышным, слабым голосом.

Они все умерли с голоду, все, кто был с ним в хижине… Мать, старший брат, две младшие сестренки, отец… Он плакал первое время, когда остался один, потом замолчал. Он лежал в углу на соломе и смотрел в прорез окна. Сколько дней прошло так, — он не знает. Змеи шуршали в соломе, но змеи не трогали его, так тихо он лежал. Теперь ему недолго осталось ждать, — он умрет, как умерли его сестры, его отец и брат…

— Нет, нет! — сказала Лела. Сердце у нее болезненно сжалось.

Она подмела пол в хижине, убрала черепки, прогнала обезьянок. Отощавшие, злые, они могли обидеть ребенка. Потом снова взяла мальчика на руки, усадила его на порог. Она принесла ему свежей травы, цветов.

Мальчик слабо улыбнулся ей, перебрал травинки тоненькими пальцами.

— Иди, сестричка! — сказал мальчик. — Иди, куда идешь.

— Я возьму тебя с собой! — с жаром сказала Лела. Слезы подступили ей к сердцу. — Я возьму тебя с собой, мы пойдем вместе… Мы достанем хлеба.

Мальчик слабо качнул головой.

— Я не могу итти, — сказал мальчик.

— Я понесу тебя на руках!

— Нет! — Мальчик качал головой. — Иди, сестричка! — сказал он. — Одна ты дойдешь как-нибудь… А я уж останусь здесь.

Он был прав. Ничто не могло уже спасти мальчика, — даже если бы она достала для него хлеба.

— Ты боса, сестричка? Возьми сандалии моего брата, вон там, под скамьей… Так тебе легче будет итти.

Ребенок приник головой к бамбуковому косяку двери и замолчал. Леле показалось, что он дремлет. Но когда, час спустя, она окликнула его, мальчик не пошевелился. Он так и умер с открытыми глазами.

Лела простилась с ним и пошла дальше.

С каждым днем итти становилось всё тяжелее. Всё чаще садилась девочка на землю и сидела подолгу, смотрела на берег, на великую реку. Она уже не всегда понимала, куда она идет и зачем.

Саибы проезжали мимо, в легких двуколках, на арабских скакунах. Они ни на кого не глядели, у них были недобрые, надменные лица, точно вся эта страна, и не только земля, но и воздух и небо над нею принадлежали им. Точно вся Индия, всё золото Индии, и земля, и люди, и шелк, и рис, и жемчуг, — всё принадлежало им.

«Весь мир принадлежит нам! — словно говорили эти надменные лица. — А вы — грязные индусы, рабы!.. Ваше дело — носить нас на носилках, нянчить наших детей, сажать для нас рис, растить хлопок, копать землю, погонять верблюдов, петь, просить милостыню и подыхать с голоду…»

Лела нашла на дороге брошенный кем-то недоеденный початок кукурузы и съела его весь, с зернами и со стержнем. Она научилась отличать съедобных муравьев от ядовитых, подбирала их в ладонь и ела. На сердце у нее было тяжело, ее мутило от голода, ноги дрожали.

Так она брела еще день, еще два… Как во сне, шла она мимо большого пруда, зеленой ограды какого-то сада. Лела не знала, что это уже окрестности Калькутты.

У зеленой ограды она остановилась. Сад был прекрасен: прозрачный бассейн, цветы, зеленая листва платанов. Большой белый дом прятался в тени деревьев. На скамье у ограды сидел мальчик, — нарядный, в белой куртке с атласным синим воротником. Но то, что мальчик держал в руках, было прекраснее и сада, и цветов, и фонтанов. Лела впилась глазами в руку мальчика. Он ел сандвич: большой кусок холодного мяса между двумя пухлыми ломтями хлеба.

— Дай! — сказала Лела. Она забыла наставление кансамаха.

Мальчик обернулся и вскрикнул от испуга. Он увидел глаза Лелы.

— Бери! — сказал мальчик. Он отдал ей и хлеб и мясо. Потом побежал в дом и вынес большой кусок пирога.

— Еще! — сказала Лела. — Я очень голодна.

Мальчик кивнул головой.

— Индусы всегда голодны, — сказал мальчик. Он принес ей еще пирога.

— Теперь уснуть, — сказала Лела.

В саду за оградой была тень. Лела перелезла через ограду, легла в тени и тотчас уснула.

Мальчик побежал в дом.

— Мама, у нас в саду лежит девочка, — сказал мальчик. — Большая, красивая, только очень худая. Нельзя ли оставить ее у нас?

Миссис Пембертон вышла в сад.

— Ты так добр, Фредди, ты всех жалеешь! — сказала миссис Пембертон.

Она разбудила и внимательно осмотрела девочку.

Живописные лохмотья вместо платья, пышные косы, белое сари, упавшее на смуглый правильный лоб…

— Красивая девочка! — сказала миссис Пембертон.

Лела поняла всё, что ей сказала мем-саиб, и очень толково ответила. Ее взяли в дом, помощницей к няньке младшего ребенка.

Грудная Бетси целый день спала в люльке, под белой кисеей. Лела подавала теплую воду для купанья Бетси, освежала глиняный пол ароматной эссенцией, дергала шнур большого веера, укрепленного над люлькой, когда нянька и кормилица засыпали.

Лела была ловка, смышлена. Скоро ей надели кружевной передник и приставили к парадным комнатам.

Хозяин, мистер Пембертон, был высокий носатый человек с громовым голосом и тяжелой походкой. Весь день, топоча, он ходил взад и вперед по кабинету и громко диктовал писцам деловые письма.

— Рис, рис, рис, — слышала Лела. — Пятьсот мешков риса в Бристоль, две тысячи в Копенгаген.

Мистер Пембертон торговал рисом, бенгальским рисом, лучшим в мире. Суда, груженные индийским рисом, отходили во все европейские порты.

— Сто тысяч центнеров продано в прошлом году, — слышала Лела, — сто двадцать пять тысяч в нынешнем…

Половину Бенгала можно было бы накормить тем рисом, который вывозил хозяин.

Вокруг дома ходили голодные люди, у ограды останавливались нищие. Они просили хлеба. Хозяйка была добра, она подавала нищим. Хозяин качал головой.

— Индусы всегда голодны, — говорил хозяин.

Скоро хозяйскому мальчику привезли в подарок куклу из Бомбея. Увидев куклу, Лела побльднела: тот самый старик! Кукла-факир, искусно сшитая из шелковых тряпок. Высокая шапка, крючковатый нос, пестрые лохмотья… Когда куклу дергали за шнурок, факир поднимал руку.

Фредди был счастлив. Лела две ночи не спала. Страшный старик с поднятой рукой стоял у нее перед глазами. Она встала ночью, пробралась в детскую, взяла куклу и унесла ее в сад. Здесь она спряталась в дальний угол, оторвала кукле-факиру руки, ноги, голову и закопала в разных местах. Ее поймали в саду и привели к хозяину.

Фредди катался по полу и орал:

— Моя кукла!.. Моя кукла!.. — Все слуги собрались в хозяйские комнаты. Хозяйка громко негодовала. Хозяин вышел в столовую в халате. Он брезгливо морщился: Лела украла куклу молодого саиба!.. Она посягнула на вещь, принадлежащую британскому подданному…

В то же утро Лелу свели в тюрьму.

Глава шестая

ДЖЕЛХАНА

Весь первый день Лела просидела в углу тюремного двора, на раскаленных от солнца каменных плитах, у стены, прикрывшись платком, не смея глядеть на то, что происходит вокруг.

«Джелхана!.. Неволя!.. — думала Лела, глотая слезы. — Теперь меня никогда не отпустят к отцу».

Она слышала стоны, шорох; кто-то проходил мимо, кто-то толкнул ее и прошептал оскорбительное слово. Лела не шевельнулась.

— Сними с меня сари! — услышала она подле себя чей-то голос.

Рядом с нею, у стены скорчились две женских фигуры под белыми платками. Одна из женщин громко стонала.

Лела сдернула платок с лица соседки.

Она увидела сидящую на корточках растрепанную молодую женщину со сведенными к груди руками. Кисти рук у женщины были зажаты двумя деревянными дощечками и крепко обвиты веревкой. Забитые в дощечки гвозди проходили насквозь через суставы. Из распухших пальцев сочилась темная кровь.

— Что это? — испуганно спросила Лела.

— Колодки, — ответила женщина.

Вторая женщина, повидимому мать первой, тоже зашевелилась.

— Посмотри!

Она показала Леле свои руки: почерневшие суставы, обнаженное до костей гниющее мясо.

— С меня только вчера сняли колодки! — сказала женщина.

— За что их надели на тебя? — спросила Лела.

— За то, что мы ткали шерсть. Мы родом из Бихара, а у нас в селениях ткут такую тонкую шерсть, какую не умеют ткать саибы.

— Саибы не позволяют нам ткать шерсть на наших станках, — сказала вторая ткачиха. — Нас будут судить. Если судья добрый, — велит отрубить пальцы на одной руке. А если злой, — отрубит на обеих. Судья ведь тоже саиб.

Ужас охватил Лелу, она не знала, что сказать.

Тут раздались голоса. Вошли двое людей. Женщины замолчали.

Один из вошедших, рослый афганец в зеленой чалме, в больших серьгах, оглядел двор. Все притихли.

— Вот этого! — указал ему низенький саиб в белом пробковом шлеме, с недобрым бритым лицом. Он указал на скорчившегося у стены пожилого индуса в белом поварском колпаке, в полосатой тряпке вокруг бедер.

Это был баберчи — повар.

Афганец вытащил индуса на середину двора.

Повар побелел и затрясся.

— Бедный Рунбар! — сказала старшая ткачиха.

Два тюремщика подошли на помощь к афганцу. Все трое потащили индуса куда-то за глиняную ограду, в угол двора.

Маленький саиб бегал и распоряжался.

— Кирпичи! — приказывал маленький саиб.

Один из тюремщиков пробежал по двору с раскаленными кирпичами.

— О-о!.. — Ужасный вой понесся из-за ограды.

— Я посажу тебе мехтара, нечистого, на живот! — резким голосом кричал маленький саиб.

По двору, подталкивая, провели мальчишку в коричневой повязке, с короткой метелкой за поясом. Это был мехтар, метельщик улиц.

— Ай-ай!.. Какое бесчестие! — закричали женщины. — Метельщик улиц коснется его тела!.. Бедный повар, он потеряет свою касту…

— Где пояс Гордон-саиба? — кричал за оградой маленький саиб.

Повар только стонал в ответ.

— У его хозяина, Гордон-саиба, пропал шелковый пояс, — объяснила младшая ткачиха. — Второй день мучают бедного Рунбара, хотят дознаться, не он ли взял пояс.

— Мешки! — приказал саиб афганцу.

Афганец пронес по двору два длинных мешка, скрепленных вместе и похожих на гигантские кожаные шаровары. Что-то живое билось в мешках, ворочалось и визжало.

— Крысы! — расширив глаза, сказала Леле младшая ткачиха.

— О-о!.. О-о!.. — Снова ужасный вой послышался за оградой. Мешки, набитые голодными крысами, натянули старику на ноги.

— Отпустите! — вопил повар.

— Где пояс Гордон-саиба?..

— Не знаю, клянусь, не знаю!.. — хрипел индус.

Мешки ходили, как живые. Крысы, с визгом облепив ноги бедного повара, терзали его тело.

Скоро стоны за оградой затихли. Повара протащили за ноги через весь двор. Он потерял сознание.

Маленький саиб обошел заключенных. Люди стояли под солнцем долгие часы без пищи. У одного руки были скручены веревкой за спиной и к рукам подвешена тяжелая гиря. У другого веревка стягивала всё тело, крепко прихватывая левую ногу. Он стоял на правой ноте, согнувшись, с кладью кирпичей на пояснице. На обнаженной спине у него запеклись раны от солнечных ожогов. Третий, самый крайний, висел, привязанный за руки к поперечному брусу. Свесив голову набок, он часто-часто дышал и изредка дергался, словно в судороге.

— Третий день им не дают воды, — сказала старшая ткачиха. — Это крестьяне, не заплатившие налога.

Маленький саиб обошел всех. Он велел посыпать солью спины самым упорным и ушел.

«Скоро придут и за мной», — думала Лела. Она ждала до вечера. Но солнце зашло, и никто о ней не вспомнил.

— Сиди тихо, девушка! — сказала ей ткачиха. Может быть, маленький саиб не так скоро вспомнит о тебе.

Лела быстро изучила свою тюрьму. Скоро она знала все ее закоулки, места пыток, подвалы и глубокую нишу за решеткой, в толстой стене, где лежали больные.

Один заключенный с первых дней привлек ее внимание. Он сидел в углу двора один, отделенный от всех невысокой глиняной оградой; сидел на корточках, равномерно покачиваясь взад и вперед, и тихо тянул одну и ту же ноту, не то мычал, не то пел без слов, точно немой. На лбу у него, из-под белой тряпки, которой была повязана голова, виднелись три поперечные черные стрелы.

«Неприкасаемый!» — поняла Лела.

Никто не подходил к заключенному. Метельщики улиц — мехтары низкой касты, — кожевники-чамары, пахнущие кожей убитых животных и потому тоже нечистые, даже люди касты «пасси» — чистильщики выгребных ям, — и те не смели коснуться его. Он был пария — человек самой низшей из всех каст Индии. Он не имел права напиться воды из общего арыка. Сторожа далеко обходили его, чтобы невзначай не коснуться краем одежды. Коснувшись парии, человек тотчас становился таким же парией. Хлеб ему кидали издали.

Даже дыхание парии считалось нечистым.

Пария казался немым. Он сидел молча, равномерно качаясь взад и вперед.

Лела внимательно присматривалась к немому. Что-то в его лице показалось ей знакомо. Где она видела этого человека? Слегка тронутые оспой худые щеки и взгляд серых глаз, быстрый взгляд, которым заключенный как-то раз неожиданно зорко обвел тюремный двор!..

Глядел ли он на нее? Нет, не глядел. И всё же Лела чувствовала, что он всё видит и всё замечает.

Девочка плохо спала по ночам: всё увиденное за день терзало ее воображение ночью. Как-то раз, устав лежать без сна на холодных каменных плитах, Лела встала и пошла вдоль стены. Она явственно услышала голоса за глиняной оградой неприкасаемого. Лела тихонько заглянула за ограду.

Человек пятнадцать сидели вокруг парии, тесно сгрудившись на небольшом пространстве. Все слушали неприкасаемого.

— Ворон принес мне вести с воли, — глухо говорил пария, и Лела вздрогнула, услышав его голос. — … Узники, будьте готовы… Скоро раскроются тюрьмы!

Этот чуть хриплый, точно слегка простуженный голос! Лела прикрыла глаза, воспоминание ослепило ее… Высокие черные ели, колокол на перекладине, хижина в горах и молодой путник, принесший ее матери вести из Барракпура.

«Чандра-Синг!» — едва не вскрикнула Лела.

— Власти саибов приходит конец… Коршуны кричат о том в небе, вороны каркают на кладбищах. Вся Индия поднимается, чтобы навсегда прогнать демона-притеснителя со своих полей.

— Слушайте, слушайте! — Все сдвинулись тесным кругом, люди боялись шелохнуться, боялись проронить слово.

— Мечи махраттов уже поднялись. Поднимаются копья раджпутов, полумесяц мусульман!.. За рекою Сатледж раскрываются тюрьмы… Двадцать тысяч заключенных по единому слову возьмутся за оружие. Ждите знака, узники!.. Теперь уже скоро!..

— Скоро, скоро! — нестройные голоса подхватили слова Чандра-Синга.

— Скоро мы погоним злого демона из наших городов и деревень!..

Лела не слушала больше. Она тихонько ушла к себе. Утром снова подошла к глиняной ограде парии. Чандра-Синг качался взад и вперед, сидя на скрещенных ногах, глаза его были полузакрыты.

— Чандра-Синг! — тихонько позвала Лела.

Неприкасаемый вздрогнул, но век не поднял…

— Чандра-Синг, ты помнишь Батму-Севани? — спросила Лела.

Неприкасаемый открыл глаза.

— Я ее дочь, — сказала Лела.

— Где Батма? — быстро спросил Чандра-Синг.

— Умерла. Я пришла сюда издалека, Большим Колесным Путем. Я ищу отца.

— Твой отец уже ушел отсюда.

— Где он? — спросила Лела.

— До Дели далек путь, — загадочно ответил ей Чандра старой пословицей индусов.

— Как мне найти его, Чандра-Синг?

— Я скоро буду там, где он.

— Возьми меня с собой, Чандра!

Чандра-Синг помолчал.

— Ты слыхала, о чем я говорил с людьми ночью? — спросил Чандра-Синг.

— Слыхала, — ответила Лела.

— Что ты мне скажешь в ответ?

Лела вынула из-под женского платка небольшой изогнутый кинжал — подарок матери.

— Мне еще немного лет, Чандра, — сказала Лела. — Но руки у меня сильные и удар верный.

Чандра-Синг вгляделся в ее упрямое лицо, в потемневшие от внутреннего жара глаза.

— Да, — сказал Чандра-Синг. — Ты — дочь нашего Панди.

Тяжелые шаги послышались позади них.

— Спрячь кинжал! — быстро сказал Чандра-Синг.

Лела оглянулась.

Два тюремщика несли по двору кадку с водой.

Лела тотчас сунула обратно свой кинжал. От ее торопливого движения белый платок соскользнул на плечи, обнажив лоб и волосы.

— О-о! — вдруг сказал Чандра-Синг и замолчал, точно ему что-то перехватило дыхание. Он увидел белый трехконечный знак на лбу Лелы.

Краска прилила к смуглым щекам девушки.

Лела сказала:

— Да, я низкорожденная.

Она натянула до самых глаз узорную кайму платка.

— Кто видит этот знак, гонит меня прочь, — покорно сказала Лела. — И ты… — она не договорила.

— Никто не гонит тебя, девушка! — торопливо сказал Чандра-Синг. — Нет, нет!.. Ты — дочь моего друга.

И он улыбнулся ей неожиданной доброй улыбкой.

— Не бойся ничего, Лела. Я уведу тебя отсюда.

* * *

С того дня Лела стала более спокойна. Пембертоны, должно быть, забыли о ней. Маленький саиб, проходя по двору джелханы, даже не глядел в ее сторону. Чандра-Синг обещал ей избавление от тюрьмы. Лела снова вспомнила свои песни.

По вечерам, усевшись у стены, на остывающих от дневного жара каменных плитах, она тихонько пела:

Белым сари прикрою лоб,

Белым сари закутаю плечи.

Труден мой путь, долог мой путь,

Далек мой путь до Дели.

Глава седьмая

ГЛАВНЫЙ ПАНДИ

Полковник Гаррис был встревожен. Он застал у себя в солдатских линиях незнакомого человека. Все замолчали, когда Гаррис вошел в помещение артиллеристов. Он увидел замешательство на лицах. Чужой стоял вполоборота и не повернулся к полковнику. Он был грязен, хмур и не отвечал на вопросы. Гаррис велел задержать бродягу.

Полковник шел к себе большими шагами, через всю военную станцию. Только что зашло солнце; земля, накалившаяся за день, жгла ему ступни сквозь тонкие подошвы сандалий.

Крытый водоем, за ним бамбуковая роща и круглые каменные строения, где хранится оружие солдат, отдельно от жилых помещений. А там, дальше, широкая платановая аллея, нарядные офицерские дома по обеим ее сторонам. Полковник шагал не глядя, ему давно надоели и эта аллея, и роща, и дома.

«Что означал этот неожиданный визит? Нехватало еще неприятностей у себя в полку».

Гаррис был в дурном расположении духа. Не вовремя он затеял забирать свою дочь Дженни из спокойного пансиона в Лондоне и переправлять ее в Индию.

Капитан Генри Бедфорд, старый друг полковника по индийской службе, обещал, возвращаясь из Англии после отпуска, взять Дженни с собой. Как теперь предупредить Генри? Писать уже поздно, письмо в Лондон идет три месяца. А Генри собирался отплыть в середине марта.

Везти сейчас с собой в Центральную Индию, в это пекло, двенадцатилетнюю девочку — какое безумие!.. Нет, Индия в настоящий момент не место для женщин и детей. Мы не знаем, что с нами самими будет завтра.

Гаррис на ходу нервно закурил сигару. Он снова возвращался мыслями к недавним тревожным событиям…

Всё началось с Барракпура. Точно вспышка молнии при ясном небе! Два полка на ученье вдруг отказались принять вновь розданные патроны. Кто-то сказал сипаям, что бумага, в которую завернуты патроны, смазана запрещенным жиром, — не то свиным, не то коровьим.

— Жир священной коровы! — кричали индусы. — Мы не можем его коснуться. Отцы и деды повелели нам почитать корову и не убивать ее ни для жира, ни для мяса… Коснувшись патрона, мы потеряем касту!..

— Сало поганой свиньи! — волновались мусульмане. — Коран запретил мусульманину осквернять себя прикосновением к нечистому животному… Мы не изменим вере отцов и дедов!

Дело обернулось серьезнее, чем можно было ожидать: туземный солдат Панди стрелял в британского офицера.

Два туземных полка пришлось расформировать. И теперь разоруженные сипаи разбрелись по всей стране, мутят народ на военных станциях…

Ружейный ствол блеснул среди перистой листвы. У крытого водоема — каменная будка и часовой.

— Всё ли спокойно на посту?

— Всё спокойно, полковник-саиб.

«Спокойно»? А третьего дня лейтенант Франк принес ему хлебец с таинственным узором, обнаруженный в третьей роте. Эти хлебцы путешествуют из полка в полк, из деревни в деревню. Что она значит, эта условная весть? Если спросить Лалл-Синга, своего наика, туземного капрала, он улыбнется, как дитя, и скажет, что никогда в жизней не видел никаких хлебцев с узором, ни отец его, ни дед и что Гаррис-саибу, должно быть, почудилось или дьявол нашептал, — будь его нечистое имя трижды проклято среди людей!

— С благословения божьего, Гаррис-саиб, с благословения божьего, у меня в роте всё спокойно!

«Всё спокойно»? А на соседней станции вот уже две ночи подряд горят офицерские дома. По всему Верхнему Бенгалу офицеры второй месяц спят с пистолетами под подушкой. Туземные линии[6] по ночам гудят, как растревоженные ульи…

Полковник швырнул сигару. Дома, в Англии, еще ничего не знают: письма в Лондон идут слишком долго. И Бедфорд с Дженни, быть может, уже плывут в Индию.

Луна взошла. Она осветила круглое каменное здание, полуприкрытое большими лапчатыми листьями банановых деревьев. Склад оружия, и туземная стража у склада.

Кто дежурный? В свете луны полковник разглядел круглое веселое лицо Лалл-Синга, своего туземного капрала.

— Всё спокойно на посту?

— Всё спокойно, полковник-саиб!

«Всё спокойно» и эта улыбка, за которую полковнику хочется ударить Лалл-Синга в челюсть.

— Доброй ночи, Лалл-Синг!..

— Доброй ночи, полковник-саиб!..

Полковник вышел на главную аллею. Справа, за деревьями, светились большие окна офицерского собрания. Там молодые офицеры, ошалевшие от дневной жары, пьют ром, пальмовую водку, играют в карты. Духота, скука!.. Сегодня в собрании ждут новостей: обещал приехать Ходсон. У Вильяма Ходсона всегда есть какие-нибудь особенные новости.

Но полковник свернул к своему дому. В собрание — потом. Сперва надо допросить бродягу, пойманного сегодня. Полковник велел джемадару — туземному лейтенанту — привести человека к нему в бенгало.

Вестовой принес светильник и поставил на стол. Всколыхнулась тростниковая занавеска веранды, мошкара тучами зароилась вокруг света.

Полковник сбросил китель — жарко. Сел в плетеное кресло-качалку и, оттолкнувшись ногой, слегка раскачал кресло.

— Ввести! — приказал полковник.

Индуса ввели. Стража встала по бокам двери.

— Имя!

Человек невнятно пробормотал что-то, не разжимая губ. Он смотрел куда-то вбок с бесстрастным, тупым выражением.

— Откуда идешь?

Опять невнятное бормотание и тупой, непонимающий взгляд.

Чалма у человека была завязана, как у мусульманина, узлом с правой стороны, но из-под мусульманской чалмы виднелись длинные волосы индуса.

— Мусульманин? — спросил полковник.

Человек отрицательно мотнул головой.

— Индуист?

Опять неясное бормотание.

— Патан? Перс? — полковник терял терпение.

— Нет.

— Кто же? Говори! — крикнул полковник.

— Земледелец с гор, — равнодушно сказал человек. Он указал рукой куда-то на север.

Услышав этот голос, глухой, невнятный, полковник насторожился. Человек говорил на языке урду, — на этом языке говорят по всей Верхней Индии. Но что-то в его произношении было необычно, — Гаррис не мог уловить, что именно.

Он внимательно вгляделся в индуса.

Тот осторожно перевел взгляд, и на секунду они встретились глазами, — индус и полковник, — точно померились силами. Дерзкая усмешка блеснула в глазах индуса, он отвел глаза.

«Опасный дьявол!» — подумал полковник.

— Откуда идешь? — еще раз резко спросил Гаррис.

— Издалека! — Всё тот же неопределенный кивок куда-то на север.

— Пенджаб?

Человек неохотно мотнул головой:

— Да. Панчанада.

И снова полковник насторожился.

Человек сказал не «Пенджаб», как говорят персы и коренные жители Пятиречья, а «Панчанада», то есть «Страна Пяти Рек». Так называют Пятиречье индусы северо-западной Индии, живущие по соседству с Пенджабом.

«Раджпутана!..» — подумал полковник.

В том, как индус стоял, вытянувшись, у косяка двери, полковник узнавал привычную манеру солдата. Высок, статен, широк в плечах, — таких крестьян набирали в Синде, в Раджпутане, по всей Верхней Индии. Они обычно дюйма на два выше ростом, чем солдаты-европейцы, ловки на ученье, выносливы в походе и очень хороши на парадах.

А эта непонятная смесь одежды: чалма, крестьянская патка, безрукавка и грязные лохмотья на бедрах!.. Гаррис готов был бы поклясться, что это — потерявшие цвет и форму обрывки солдатских панталон.

— Обыскать! — сказал полковник.

Голая волосатая грудь под безрукавкой, жалкая крестьянская сумка за плечами.

— Ничего! — сказал джемадар.

Человек улыбался, смотря в сторону.

И вдруг Гаррис остановил раскачавшееся кресло.

— Дай мне сумку! — сказал он.

Сумка была пуста, несколько сухих хлебных крошек на дне, и ничего больше. Но полковник выдернул перевязывавшую ее полоску кожи и поднял над головой.

— Сипай! Беглый сипай!

Полоска кожи была ремешком от солдатского подсумка.

На какую-то долю секунды лицо человека изменилось: стало опасливым, настороженным. И опять это притворно-тупое выражение.

— Какого полка? — кричал полковник.

Человек молчал.

— Я тебя повешу, мерзавца! Зачем ты пришел ко мне в линии?

— Земляков повидать.

Незнакомец смотрел теперь прямо в лицо полковнику и, не скрываясь, широко, откровенно улыбался, показывая странно укороченные, точно стертые железом передние зубы.

Полковник Гаррис соскочил со своего кресла.

«Зубы!..» — Какое-то неясное воспоминание шевельнулось в сознании Гарриса. Где это он слышал недавно: «зубы, перетертые веревкой»?.. Но мысль так и ускользнула, не успев стать ясной ему самому.

Гаррис махнул рукой джемадару.

— Уведи…

— Слушаю, полковник-саиб!

— Двойную стражу, — сказал полковник. — Отвечаешь ты!

— Слушаю, полковник-саиб!

Еще не поздно было идти в дом офицерского собрания. Полковник натянул свежий китель. «Завтра допрошу еще раз», — решил он.

Ходсон уже был в большой гостиной собрания.

Его знали во всем Пенджабе, от Пешавара до Лагора. Длинный, худой, узкоплечий, «тощий саиб», как называли его индусы, офицер Ост-Индской компании Ходсон исходил на своем быстроходном верблюде все дороги Верхней Индии.

— Верблюд мой крив, зато я хорошо вижу на оба глаза, — говорил Ходсон.

Он всегда привозил самые свежие новости.

Перед Ходсоном поставили стакан крепкой пальмовой водки, офицеры бросили карты, все слушали гостя.

— Не явный враг страшен, а тайный! — говорил Ходсон, неторопливо оглядывая собеседников зоркими светлыми глазами. — Знаете ли вы, джентльмены, что в Индии с начала этого года уже идет война? Война тайная, творимая сотнями невидимых рук. Кто видел хлебец, который переносят из селения в селение? Он путешествует с непонятной быстротой. Сегодня знают шесть деревень, завтра — сто. Мои люди пробовали крошить эти хлебцы, резать их на куски, размешивать в воде, — ничего. Мы не смогли разгадать их язык.

— Уж если вы не смогли, дорогой Ходсон, значит, никто не сможет!..

Гаррис развел руками.

— Да. Если не я, значит никто, — снисходительно подтвердил Ходсон. — Я расставил моих людей по базарам, молельням, по баням и торговым местам. Я нашел одного факира в Нуэирабаде. Замечательный факир! Старик не мылся с самого рождения — лет шестьдесят — и не стриг волос и ногтей на руках и ногах. Он спал на досках, утыканных острыми гвоздями, и в праздники подвешивался на несколько часов к столбу над жаровней с пылающими углями. Народ ходил смотреть на него и дивился его святости. За десять рупий старик принес мне целую груду перехваченных писем. Но я не смог прочесть ни одного. Непонятный восточный шифр, таинственные намеки, иносказания. «Закрытые глаза Вишну… Языки пламени над жертвенной чашей… Тысячерукая Кали, богиня мести…» Сам сатана сломит ногу в этой индийской чертовщине!..

Ходсон потянулся к водке, глотнул.

— Я поймал несколько душителей детей, сжигателей вдов. Но это всё пустяки. Старая Индия. Опасность в другом, джентльмены. Новая Индия страшна — та, которая идет на смену старой. Не изуверства фанатиков бояться надо нам в этой стране, а восстания народного.

Что-то похожее на легкий озноб прошло по спине Гарриса. Он отставил от себя стакан с ромом.

— Война уже идет. Уже льется кровь, — продолжал Ходсон. — Тайный сговор среди крестьян, условные знаки идут от деревни к деревне, сипаи шепчут непонятные слова, назначают сроки… О, этот тайный сговор, эта круговая порука, которой связаны все, кто идет против нас! О нем и представления не имеют в Европе… Надо разбить этот сговор!

— Попробуйте! — предложил Гаррис.

— Мусульман натравить на индусов. Пускай дерутся между собой, — усмехнулся лейтенант Франк.

— Старый способ, — спокойно сказал Ходсон. — Но он не всегда действителен. Борясь с нами, они стараются действовать сообща, мусульмане и индусы. «Бхай банд» называется это у них, — «братья одного дыхания»…

Маленькой нервной рукой Ходсон начертил на столе круг и замкнул его крепким решительным движением:

— Бхай банд!.. Брат за брата!.. Круговая порука!.. На пытку идут, на казнь, а друг друга не выдают. Да вот, вспомните хоть эту историю в Барракпуре. Один сипай стрелял, другой покрывал, а третий весь полк призывал к неповиновению. И все трое назвались одним именем: Панди. Один — Мунгал-Панди, второй — Инсур-Панди, а третий — Баджонат-Панди. Поди разбери, кто главный зачинщик. В каждом полку не меньше десятка Панди, как у нас Джонсонов или Джэксонов. Панди — родовое индусское имя. Да вот странно: взяли троих Панди, а повесили только двоих. Третий исчез неизвестно куда. Произошла какая-то индусская путаница: кажется, казнили какого-то другого Панди, не того, кого надо было, или кто-то за него добровольно пошел на казнь, — разобрать невозможно. Известно только, что этот третий Панди бежал, и может быть, он и был главный смутьян. Он зубами перетер веревку — да, да, представьте себе, претвердую веревку из пальмовых волокон! — и бежал. И теперь ходит по деревням, по военным станциям, мутит райотов, солдат… Говорят, его только дней пять назад видели в Мируте. Каналью легко узнать по зубам, зубы у него…

— Зубы!

Легкий плетеный стул полетел в угол. Полковник Гаррис вдруг стремительно сорвался с места и побежал к двери.

— Что случилось, полковник?

Гаррис не отвечал.

— Это он!.. Панди!.. Главный Панди! — бормотал полковник, сбегая со ступенек террасы.

Задыхаясь, он бежал к солдатским линиям. Сержант-англичанин выскочил к нему навстречу.

— Джонсон!..

— Да, сэр!..

— Скорее, Джонсон!.. Ведите ко мне этого бродягу!

— С вашего позволения, сэр… Я хотел доложить сэр…

Испуганный сержант едва шевелил губами.

— Потом доложите. Ведите мерзавца сюда…

— Он убежал, сэр!..

— Убежал?! — Кровь бросилась полковнику в лицо. Он схватился за пистолет. — Как он смог?.. А стража?.. Джемадара сюда!.. Застрелю джемадара!..

— Вся туземная стража убежала вместе с ним, сэр.

— И стража? Будь я проклят!.. — Гаррис расстегнул ворот кителя: он задыхался от ярости.

— Усильте посты! — приказал он. — И пригласите ко мне капитана Ходсона.

Глава восьмая

КРАСНЫЙ ЛОТОС

— Дорогу саибу!.. Могущественному саибу!..

Деревня открылась сразу, как это бывает в Индии, заросли бамбука незаметно сменились бамбуковыми кольями, натыканными в землю вокруг загородок для скота. Крытые потемневшей соломой дома обступили лесную поляну.

— Дорогу саибу!.. Могущественному саибу!.. — Слуга бежал впереди, вровень с конем.

Ходсон привстал на своей одноколке.

— Саиб, саиб! — Ребятишки убегали прочь, увидев офицерскую упряжку.

Смуглый англо-индус в белом парусиновом костюме вышел Ходсону навстречу. Это был мистер Форстер, английский коллектор. Он только недавно обосновался здесь, в глухой деревне Доаба.

Ходсон велел собрать крестьян у круглого пруда, на деревенской площади.

В двух словах он объяснил коллектору, в чем дело. Нужно строить новый форт. Постройка форта требует камня, а камень надо возить издалека. Нужны люди, и не только люди, — буйволы и повозки.

Ходсон вышел на площадь, к пруду.

Райоты уже собрались. Они стояли неподвижно, понурив головы, как всегда.

— Мне нужно сорок человек, — коротко сказал Ходсон. — Молодых, — не старше тридцати. С повозками и с буйволами, — по паре на каждого.

Крестьяне топтались на лугу. Они молчали, но какое-то новое выражение заметил Ходсон на их лицах.

— Доставить сегодня же, — сказал Ходсон. — Не позже вечера.

Райоты расступились, пропуская кого-то.

Старик Рунават, хранитель воды,[7] вышел вперед. Старик уперся палкой в землю, — сухую, потрескавшуюся от горячего ветра, от долгих дней без дождя.

— Зной сковал нашу землю, — сказал старик, — как в твоей холодной стране, саиб, говорят люди, сковывает землю мороз. Твердым камнем стала наша земля от жестокого солнца. Ни плуг, ни мотыга не берут ее. Но скоро начнутся дожди. Небеса пошлют нам воду, смягчится земля, настанет время разбивать ее железом и сеять рис. Ты забираешь у нас людей, саиб, кто же засеет наши поля?

— Женщины остаются, — коротко сказал Ходсон. — Женщины и дети постарше.

Глаза старика печально замигали, его сухое лицо еще больше сморщилось.

— Да, саиб, — сказал старик. — Женщины впрягутся вместо буйволов в плуги. Дети на себе повезут воду на наши поля, польют и пересадят всходы риса… Да, саиб!

Он оборотил ко всем собравшимся свое лицо, строгое и болезненное.

— Саиб требует людей, — сказал сторож. — Надо дать ему людей, райоты. Саиб сильнее нас.

— Сегодня, не позже захода солнца, — повторил Ходсон.

Он услышал сдержанный ропот. В голосах была глухая угроза. Несколько коротких возгласов, и вдруг, точно по чьему-то знаку, крестьяне замолчали.

«Надеются! — понял Ходсон. — Эту ночь они надеются еще провести в деревне, в своих домах, а ночью друзья, сообщники помогут им сбежать в джунгли…»

У Ходсона был большой опыт.

— Всем, кого отберет староста, собраться у дома коллектора. Ночь проведете во дворе у Форстер-саиба, — сказал он.

Бенгало мистера Форстера стояло на холме, за деревней. Дом был большой, нарядный, с крашеной черепичной кровлей. Ходсон не пошел ночевать к Форстеру. Духота, скука, москиты под ситцевым пологом… Нет! Он велел разбить для себя палатку на лугу, у въезда в деревню.

Двое слуг раскинули палатку, поставили в ней походный столик, стул, постелили кошмы. Хозяин отпустил их движением руки. Он сел к столику.

Что-то сделано все же. Люди будут, буйволы будут. Еще один небольшой шаг вперед. Можно написать сэру Джону Лоуренсу: «Постройка форта успешно продолжается».

Ходсон достал сигару, закурил. Он отдыхал.

Кто-то осторожно подошел снаружи к полотняной стене палатки.

— Позволь войти к тебе, саиб!..

Это был слуга — класси. Класси переступил песчаный порог. Он прижал ладонь к сердцу и склонил голову в почтительном поклоне.

— Позволь обеспокоить тебя, добрый саиб!..

— Да! — нетерпеливо сказал Ходсон.

— Взгляни, саиб, что я нашел возле твоей палатки…

Он поднес на ладони к лицу Ходсона какой-то темно-красный комок.

Это был цветок, — смятый, почти раздавленный.

— Хорошо. Уйди, — сказал Ходсон.

Он бросил цветок на стол. Поглядел, расправил пальцем измятые, потемневшие по краям лепестки.

— Опять лотос! Красный болотный лотос.

Вот уже третий или четвертый раз этот странный цветок попадается ему на пути. Как тайный огненный знак, он путешествует по деревням, по военным станциям.

В туземный полк приходит посланец. Он приносит красный болотный цветок — пятилепестковый лотос. Старший офицер-туземец передает цветок младшему офицеру, тот — ближайшему сипаю. Сипай передает соседу, тот — другому, и так лотос проходит через весь полк. Молча они берут его из рук товарища, разглядывают и без единого слова передают дальше. Когда лотос попадает в руки последнего сипая, тот так же безмолвно исчезает и уносит цветок на соседнюю станцию. Там весь круг повторяется сначала.

Что они рассматривают? Форму лепестков? Их расположение? Число?.. Может быть, всё значение в цвете?.. Красный цвет — цвет огня, цвет крови. Скоро прольется кровь и всё станет красным?..

Ходсон осторожно скинул лотос со стола.

Да, он, Ходсон, знал это лучше, чем какой-либо другой англичанин в Индии. Может настать день, когда невозможное станет возможным. Когда вся Индия, все эти миллионы поднимутся в один час, и тогда — кости англичан будут белеть на солнце от Пешавара до Калькутты.

Ходсон вышел из палатки. Глухое раздражение томило его. Этот цветок!

Ночь была холодна. Слуги разложили костер. От соседнего болота тянуло сыростью.

Ходсон стоял и смотрел. Бамбук, треща, разгорался в костре.

Незнакомый человек подошел к огню, почтительно поклонился, встал у костра.

Ходсон смотрел на него. Человек был рослый, сильный. Чуть сутулясь, он стоял боком, полуотвернув лицо. Почти голый, он кутался в обрывок черного шерстяного одеяла, какие в холода носят на плечах горцы Кашмира.

Под одеялом у человека была маленькая индусская грелка — чангрис.[8] Человек отобрал из костра несколько угольков для своего чангриса.

Человек не уходил. Он стоял вполоборота к огню, пламя сбоку освещало его щеку и угол рта. Он не поворачивал головы, точно не хотел, чтобы саиб видел его лицо.

Человек что-то невнятно говорил додвалле — погонщику верблюдов.

«Больная нога… Язва у колена»… — долетело до Ходсона. Да, что-то о больной ноге верблюда.

Эта неясная речь и отвернутое лицо… Глухое раздражение начало мучить Ходсона, смутная догадка…

Человек, подошедший к костру, стоял неподвижно, всё так же полуотвернув лицо. Кажется, он улыбался. Или это пламя костра неровно играет на щеке?

Ночь была темна. Ходсон отвел взгляд от костра, и вдруг пламя, большое, сильное, полыхнуло ему в глаза, точно прямо с неба.

Большой огонь! Что-то горит, где-то совсем недалеко, за деревней.

«Да это бенгало коллектора!» — понял Ходсон.

Пламя полыхало перед ним, буйное, дикое. Длинными языками оно взмывало к небу, точно говорило: «Гляди! Вот я. Я живое!.. Я не молчу!.. Я мщу! Я отвечаю!..»

«Мы не смирились! — кричало пламя. — Всё станет красным!.. Мы не смолчим!..»

Это был ответ Ходсону на то, что было днем.

Это был ответ: восстание.

Райоты подожгли бенгало коллектора, и собранные на его дворе люди разбегались.

Топот услышал Ходсон, топот ног, бегущих в разные стороны, шум толпы, крики… Он бросился вперед.

— Панди!.. — услышал Ходсон сквозь гул. — Панди…

«Панди»? И тут всё, в одной молниеносной вспышке, разом соединилось в сознании Ходсона: красный цветок, вестник восстания, Панди — имя человека, бежавшего из петли, и этот рослый, сильный у костра… Так вот почему человек прятал рот! Это был Панди, Панди!.. Где же он?..

Ходсон вернулся к костру. Заметались слуги. Тот человек?.. Он ушел. Простыл и след его на песке, — след угольков, рассыпанных из его чангриса.

Глава девятая

ДЕЛИ, СЕРДЦЕ ИНДИИ

Восемьсот конных соваров и две тысячи пехотинцев в Мируте готовы и ждут только знака. В Аллигуре — предупреждены. В Агре — готовятся. Нана-саиб, мятежный раджа Битхурский, копит силы в Гвалиоре. Ни с юга, ни с севера, ни с востока не будет помощи саибам.

А Дели, сердце Индии? «До Дели далеко», — говорит индусская пословица.

До Дели было близко.

Лес расступился и привел Инсура на открытое место. Две знакомые пальмы, сплетшись вершинами, отмечали начало лодочной переправы. Инсур поднялся на холм.

Светлая и быстрая Джамна делилась здесь на два неравных рукава. Плавучий мост, настланный по лодкам, вел на другую сторону. Там, на другой стороне реки, из самой воды поднимались высокие стены красного камня. Это был дворец старого шаха, правителя Дели. За дворцом — белое здание европейской резиденции, а там, дальше, — дома, каналы, мусульманская мечеть, тесные улицы базара, индусские храмы и снова дома.

Большой город лежал на равнине, на другом берегу реки.

Стена подковой опоясывала город, — каменной подковой на семь с половиной миль длины, с глубокими прорезами ворот в пяти местах: Кашмирские ворота, Лагорские ворота, Кабульские ворота, Аймерские, Южные… Дорога в Кашмир, дорога в Кабул, дорога в Лагор — на север, на запад, на юг, на восток, — все дороги Срединной Азии вели через этот город.

Это был Дели — древняя столица Индии.

Там, за высокими тёмнокрасными стенами, в великолепном дворце доживал свой век бессильный и согбенный старик, Бахадур-шах, последний правитель из династии потомков Тимура. Старший сын Бахадур-шаха умер, и Ост-Индская торговая компания запретила шаху назначить наследником другого сына. Совет лондонских купцов постановил: со смертью Бахадур-шаха положить конец древней династии. Шах Дели умирал без наследника, и английский резидент терпеливо дожидался часа, когда он сможет, наконец, переехать из резиденции во дворец со своей счетной конторой.

Ауранг-Зеб, Надир-шах, жестокие завоеватели Азии, ступали по камням этого города. Персы, афганцы, махратты прошли через него. Дели когда-то назывался Индрапутрой, сыном грозного Индры, и был гордостью индусов, потом стал Шеханабадом, оплотом мусульман. Арабские и тюркские архитекторы строили его мечети, план его знаменитого дворца чертил сам шах Джехан.[9] Этот город стоял и был славен, когда Лондона еще не было на свете, а Париж был только кучкой жалких глиняных хижин на берегу безыменной реки.

После афганцев, персов, махраттов пришли британцы. Город притих. Британцы были скупы на слова и щедры на смертные приговоры. Город стал сумрачен. Заглох шум его крикливых уличных процессий, оскудели лавки базаров. И Шеханабад и Индрапутра равно стали историей. Великий город терпел британского полисмена у стен мечети и британского резидента у стен дворца.

И всё же город был велик. Он таил в себе силу.

Долго стоял Инсур на холме и смотрел. Бойницы, башни, каменные завесы от бастиона к бастиону, парапеты, отвесные скаты, рвы…

Город был велик и прекрасен. Башни его ворот глядели на все стороны света. Пушки грозили из каменных прорезов башен. В погребах Арсенала, под двойным каменным сводом, хранились запасы пороха, равных которым не было во всей Индии.

Инсур глядел на город. Он хорошо знал все его закоулки: два года его полк — Бенгальский артиллерийский — стоял здесь в казармах, у городской стены.

В этот полуденный час, час зноя и тишины, город был безмолвен, как в глухую полночь. Минареты Большой Мечети тонули в светлой от зноя голубизне; каналы сонно струили воду в ложах красного известняка; в этот час не вертелись жернова мельниц; ни одного горожанина не было видно на плавучем мосту…

Два дня тому назад, в такой же тихий час, в полдень, полисмен у Большой Мечети отодрал от мраморной стены белый лист индийской бумаги, плотный, как полотняная ткань.

«Индусы и мусульмане, вставайте! — начерчено было на листе. — Вставайте все как один, гоните чужеземцев из своей страны. Они попирают законы справедливости, они ограбили нашу родину. Поднимайтесь, молодые и старые, ученые и неученые, крестьяне и жители городов!..»

«Бойцы, опояшьтесь поясом храбрости, украсьте себя оружием, выходите на бой! Час настал! Теперь или никогда!..»

«Поднимайся, Индостан, на священную войну!.. Неси барабаны и трубы, знамена, громы и песни!.. Ты победишь, ибо даже звезды будут биться на твоей стороне!..»

Третий день солдатские помещения у северной стены гудят, как разворошенный улей:

— Восстань, о Индостан, восстань!.. Умри за родину, за веру отцов! Сварадж![10] Свадхарма![11] Бей своих врагов, добивайся свободы и, умирая, бей хорошо!

Инсур смотрел на городские стены, на притихший город. Надежные форты, бастионы, дома в бойницах, каждый дом как крепость… Восемьдесят тысяч индусов в городе и столько же мусульман. Неприступные стены, каменные ограды, пушки, несметные запасы бомб и ядер, искусные бомбардиры, стрелки, саперы, самые большие пороховые склады в Индии — и ни одного британского солдата!..

Солнце жгло. Город дремал, как в жаркой колыбели, в равнине на другом берегу.

Пушечный выстрел раздался в форту. Далеко по воде разнеслось эхо: пушка форта Селимгур с островка на реке возвестила городу полдень. Инсур вздрогнул. Он точно очнулся.

Форт Селимгур и пушки под самыми стенами дворца… В Селимгуре знают, Аллигур предупрежден, в Мируте готовы… Четыре полка своих в Мируте, из них один конный, Туземный кавалерийский, конные совары, надежда повстанцев. От Мирута до Дели кавалерии полдня пути. Инсур огляделся и сбежал с холма.

Река была быстра и глубока. Инсур легко спрыгнул с берега на мост и дважды приналег ногой на зыбкий настил из досок, точно испытывая прочность моста. Он думал о том, пройдет ли по мосту конница.

Глава десятая

НАЧАЛОСЬ

Приказ пришел ночью, с гонцом из Агры. Полковнику постучали с террасы. Гонец подал приказ в окно и ускакал.

«Туземные полки взбунтовались в Мируте и двинулись к Дели. Приказываю немедленно выступить наперерез и препятствовать переправе через реку Хиндун».

— Одна туземная рота остается в линиях, две в форту! — распорядился Гаррис. — Остальных собрать на плацу, в боевом порядке. Через час выступаем.

— Слушаю, полковник-саиб!..

Лицо Лалл-Синга, туземного капрала, расцвело счастливой улыбкой. Полковник не стал разгадывать ее значения. Пыхтя, он засовывал в каждый карман по пистолету.

К веранде подвели оседланного полковничьего коня Робинзона. Гаррис поспешил к полю, освещенному дымными факелами.

«Всего двести пятьдесят британских солдат в форту, — с тоской думал полковник. — Не меньше ста надо оставить на месте, остальных с собой. А индусов — шестьсот человек!»

Он нагнал в платановой аллее лейтенанта Франка. Лейтенант сгорбился в седле, как больной. Гаррис понял: Франк думает о том же.

Гаррис не поверил глазам: все шестьсот сипаев уже собрались на поле. У людей были возбужденные лица, однако выстроились они в образцовом порядке.

— Сипаи! — обратился к солдатам полковник. — Ваши товарищи в Мируте изменили присяге. Забыв честь и совесть, они взбунтовались против нашей королевы… Ваш долг — образумить мерзавцев!..

Полковник сделал паузу.

Солдаты молчали.

— Я надеюсь на вас, мои верные сипаи! Вы знаете хорошо, как сильны мы, саибы. Вы знаете, что мы можем, если понадобится, уставить виселицами всю дорогу от Мирута до Агры. Кто из вас хочет повиснуть на столбе непогребенным, пугая птиц и привлекая злых духов? Я уверен, вы расправитесь с бунтовщиками, как они того заслужили!..

Солдаты молчали.

Полковник повернул коня. Он подал команду: «Ш-а-а-г-о-м м-а-а-рш!» и замер, прислушиваясь.

Раздался мерный, ровный топот: сипаи двинулись.

Полковник облегченно вздохнул.

В полном боевом порядке все шестьсот человек вышли из ворот военной станции. Был второй час ночи. Восточный край неба чуть светлел, до восхода солнца было еще далеко.

Сипаи шагали молча. Разъезды британских солдат по флангам прикрывали отряд. Пушки тянулись сзади.

«Прислуга при орудиях вся туземная», — думал полковник.

В полумиле от станции дорогу пересекала небольшая речушка. Переправа через нее могла задержать отряд.

Вот уже показался изгиб дороги перед спуском к реке и небольшой лесок на ее берегу.

Кавалерийский разъезд вдруг выскочил из леса и повернул навстречу отряду.

Сипаи ускорили шаг. Они шли быстро, пожалуй, чересчур быстро… И эти странные, возбужденные лица!..

Всадники приближались. Рослый совар скакал впереди, уже видна была его белая чалма и пригнутые вперед плечи…

Гаррис, еще не видя издали ни лиц, ни мундиров, снял: «Повстанцы!..»

— Девятый полк!.. Аллигурцы!.. Мы ждали вас еще вчера! — кричал совар.

Громкие крики в ответ… Полковник оглянулся: пехота почти бегом бежала вперед.

— Стой! — крикнул он.

Люди затоптались на месте.

— Огонь!..

Ни одного выстрела.

— Огонь! — заревел полковник.

Сипаи не слушались команды.

— Лалл-Синг, сюда!

Лалл-Синг подъехал к полковнику на своем худом гнедом коньке.

— Почему они не стреляют, Лалл-Синг?

— Не взяли патронов, саиб, — сказал Лалл-Синг. Радостная улыбка расцвела на его лице.

— Сипаи, ко мне! — кричал рослый всадник в белой чалме. — Переходите к нам, аллигурцы!

Он был совсем близко. Гаррис уже отчетливо видел на нем светлосинюю форму совара. Но вместо высокого кивера на голове у человека была белая чалма, завязанная по мусульманскому обычаю.

«Магометанин? Впрочем, они сейчас все заодно: и мусульмане, и индусы… Проклятый бунтовщик!» — Полковник выстрелил.

Совар припал на мгновение к шее коня и тотчас выпрямился снова.

— Ко мне, сипаи! — кричал совар. — Мирут восстал!.. Наши конные полки идут на Дели. Все пешие и конные солдаты, все канониры, все саперы, все минеры бьются на нашей стороне!.. Конец пришел власти саибов!..

— А-ла-а! — заревели в ответ аллигурцы. Передние хлынули вперед.

— Переходите к нам, сипаи! Индусы, мусульмане, махратты! Разве мы все не братья одного дыхания?.. Разве наши отцы в деревнях не бьются вместе с нами?

— Бхай-банд! Братья!.. — подкинув ружья, ломая ряды, сипаи с радостными криками устремились вперед.

— А вы, канониры? — кричал совар. — Чего вы ждете? Чтобы полковник запорол вас на плац-параде? Чтобы саибы разорили ваши дома в деревне?

— Бхай-банд!.. Братья!.. Вперед!..

Конные канониры, обрубив постромки, с бешеным криком поскакали вперед, перегоняя пеших.

— Стой!.. Ни с места!

В ответ полетели сипайские пули.

— Огонь по саибам!.. — командовал совар. — Пушки катите к нам!..

Вся масса сипаев насела на кучку британцев, сгрудившихся вокруг брошенных орудий. Сипаи с криками перекатили пушки на свою сторону.

Британцы рассыпались вдоль дороги отстреливаясь.

Полковник кивком головы подозвал к себе Франка.

— Обратно в форт! — сказал полковник.

Лейтенант отъехал, короткая команда вполголоса, и стрелки-британцы сомкнулись вокруг обоих офицеров.

— В Аллигур, — сказал Гаррис. — Будем пробиваться обратно в Аллигур!..

Это еще было возможно. Британцы были на конях, хорошо вооружены и упорно отстреливались.

И вдруг лейтенант Франк тронул Гарриса за рукав.

— Смотрите, полковник! — сказал Франк.

Он указывал в сторону Аллигура.

Гаррис приложил к глазам подзорную трубу.

Уже рассвело, первые лучи встающего солнца легли по равнине. Гаррис разглядел какое-то движение в левой башне форта.

Самая большая пушка медленно повернулась, облачко дыма поднялось над фортом, грохот орудийного выстрела потряс воздух.

Пушка стреляла по дороге.

Пушечное ядро, не долетев, упало в лесу, за ним второе, третье.

— Это в нас! — сказал Франк.

Гаррис глядел, не отнимая от глаз подзорной трубы. Черные фигурки людей хлопотали вокруг орудий. Это Темал, должно быть, или Накхан — лучшие его солдаты, самые опытные бомбардиры! Он сам оставил их в форту.

— Изменники! — сказал Гаррис.

Пушечный снаряд упал совсем близко и разорвался, взметнув землю.

Кольцо сипаев снова смыкалось вокруг. Одна за другой, две пули, просвистев у самого уха, едва не задели полковника. Франк подъехал к нему.

— Надо уходить, — сказал Франк.

— Нет! — ответил Гаррис.

Он слышал, как часто зашлепали пули по листве соседнего дерева. Сипаи подступали ближе, он видел их лица, яростный блеск их глаз. Молодой индус пробился к полковнику из толпы. Индус был бледен.

— Беги, саиб! — сказал индус. — Они застрелят тебя. Беги!..

Полковник сжал в руке пистолет.

— Разве ты не знаешь, Мунгар, — медленно сказал он, — разве ты не знаешь, что британцы никогда не бегут?

Он в упор выстрелил в индуса.

— Напрасно, полковник, — сказал Франк. — По-моему, совет хорош. Глядите!..

Большой отряд конных выезжал из леса. В свете дни теперь уже ясно виден был широко раскинувшийся лагерь повстанцев на другом берегу реки. Позади был Аллигур. Оставалась едва приметная тропинка в джунглях и быстрые кони, которые еще могли их унести.

— Совет хорош! — повторил лейтенант Франк. Он почти насильно заставил полковника повернуть коня, и они поскакали.

За лесом раскинулось кукурузное поле, потом пошел редкий кустарник. Полковник скакал через поле наискосок.

Пуля, просвистев мимо, задела ремешок на белом шлеме полковника.

Он скакал дальше. Потом услышал, что кто-то догоняет его.

Это был Лалл-Синг.

— На этом коне тебя пристрелят, саиб, — сказал Лалл-Синг. — Возьми моего!..

Он спешился и подвел к полковнику своего худого конька.

Лалл-Синг улыбался.

Разгадывать значение этой улыбки у полковника не было времени. Он отдал индусу своего могучего пегого Робинзона, а сам вскочил на худого Лалл-Сингова коня.

— Спасибо, Лалл-Синг, — сказал полковник. Он поскакал дальше.

«Неужели эта скотина всё-таки предана мне?» — думал он.

Конь уносил его дальше через поля, незнакомой дорогой. Пушечная пальба доносилась издали, потом запахло дымом: где-то близко горели джунгли.

Британские стрелки рассеялись по полю. Франк давно отстал.

Солнце поднялось высоко, зной и жажда томили полковника.

Сколько уже часов он провел так в седле? Он не мог бы сказать.

За бамбуковыми зарослями открылась широкая мощеная дорога. Полковник гнал коня по дороге. Он увидел впереди гряду невысоких оголенных холмов, за холмами блеснула светлая полоса реки.

«Да ведь это дорога в Дели!» — узнал Гаррис.

Неужели конь унес его так далеко? Он допытался определить время по солнцу. Было уже не меньше трех часов пополудни.

Мучительно хотелось пить.

Где взять воды? Наполовину высохший пруд виднелся впереди у шоссе, — не пруд, а стоячая лужа в глинистых берегах. Напиться из лужи? Невозможно! Гаррис дал шпоры коню. Вперед!

Впереди Дели. Древняя крепость, резиденция шаха, старый укрепленный город. В Дели — сильный туземный гарнизон, прекрасные стрелки, саперы, лучшая в стране артиллерия. В Дели — несметные запасы пороху и ядер.

Неужели полковник Риплей в Дели откажет ему в батальоне стрелков, чтобы усмирить аллигурских бунтовщиков? Гаррис шпорил гнедого конька.

Облачко пыли поднялось впереди. Кто-то скакал навстречу.

В придорожном селении — тишина. Дым не струится над тростниковыми крышами. Точно деревня вдруг поднялась и ушла, — вся, до последнего человека.

Облачко пыли ближе и ближе. Встречный всадник шел карьером. Гаррис уже видел треугольник леопардовой шкуры на высокой уланской шапке и морду коня, облитую пеной.

Улан подскакал и круто осадил своего коня.

— Назад! — кричал улан. — Поворачивайте назад, полковник!

— Что такое? — спросил Гаррис, оторопев. — Что случилось?

— Дели взят, — сказал улан. — Занят восставшими полками.

Он спешился и, подбежав к пруду, жестом отчаяния погрузил в грязную воду лицо и руки.

Только тут Гаррис увидел: пятна крови на мундире, разодранный рукав.

— Без единого выстрела! — сказал улан. — Без сопротивления.

Гаррису казалось: он слышит всё это в бреду.

— Дели? Лучшую крепость в стране без боя отдали мятежникам? А как же знаменитый форт и пушки? Три полка? Арсенал? Бастионы?

— Всё отдали! — сказал улан. Он уже вытирал лицо полой нарядного белого мундира. — Первые повстанцы выступили из Мирута еще вчера в полночь. Все деревни по дороге снимались и шли за ними. К утру были под Дели. Прошли по плавучему мосту… Таможенного чиновника — в воду! Стража салютовала у ворот. Ворота настежь. Четыре тысячи туземных солдат да тысячи полторы крестьян без препятствий вошли в город.

— А гарнизон? Полковник Риплей?

— Риплей убит! — сказал улан. — Свои же сипаи пристрелили. Гарнизон весь на стороне повстанцев. Обнимались как братья. Ни одного британского солдата не оказалось в Дели в решающую минуту…

Улан уже вернулся к своему коню. Он наклонился и тем же жестом отчаявшегося человека подтянул коню подпругу.

— Одно успели сделать наши: взорвали арсенал. Два молодых лейтенанта, отчаянные храбрецы. Должно быть, погибли.

— А майор Аббот? А его туземные стрелки? — Гаррис не мог опомниться.

— Майор Аббот бежал, бросив коня, бросив оружие, пешком по Курнаульской дороге… А его туземные стрелки сейчас расстреливают в кордегардии своих офицеров.

Улан заметил резкую бледность на лице полковника.

— Погодите, полковник, я сейчас вам помогу.

Он зачерпнул воды всё из той же лужи и, сняв с Гарриса шлем, облил его голову грязной водой.

— Назад, полковник! — сказал улан.

Оба вскочили в седла и рысью пустили коней назад, по пустынному шоссе.

— Теперь нам надо подумать, как бы вернее до наступления ночи добраться до Курнаульской дороги, — сказал улан.

Глава одиннадцатая

В СТЕНАХ КРЕПОСТИ

Еще никто не знал, что произошло в Мируте, а уже с ночи все чего-то ждали. Горожане не спали с четырех утра, купцы сомневались: открывать или не открывать лавки? В Шайтан-Пара и вовсе никто не ложился. Что бы ни принес этот день другим, — жителям Шайтан-Пара, квартала нищих, этот день мог принести только освобождение.

На стене города, обращенной к реке, с восхода солнца толпились люди. Все смотрели на Джамну, на плавучий мост, на белую ленту дороги, ведущей к Мируту.

В девять утра далекое облачко пыли поднялось над гладкой дорогой.

— Они, они! — кричали люди.

Облачко приближалось. Теперь уже хорошо было видно: большое войско, несколько тысяч человек идут к переправе.

Вот голубые мундиры соваров замелькали сквозь пыль, — конница идет впереди.

Все в белых чалмах, — конные совары поснимали ненавистные кивера, повязали головы белым полотном, — все в белых чалмах, ровным строем, по четыре в ряд.

— Они, они, повстанцы!.. Смотрите, смотрите!..

Конница подходит к мосту через Джамну. Люди замерли на стене.

Вот первые ряды кавалерии вступают на плавучий мост. Зыбкие доски пляшут под копытами коней. Песня доносится, нестройная песня повстанцев.

— Глядите, глядите! Таможенного чиновника в белом кепи кинули в воду! Вот часовые у таможни, побросав карабины, пропускают соваров!.. Глядите, глядите!..

На башнях Дели — загадочная тишина. Будут ли стрелять по восставшим пушки? Как встретит их стража у городских ворот?

Сегодня караульную службу по городу несет Тридцать восьмой пехотный, знаменитый Тридцать восьмой, тот самый, который пять лет назад возмутился против своих офицеров, отказался ехать морем на покорение Бирмы. Найдется ли сегодня в крепости хоть один сипай, который послушается офицерской команды и поднесет запал к заряженной пушке?

Головная колонна уже под стенами города. Гончары, водоносы, башмачники, шорники, кузнецы смотрят сверху. Сегодня решается судьба города, судьба, быть может, всей страны.

Как один человек, затаив дыхание, люди смотрят с городской стены.

Ворота — настежь. Ликующие крики у ворот. Стража стреляет в воздух, — салют!.. Стража расступается, первые ряды конницы вступают в город!

— Ха-ла-а, Дели!.. Ха-ла-а, Мирут!..

Пушечный выстрел. Еще и еще. Со всех башен палят в воздух.

Пушки Дели салютуют повстанцам.

Радостный многоголосый крик на стене: «Ха-ла-а!» Толпа неистовствует и машет:

— Привет вам, братья!.. Бхай-банд!..

За кавалерией идет пехота, цепочкой набегая на мост, то разбивая, то вновь ровняя ряды. В красных форменных куртках, с барабанным боем, с развернутыми знаменами, как на параде. У самого берега сипаи спрыгивают в воду, добираются вплавь, вброд. Радостный крик всё громче, вот и вторые ворота раскрылись, со стороны реки. Что такое? Да ведь это дворцовые ворота! И правитель Дели, Бахадур-шах, заодно с повстанцами!.. Ха-ла-а, Бахадур-шах!..

Крестьяне идут по мосту. Райоты Индии, в одежде цвета пыли, в синих домотканых тюрбанах. Копья, отточенные камнем, блестят на солнце, колышутся длинные самодельные пики. Райоты, как братья, плечом к плечу шагают с пехотой.

— Салаам!.. Райоты Бхагпута! Привет вам!..

В переулке Трубачей мерный топот, крики. Это Пятьдесят четвертый туземный полк вышел из своих линий.

Сипаи Пятьдесят четвертого теснятся на открытом пространстве у северной стены.

— Кто вам разрешил выйти из своих помещений?.. Измена! Бунт!.. — Полковник бежит к ним наискосок через плац, он застегивает ремешок шлема на ходу.

Сипаи слышат шум толпы по ту сторону стены, приветственные клики. Вот первые совары показались.

— Огонь по бунтовщикам!.. — командует майор. Сипаи вскидывают ружья. Только один раз успели прокричать команду офицеры. Несколько выстрелов, и полковник убит, убиты два лейтенанта; майор бежит, перескочив через глубокий ров, ищет спасения за стенами города.

Офицеры бегут! Конец пришел власти саибов…

— Ха-ла-а! Радж ферингов кончился! — ликует толпа.

Пятьдесят четвертый спешит на соединение с мирутскими полками. Сипаи Дели и совары Мирута встречают друг друга и обнимаются, как братья.

— Дели наш!.. Конец пришел саибам!.. Бхай-банд!..

Узкая улица по эту сторону городских ворот уже не вмещает всех, волной напирает толпа, и передняя колонна повстанцев выходит на главную улицу города — Серебряный Базар.

Во дворце — смятение. Бахадур-шах и рад и не рад повстанцам. Англичане бегут, — это хорошо; но они еще могут вернуться. Трясущимися руками правитель Дели надевает свой парчёвый убор. Он отдает приказ — раскрыть ворота, ведущие к реке, и закрыть ворота, ведущие в город. Старый шах не знает, как ему быть.

Несколько англичан из города ищут спасения во дворце. Внизу под лестницей, ведущей в покои шаха, стоит Фрэзер, главный управитель города, палач мусульман и индусов — большой саиб среди саибов. Капитан Дуглас, начальник дворцовой охраны, поднимается вверх по лестнице. Он просит Бахадур-шаха укрыть англичан в своих покоях.

Старый шах, седой, испуганный, выходит к нему навстречу. Он придерживает полы парчёвой одежды над разъезжающимися от страха худыми старческими ногами.

— Уходи, капитан! — трясущимися губами говорит Бахадур-шах. — Если я спрячу англичан, — восставший народ убьет меня.

Внизу слышны крики. Хаджи, хранитель шаховой печати, уже заколол Фрэзера у входа. Слишком много гнева против угнетателей скопилось в народе, слишком велики преступления англичан. Толпа бежит наверх. Фрэзер убит, убит и капитан Дуглас, в покоях самого шаха.

Большая толпа повстанцев идет по Серебряному Базару. Ткачи, оружейники, каменотесы, медники, бочары присоединились к сипаям, — беднота города, рабочий люд.

— Оружие! — слышны крики. — Взять оружие саибов!..

Толпа теснится у западного тупика улицы. Здесь, за высокой стеной — круглое здание Арсенала. Кузнецы, седельники, гончары, грузчики, погонщики верблюдов знают, что им нужно. Здесь оружие: ружья, патроны, порох, пушки, снаряды — тысячи ружей, десятки тысяч патронов; оружие — хлеб восстания.

Ворота Арсенала закрыты. Два королевских лейтенанта заперлись и забаррикадировались изнутри. Вся арсенальная прислуга еще рано утром ушла от офицеров, они все — индусы, солдат-британцев нет. Некому защищать кладовые Арсенала.

— Именем правителя Дели, открыть оружейные склады!..

Конный риссальдар, Рустем-хан, туземный офицер мирутского полка, подъехал к воротам.

Мертвое молчание отвечает Рустем-хану.

— Именем Бахадур-шаха!

Риссальдар соскакивает с коня и стучит рукоятью шашки в железные ворота:

— Именем шаха Дели!..

— Уходи! — отвечают ему из-за ворот. — Мы не откроем бунтовщикам.

Это лейтенант Форрест вышел из внутренних помещений Арсенала.

Ага, феринги отвечают!.. Куски железа, камни летят в крепкие перекладины ворот.

— Отдавайте оружие, феринги!

— Патроны!.. Порох!..

— Оружие повстанцам! Открывайте кладовые!..

— Прочь, бунтовщики!.. — тонким срывающимся голосом кричит лейтенант. — Вы изменили нашей королеве!..

— Больше нет над нами твоей королевы!.. Открывай! — ревет толпа.

Бешеные удары по воротам. Штурмом идут на стену повстанцы. Ворота крепки, — двойные, обитые железом.

— Лестницы! Несите лестницы! — командует Рустем-хан. Группа сипаев идет обходом, приставляет штурмовые лестницы к боковой стене, люди карабкаются наверх, десятки голов уже на гребне стены…

И тут толчок чудовищной силы колеблет землю. Грохот раскалывает небо, — грохот, какого не слыхивала земля Азии.

Точно огненные недра земли, прорвав кору, с бешеной силой устремляются в небо.

Два британских лейтенанта взорвали пороховые склады.

Центральное круглое здание Арсенала лопается, как набитая порохом огромная бомба. Столбы пламени и черного дыма устремляются к небесам. Меркнет солнце. С грохотом рушатся окрестные дома.

— Великий бог!.. Спасите! Спасите!.. — Окровавленные люди мечутся среди развала кирпичей, в тучах белой известковой пыли.

Далеко отхлынула толпа. Горожане бегут из соседних улиц.

— Где Рустем-хан? Риссальдар убит. Силой взрыва его швырнуло на стену соседнего дома.

Замешательство в рядах соваров. До самого Мусульманского Базара, до Раджраттских ворот отхлынула конница. Пустеют кварталы, прилегающие к Арсеналу.

— Горе нам, братья!.. Чем будем воевать?..

Новые и новые облака дыма поднимаются к небу, — это взрываются новые подземные кладовые. Долго не стихает треск взрывающихся на складах ракет, пальба воспламенившихся патронов.

Три часа пополудни. Зной невыносим в этот час. Люди ищут тени. Они хотят скинуть ранцы, напиться воды у фонтанов, отдохнуть.

Отдельные кучки сипаев бродят по переулкам.

— Мы отбились от своих… Где нам становиться? — спрашивают одни.

— Идите во дворец. Там укажут! — кричат другие.

— Радж ферингов кончился. Теперь Бахадур-шах будет ставить начальников над нами…

Но Бахадур-шах молчит. Он велел запереть ворота, ведущие из дворца в город. Бахадур-шах боится восставшего войска.

— Рустем-хан убит взрывом… Кто же теперь будет нашим риссальдаром? — спрашивают друг друга конные совары.

Высокий сипай в форме гренадерского полка взбирается на уцелевший обломок стены.

— По своим полкам, солдаты! — кричит гренадер. — Или вы хотите, чтобы саибы захватили вас врасплох и перебили, как стадо коз?.. Сипаи из Мирута!.. Девятый аллигурский!.. Конники Восемьдесят второго!.. Каждый к своему знамени!..

— Да! Да!.. Держаться старых товарищей. Правильно, правильно! — кричат солдаты. — Каждый при своем знамени.

Сипаи-пехотинцы шумным табором располагаются на Серебряном Базаре и прилегающих улицах.

— Радж ферингов кончился!.. Сам Бахадур-шах будет ставить начальников над нами!..

Сипаи ждут у походных костров на площади базара.

— Почему же молчит Бахадур-шах?

— Скоро он пошлет своих глашатаев по городу.

Огромное черное облако, пронизанное пламенем, долго стоит над центром города, оно видно на много миль кругом, из дальних и из близких селений.

Шестой час пополудни. Скоро зайдет солнце. Конные совары, разбившись на мелкие отряды, шагом проезжают по улицам.

— Рустем-хан убит… Совары, братья, кто же будет начальником над нами? — спрашивают друг друга мирутские конники.

— Ждите, ждите вестей от Бахадур-шаха. Шах сам выберет начальника над конными и пешими войсками.

Во дворце — совещание. Старый шах нескоро пришел в себя после волнений долгого дня. Он собрал своих министров на совет.

— Кого мы назначим начальником над восставшими полками? — спрашивает у министров Бахадур-шах.

Министры озабочены. Городская беднота вышла из своих домов. Восставшие крестьяне табором стоят на городских площадях. Улицы полны солдат, и конных и пеших. Еще никогда не видел старый город такого многочисленного войска.

Министры хмурятся.

— Нужна сильная рука, чтобы держать наших гостей крепко.

Сам Мирза-Могул, сын шаха, хочет говорить. Все смотрят на Мирзу-Могула.

Принц разжирел от пиров и празднеств, от неподвижной жизни в покоях отцовского дворца. Ленивым движением Мирза поправляет на груди атласную безрукавку.

— Я, сын шаха, буду начальником над всеми войсками, — надменно говорит Мирза.

Министры смотрят друг на друга. Министры не смеют возражать Мирзе. Но сам старый шах качает головой.

— Ты отяжелел, мой сын, — говорит шах. — Едва ли ты сможешь сесть на коня. Станут ли слушаться тебя восставшие совары?

— Опасно! — шепчут министры. — Народ в нашем городе горяч, мусульмане вспыльчивы, — кто знает, против кого обернется гнев народа?..

Долго совещаются во дворце и не могут прийти ни к какому решению.

В селениях к западу от Джамны еще не знали о происшедшем. Весь день, с восхода солнца, Инсур вдвоем с Лалл-Сингом объезжал деревни и военные станции к югу и к западу от Курнаульского шоссе. Под Инсуром был добрый конь — подарок одного мирутского совара. Лалл-Синг, в нарядной шелковой чалме с серебряной пряжкой, в новом поясе из серебряных колец, скакал не отставая, рядом, на гнедом полковничьем Робинзоне. Лалл-Синг был счастлив, как дитя.

— Полковник наш был, как толстый буйвол, неповоротлив и умом и телом, под ним и конь шел тяжело. А подо мной, гляди, как легко идет, играет, — хвастал Лалл-Синг.

Они уже повернули назад к крепости и подскакали к переправе через Джамну. Вдруг кони остановились под ними и взметнулись на дыбы, их точно подбросил кверху мощный толчок земли. Вода в реке всколебалась и прилила к берегам.

— Смотри, Инсур! — сказал Лалл-Синг.

Высокий столб дыма и пламени встал над крепостью. Гул донесся из Дели, точно огромные здания рушились, превращаясь в пыль.

— Это пороховые склады! — крикнул Инсур. — Саибы взорвали Арсенал!

— Арсенал!.. В нем было пороха и снарядов больше, чем во всей Индии!..

Лалл-Синг смотрел на Инсура. Впервые он видел его таким. Инсур был бледен, пот каплями стекал по его запыленному лицу.

— Горе нам, Лалл-Синг!.. Чем будем воевать?..

— В крепости есть еще один склад, поменьше, — торопливо сказал Лалл-Синг. — Я знаю: подземный склад, у северной стены.

— Надо приставить к этому складу охрану. Скорее, Лалл-Синг!..

Они дали шпоры коням. Береговые ворота открылись перед ними. Правее Мусульманского Базара еще дымились черные провалы в земле, как огромный муравейник дотлевали остатки рухнувшего центрального здания.

Женщины бродили среди развалин, искали близких.

— Какое злое сердце было у того саиба, который отдал приказ! — плакали женщины.

— К Кашмирским воротам! — сказал Лалл-Сингу Инсур.

Они поскакали дальше. В казармах Тридцать восьмого пехотного, недалеко от Кашмирских ворот, Инсур нашел старых товарищей по Бенгальскому артиллерийскому. Вот и Рунджит, и Лакхи-Нат, и длинноносый дерзкий Шайтан-Ага.

Артиллеристы встретили его восклицаниями:

— Ты жив, Инсур? А саибы прочитали нам приказ о твоей казни!

Утром десятого мая, ровно за сутки до того как первые восставшие полки вступили в крепость, Тридцать восьмой туземный полк собрали на плацу. Офицеры прочитали им старый мартовский приказ, с большим опозданием дошедший из Калькутты. Военный трибунал штаба Бенгальской армии в Калькутте вынес решение по делу троих сипаев по имени Панди, зачинщиков Барракпурской смуты.

«Все трое приговорены к смертной казни, и приговор приведен в исполнение», — так говорилось в приказе.

— Мы не поверили, — смеется Шайтан-Ага. — Разве такой, как ты, поддастся саибам?.. Тебя и веревка не берет.

— Всех Панди им не повесить, — отвечает Инсур. — Нас было трое, а сейчас тысячи тысяч.

Инсур с товарищами идут к запасному оружейному складу, что у Кашмирских ворот, приставляют к нему охрану.

— Никого не подпускать к погребам! — велит Инсур.

Офицеров-саибов больше нет в крепости. Кто остался жив, — бежал пешком по Курнаульской дороге.

— Радж ферингов кончился, — хрипит Шайтан-Ага. — Теперь у нас забота: как бы они снова не вернулись.

Все идут осматривать укрепления городской стены, башни, бастионы, бойницы, боевые посты.

С востока мощные стены крепости омывает река Джамна. С этой стороны город недоступен для осады. А настланный по лодкам через реку легкий разводной мост может постоянно держать связь со страной. Отсюда будут подходить и подкрепления, и продовольствие. К этому мосту не подступится враг: пушки с Морийского и Речного бастионов никому не дадут приблизиться к переправе и разбить связь.

С юга и с запада, непосредственно примыкая к городской стене, начиналась путаница пригородных построек, дома и сады окрестных поселян. Ни с юга, ни с запада не рискнут англичане приблизиться к крепости.

Оставалась северная сторона. Инсур внимательно осмотрел северный участок крепостной стены, Кашмирский, Аймерский, Бэрнейский бастионы, каменные завесы, бойницы, рвы. Высокий земляной вал до половины прикрывал толстую стену от орудийного обстрела.

— Сами саибы приказали нам в прошлом году укрепить этот вал камнями и на четыре фута углубить крепостной ров, — усмехается Шайтан-Ага. — Хорошо, что теперь наша работа не пропадет даром.

Если решатся англичане на осаду, — они будут искать подступов к крепости с северной стороны. Гряда невысоких холмов, легшая наискосок по равнине к северу от Дели, кой-где проходит здесь меньше чем в миле от городской стены.

— Пускай саибы ищут укрытия за этими холмами, — сурово говорит старый Рунджит. — Силен Дели, им не замкнуть его в железное кольцо.

До вечера ждали восставшие полки приказа из шахова дворца. Конные совары стали лагерем на Мусульманском Базаре. Коней давно расседлали, напоили у фонтанов.

— Где же посланцы Бахадур-шаха?

— Нет, еще нет вестей из шахова дворца.

Только поздним вечером, в темноте, глашатай пошел по городу. Впереди побежали бегуны со смоляными факелами.

— Слушайте, слушайте! Приказ Бахадур-шаха!..

— Бахт-хан назначен начальником над всеми войсками.

— Бахт-хан из Рохильканда… Так повелел великий шах.

— Слушайте, слушайте!.. — Глашатай поворачивает на улицу Садов. Отсветы факелов гаснут на листве платановых деревьев.

— Бахт-хан? Так вот кто вошел в доверие к повелителю!.. — удивляются совары. Они хорошо знают офицера, он — дальний родственник шаха.

— Бахт-хан покорен и льстив, он умеет говорить шаху сладкие слова.

— У него душа лисы и храбрость полевого кролика. Как он будет вести нас в бой против ферингов?

— Уже ночь, совары! Завтра всё узнаем.

Поздняя ночь. Тьма спустилась над крепостью. На улицах и площадях — тела, тела… У фонтанов, у Большой Мечети, на Томба-базаре, где по утрам шумно торгуют мусульмане. Это легли вповалку уставшие солдаты. Медленно остывают накалившиеся за день городские камни. Худые кошки бродят по улицам, перепрыгивают через головы, через раскинутые руки. Вороны каркают особенно хрипло, предвещая на утро жару.

Инсуру не спится. Великая война началась. О ней мечтали деды, ее готовили отцы. Настал час, когда народы Индии вышли на бой за освобождение родной страны.

Еще раз, взяв с собой товарищей, Инсур поднимается на высокий Кашмирский бастион. Взошедшая луна освещает голую каменистую равнину за городской стеной, темную линию Нуджуфгурского канала и гряду невысоких холмов в миле-полутора впереди.

Рунджит, старый сержант-артиллерист, видевший войну с Персией, войну за Пенджаб, и Бирманскую войну, кладет руку на ствол самой большой пушки бастиона.

— Много лет нас учили офицеры-саибы, — говорит Рунджит. — Учили обращению с пушкой, стрельбе по близкой и по дальней цели. Пускай теперь подступятся к Дели. Они узнают, что хорошо нас учили.

Глава двенадцатая

ПЯТЬ МЕРТВЫХ ГЕНЕРАЛОВ

Ходсон носился без отдыха из Лагора в Амбаллу, из Амбаллы в Лагор.

Никто кроме Ходсона не мог бы выдержать такой езды: по двадцать четыре часа в седле, без дневного привала, без сна.

Он заездил двоих прекрасных арабских коней и сейчас загонял третьего.

Ходсон возил бумаги — срочные тайные донесения, от генерала Ансона к сэру Джону Лоуренсу и от сэра Джона Лоуренса обратно к Ансону.

Десять дней назад, одиннадцатого мая, по телеграфным проводам полетела весть из Дели в Амбаллу — Лагор — Пешавар.

Два сигнальщика чудом продержались на телеграфной станции в Дели почти до трех часов дня и по единственной неперерезанной повстанцами линии дали знать обо всем случившемся в Пенджаб.

«Ко всем станциям Пенджаба…» — полетела по телеграфу ошеломляющая весть. — «Бенгальская армия восстала… Дели в руках врага. Британские офицеры покинули крепость».

И теперь Ходсон носился из Лагора в Амбаллу, из Амбаллы в Лагор…

Командующий армией генерал Ансон обласкал Ходсона. Он дал ему личную охрану — полсотни конных сикхов. Он допустил его в Военный совет…

И теперь капитан Ходсон сидел в кругу пяти старых генералов и подавал смелые советы.

Положение было серьезно.

Слишком поздно в своем гималайском уединении Ансон узнал о событиях, не сразу двинулся из Симлы в Амбаллу и упустил драгоценное время. Старый офицер, видавший еще битву при Ватерлоо, в делах Индии Ансон был новичком.

Всё оказалось неподготовленным в решающую минуту.

Палаток нет. Прибывающие войска расквартированы под открытым небом.

Вьючных мулов нет, — погонщики разбежались.

Фуража нет, — крестьяне бунтуют.

Нет ни повозок, ни лекарств, ни перевязочных средств. Гражданские власти растерялись и ничем не могут помочь.

Положение отчаянное. Пять старых седых генералов день и ночь заседали в наспех раскинутых походных палатках Ансонова штаба.

Пенджаб, соседний Пенджаб, еще мог спасти Индию для британцев.

В Пенджабе большие пушки, осадная артиллерия, много европейских войск. В одном Пешаваре, у границы, до восьми тысяч британских солдат. Лучшие люди, самые способные, решительные офицеры — в Пенджабе. Пенджаб и только Пенджаб сейчас решал: быть или не быть англичанам в Индии.

Хозяин Пенджаба Лоуренс понимал это очень хорошо. Но Джон Лоуренс хотел спасать Пенджаб в самом Пенджабе.

Тревожные вести доходили к нему; Пенджаб мог подняться, как поднялись Центральные провинции.

«Я полагаю, что это самый опасный кризис британской власти, какой до сей поры случался в Индии», — писал он Ансону.

Лоуренс был за решительные меры.

— Брожение в Пенджабе должно быть подавлено любой ценой, — твердил он своим подчиненным.

По близким и далеким военным станциям давно стоявшие в бездействии пушки вдруг увидели перед собой непривычно-близкую цель: спину привязанного к жерлу туземного солдата. Невилль Чемберлен, помощник командующего пограничными силами Пенджаба, воскресил в Верхней Индии этот старый вид казни, позабытый за последние годы.

Начались волнения и в самом Лагоре.

В одну ночь по городу и окрестностям, по подозрению в готовящемся мятеже, взяли до семисот человек.

Управитель города, Роберт Монгомери, правая рука Лоуренса, человек плотного сложения, — за румяное добродушное лицо и приятную округлость стана получивший прозвище мистер Пиквик, — в нужный момент проявил нужные качества.

— Какие меры приняты по отношению к бунтовщикам? — запросил его старый Лоуренс.

— Приказал всех повесить, — коротко отписал «мистер Пиквик».

— Прекрасно сделали, — соревнуясь со своим подчиненным в лаконизме, ответил Лоуренс.

Генералу Ансону Лоуренс обещал помощь, но не сразу, а когда покончит с «брожением» в самом Пенджабе.

— Что же мне делать сейчас? — запрашивал совета Ансон.

— Идти на Дели с теми силами, какие у вас есть, генерал, — отвечал Лоуренс.

Агент королевы в Пенджабе, вице-король Верхней Индии, в эти дни, когда прервалась связь с Калькуттой, осуществлял всю власть в стране, и военную и гражданскую.

«Идти на Дели сейчас, немедленно, пока пожар восстания еще не охватил всю Индию», — писал он Ансону в Амбаллу.

«Я склонен выждать, — отвечал Ансон. — Дели хорошо укреплен, а орудия в моем распоряжении — только малые полевые, непригодные для штурма городских стен. Вся страна сочувствует повстанцам. Под стенами Дели мы, британцы, при наших малых силах можем оказаться в положении не осаждающих, а осажденных»…

Но Лоуренс и слушать не хотел об отсрочке.

«Прошу вас, генерал, припомните всю историю нашего управления в Индии. Случилось ли вам выигрывать битвы, следуя трусливым советам?.. Зато мы всегда одерживали победы, следуя смелым!»

Ходсон возил эти письма из Лагора в Амбаллу, из Амбаллы в Курнаул. Он натер себе до пузырей кожу на ляжках, сжег под солнцем лицо и руки, но пощады у генерала не просил. Ходсон не знал усталости. Охранявшие его сикхи, прирожденные конники, на иных переходах едва поспевали за ним.

Ходсон носился по военным станциям, собирал сведения, налаживал коммуникации. Сикхи бросались, по слову Ходсона, туда, куда он указывал им.

Ходсон сказал сикхам, что мусульмане Дели ополчились на их веру.

— Шах делийский пробует свою силу, — объяснил им Ходсон, — он хочет восстановить свой трон в его прежнем великолепии. Но шах не остановится на Дели. Мусульмане готовят поход на Пенджаб. Они задушат народ сикхов, опоганят их землю, заберут их пастбища и места для охоты. Мусульмане ограбят жилища, осквернят храмы, а женщин увезут к себе и запрут в свою мусульманскую неволю.

Сикхи молча кивали головами. Они верили Ходсон-саибу, он был храбрый воин, он метко стрелял, рубил шашкой как прирожденный конник и, когда говорил с ними, смотрел им прямо в глаза своими светлыми немигающими глазами. Они верили ему. С молчаливой свирепостью они бросались выполнять его приказания. По одному его слову, они снимались с места и неслись вперед.

Ходсон был счастлив. Такой он любил войну: буря, поднимающаяся по слову команды и по слову команды затихающая.

Амбалла — Мирут — Курнаул… Сипаи, разбив оружейные склады, выходили из линий и поднимали знамя восстания. Крестьяне, построившись в отряды и взяв пики, бросали свои деревни и присоединялись к сипаям.

— Убивайте англичан, спасайте страну и веру!..

Власть британской короны объявили низложенной, индусы объединялись с мусульманами в этой народной войне.

Индусы, молясь, возливали воду Ганга, мусульмане клялись на Коране: «Джехад, джехад, священная война!»

Вся Индия поднималась, чтобы навсегда изгнать чужеземцев из пределов страны.

Совет генералов в Амбалле всё еще заседал.

Людей нет. Британская пехота — человек пятьсот, больше не соберешь. Власти на местах растерялись. С военных станций приходят тревожные вести. Оружейные склады под охраной одних лишь инвалидов. Кавалерии мало, лошади измучены. Провианта нет, ничего не готово. В одном месте орудия без людей, в другом — артиллеристы без пушек.

Генералы потели в палатках, курили до теми в глазах и не могли прийти ни к какому решению.

Удивительное дело: все пять генералов, заседавших при штабе, в Амбалле, спустя короткий срок были мертвы. Четыре из них умерли от холеры, и только один — на поле брани.

Этот хоровод смерти открыл сам командующий Ансон. Едва прибыв в Курнаул, он почувствовал недомогание. Вызвали лекаря, в штабе началось смятение.

Симптомы болезни не предвещали ничего хорошего.

— Холера! — определил штабной лекарь.

К полудню Ансон был мертв.

Командование армией временно перешло к следующему за Ансоном по старшинству и чину офицеру, человеку нерешительному и вялому, — генералу Барнарду. Холера и Барнарду приготовила саван, но отсрочила развязку на пять недель.

Военный совет решил соединиться с колонной полковника Вильсона в Мируте и идти на Дели.

Известие об этом Ходсон повез Вильсону в Мирут и привез ровно тридцать часов спустя, не сделав ни одного привала в дороге.

С огромными усилиями колонна Барнарда двинулась дальше.

Повстанцы передвигались быстрее английских регулярных войск: они не были обременены ни штабным багажом, ни походной канцелярией.

Жаркий бой задали войску Барнарда райоты двух безвестных деревень на Курнаульской дороге: в самый разгар дневной жары подожгли по обеим сторонам шоссе соломенные хижины своих селений. И на британцев обрушились сразу ружейный огонь, дыхание пожара и невыносимый жар полуденного индийского солнца.

Не столько солдат погибло от пуль, сколько легло на дороге от солнечного удара.

Всё же колонна Барнарда двинулась дальше и после двух мучительных переходов соединилась с колонной Вильсона.

Восьмого июня 1857 года, почти месяц спустя после занятия Дели восставшими полками, британцы разбили палатки своего лагеря за грядой невысоких холмов на север от городской стены.

Так начались бои за Дели.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В ДЕЛИ

Глава тринадцатая

ДЖЕННИ ГАРРИС

Сырым и сумрачным мартовским утром старое транспортное судно «Оливия» отвалило от деревянных стен Арсенальной набережной в Лондоне. Две полевые батареи везла на борту «Оливия» и стрелков Восемьдесят восьмого ее величества пехотного полка — регулярное годовое пополнение Королевской армии в Индии.

«Оливия» торопилась: капитан хотел обогнуть мыс Доброй Надежды, до того как наступит период бурь и жестоких штормов у мыса.

На борту военного транспорта был необычный пассажир — девочка двенадцати лет, Дженни Гаррис. Дженни ехала в Индию к отцу, полковнику Гаррису.

Капитан «Оливии» уступил Дженни каюту своей жены, и Дженни нравилась ее маленькая каюта с круглым оконцем и с подвесной койкой, которую вечером спускали, а на утро подтягивали под самый потолок. В сильную качку подвесная постель Дженни отчаянно моталась из стороны в сторону и едва не ударялась о металлические скрепы стен. Детей, кроме Дженни, на судне не было, и девочка сильно грустила вначале. Она не любила ни рукодельничать, ни шить, а разговаривать со взрослыми не смела. Дженни бродила по судну, скучала, глядела на море, а иногда плакала, забравшись в подвесную койку своей маленькой каюты.

Майор Бриггс, старый офицер колониальной службы, начальник всего воинского состава на «Оливии», считал себя и свой состав на мирном положении, а потому весь день пил ром и брэнди, запершись у себя в каюте, или поднимался на палубу стрелять морских чаек, летевших за кормой. Капитан Генри Бедфорд рома не пил, не читал книг, скучал безбожно всю дорогу и за обеденным столом подолгу рассказывал соседям о своем уютном доме в Бомбее, у Малабарского холма, где в большом бассейне в саду плавают удивительные рыбы, полосатые и звездчатые, тридцати четырех тропических пород. Бедфорд возвращался из Лондона в Индию после долгосрочного отпуска.

«Оливия» шла проливом, навстречу западному ветру, навстречу океанской волне. Маленькие острокрылые чайки летели за ее кормой и кричали резкими голосами.

На рассвете тусклого мартовского дня, ветреного и бурного, они вышли из пролива в океан, в жестокую качку Атлантики.

В этот рейс на «Оливии» был еще один необычный пассажир: невысокий человек в гражданском платье, с несколько странным для европейца цветом лица, в белой войлочной шляпе шотландского горца. При нем была собака Сам — уродливая, черная, с пригнутой книзу тяжелой квадратной мордой, со злобным взглядом исподлобья и короткими кривыми ногами.

Человек в шотландской шляпе — его звали Аллан Макферней — постоянно носился по палубе с плотно набитым кожаным дорожным мешком и всё хлопотал о том, чтобы этот мешок как-нибудь невзначай не подмочило водою.

Оба старших офицера, Бедфорд и Бриггс, с первого дня невзлюбили Макфернея.

— Заметили ли вы, Бриггс… — с беспокойством спросил капитан Бедфорд майора еще в первый день плавания. — Заметили ли вы, дорогой Бриггс, какая у этого человека шляпа?

— Заметил, Бедфорд! Безобразная шотландская шляпа.

— А фамилия, — сказал Бедфорд, — вы приметьте, какова фамилия; Макферней…

— Бесспорно, — сказал майор, — этот человек — шотландец.

— И значит, — не джентльмен. Шотландец не может быть настоящим джентльменом.

— Никогда! — с глубоким убеждением сказал майор Бриггс. — А цвет его кожи, Бедфорд!..

— Да, — сказал Бедфорд, — удивительная окраска кожи.

— Это не загар. Это печень…

— Конечно, — сказал Бедфорд. — Печень. Этот человек долго жил в тропиках.

— Представьте себе, Бедфорд, он пешком исходил всю Индию и весь ближний Восток. Мне рассказал об этом помощник капитана…

Майор приблизил к самому лицу капитана Бедфорда свои короткие седые, насквозь прокуренные бакенбарды.

— С какой целью, — вот что я хотел бы узнать! — хриплым шепотом сказал майор.

Бедфорд нахмурился.

— Мы с вами отвечаем, дорогой Бриггс, за воинский состав, перевозимый на «Оливии», за двести пятьдесят человек, за две батареи. Надо узнать, что это за человек.

— Да, и что он везет в своем дорожном мешке, — дополнил Бриггс.

Все первые дни путешествия дул резкий ветер, было холодно. Тучи легли на западе сплошной темной полосой. Солдаты зябли на своей нижней палубе, не защищенной от ветра и сырости; они шагали, ежась от холода, или лежали вповалку, прижавшись друг к другу. Дженни не отпускали на верхнюю палубу без теплого кашемирового платка или шали. К вечеру поднимался туман, такой густой, что колокол на носу «Оливии» непрерывно звонил, предупреждая идущие навстречу суда. Каждый вечер Дженни засыпала под этот звон, глухой, настойчивый и тревожный.

Скоро Дженни привыкла к «Оливии» и начала веселеть. Понемногу она приглядывалась к пассажирам. Ей сразу понравился Макферней. У него было темное, как пальмовая кора, лицо и синие глаза северянина. Глуховатым спокойным голосом шотландец часами беседовал со своим Самом, негромко, терпеливо, точно объяснял ему что-то, и пес в ответ тихонько повизгивал. Иногда Сам с хозяином спускались вниз, к корабельным кладовым, и здесь беседа шла уже среди коз и кроликов. Шотландец учил Сама не злиться понапрасну и равнодушно смотреть, как кролики кружатся в своей деревянной клетке, как худые корабельные козы тычут мордами в жерди загородки. Сам тихонько ворчал и старался не лаять даже на поросят.

Часто шотландец спускался на нижнюю палубу, где расположились стрелки. Здесь у него скоро завелись друзья. Макферней подолгу разговаривал с матросами, с солдатами, с корабельными юнгами. Зато почти никогда не задерживался для беседы за обеденным столом, в кают-компании. А когда как-то раз здесь зашел разговор о генерал-губернаторе Индии, лорде Каннинге, и Макферней громко, на всю кают-компанию, объявил, что генерал-губернатор понимает в индийских делах ровно столько же, сколько его пес Сам в райских яблоках, — оба офицера, Бедфорд и Бриггс, окончательно возненавидели шотландца.

Западный ветер утих. Поднялся норд-ост. Огромные океанские волны обрушились на «Оливию». Судно то несло со страшной силой куда-то вниз, в провал между вод, то снова выкидывало наверх; старая шхуна скрипела и стонала, как перед страшным судом, пена и соленые брызги поминутно обдавали палубу.

Ночью волненье усилилось. Ветер ревел, в снастях, подвесные койки в каютах судорожно мотались из стороны в сторону. Дженни то соскакивала вниз, на пол, садилась на саквояж; и ее начинало носить по полу вместе с саквояжем и швырять о стенки; то снова забиралась наверх, в койку. Устав прыгать, как заяц, то вниз, то вверх, Дженни вышла в узенький коридор.

Глуховатый голос слышался из-за соседней двери. Это была каюта Макфернея. Шотландец не то читал книгу вслух, не то разговаривал с кем-то. С кем он так беседует? Дженни долго стояла в коридоре. Вдруг откатом волны судно сильно рвануло куда-то вбок, дверь каюты мистера Макфернея распахнулась сама собой, и Дженни неожиданно для себя влетела в каюту.

Мистер Макферней сидел у стола, склонившись над мелко исписанными листками. Он даже не оглянулся. Внимательно глядя на свои листки, шотландец бормотал вслух какие-то непонятные слова: «Санда… Сакра-Чунда…»

— Простите, мистер Макферней!.. — сказала Дженни.

Макферней обернулся и увидал ее смущенные глаза.

Он улыбнулся.

— Отлично! — сказал Макферней. — Вы можете заходить ко мне и без качки, мисс Гаррис.

— Спасибо, мистер Макферней! — Дженни убежала.

Только на десятый день утихло волнение на море. Ветер спал. Небо на закате было сине-оранжевое, воздух заметно потеплел. Когда зашло солнце, в море заплясали светящиеся рыбы.

Дженни долгими часами теперь сидела на палубе, глядела на море. Так недавно оставленная Англия уже казалась ей чужой, бесконечно далекой, ушедшей куда-то далеко за пятидесятую параллель, за грань холода и бурь. Всё чаще вспоминала она Индию, места, где родилась и провела первые годы жизни.

Дженни помнила белую ленту каменистой дороги, уходившей от стен их форта вниз по склону горы, темный мох на ребрах невысоких гор, плоские крыши горного селения. Она помнила большой внутренний двор их индийского дома, бассейн во дворе и индийских прачек у бассейна, — говорливых полуголых парней, весь день бивших у воды вальками. Она помнила свою няньку — пожилого индуса в синей чалме, с кроткими глазами, и кормилицу с убором из стеклянных бус на лбу и на груди; и как нянька и кормилица до четырех лет таскали ее на руках, а ординарец отца, суровый сикх с черной бородой, сажал ее в седло и водил на коне по двору. Дженни помнила волан — твердый маленький мяч, которым она играла в детстве, и круглую площадку перед домом, обсаженную платанами. Она помнила праздник «рождения непорочного Кришны», так походивший на христианский праздник рождества, белые сахарные фигурки слонов, пони и обезьян, которыми индусы в этот день дарили друг друга, и порошок, которым они по обычаю обсыпали детей, пряный розовый порошок, так сладко пахнувший… Она помнила мохнатые рубашки пальм, колючую преграду кактусов позади сада, горячий ветер из степи, от которого прятались все в доме, и бледное лицо матери. Мать всегда грустила в Индии, у нее никого не было в этих местах, ни родных, ни знакомых; ее мучил горячий воздух Азии и пыль, она всегда мечтала о родине, о зеленых лугах Англии, о свежести и прохладе родного Норфолька. Мать грустила и кашляла: у нее была чахотка. Отца перевели в Аллигур, британский форт в самом сердце Индии, вблизи Дели, а они с матерью уехали в Англию; Дженни тогда было девять лет. Мать уже ничего не могло спасти, — она скоро умерла. Дженни осталась в Англии одна, без родных. Два с лишним года она провела в холодном, неуютном пансионе миссис Честер, где ее мучили длинными наставлениями за столом, из окон тянуло холодом и скукой, деревья в парке были так долго в снегу, и к концу зимы начинало казаться, что весна уже никогда не придет. А теперь капитан Бедфорд, старый друг отца, вез ее в Аллигур, в Индию.

Дженни часами сидела на палубе и смотрела на море, на отсветы солнца на воде.

Март кончался. «Оливия» прошла Канарские острова. Становилось всё теплее, море было нежно-изумрудного цвета, ветер с суши полон ароматов.

«Еще два месяца, — думала Дженни. — Два месяца, и я увижу отца».

Глава четырнадцатая

ШОТЛАНДЕЦ МАКФЕРНЕЙ

Много дней «Оливия» шла в виду африканских берегов.

У Фритауна их снова трепала буря. Огромные волны перекатывались через палубу «Оливии». Все, кто мог, попрятались по каютам. Обедали сидя на саквояжах, тарелки с бараниной держали на коленях. Все злились: качка надоела. К тому же кормить стали прескверно, — запас свежих овощей на «Оливии» кончился.

Один лишь майор Бриггс пребывал в прекрасном самочувствии. В качку он пил столько же, сколько в тихую погоду. Хмелея, Бриггс еще сильнее багровел; лоб и щеки у него наливались кровью, но в ногах майор оставался тверд. Ровным громыхающим шагом он проходил вдоль всей верхней палубы, от носа к корме, и, уверенно подняв пистолет, целился в чаек, улетающих от бури.

— Одна!.. Две… — считал майор сбитую выстрелом птицу. Бах! Бах-бах!.. — Три… Четыре…

Вот так он расстреливал кафров в Южной Африке, когда еще молодым лейтенантом начинал свою службу королеве.

Потом Индия, поход 1848 года. Замиренных индусов Бенгала майор вел на немирных индусов Пятиречья. Брал крепость Мултан, а потом расстреливал и вешал одинаково и мирных и немирных.

После Индии — Крым, Восточная война. С Девяносто третьим шотландским горнострелковым полком Бриггс, в чине капитана, проделал всю Крымскую кампанию. Выдерживал натиск храбрых русских матросов под Балаклавой, был тяжело ранен в ногу под Севастополем и долго потом отлеживался в госпитале, в Дувре, где квартировал его полк.

Весною 1857 года шотландских горных стрелков послали в Шанхай усмирять несговорчивых китайцев, поддержать на дальнем азиатском востоке престиж Британской империи, так сильно подорванный на Черном море во время Крымской войны. Бриггс не захотел ехать в Китай и запросился в Индию. И вот, в марте 1857 года его назначили сопровождать на борту наемного транспорта «Оливия» батальон пехотного полка, направляемый в Бомбей, на постоянную службу.

— Бомбей? Отлично! — хрипел майор, беседуя с длинным унылым пастором Ленгстоном и с капитаном Бедфордом в корабельной столовой за трубкой крепкого зеленого табаку. Качка то утихала, то снова усиливалась, граненые судовые стаканы, подпрыгивая, ездили по столу. — Бомбейская армия — лучшая в Индии. Это не Бенгал, где офицеры с сорок второго года спят с пистолетами под подушкой! Вспомните, кто не хотел стрелять в сикхов под Мултаном и развалил даже бомбейские полки, прибывшие нам на выручку?.. Бенгальцы!.. Кто в бирманский поход отказался ехать морем в Бирму? Опять они, бенгальцы, Тридцать восьмой пехотный!.. И вышли сухие из воды; только тринадцать человек повесили из всего полка… Рота за роту, полк за полк — у них одна круговая порука. Я счастлив, что нас назначают в Бомбей!

Капитан Бедфорд согласно кивал головой. Он тоже был доволен.

Генри Бедфорд сумел дослужиться до чина капитана, ни разу за пятнадцать лет не перешагнув ров, отделяющий город Бомбей от окрестных джунглей. Всё убранство его бомбейского дома, ливреи слуг, блюда, подающиеся к обеду, — ничем не отличалось от убранства любого среднего дворянского дома на родине, в Англии. На рождество к столу подавался пудинг, точно такой же, как в доброй старой Англии — настоящий рождественский пудинг с миндалем и изюмом и жирный гусь с яблоками.

Капитан привык к своей спокойной жизни в Бомбее, к уютному дому, к тому, чтобы слуга-индус на обходах нес над ним зонтик, а двое босых слуг бежали впереди, для защиты от змей. Он любил обеды в офицерском собрании, где повар с изумительным искусством умел сочетать добрый британский бифштекс с пряной индийской приправой, а после обеда подавали такое вино, какое подают только в Бомбейском артиллерийском… Капитан думал: «Эта жизнь будет тянуться бесконечно, безоблачной, радостной, спокойной полосой…» А Индия?.. Индусы?..

Бедфорд глубоко был уверен, что вся Индия существует только для того, чтобы доставлять англичанам изюм и рис для их рождественского пирога.

— Спокойствие, Дженни! — любил повторять капитан Бедфорд. — Скоро приедем на место.

Теплые капли сырости оседали на платье, на снастях, на разогретых медных поручнях палубы; по ночам в море светились летающие рыбы. Большая Медведица пропала в небе, и Дженни долго искала Южный Крест; ей показали несколько ярких крупных звезд прямо по курсу корабля.

На палубе было скользко от сырости; капитан велел разостлать от борта к борту веревочную сеть, чтобы нога не скользила при ходьбе. Легкий, как тень, шотландец Макферней, в своей белой войлочной шляпе с завернутыми назад полями, с мешком и палкой, как путешественник в походе, шагал от борта к борту. Пес Сам плелся вслед за ним на коротких кривых ногах, тыкаясь в палубу уродливой мордой.

Легким размашистым шагом, маленький, сухой и ловкий Макферней мерял «Оливию» много раз от носа к корме и обратно.

Как-то раз Дженни попалась ему навстречу и отступила в сторону, чтобы дать дорогу. «Что у вас там, в вашем дорожном мешке, мистер Макферней?» — хотела спросить Дженни, и не решилась… Она стояла перед ним, тоненькая, робкая, в зеленом платьице, в светлых косах, аккуратно перетянутых шелковой клетчатой лентой. Макферней успел разглядеть ее глаза, застенчивые и любопытные.

— Добрый день, мисс Гаррис! — сказал Макферней и улыбнулся ей приветливо, как улыбался своим друзьям на нижней палубе.

Только поздно ночью, когда поднималась к зениту молодая луна и светящиеся полосы и брызги на море начинали бледнеть в ее белом, непривычно ярком для северян свете, Макферней спускался к себе. И тогда Дженни вновь слышала странные слова, доносившиеся из его каюты:

«Дар-Чунда… — слышала Дженни, — Сакра-Чунда — Дар… Бхатта-Бхаратта»…

Скоро ветер стих. Паруса бессильно повисли. «Оливия» колыхалась на слабой волне, почти не подвигаясь вперед. Настали мертвые дни, штиль.

Неизвестно откуда на палубе появились крысы. Может быть, на крыс оказывала действие теплая погода, духота, безветрие, оскудение продовольственных запасов на судне, — кто знает? Но только каждый день их становилось всё больше. Крысы ползли изо всех щелей и скоро так осмелели, что начали нападать на людей. Каждое утро в кают-компании рассказывали друг другу страшные истории: крыса откусила поваренку ухо, две огромные седые крысы напали на самого помощника капитана и обратили его в бегство; всю ночь крысы резвились в кубрике и объели у боцмана сапоги и кожаную куртку.

Бедного Макфернея тоже одолевали крысы. Он боялся не за себя: крысы грозили проесть его таинственный мешок. Кожу крысы грызли с особенной охотой. Макферней стал брать свой мешок даже в кают-компанию и за обедом пристраивал подле себя.

— Что вы так усердно бережете? — сухо спросил его майор Бриггс.

— Это мои корни, — рассеянно ответил шотландец.

Бриггс с презрением посмотрел на толстый кожаный мешок, набитый, должно быть, сухими корнями.

«Ботаник!» — подумал майор.

Как-то ночью Дженни услышала спросонок, что кто-то хлопает дверьми и ходит по коридору. Сам повизгивал тихонько, стучал когтями по полу; потом всё затихло. Дженни не спалось, она встала, вышла в коридор… В соседней каюте никого не было. Дженни поднялась по лесенке наверх. На палубе было пусто, молодая луна светила ярко, как в Англии на севере в полнолуние. Неожиданный порыв ветра бросил Дженни прямо в лицо несколько белых квадратиков плотной бумаги, исписанной какими-то значками. Сбоку, из-за судовых шлюпок, до нее донеслось глухое рычание. Дженни повернула туда. Она увидела бедного Макфернея, мирно уснувшего подле шлюпки. Его кожаный мешок лежал рядом. Шотландец хотел уберечь свой мешок от крыс, но не уберег его от ветра. Неожиданно налетевший ветер шевелил листками бумаги, выпавшими из мешка, и разносил их по палубе. Сам глухо рычал у ног хозяина, не смея будить его.

— Мистер Макферней! — сказала Дженни и легко коснулась плеча шотландца. — Мистер Макферней, проснитесь, пожалуйста!

Макферней проснулся и сразу сел. Палуба вокруг него, точно хлопьями снега, была усыпана белыми листками.

— Мои корни!.. — сказал Макферней. — Великий бог, мои корни!..

Он бросился собирать листки.

— Я вам помогу, мистер Макферней, — сказала Дженни.

— Благодарю, мисс Гаррис, благодарю!.. — Руки у Макфериея дрожали. — Корни, мои корни!..

Он торопливо складывал листки обратно в мешок.

— Какие корни?.. — Дженни ничего не понимала. Она видела только плотные квадратики белой бумаги, исписанные непонятными значками: точки, кружки, стрелы, короткие и длинные черточки.

— С каким трудом я добывал их, мисс Гаррис! — сказал Макферней. — Я исходил все дороги и тропы Верхней Индии, пробирался сквозь леса и джунгли от селения к селению Пятиречья, ночевал у пастушеских костров, в лесных хижинах, в кочевьях гуджуров. Я слушал песни народа, я заставлял стариков пересказывать мне древние предания. Вот что я записал!

Макферней протянул свои бумаги, исчерченные непонятными значками.

— Двенадцать лет работы и скитаний заключены в этих листках, мисс Гаррис!.. Я записывал слова разных племен условными значками, понятными только филологам. «Небо», «земля», «отец», «облако», «воин», «огонь», «путь», «человек», «дерево»… Слова эти почти совпадают у многих индийских народов и все вместе восходят к санскриту, древнему языку Индостана. Англичане, придя завоевателями в Индию, думают, что они покорили полудикое невежественное племя. Они ничего не хотят знать о культуре того народа, который обокрали. Мои листки расскажут им правду. Тысячевековая культура отразилась в этом языке… Санскрит — язык, более богатый, чем латынь, более совершенный, чем греческий, и родной брат и тому и другому!.. Вот они, корни слов!..

Листки дрожали в руках у Макфернея.

— Я всё соберу! — сказала Дженни. — Не беспокойтесь, мистер Макферней, ни один не пропадет.

Она побежала к борту за разлетевшимися листками.

Майор Бриггс в эту минуту вышел на палубу. Ровным громыхающим шагом он прошел к носу и остановился.

— Что за чертовщина? — спросил майор.

Он поднял с палубы маленький квадратик бумаги и поднес его к самому носу.

— Это что за значки?

— Транскрипция, — объяснил Макферней. — Это мои записи. — Он хотел взять у майора свой листок.

— Что? Транскрипция? — майор отвел за спину руку с крепко зажатым в ней кусочком бумаги. — Извините, мистер Макферней, но я вам вашей транскрипции не отдам. Я отвечаю за судно, уважаемый мистер Макферней, и я должен знать, что означают эти значки. Я должен прежде выяснить, не угрожают ли они престижу королевы и целостности Британской империи.

И майор, повернувшись по-военному, загромыхал по доскам палубы обратно к себе.

Дженни неспокойно спалось остаток ночи. Смутная тревога томила ее. Бриггса Дженни возненавидела с первого дня: хриплый голос майора, его тяжелая громыхающая походка и красные, как непрожаренный бифштекс, щеки приводили ее в трепет. Утром Дженни долго бродила по судну. С кем поговорить о том, что случилось вчера на палубе? Она постучалась к Бедфорду.

Генри Бедфорд сидел за походным столиком и писал. Он поднял на девочку удивленные глаза.

— Что такое, Дженни? — спросил Бедфорд.

Карие глаза Дженни были полны беспокойства, а косы — в непривычном беспорядке.

— Ехать наскучило?

— Нет, мистер Бедфорд, не то.

Девочка рассказала капитану о шотландце и о майоре Бриггсе.

— Спокойствие, Дженни! — сказал Бедфорд. — Просто ночная суматоха из-за крыс.

Он прошел в каюту майора.

Бриггс сидел над листком бумаги и яростно курил трубку.

— Дорогой Бедфорд, не можете ли вы объяснить мне, что это значит?

Он протянул Бедфорду листок, исписанный непонятными значками.

— Я всё узнал, — сказал Ёедфорд. — Этот Макферней не ботаник. Он филолог.

— Филолог? Тем хуже для него! А что, собственно говоря, это значит, Бедфорд?

— Филолог… — Бедфорд помедлил. — Это… это человек, который изучает разные языки… разные слова, что ли.

— Вот-вот, разные слова!.. Он разговаривает с матросами. Он беседует с поварами!.. Третьего дня он весь вечер провел на нижней палубе, говорил с моим ординарцем, и на его собственном языке!.. На ирландском!..

— Опасный человек! — сказал Бедфорд.

Майор взмахнул в воздухе таинственным листком.

— Ни одного дня! — сказал майор. — Ни одного дня я не потерплю больше присутствия этого человека на судне. Мы заходим в Кэптаун. Я велю капитану ссадить шотландца на берег, а начальник порта задержит его впредь до выяснения. С начальником поговорю я сам.

И майор решительно сплюнул на пол горькую табачную жижу.

Через два дня пассажиры «Оливии» увидели черные скалы, сильный прибой и пустынную бухту Кэптауна. Майор Бриггс самолично съехал на берег, вместе с помощником капитана судна. Он вернулся очень скоро, и сильно взволнованный. Новости, сообщенные ему начальником порта, были так неожиданны, что решительно все иные мысли, даже мысль о ненавистном шотландце, вылетели из головы майора. Он заперся с офицерами у себя в каюте.

— Бунт, — объявил майор. — Туземные войска взбунтовались в Индии. Вместо Бомбея нам приказано идти в Калькутту.

— В Калькутту?

— Да, в распоряжение командования Бенгальской армии.

Глава пятнадцатая

КАЛЬКУТТА

Теплый серый туман надолго скрыл из виду близкую землю. Когда туман рассеялся, пассажиры «Оливии» увидели красный глинистый срез высокого берега и буйную тропическую зелень над ним. Они были у Коморинского мыса.

Древняя бревенчатая деревянная башня пряталась в зелени на берегу — остаток старой фактории, выстроенной в этом месте португальцами почти три века назад. «Оливия» стала на рейде. Большой правительственный пароход, дымя широкой черной трубой, двинулся ей навстречу от берегового мола.

— Идут ли еще вслед за вами суда с войсками на борту? — спросили с парохода.

— Нет, — ответили с «Оливии».

— Приготовьтесь, мы берем вас на буксир, — просигналили с парохода.

Пароход пыхтел и стучал, посылал «Оливии» клубы грязного дыма, но всё же шел быстро. Недели через три «Оливия» вошла в устье Хуггли, одного из рукавов огромной дельты Ганга. Они шли у правого берега и не видели левого, — так широк был Хуггли. Пассажиры «Оливии» столпились на палубе, глядя на незнакомые места. Дженни видела однообразный плоский берег, песчаные отмели, заваленные водорослями, омытые морским прибоем, кой-где хижины, как большие снопы лежалой соломы.

«Это ли Индия? — думала Дженни. — Где же пальмы?»

Показались и пальмы на другом берегу. Хуггли стал уже, извилистее, пальмы веселой рощей столпились у воды, среди зелени замелькали белые европейские дома. «Оливия» долго шла вверх по Хуггли, вслед за пароходом. Потом показались низкие индийские бенгало, сады, еще поворот, — голые беленые стены восьмиугольного форта, пушки и военные суда в порту.

— Вот и Калькутта! — сказал капитан Бедфорд.

В первый день Дженни ничего не увидала в Калькутте: ее пронесли в закрытых носилках, сквозь тесноту, говор и крик центральных улиц, в европейскую часть города. Капитан Бедфорд отправил Дженни к своей дальней калькуттской родственнице миссис Пембертон, а сам поехал в штаб.

Дом Пембертонов стоял в большом саду за зеленой оградой. По англо-индийскому обычаю все слуги в доме вышли гостье навстречу. Миссис Пембертон и ее сын Фредди дожидались у дверей. Фредди был в синей курточке с белым атласным воротником; миссис Пембертон — в легком белом кисейном платье, с низкой талией и пышными буфами, как носили дома в Англии лет за пять до того. Низкий дом был окружен верандой, а веранду прикрывали занавески из тростника, украшенного бусами. Всё колыхалось и слегка звенело под ветром.

— Сегодня хорошо, не жарко, ветер с моря, — сказала миссис Пембертон.

Она повела Дженни смотреть внутренние помещения дома. В полутемных комнатах было прохладно, на чисто выметенных глиняных полах лежали пестрые травяные половики — циновки, как их здесь называли. Маленькая Бетси, грудная дочка миссис Пембертон, висела в люльке в своей комнате, под белой кисейной сеткой.

— Москиты замучили Бетси, — сказала миссис Пембертон.

Подле двери, на половике, сгорбившись и скрестив ноги, сидел нянька — немолодой индус с серьгой в ухе. В уголке дремала на полу молодая кормилица. У самой люльки сидела на корточках третья служанка и дергала шнур большого веера, укрепленного под потолком на деревянной раме.

Маленькая Бетси заплакала, и миссис Пембертон прикрыла дверь.

На обед подали рыбу, зелень, бананы, тушеное мясо и сладкий рис. Блюда приносила молодая горничная-индуска в белом кружевном переднике и кружевной наколке на гладких черных волосах. Дженни никак не могла съесть всего, что ей накладывали в тарелку.

— У нас прежде была плохая горничная, — пожаловался ей Фредди. — Она разорвала на куски и закопала в землю замечательную куклу — подарок дяди Джона.

— Бог мой, от нашего Джона уже больше месяца нет писем, — вздохнув, сказала миссис Пембертон.

Самого мистера Пембертона не было дома: он уехал в порт по срочному делу. Миссис Пембертон была рассеяна и весь обед почти ничего не говорила.

После обеда Фредди повел Дженни в сад.

— Мама очень грустна, — сказал Фредди. — Она боится за дядю Джона. Он уехал воевать с бунтовщиками.

Лейтенант Джон Томсон, младший брат миссис Пембертон, с самого начала восстания был отправлен в Ауд, в глубь страны.

В саду было тихо; зато в просторном дворе непрерывно шумели и суетились слуги. Белые и розовые магнолии цвели повсюду: и у террасы, и под окнами, и на пороге кухни. Среди полуголых слуг-индусов странным казался солдат-шотландец в полной кавалерийской форме: синяя куртка с медными пуговицами, высокая шапка в темных перьях и короткая шотландская юбочка над высокими сапогами кавалериста. Солдата с начала восстания приставили к дому миссис Пембертон для охраны.

Вечером из штаба приехал Бедфорд. Он привез новости.

«Командующего армией нет, — сказали ему в штабе. — Он еще в марте уехал в Симлу охотиться за тиграми».

Помощник командующего, генерал Герсей, растерялся. Связь с Верхним Бенгалом прервана. Почтовые кареты не ходят. На много миль за Аллахабадом повалены телеграфные столбы, перерезаны провода, сообщения нет.

Туземная Бенгальская армия восстала вся, как один человек. Крестьяне заодно с повстанцами. Верхний Бенгал и Ауд в огне. Древняя столица отложилась. Повстанцы провозгласили шаха Дели главою нового правительства.

Что предпринять? Генерал Герсей шлет телеграммы своему начальнику, генералу Ансону в Симлу, но ответа не получает.

Куда девался Ансон? Неужели он так долго охотится на тигров? Может быть, телеграммы до него не доходят? Генерал-губернатор Индии, лорд Каннинг, шлет кружные телеграммы в Амбаллу, генералу Барнарду, с просьбой переправить их Ансону. Молчит и Барнард.

В такой момент командующий Бенгальской армией — он же верховный главнокомандующий всеми тремя армиями Индии — потерялся неизвестно где.

Восстание охватывает всё новые и новые области. Неспокойно и в Джанси, и в Сатара, и в Хайдерабаде. Раджпутана ненадежна, в Пенджабе брожение. Крепко держатся пока только Мадрас и Бомбей. Но никто не знает, что может принести завтрашний день.

— Святые небеса! А Калькутта? — сказала миссис Пембертон, выслушав Бедфорда. — Неужели и нам грозит то же самое?

— Спокойствие, дорогая!.. На помощь Калькутте идут европейские войска.

Прибытия «Оливии» с британскими стрелками и пушками в штабе ждали с большим нетерпением. Бедфорду сказали, что он может каждый день ждать приказа о выступлении в глубь страны. Но Дженни капитан об этом до поры до времени ничего не сказал.

На ночь Дженни отвели большую полутемную комнату с окном на веранду. Дженни уснула крепко, а утром ей рассказали, что ночью под самое окно кухни подбежал шакал, и повар отогнал его, швырнув сандалию в окошко. Никого в доме это не удивило: шакалы здесь постоянно бродили вокруг домов по ночам и выли, как собаки.

Глава шестнадцатая

УХОД ПАРИИ

Утро прибытия «Оливии» в порт было для майора Бриггса очень хлопотливым, но на этот раз Бриггс не забыл о Макфернее.

В полдень к нему пришел сержант Флетчер с таинственным сообщением.

— Пошел переодеваться, сэр! — доложил сержант.

— Наворачивает чалму под шляпу! — шептал он минуту спустя. — Посмотрите на него, сэр, он похож на туземца, одевшегося англичанином!..

— Тем лучше, тем лучше!.. — прохрипел майор.

Сошедший на берег Макферней, в своей широкополой шотландской шляпе поверх индусской чалмы, защищающей голову от жестокого калькуттского солнца, с темным как бронза лицом, в сандалиях, с мешком за плечами, действительно походил на индуса, одевшегося по-европейски.

Майор тотчас послал сержанта к начальнику калькуттской полиции.

Шотландец неторопливо побрел по улицам знакомой Калькутты, сквозь толчею Читпур-базара, мимо улицы Башмачников и улицы Ткачей, к площади Звезды, где был у него знакомый перс, продавец книг.

Войдя под навес персидской лавки, Макферней долго рылся в старинных связках книг, пахнущих кожей и пылью. Сам успел уснуть на улице у дверей. Когда шотландец вышел из полутемной лавки и зажмурился от ослепительного солнечного света, к нему подошли два полисмена.

— По распоряжению начальника полиции! — сказал один из них и положил руку на плечо Макфернея.

Шотландца повели. Мгновенно собралась толпа. Продавцы табака, ковров, орехов, бананов, рыбы, бросая свой товар, выбегали из лавок. Сам проснулся и кинулся вслед. Бедный пес! Он опоздал, он не смог пробиться сквозь плотную толщу босых ног: такая толпа собралась посмотреть, как саибы арестуют саиба.

Вся джелхана всполошилась, когда на тюремный двор привели саиба. Он носил индусскую чалму под белой шотландской шляпой и был смугл лицом, — но кто же в Индии не отличит англичанина от индуса? Саибы могли думать, что им угодно, но заключенные уже с первой минуты знали, что новый пленник — европеец.

За темное лицо и светлые с сединой клочья волос под смуглым лбом индусы прозвали нового заключенного Теманг Ори — барсук. Сам он называл себя Макфернеем.

Макферней, казалось, нисколько не был огорчен тем, что попал в калькуттскую тюрьму. Он очень быстро подружился с заключенными. С тибетцами, мадрасцами, сингалезами он говорил на их собственном языке. Скоро вся джелхана знала его быстрые шаги, клочки седых волос над загорелым лбом и добрые синие глаза.

Макферней приметил Лелу в первый же день. Длинная белая юбка с каймой и белый шерстяной платок, хитро завернутый вокруг головы и плеч, отличали Лелу среди других женщин.

— Откуда ты родом, девочка? — спросил Макферней.

— Раджпутана, — ответила Лела.

Макферней кивнул головой. Он знал эту страну. Но еще ни разу до сих пор не бывал в западной ее половине, где безводные степи преграждают дорогу путешественникам, где бродят на воле еще не вполне покорившиеся англичанам племена.

Вечером Лела сидела, скрестив ноги, на плитах двора и тихонько пела:

Белым сари прикрою лоб,

Белым сари закутаю плечи.

Далек мой путь, труден мой путь,

Далек мой путь до Дели…

Макферней присел подле нее и стал слушать.

Лела пела:

Леса стоят на пути.

О, Сакра-Валка!

Тигры бродят в пути.

О, Чунда-Сакра!..

Макферней встрепенулся.

— Где ты слыхала эту песню?

— В моей стране, — ответила Лела.

— И эти слова припева? Чунда-Сакра… Сакра-Валка?

Лела с удивлением смотрела на него.

— Разве ты их тоже знаешь?

— Знаю, — сказал Макферней. — И еще много других. Чунда-Натта — Дар… Бхатта-Баруна…

Лела с испугом отодвинулась.

— Ты факир?

— Нет, — сказал Макферней. — Я узнал их из песен, из старых книг.

Макферней вынул свои листки.

— А как в твоей стране, Раджпутане, называют мать, сестру, отца? — спросил Макферней.

Лела сказала.

— Небо? Звезды? Океан?

— Самудра… — ответила Лела.

Макферней записал это слово.

— У вас в стране все так говорят? — спросил он Лелу.

— О, нет! — сказала девушка. — Моя мать знала слова, которые никто не знает.

— У кого же она им научилась?

— У моего деда, — шепотом сказала Лела. — Он факир… Он знает молитвы и заклинания, каких не знает никто в нашей стране, — даже самые старые старики. Он умеет заклинать змей, летучих мышей и крокодилов.

— Отлично! — сказал Макферней. — В заклинаниях лучше всего сохраняется древний язык.

Он спрятал свои листки.

«Отсюда, из Калькутты, я пойду в западную Раджпутану», — думал он.

Шотландец, казалось, нисколько не горевал о том, что его окружают высокие стены джелханы.

Зато сильно горевала о том Лела; она пела, сидя в своем уголку:

Высоки стены джелханы!..

Ой, высоки!

Недобрые глаза у сторожа,

Ой, недобрые!

Он стал у ворот и стоит,

Неподвижный, как сухой кипарис,

Он сдвинул ноги и никуда не уходит.

Узкая полоска земли осталась меж его ступней,

Едва приметная полоска.

Человек не пройдет по ней,

И даже суслик не проскочит.

Но змейка, маленькая крылатая змейка

С полосатым хвостом и гордыми глазами

Может проползти по ней.

Я хочу стать змеей,

Маленькой крылатой змеей

С полосатым хвостом и гордыми глазами.

Я проползу меж ступней сторожа,

Вырвусь на свободу, взмахну крыльями и полечу

Далеко, далеко от стен джелханы…

Лела очень сильно тосковала по свободе.

Несколько раз она пыталась напомнить Чандра-Сингу его обещание, но он только кивал головой, расписанной черными полосами, и таинственно улыбался.

— Терпи, Лела! — говорил Чандра-Синг. — Терпи. Ты — дочь нашего Панди.

Время проходило, и Чандра-Синг заметно веселел за своей глиняной оградой. Даже песенка его словно становилась живее. Как-то раз Лела разобрала слова, которые тихонько пел неприкасаемый:

Что вижу я там под деревом, белое, как мрамор,

И круглое, как тыква?

Может быть, это сладкий плод?..

Или, быть может, чалма праведника?..

Или белый, как кость, щит священной черепахи?..

Нет, это белое брюхо англичанина, набитое белым рисом!..

По двору шел саиб в пробковом шлеме, и Чандра-Синг снова мычал невнятно и раскачивался взад и вперед, не поднимая расписанного черной краской лба: «Ннии… Ннии…»

«Берегитесь, саибы, сыны саибов!» — точно говорил он этой песней.

Вести с воли долетали к Чандра-Сингу неуловимыми путями, — с полоской индийской бумаги, переданной ловким посланцем, через таинственный знак углем на беленой стене:

«Крепость Агра восстала, английский генерал разбит…

Британцы бегут из городов и деревень Доаба…

Вся Индия поднимается, чтобы навсегда изгнать притеснителей из пределов страны».

Неприкасаемый веселел день ото дня.

— Этой ночью! — однажды шепнул Леле Чандра-Синг. — В полночь мы уйдем отсюда.

Лела не проглотила ни зернышка маиса, розданного в тот день на завтрак — так сдавила ей горло спазма волнения. Обрывком своей давно изодранной рубашки она перевязала запекшиеся раны на руках несчастной ткачихи из Бихара. «Ночью!» — твердила Лела про себя, но не решилась поделиться своей тайной с соседкой. К полудню она легла на солнечной стороне двора, обернув голову под платком мокрой тряпкой, и пролежала так весь день, до заката. Жестокое солнце палило ей ноги и спину, в ушах у Лелы звенело, мутилось сознание, — она не шевельнулась.

Тюремщик-афганец пнул Лелу ногой. Она не застонала.

— Что такое с девчонкой? — брезгливо спросил саиб в пробковом шлеме.

— Чумная или помешанная, — сказал афганец. — Лежит на солнце весь день, не шевелится. Без памяти, должно быть…

— Вынеси ее за первые ворота, Руджуф, — сказал саиб. — Если до ночи не очнется, вели увезти к чумным на свалку.

Афганец осторожно и брезгливо, как падаль, поднял худенькое тело Лелы и понес прочь.

Между наружными и внутренними воротами тюрьмы, в закоулке позади каменной будки сторожа, он положил ее на землю, чтобы на утро, если девочка не очнется, увезти ее на кладбище. Чума, частая гостья индийских тюрем, не была ему внове.

Лела пролежала между воротами несколько долгих мучительных часов. Когда стемнело и стража в последний раз обошла дворы, кто-то тихо подошел к ней. Чья-то рука сунула ей под платок измятую рисовую лепешку. Она узнала маленькую руку Макфернея.

— Спасибо, Макферней-саиб! — прошептала Лела.

В час накануне полуночи кто-то опять подошел и склонился над нею. Сильные руки подняли ее.

— Ничего не бойся! Молчи… — шепнул ей в ухо голос Чандры.

Он поставил ее на ноги, спиной прислонив к высокой каменной стене.

Лела услышала, как по стене, тихо шурша, сползает что-то. Это была веревка с двойной петлей на конце. Чандра-Синг схватил петлю, растянул ее и продел подмышки Лелы. Он свистнул тихонько, за стеной ответили таким же свистом, и Лелу начали поднимать.

— Осторожно!.. Наверху шипы!..

Лела ухватилась за гребень стены, и тотчас острый железный шип распорол ей руку. Не вскрикнув, она перекинула ноги на другую сторону. Кто-то обнял ее за плечи. «Прыгай!» — сказали ей. Лела прыгнула в темноту. И тотчас ее подхватили несколько пар рук, сняли с нее веревочную петлю. Она стояла на дне глубокого рва, окружавшего тюрьму. Минуту спустя в ров спрыгнули и Чандра и тот невидимый человек, который был на гребне стены.

Колотушка сторожа затрещала где-то очень близко. Они поползли по дну рва, нашли в боковом его скате какую-то расщелину, перебрались в темноте через дурно пахнущий ручеек стока нечистой воды и вышли на пустырь. Здесь пригнулись к земле и побежали. Скоро их обступили дома, деревья, и еще задолго до наступления рассвета они укрылись в переулках старой Калькутты, где человека, как иголку, ищи — не отыщешь.

Глава семнадцатая

В КАЛЬКУТТЕ ТОЖЕ НЕСПОКОЙНО

Прошло пять-шесть дней. Дженни уже не замечала ни вечно открытых дверей в доме Пембертонов, ни глиняного пола, ни сквозняка, ни жары, ни тростниковых занавесок. Ей казалось, что она так никогда и не уезжала из Индии.

На седьмой день утром, еще до завтрака, к Дженни в незапертую комнату торопливо вошла миссис Пембертон. Незавязанные ленты ночного чепчика в беспорядке висели у нее по плечам. Фредди, бледный, держался за ее руку.

— Джордж сошел с ума! — испуганно сказала миссис Пембертон. — Заперся у себя в кабинете и никого не впускает.

— Вчера в контору ездил, брал с собой пистолеты! — прошептал Фредди.

Дженни пошла с ними к двери кабинета мистера Пембертона, в другой конец дома.

Мистер Пембертон не ответил на стук.

— Это мы, Джордж! — молящим голосом сказала миссис Пембертон.

Что-то тяжелое звякнуло за дверью кабинета и покатилось по полу.

— Папа, открой, это мы! — закричал Фредди.

Дверь отворилась. Но мистера Пембертона Дженни разглядела не сразу. В комнате было полутемно: хозяин наглухо закрыл внутренние ставни. Рядом с дверью валялась массивная чугунная фигура охотника, которой мистер Пембертон, не надеясь на запоры, припирал дверь. Два пистолета со взведенными курками мрачно поблескивали на его письменном столе. Подле зажженной свечи лежала кучка золота и банковых билетов. Сам мистер Пембертон, отложив в сторону груду деловых писем, нервно считал золотые монеты.

— Что такое, Джордж? — растерянно спросила миссис Пембертон. — Ты всё забрал из банка домой?

Мистер Пембертон поднял глаза.

— Банк ненадежен, — сказал он. — В банке готовится заговор. Весь запас золота индусы хотят объявить собственностью индийского народа.

— Бог мой, возможно ли это? — Миссис Пембертон заломила руки.

— Возможно, — сказал мистер Пембертон. — Вчера я видел телеграмму в штабе. Всё золото Ост-Индской компании, которое хранилось в Индийском банке Дели, повстанцы объявили собственностью народа.

— Святые небеса! Золото Ост-Индской компании?.. Они разорят половину Англии.

Миссис Пембертон плотно прикрыла дверь и стала помогать мужу считать монеты.

— Никто не знает, что может произойти каждый день, — сказал мистер Пембертон. — Индусские грузчики в порту уже отказались грузить рис на мои пароходы. В этой стране никому нельзя доверять, даже собственным слугам.

В тот же день в доме Пембертонов уволили всю мужскую прислугу: конюхов, лакеев, поваров, садовых рабочих. В услужении оставили только женщин и подростков не старше тринадцати лет.

Мистер Пембертон ездил в штаб и просил у генерала еще двоих солдат для охраны своего дома. Один встал на страже у порога кухни, другой — у садовых ворот.

Фредди добыл себе маленький деревянный пистолет и с утра до вечера носился с ним по саду, пугая птиц.

— Я всех бунтовщиков перестреляю! — грозился Фредди.

Из дому Дженни никуда не отпускали: в Калькутте было неспокойно. После восьми вечера на улицах гасли редкие масляные фонари и город погружался в кромешную тьму: военное положение. Напуганные вестями о восстании, англичане не выходили из домов без охраны европейских слуг. Балы и собрания были отменены. Выезжая по утрам в конторы, калькуттские купцы укладывали в кареты по две пары заряженных пистолетов.

— Скоро откроются тюрьмы, и заключенные захватят лучшие дома английского квартала! — пугали британцы друг друга.

Туземный гарнизон Калькутты наскоро разоружили. Но это никого не успокоило. Офицеры и чиновники переводили свои семьи в Вильямс-форт, под защиту фортовых пушек.

— В самом форту заговор, — шептались в городе. — На монетном дворе готовится взрыв… О чем думает генерал-губернатор?

Лорд Каннинг уверял, что всё спокойно. Его белое и гладкое, как мрамор, лицо оставалось на приемах таким же бесстрастным, как прежде, а супруга генерал-губернатора, леди Каннинг, каждое утро по-прежнему выезжала в своей карете на прогулку по главной аллее Приморского парка.

Беженцы из глубины страны приносили ошеломляющие вести. Вся Верхняя Индия в огне, к восставшей столице присоединяются другие города и военные станции. Отдельные кучки англичан по всей стране блокированы повстанцами. Мятежный раджа Битхурский, Нана-саиб, зовет под свои знамена мусульман и индусов Доаба — земли между Гангом и Джамной. Английский генерал Хьюг Уилер терпит бедствие в Каунпуре; войска Нана-саиба осадили его и жмут с четырех сторон; индусские пушки обстреливают Лакнау, и тамошний резидент Генри Лоуренс шлет отчаянные мольбы о помощи ко всем военным станциям Пенджаба и соседних провинций.

Лорд Каннинг наконец связался с командующим кружным путем, через Амбаллу.

— Ударить немедленно по Дели, по самому сердцу восстания! — приказывал генерал-губернатор.

Он не знал, что у генерала нет войска, что он не может сделать по стране даже короткого перехода: крестьяне отказывают в продовольствии. В каждой деревне его ждет засада, лошадей и верблюдов нечем кормить, обозная прислуга разбегается… Лорд Каннинг не знал, что англичане, осаждающие Дели, терпят большие потери, и, кажется, скоро сами превратятся в осажденных.

В конце июня замолчала Агра — старинная, хорошо укрепленная крепость на рукаве Джамны, южнее Дели.

Неужели и в Агре восстали туземные полки?

Вот когда началась настоящая паника в Калькутте.

… Мы повернем свои штыки,

Мы опрокинем саибов с гор,

И потопим их в море, —

В море, из которого они пришли…

Власти англичан в Индии, казалось, наступал конец.

Лорд Каннинг больше никого не уверял в том, что всё спокойно. Он посылал отчаянные письма в Лондон, требовал войск. Войск из Бирмы, из Персии, с Цейлона. В Бомбее выгружались мадрасские стрелки, — лорд Каннинг просил срочно переправить их в Калькутту. Транспорты с британскими войсками отплывали из Лондона в Шанхай кружным путем, вокруг Африки, — лорд Каннинг слал срочные отношения в Кэптаун и на Коморинский мыс с просьбой останавливать в пути все военные суда с войсками на борту и направлять их к нему в Калькутту.

«Нам очень нужны европейские войска. Но если европейцев нет, — шлите хоть малайцев», — писал он в Коломбо, на остров Цейлон.

Командование растерялось. Оно рассылало один приказ, а через два дня отменяло его другим. Капитана «Оливии» так торопили у Коморинского мыса, а сейчас корабль вторую неделю стоял, не выгружаясь, в калькуттском порту и ждал новых распоряжений.

Лорд Каннинг никак не мог решить вопрос: отправлять прибывших на «Оливии» солдат в мятежный Бенгал или оставить их для защиты самой Калькутты.

В последних числах июня из Бирмы, наконец, прибыл в Калькутту полк европейских солдат, переправленный из Рангуна. Вскоре вверх по Хуггли поднялись паровые суда с мадрасскими стрелками. Командовал стрелками Джордж Нэйл, — тот самый, который во время недавней войны с Россией служил под началом сэра Роберта Вивьена в англо-турецких частях на Черном море, учил турок обращению с британским оружием, а сам учился у них жестоким турецким приемам расправы с покоренными и пленными.

Калькуттцы повеселели: помощь, наконец, начинает подходить.

Прошло еще несколько дней, и майор Бриггс увидел на ступеньках калькуттской пристани свой шотландский полк, хайлэндских горных стрелков, старых знакомых по севастопольской кампании. Хайлэндцы плыли в Китай, но их перехватили в пути и вместо Шанхая повезли в Калькутту.

Индусы-носильщики в порту раскрывали рты, глядя на короткие юбки шотландских стрелков, на их рыжие бороды и голые коленки.

— Женщины? Или дьяволы? — пугались индусы. — Нет, ни те, ни другие. Должно быть, какие-то еще невиданные в наших местах полулюди-полузвери.

Майор Бриггс получил в штабе назначение в свой старый полк. Джордж Нэйль раньше других отплыл со своими мадрасцами вверх по Гангу. Нэйл торопился, он хотел поскорее применить при усмирении индийского восстания уроки, полученные им у турок.

Так продолжалось недели полторы. Капитан Бедфорд ждал приказа о выступлении. Дженни сидела взаперти за тростниковыми занавесками пембертоновской веранды. Еще в первый вечер их прибытия в Калькутту в дом Пембертонов прибежал Сам, пес шотландца Макфернея. Должно быть, он нашел путь по следу мистера Бедфорда. Сам жалобно визжал и терся о ноги Дженни, точно прося ее о чем-то. Дженни приютила собаку у себя.

Прошло еще дня три. Рано утром солдат, охранявший наружные ворота дома Пембертонов, увидел перед собой индусскую девушку-подростка в длинной белой запыленной юбке, в белом платке, прикрывшем черные кудрявые косы, в браслетах из синих стеклянных бус на обеих руках.

Солдат нахмурился. Ему строго было приказано никого из туземцев за ограду не пускать.

— Зачем ты в сапогах? В такую жару! — тоненьким певучим голосом спросила девушка.

Солдат ничего не ответил.

— Сними сапоги! — сказала девушка. — Ноги сопреют.

Солдат переступил с ноги на ногу.

— Проходи! — хмуро сказал солдат.

— Я тебе говорю: сними! — настаивала девушка. — Хочешь, помогу?

В ту же секунду она лежала ничком на песке у ног солдата, ухватившись за правый сапог.

— Прочь! — сказал солдат, отряхая ногу. — Уходи, негодная девчонка!

— Ухожу! — ответила Лела. Она проскользнула между ног солдата и мгновенно исчезла в туче зеленого кустарника, обступившего зеленую ограду сада с внутренней стороны. Оглянувшись, солдат не увидел ничего, кроме пустой входной аллеи сада и кустов, разросшихся вокруг нее.

В то самое утро Дженни, проснувшись, вышла и сад. В доме еще только поднимались. В дальнем углу сада, под большим разросшимся платаном, она увидела чьи-то маленькие босые ноги. Под деревом кто-то стоял, укрывшись в густой листве.

Едва Дженни подошла ближе, смуглая рука в синем стеклянном браслете раздвинула ветви и быстрый певучий голос спросил:

— Ты Дженни, дочь Гаррис-саиба?

— Да, — ответила Дженни. И тотчас навстречу ей из-под дерева выскочила смуглая девушка-индуска.

— Твой друг Макферней-саиб заперт в джелхане! — быстрым шепотом сказала девушка. — А ты гуляешь по саду и ничего не знаешь, ай-ай!.. — Девушка всплеснула руками. — Сегодня его будут судить на суде саибов. А что, если судья велит бить его плетьми до трехсот раз? Или назначит испытание рисом?.. Скорее иди, спасай своего друга!

— Мистера Макфернея будут судить? За что?

— За то, что он добр и дружит с нами… За то, что он говорит с нами на нашем языке. За то, что он жалеет наш народ, — торопливо говорила девушка. — Саибы не любят этого.

— Где же он? Как мне найти его?

Звонкий мальчишеский голос в эту самую минуту прозвучал под деревьями неподалеку, послышался топот детских ног. Это Фредди катил по саду свой обруч.

Девушка тотчас исчезла в густой листве.

— Где же я найду мистера Макфернея? — еще раз растерянно спросила Дженни.

— В джелхане! — ответил ей из листвы придушенный шепот. — На базаре спроси, где джелхана. Всякий скажет.

Вернувшись в дом, Дженни собрала все деньги, какие у нее были: двухфунтовую бумажку, когда-то подаренную отцом, четыре серебряных шиллинга и немного мелкой монеты. Сам, точно поняв что-то, ткнулся ей в колени толстой печальной мордой. Дженни привязала ремешок к ошейнику собаки и вышла с нею за ограду.

Миссис Пембертон хватилась Дженни только ко второму завтраку. Где Дженни? Слуги обыскали дом и сад, — Дженни нигде не было. Маленькая гостья потерялась! В три часа дня капитан Бедфорд прислал своего ординарца с известием: приказ о выступлении получен, надо готовиться к отъезду. Дженни не нашлась и к обеду.

— Ее похитили заговорщики индусы! — объявил мистер Пембертон. К половине седьмого миссис Пембертон уже лежала в своей комнате с уксусной примочкой на лбу. В семь часов явился сам Бедфорд.

— Спокойствие, Маргарет! — сказал капитан, увидев растерянное лицо миссис Пембертон и, не спросив ее ни о чем, прошел в гостиную.

На помощь к нему скоро пришел майор Бриггс, и оба уселись над картой.

Мистера Бедфорда назначили сопровождать поезд тяжелых осадных орудий, отправляемый из Калькутты на Помощь британским войскам, осадившим Дели.

Предстояло выбрать маршрут следования поезда, а это было не так просто.

Бриггс, ползая с трубкой по карте Индостана, усыпал крепким зеленым табаком всю северную половину полуострова, захватил и Непал, и даже кусок Бирмы.

— Сложнее всего — Верхний Бенгал! — огорчался Бедфорд.

— Ауд и соседние провинции еще сложнее, — хрипел Бриггс.

— Спокойствие, дорогой майор, — твердил Бедфорд. — Давайте по порядку. Динапур?

— В Динапуре взбунтовался Тридцать второй пехотный.

— Так. Пошли обходом. Бенарес?

— В Бенаресе брожение.

— Там ведь есть полроты британских солдат!

— Была! — возразил майор. — Мы не знаем, что с нею сталось.

— Дальше! Аллахабад?

— Из Аллахабада добрые вести. Там! уже прошел со своим отрядом Джордж Нэйл.

— Значит, от Аллахабада идем сушей, к северо-западу, насквозь через Доаб. Как обстоит на левом берегу Джамны?

— Погодите! Тут еще Лакнау по пути.

— В Лакнау, дорогой майор, дела нехороши. Британский гарнизон блокирован мятежниками.

— Великий бог! — простонала миссис Пембертон. — Наш Джон в Лакнау!..

— Спокойствие, Маргарет!.. На выручку нашим силам в Лакнау спешит генерал Хавелок.

— Он уже давно спешит. И всё не может дойти.

— Это не так просто, дорогая. Все военные станции взбунтовались на его пути. Что же у нас дальше?..

— Аллигур.

— Да, Аллигур, и мой друг Дик Гаррис. А где же Дженни? — вдруг вспомнил Бедфорд. — Мы еще не решили, как с нею быть.

— Дженни?.. Я… я не знаю, где она, — с усилием выговорила миссис Пембертон.

В эту самую минуту Дженни появилась на пороге гостиной.

— Я нашлась, миссис Пембертон! — сказала Дженни.

Соломенная шляпа Дженни сбилась на затылок, ленты висели незавязанные, оборки платья измялись и запылились, точно она подмела ими половину Калькутты. Но лицо Дженни сияло. Ей удалось выручить из тюрьмы Макфернея.

Шотландец представил суду документы: Аллан Макферней родом из Эдинбурга. Однако обвиняемый был темен лицом, как слишком зрелый плод банана, а толпа туземцев, собравшаяся под дверьми суда, приветствовала его, как приветствуют индусы своего ученого человека — «пундита». Судья был смущен. Индусского происхождения, в сокрытии которого обвинялся Макферней, никто доказать не мог. Один только темный цвет кожи еще не является преступлением, даже по британским законам в Индии. Как быть?.. И тут явилась Джеральдина Гаррис, британская подданная, с поручительством за обвиняемого. Два фунта стерлингов, предложенные ею в залог за Макфернея, показались судье, несмотря на несовершеннолетний возраст поручительницы, достаточно солидной суммой.

Судья отпустил Макфернея на свободу «впредь до выяснения всех обстоятельств дела».

— Хорошо, что ты нашлась, Дженни! — сказал мистер Бедфорд. — Аллигур нам по пути. Каковы вести из Аллигура, Бриггс?

— Из Аллигура вестей нет.

— Значит, там всё спокойно. Собирайся, Дженни, я отвезу тебя прямо к отцу.

— Бог мой! — простонала миссис Пембертон.

— Спокойствие, Маргарет! Будьте британкой. Охрана у нас надежная: пятьсот стрелков королевской пехоты. Будь готова, Дженни, мы выступаем завтра в шесть утра.

Глава восемнадцатая

ВЕСЕЛЫЙ ТОЧИЛЬЩИК

Чандра-Синг привел Лелу в узкий переулок за водокачкой. Здесь он смыл со лба черные полосы парии и обернул голову синей полосой ткани — обычный убор крестьянина Нижнего Бенгала.

Чандра взял Лелу за руку и повел узкой улицей, мимо стен калькуттского Арсенала, к Главному Базару.

День еще только начинался. В богато разубранных лавках раскладывали товар купцы. Пышные ковры занавешивали входы в лавки, цветущее дерево с ветвями и листьями начиналось на одном ковре и продолжалось на соседнем; павлиньи перья распускались на другом; на нежно-желтом ворсистом поле третьего цвели красные квадратные розы. Здесь были ковры Измира и ковры Каджраха, ковры Ирана и Бухары. Серебро и чернь спорили светом и тенью на рукоятках кинжалов; художник, склонившись у входа в лавку, тонкой кистью чертил по ткани, выводя всё тот же, из столетья в столетье повторяющийся узор: лепестки розы, хвост дракона и его изогнутые лапы. Здесь был шелк матовый и синий, блистающий, как кристаллы в серебре, была многоцветная парча и шали белой шерсти, знаменитой кашмирской шерсти, белоснежной и легкой, как лебяжий пух.

— Не сюда! — сказал Чандра-Синг. Он вел Лелу дальше.

Они вышли на небольшую, заставленную навесами лавок пятиугольную площадь, похожую на звезду. От площади, как пять лучей звезды, расходились пять узких улиц: улица Медников, улица Кузнецов, улица Шерстобитов, улица Седельников, улица Гончаров. Шум оглушил Лелу, голоса, скрежет и стук. Медники стучали в свои тазы и тарелки, кузнец гулко бил молотом по маленькой переносной наковальне.

— Подайте, подайте голодному! — кричали нищие.

— Деньги, деньги меняю! — выкликал меняла, сидя на земле у большой кучи серебряных и медных монет; водоносы предлагали воду из кожаных мехов, позвякивая медными чашками над ухом проходящих; продавец пшеницы сыпал зерно на медную тарелку весов, отгоняя нищих и воробьев.

Притихнув, слегка оробев, Лела шла вслед за Чандра-Сингом.

В седельном ряду Чандра-Синг остановился. Приглядевшись, он подошел к одной из лавок и молча стал выбирать среди товара, повешенного у входа, кожаный мех для воды.

— Ты задумал стать водоносом, Чандра? — окликнул его из лавки низкий гудящий голос.

Черная с проседью борода шорника просунулась меж конских хомутов, повешенных над дверью.

— Вода в жару — ходкий товар! — лукаво крикнул в ухо шорнику Чандра. — Приходи в ашхану, к старому Патхи-Лаллу, всё узнаешь.

Он выбрал небольшой мех с нашитыми поперек белыми полосами и протянул хозяину деньги.

Но шорник отвел рукой его руку.

— Рассчитаемся в ашхане, — улыбнувшись, прогудел шорник.

Чандра-Синг с Лелой пошли дальше.

Они остановились в восточном углу площади. Из низких растворенных на улицу дверей ашханы шел вкусный запах. Чандра-Синг вошел. Спустив платок до самых бровей, Лела пробралась вслед за ним и села в уголку, на земле.

— Салаам!.. — прижав руку к сердцу, к губам и ко лбу, хозяин ашханы еще издали приветствовал Чандра.

Чандра-Синг молча приложил ладонь к груди, улыбнулся и сел на пол, поближе к хозяину.

Хозяин был плешивый, коротконогий, с открытой розовой безволосой грудью, с сиреневым цветком за ухом. Он подмигнул Чандра, как доброму старому другу.

— Издалека идешь? — вполголоса спросил хозяин.

— Пешком дойдешь, на коне не доедешь, — загадочно ответил Чандра.

— Ворота на запоре, ров глубок? — засмеялся хозяин.

Чандра-Синг кивнул головой. Хозяин был догадлив.

— Мы давно ждем тебя, Чандра-Синг! — снова, понизив голос, сказал хозяин.

Котел с варевом кипел подле него, на железной треноге.

Хозяин приподнял крышку котла. Крепкий запах обжег Леле ноздри, даже голова закружилась. Рис с пряным красным перцем и молотым чесноком варился в котле.

— Сначала еда, потом беседа! — подмигнул хозяин и разлил кишари по медным плошкам. Лела и Чандра начали есть, а хозяин подозвал к себе слугу в плоской малиновой шапочке и быстро сказал ему несколько слов. Слуга убежал. Лела слышала, как его босые ноги протопали по земле за тонкой стенкой ашханы.

Торопясь, Лела глотала крепко пахнущую перцем похлебку. Хозяин смотрел на нее.

— Сестра? — спросил хозяин.

— Дочь. — Чандра улыбнулся.

— Ты молод, Чандра, для такой дочери.

— Дочь друга, — объяснил Чандра-Синг, — то же, что моя дочь.

— Так. — Хозяин вздохнул. Он взял пустую плошку из рук Лелы и налил ей еще кишари.

Двое людей вошли в ашхану: нищий старик, в высокой шапке, за ним второй, помоложе, в одежде брамина.

Оба сели на глиняный пол недалеко от входа.

Брамин был строен, худ, темные глаза неподвижно глядели с продолговатого красивого узкого, точно срезанного вдоль щек, лица. Говоря, он протягивал ладонь вперед молитвенным жестом, как саньяз[12] в храме.

— Я видел седьмое лицо бога, — говорил брамин. — Глаза Вишну закрыты, но веки его говорят… — Он сложил руки вместе, ладонь к ладони. — Глаза Вишну точат слезы о судьбе своей страны. Битхур, Джанси, Сатара… Трон за троном низвергаются в Индии. Преступления британцев превысили всякую меру. Наши древние властители, наследные принцы, сыновья и внуки раджей, стали слугами презренной жены, королевы Виктории. Дети гордых пантер едят нищенский хлеб из руки врага!.. Демон-притеснитель хочет лишить нас свободной веры, веры отцов…

Старик, пришедший с ним, закивал головой. Он сидел спиной к Леле, она не видела его лица.

— Кровь Индостана еще не остыла, — глухим, полным гнева голосом говорил брамин. — Пламя вздымается из жертвенной чаши, пламя мщения!.. Наследный принц Битхура, Нана-саиб, поднял старое знамя махраттов против трижды преступных иноземцев…

Никто, кроме старика, не слушал брамина. Хозяин ашханы и Чандра-Синг, оба внимательно глядели через распахнутые двери на улицу, словно ждали чего-то.

Скоро в белом залитом солнцем четырехугольнике распахнутых дверей появился человек.

Человек вытирал пот со лба: он тащил с собой точильный станок, а жара была велика. Точильщик установил свой станок на плитах мостовой, под самыми дверьми ашханы, вынул короткий нож с широким лезвием и пустил станок в ход.

— Ножи, ножи точу! — звонким голосом кричал он.

Лела видела его лицо, молодое, веселое, с темными бровями, полузасыпанными пылью, летящей от точильного камня. Глаза точильщика улыбались.

— Ножи точу, ножи! — весело кричал парень. — Ножи точу, кинжалы, шашки, тюльвары, — всё, что рубит, всё, что колет, всё, что кровь выпускает из врага… Ножи точу, ножи!..

Позвякивал ножик в руках веселого точильщика, еле слышно шуршали, вращаясь, точильные камни, голубые искры летели из-под широкого лезвия.

— Ножи точу, точу ножи!..

И точно по чьему-то знаку в полупустую ашхану начали сбираться люди. Мрачный чернобородый шорник, которого Лела видела на базаре, переступил порог, со связкой конских уздечек на плече; два молодых гончара, наскоро вытирая руки, еще испачканные глиной, пробрались в самую глубину, поближе к хозяину; старый ткач с глазами, красными от шерстяной пыли, сел на землю подле самого Чандры и сложил на коленях сухие, изъеденные работой руки.

— Долго же ты не приходил, Чандра! — вздохнул ткач.

Разговор пошел вполголоса. Ткач пригнулся к самому уху Чандры.

Двое людей у входа — брамин с печальным узким лицом и старик в высокой шапке — не уходили.

— Я знавал Нана-Джи в дни его молодости, — мечтательно уставив глаза, говорил брамин. — Великий Брама привел меня быть свидетелем его юношеских игр. Нана-саиб воспитывался в Брахмаварте, и юная Лакшми-бай, позднее супруга Джансийского раджи, играла с ним в детстве. Ей было семь лет, ему — восемнадцать… Я помню, как, восходя на слона, Нана брал девочку на руки и они мчались вдвоем по священному лесу…

Старик молчал. Но по тому, как он вдруг перестал есть, Леле показалось, что старик внимательно прислушивается к беседе Чандры с ткачом.

Неожиданным холодком, точно предчувствием беды, вдруг заныло сердце девушки. Грязный, запыленный затылок старика и его высокая шапка показались ей знакомы.

Хозяин ашханы, Патхи-Лалл, тоже внимательно, рассматривал гостя.

Чандра-Синг заговорил громче в своем углу, и Патхи-Лалл недовольно заворочался у жаровен.

— Не отдавай своих слов чужим ушам, Чандра! — шепнул Патхи-Лалл. Он осторожно показал Чандре глазами на старика. — За последнюю неделю наши люди в Калькутте поймали четверых храмовых нищих с тайными донесениями для саибов.

— Знаю, знаю, Патхи!.. Я еще не заел в джелхане мой разум гнилой чечевичной похлебкой, — ответил Чандра.

Он заговорил с шорником.

— Всё было готово, Чандра! — мрачным басом гудел шорник, наклонившись к самой щеке Чандра-Синга. Туговатый на ухо шорник не умел говорить тихо: как ни умерял он свой гулкий низкий голос, всё же отдельные слова долетали и до других. — Всё было готово, Чандра! — гудел шорник. — Мусульмане клялись на Коране, индусы возливали воду Ганга. Весь Читпур-Базар был вооружен, даже чамары из нижних рядов были в заговоре. Арсенал, форт и монетный двор Калькутты можно было без труда захватить в одну ночь. Но гончие собаки англичан дознались, и за день до срока саибы сменили всю стражу в форту, поставили двойные дозоры, гарнизон весь начисто разоружен. Саибы расставили своих людей по базарам, по баням, по всем местам, где собирается народ. Они подкупили всех храмовых нищих. Даже по зенанам, по женским половинам домов, искали заговорщиков саибы.

— Сыны шакалов! — тихонько выругался Чандра.

Лела не слушала разговора. Она рассматривала неподвижное лицо брамина, серебряную пряжку, скрепляющую над лбом его белоснежную чалму. Слуга подал рис на медном блюде и ломти баранины, запеченной в яйце. Старик жадно начал есть. Но брамин не дотронулся до мяса.

— Великий Брама сам отметит избранника для борьбы, — сложив ладони, говорил брамин. — Исполняется пророчество Калидасы. У кого на теле объявятся полосы, — тот веруй, повинуйся и жди…

Старик закивал головой, и Лела с удивлением смотрела, как его высокая шапка послушно следует каждому движению головы и не сползает ни на лоб, ни на затылок… Косой луч солнца из распахнутой двери лег на голову старика, и Лела поняла, что эта странная шапка сплетена из собственных его волос — омертвевших волосяных жгутов, кой-где перетянутых пестрым шнуром. Невольно Лела отвела взгляд.

Жарко было в ашхане. Сильный жар шел от котлов, от углей, потрескивающих в большой жаровне. Не стерпев духоты, девочка откинула с лица свой белый платок, открыла смуглые щеки и черное крыло волос.

Лела не столько увидела, сколько почувствовала, что кто-то в упор смотрит на нее. Она подняла глаза и встретила вонзившийся прямо ей в лицо знакомый зоркий взгляд из-под изъеденных язвой век.

Тот самый старик!.. Факир, которого она так боялась!

Прикрывшись платком, наклонясь к коленам, Лела замерла подле Чандры, не смея дохнуть.

Больше года прошло с той поры, знак на лбу Лелы уже давно побледнел, стал почти неприметен, может быть, старик и не успел его разглядеть?..

Нет. Она видела, что факир теперь уже откровенно, в упор глядит на нее, на Чандру, на шорника с черной бородой.

Лела решительно потянула Чандра за руку.

— Чандра, нам надо отсюда уходить!..

Чандра не слушал ее. И тут, к счастью для Лелы, точильщик на улице остановил свой станок и спрятал нож. Полуголый мальчишка-мехтар вбежал в ашхану. Быстрым взглядом окинув низкую комнату, он тотчас узнал Чандра и подбежал к нему.

— Чандра-Синг, иди скорее, — зашептал мальчишка, — к тебе издалека пришел человек с важными вестями. Он ждет тебя на улице Оружейников, на старом месте…

Чандра, заторопившись, пошел к выходу. Лела пошла вслед за ним. Она боялась оглянуться.

— О, Чандра, какой страшный старик!.. Я так боюсь его! — уже выйдя на улицу, сказала она.

— Да, да! — сказал Чандра. Он всё заметил и тоже думал о старике-факире, но совсем по-иному.

Глава девятнадцатая

ВЕСТНИК ИЗДАЛЕКА

Чандра-Синг вел Лелу дальше, в восточную часть города. Они прошли тесными кривыми улицами, где навесы домов сходились над головой, по зловонным лужам, по переулкам, где даже днем было темно, сквозь невообразимую нищету и грязь индусского квартала Калькутты, и остановились у какого-то низкого каменного строения без окон, похожего не то на склад, не то на брошенную мастерскую. Внутри, в полутемноте, их дожидалось несколько человек. Один, немолодой индус в одежде крестьянина, весь запыленный, словно после долгого пути, с избитыми в кровь ногами, встал навстречу Чандра-Сингу.

— Привет тебе, Чандра! — сказал крестьянин. — Я принес вести из страны Двух Рек.

Он подал Чандра свернутый в трубочку листок плотной индийской бумаги.

Чандра-Синг прочитал молча, очень внимательно, потом сказал:

— Хорошо. Теперь расскажи мне, что ты сам видел и слышал, Ордар-Синг.

— Много видел и еще больше слышал, Чандра! — ответил крестьянин. — Большая война идет в нашей стране, в землях Доаба. Пятьдесят вольных полков вышли в поле, чтобы сразиться с солдатами королевы. Воды Ганга и Джамны уже потемнели от крови. Нана-саиб, раджа Битхурский, крепко запер британцев в Каунпуре. Генри Лоуренс, старый обманщик, брат Джона Лоуренса и сын змеи, надежно окружен в Лакнау. Жестокий Нэйл, генерал-саиб, убийца стольких индусов, пришел на помощь своим и уставил виселицами весь берег Ганга от Бенареса до Аллахабада. Недаром имя его на языке саибов означает «железный гвоздь». Но вся туземная пехота ушла от генерала, и старый боров Нэйл вязнет со своими пушками в непроходимой трясине…

— Добрые вести, Ордар-Синг! Рассказывай дальше!..

— Наш Дели стоит крепко. До двадцати тысяч крестьян и вольных сипаев уже собралось в крепости, и каждый день приходят новые и новые. Тяжкие беды терпят саибы под Дели.

— А большой саиб? Генерал над генералами? Ансон?

— Не дошел до Дели генерал Ансон, умер в пути.

— Пуля? — спросил Чандра-Синг.

— Холера.

— Хайза? Холера? Она опять пришла к вам, злая болезнь?

— Голод, — сказал Ордар-Синг.

— Голод. — Чандра-Синг кивнул головой.

Слишком много трупов плывет по Гангу. Слишком много людей умирает в стране, — голод. Оттого хайза, страшная болезнь — холера, снова, как семь лет назад, начинает шагать по полям Индии.

— Рассказывай дальше, Ордар-Синг!..

— Каждый день саибы собираются на совет. Сердца их печальны: стены Дели высоки и крепки, а больших пушек у саибов нет. Новый генерал-саиб просит помощи у своей королевы, но везти войска из страны ферингов кружной дорогой вокруг жаркой африканской земли — слишком долго, а ближним путем, через Красное море, не пускает египетский султан.

«Наши посланцы ходили в Пешавар и дальше, в патанские земли. Патаны в своих землях, в Афганистане разнесли слух, будто королева ферингов, Виктория-ханум, прислала письмо с приказом: всех мусульман в Индии обратить в христианство. Слух этот дошел до египетского султана, и египетский султан сказал:

«- Виктория-ханум обратит в христианство правоверных Индии, а потом начнет добираться и до правоверных моей страны. Пускай феринги привозят свои войска в Александрию, я поставлю пушки на берегу и не пропущу их войско через мою страну!.. Так сказал египетский султан.»

Все засмеялись.

— Хорошо придумали афганцы! — сказал Чандра-Синг.

— Саибы хотели поссорить афганских мусульман с мусульманами Дели, а потом и тех и других — с индусами всего Доаба, — продолжал Ордар-Синг. — Лазутчиков засылали в город.

— Ну, и что же?

— Не разбили нашей дружбы саибы. О, сейчас у нас все заодно, по всей Верхней Индии, и мусульмане и индусы. «Разве у нас с вами не один Коран и не одна Кибла?» — говорят мусульмане афганских земель своим братьям, нашим мусульманам в Дели. — «Разве у нас не один враг и не один противник?» — говорят индусы мусульманам. «Один и тот же зверь терзает сердца детей и нашего и вашего народа. Вы говорите на языке урду, а мы на хиндустани, и всё же мы хорошо понимаем друг друга. Как охотники в деревне, став плечом к плечу, всей страной, мы должны устроить облаву на тигра и прогнать его из нашей земли».

— Хорошо говоришь, Ордар-Синг!.. — сказал Чанд-ра. Он с улыбкой качнул головой.

— Очень злы саибы, — продолжал Ордар-Синг. — Они сами укрепили наш Дели, сами сложили, несколько лет назад, тысячи бомб и ядер в делийские подземные кладовые. Они видят, что им теперь ни силой, ни хитростью не одолеть делийцев. На последнем совете решили: просить Калькутту собрать большие пушки и повести орудийный поезд под стены Дели.

— Орудийный поезд? — сказал Чандра-Синг. Лицд его стало серьезно.

— Да, и этот поезд уже выходит в путь.

Хайдар, молодой мусульманин-оружейник, с красивым лицом, измазанным копотью, вступил в разговор.

— Все, что были тяжелые гаубицы у нас в Дум-Думе в пушечной мастерской, вошли в поезд, и много больших мортир из Вильямс-форта. Капитан Бедфорд поведет поезд, уже есть приказ.

— Каково прикрытие? — живо спросил Чандра-Синг.

— Королевские стрелки, человек пятьсот, орудийная прислуга вся наша.

— Так. Очень важная новость, — сказал Чандра-Синг. — Ты говоришь, поезд отправляется скоро?

— Да. Завтра или послезавтра. Приказ уже есть.

— Орудийный поезд не дойдет до Дели, — сказал Чандра-Синг. — Слишком далеко…

Чандра-Синг усмехнулся.

Все смотрели на него.

— Его остановят в пути, — договорил Чандра-Синг.

— Да!.. Да!.. — подхватили все. — Нельзя пропустить большие пушки к стенам Дели.

— Наши должны узнать. И узнать вовремя.

— Я пойду! — сказал крестьянин, принесший письмо.

— Нет. — Чандра-Синг поглядел на его босые ноги, избитые о дорожные камни. — Ты издалека пришел, Ордар-Синг, тебе надо отдохнуть. Ты, Хайдар?.. Ты мне нужен для другого дела, в твоей мастерской… — Чандра-Синг перевел взгляд, и глаза его остановились на Леле.

Лела смело встретила взгляд быстрых серых глаз Чандры.

Чандра-Синг помедлил.

— Пойдет девушка! — сказал он. — Девушка сделает всё, что нужно.

— Пускай она будет осторожна! — сурово сказал крестьянин, принесший письмо. — Ходсон-саиб…

— А-а!.. Тощий саиб? — раздались голоса. Даже здесь, в Калькутте, многие слыхали о нем.

— Ходсон-саиб сколотил недавно в наших местах секретный корпус и называет его: «Туземные разведчики». Не знаю, чем он платит своим разведчикам, — золотом или ложью, — только хитер тощий саиб; видно, мать его дружила с дьяволом. Люди Ходсона узнают, где что делается, и доносят ему.

— Изменники!..

— Сыны бесчестных отцов!..

— Намак-Харам!.. Ломающие соль! — с презрением сказал Чандра-Синг.

«Намак-Харам» — ломающий братскую соль, нарушающий общую трапезу, изменник, — этим словом клеймили тех, кто продался англичанам.

— Они всюду! — сказал Ордар-Синг. — На базаре, на улице, в курильне, в бане, на мосту, на почтовой станции… Они узнают, кто куда идет и зачем. Они расспрашивают детей, женщин. Пускай девушка будет осторожна!

— От Бенареса ее повезут в лодке, — сказал Чандра-Синг.

* * *

Лодка ждала Лелу под прикрытием древесных ветвей, в стороне от храмов и людных мест. Лелу усадили под травяной навес, и, оттолкнувшись от берега, лодка пошла вверх по течению.

Лодочники держались вдалеке от левого берега, и Лела издали глядела на храмы Бенареса. Удивительные здания столпились на берегу. Одни походили на выложенный из камня огромный улей со срезанной верхушкой, другие изогнули во все стороны углы многоскатной кровли, облепленной фигурами, третьи, тысячелетней давности, расползлись по земле каменным полукружьем, заросли травой и могучими деревьями. Здесь был индусский храм Духа, и знаменитая мечеть Аурангзеба. и полуразрушенный Непальский храм. Река круто поворачивала к северу; уже не одну милю проплыла лодка вверх по течению, а храмы всё виднелись на берегу, новые и новые. Здесь были храмы всех индийских религий. Сюда приходили молиться и брамины, и джайны, и верующие в Будду, и магометане. Большие парусные лодки и малые челноки проплывали по реке навстречу Леле. К храмам священного города плыли и шли паломники из всех городов Индостана. Часто вниз по реке спускалась небольшая лодка, на ней был устроен шатер из широких листьев банана, переплетенных цветами; внутри шатра сидел покойник, спеленутый как кукла и завернутый в желтую ткань: это везли в Бенарес хоронить брамина.

Много дней Лела слушала удары весел по воде, плеск реки и негромкий говор лодочников. Она сидела тихо под плотным травяным навесом, прижимая к груди бамбуковую палочку, полую внутри, с двух концов запечатанную воском. В палочке было письмо, которое ей поручили передать. Она повторяла про себя наставление Чандра-Синга:

— Пойдешь вверх по реке, правым берегом, — сказал ей Чандра, — с того места, куда привезет тебя лодка. Увидишь песчаный откос и одинокое дерево, тамаринд, над самым откосом. Здесь сверни в лес, иди прямо на север лесом, не бойся ничего. Увидишь плешины в лесу, выжженные места, иди дальше через плешины. Костры увидишь, опаленный лес; не бойся костров, не бойся горелого леса, иди всё дальше, дальше. На лужайке в лесу увидишь пустой оставленный храм, храм обойди и тропинкой с правой стороны выйдешь к деревне. Посреди деревни — круглый копаный пруд. Смело иди к большому дому у пруда, спрашивай начальника, джемадара. Выйдет начальник, скажи ему: «Тигр идет на водопой». А он тебе ответит: «Охотник ждет в кустах». Тогда отдай джемадару запечатанную палочку с письмом, он будет знать, что с нею делать.

«Тигр идет на водопой, — повторяла про себя Лела. — Что это значит?»

Никто не мог объяснить ей значения этих слов. Лодочники гребли день и ночь, хмуро переговариваясь между собой, они даже не глядели на Лелу.

У стен Аллахабада лодка из мутных вод Ганга вошла в светлые воды Джамны. Здесь начиналась земля Доаб — страна Двух Рек, огромным треугольником легшая между Гангом и его притоком Джамной. Течение здесь было быстрое, лодка боролась со встречной струей. Бамбуковые заросли на берегу сменились безлесной равниной, потом пошли холмы, колючий кустарник, и снова леса.

Через много дней лодка остановилась у песчаного мыска, где в воды Джамны вливался какой-то узкий безыменный приток с поросшими лесом берегами. Лела простилась с лодочниками и вышла на берег. Чандра-Синг дал ей три серебряные рупии на дорогу. Две из них Лела отдала лодочникам: они всю дорогу делились с нею хлебом. На третью рупию она хотела купить еды в прибрежном селении.

Но первая встретившаяся ей на краю селения крестьянка — худая, истощенная — покачала головой.

— Спрячь свои деньги, девушка! — сказала крестьянка. — Ты не найдешь во всей деревне и горсти риса. Здесь прошел недавно отряд саибов. Только труху и мусор оставило их войско по крестьянским кладовым… На, возьми хоть это!..

Она положила ей в ладонь горсть белой сушеной мякоти саговой пальмы.

— Спасибо, сестра! — сказала Лела.

Женщина вгляделась в цветной узор на ее белом платке, в прозрачные синие браслеты на сожженных солнцем смуглых руках и спросила:

— Куда ты идешь, раджпутанка?..

— К родным, в дальнее селение, — ответила Лела.

— Не ходи правым берегом! Перейди речку вброд, иди левым. Солдаты саибов бродят по правому берегу.

— Спасибо, сестра! — сказала Лела.

Она пошла вверх по реке, лесистым правым берегом, как сказал ей Чандра-Синг.

Глава двадцатая

ПУШКА «ПОЛКОВНИК ВИЛЬСОН»

Инсур взял себе в помощь только двоих человек: Лалл-Синга и молодого оружейника Застру, из бывших рабочих Арсенала.

Брошенные штурмовые лестницы валялись вокруг взорванного здания Арсенала, камни, рваные стальные полосы фризовых заграждений. Наружные ворота чудом сохранились, сохранились и железные брусья, защищавшие их изнутри.

За воротами была мертвая тишина.

Инсур с товарищами взобрались на навороченную взрывом груду камней и осторожно спрыгнули вниз.

По ту сторону стояли две поврежденные взрывом пушки. Мертвец, давно иссохший, в форме лейтенанта королевских войск, валялся рядом.

Они шли дальше, пробираясь среди почерневших камней.

— Вот! — сказал Лалл-Синг и с улыбкой откинул носком сандалии обгорелый уголок сержантского обшлага. — Всё, что осталось от сержанта.

— Не смейся! — сурово сказал Инсур. — Сержант поступил как храбрый человек.

Лалл-Синг замолчал.

Они спустились в подземелье. Оружейник шел впереди.

Запах сырости и смерти ударил им в ноздри. Инсур остановился.

Город отдаленно шумел над их головами. До самого рассвета не затихал шум на людных улицах Дели, — на улице Водоносов и улице Оружейников, улице Ковровщиц и улице Кузнецов. Красные куртки пехотинцев и голубые конных соваров пестрели в переулках и на площадях. Крестьяне стали табором на Конном Базаре. В домах богатых купцов притихли, стало шумно на площадях.

Повстанцы стекались в крепость со всех концов Верхней Индии. «Дели, наш Дели!» — Это имя повторяли, как призыв. Древняя столица первая подняла знамя большого восстания, и теперь оно охватывало всё новые и новые области. Сюда стремились райоты из восставших деревень, сипаи из дальних и ближних военных станций. По плавучему мосту через Джамну тряслись крестьянские повозки, в полном боевом порядке проходили полки. Иной раз целая военная станция, поднявшись в одну ночь, выходила в поход и прибывала в Дели.

На Серебряном Базаре до поздней ночи не гасили огней, сипайская вольница шумела, располагаясь на ночлег.

«Держаться старых знамен, каждый сипай при своей части!» — выбросили лозунг повстанцы. На базаре так и расположились: восточный угол — Девятый полк, южный — Тридцать седьмой.

Все различия рангов были уничтожены. «Каждый, кто обнажил меч в этой священной войне, достоин равной славы!» — объявили сипаи.

Серьезная опасность грозила повстанцам Дели. Инсур знал это лучше, чем кто-либо другой: в крепости было слишком мало пороха и снарядов. Пушки на стенах Дели каждый день грозили замолчать из-за недостатка ядер и бомб. Запасы пороху и боевого снаряжения решали сейчас судьбу восстания.

Британцы взорвали центральное здание Арсенала. Но Инсур помнил: в старом Арсенале были потайные кладовые в боковых ходах, отделенные от центральных многофутовой каменной кладкой, тысячепудовыми гранитными плитами и землей. Может быть, не всё уничтожено взрывом.

Все трое медленно подвигались вперед. Откуда-то сбоку просачивался слабый свет. Ласкар-оружейник останавливался каждую минуту и приглядывался к развороченным плитам.

— Может быть, здесь! — сказал Ласкар и остановился.

Лалл-Синг откинул землю лопатой. Обнажилась большая, почти уцелевшая плита. На ней — литые буквы незнакомого слова.

Инсур долго разглядывал буквы.

Язык англичан он знал хорошо. Но это слово было ему незнакомо.

Может быть, слово было французским? Бахадур-шах когда-то держал при дворе советника-француза, искусного в артиллерии.

Инсур надавил ногой на левый угол плиты, и камень поднялся. Согнувшись, Инсур вполз в узкий потайной ход, за ним — остальные.

Здесь было совсем темно. Через пять-шесть шагов Лалл-Синг споткнулся о какой-то ящик.

Ласкар осторожно засветил огонь.

Темными блистающими рядами, как арбузы в подвале перса, в ящиках потайной кладовой были сложены пушечные ядра и бомбы.

— Опусти плиту и приметь место! — сказал Инсур ласкару. — Теперь у наших пушек надолго хватит снарядов.

Но Ласкар шел дальше, в глубь кладовой.

— Здесь должны быть большие орудия, — сказал ласкар. — Большие орудия из Дум-Дума.

— Из Дум-Дума?

Много лет назад, когда Инсур еще только начинал свою солдатскую выучку, его приставили к пушечной мастерской Дум-Дума, что под Калькуттой. Они отливали тогда в мастерской тяжелые крепостные орудия, двадцатичетырехфунтовые гаубицы. Он прекрасно помнил: гаубицы посылали в Дели для усиления старой крепости.

— Ты прав, Застра! — сказал Инсур. — Но может быть, эти пушки покалечены взрывом?

Ласкар покачал головой:

— Нет, пожалуй, они здесь, в боковой кладовой. Большие пушки, во много пудов весом. На них и надпись была — «Дум-Дум» — и имя саиба, который ведал их изготовлением. Резная надпись, красивая, с узором, как кружева. Я помню…

— Ищи! — сказал Инсур.

Они пошли дальше. На этот раз Инсур шел впереди. Земляной ход вел кверху. Слабый свет снова начал просачиваться над их головами.

— О, дьявол! — в полутьме Инсур больно ушиб колено о какой-то выступ. Он ощупал предмет рукой.

— Огня!

Забывая об опасности, Лалл-Синг чиркнул о подошву серной спичкой. Это был лафет большой пушки.

— Нашли! — закричал Инсур. — Большая крепостная гаубица!

Он нащупал на казенной части металлические буквы.

«Дум-Дум. 1846», — прочитал Инсур при слабом свете спички. «А рчдэйл Вильсон».

Вильсон! Ну, конечно! Как он мог забыть? Полковник Вильсон тогда был начальником мастерских Дум-Дума, и на вновь отлитых пушках гравировали его имя. Тот самый Арчдэйл Вильсон, который сейчас засел лагерем под Дели!..

— Приметь место и пойдем отсюда! — сказал Инсур. — Я пришлю людей за орудием.

На площади Арсенала Инсур постоял минуту-две, глубоко вдыхая свежий воздух утра. Потом пересек площадь и большими прыжками поднялся по земляному скату на свой Кашмирский бастион.

На север от городской стены, за грядой невысоких холмов укрылись белые палатки британского лагеря. Британцы называют «Хребтом» эту гряду холмов, свою единственную защиту. Вот уж больше сорока дней они удерживают за собой небольшой уголок равнины между Джамной с одной стороны и высохшим каналом — с другой. У них нехватает ни людей, ни пушек, чтобы окружить город и начать правильную осаду.

Больше того, они не могут даже помешать подвозу продовольствия и подкреплений в город. Много раз пытались британские артиллеристы втащить свои пушки на Хребет, и каждый раз великолепный и точный огонь Кашмирского и Речного бастионов заставлял их снова прятаться за холмы. Инсур усмехнулся: всего лишь несколько лет назад англичане сами усилили старые укрепления: углубили ров перед городской стеной, возвели гласис — крутой земляной вал, защищающий стены крепости от орудийного обстрела, — поставили пушки на воротные башни. Теперь им остается только смотреть на мощные стены Дели из-за своих холмов и щелкать зубами с досады.

— Многие из ферингов уже сами рады были бы свернуть свои палатки и уйти, — не раз доносили разведчики Инсуру. Но полковник Вильсон упрям, он сел за Хребтом и не хочет уходить.

Долго смотрел Инсур на оголенные холмы, на круглую башню в центре Хребта. Подле башни шевелились черные фигурки людей.

«Погоди, полковник Вильсон! — думал Инсур. — Скоро мы угостим тебя из твоей собственной пушки!»

Глава двадцать первая

«СТАРЫЕ БЕЛЫЕ РУБАШКИ ЛОРДА ЛЭЙКА»

Худой Лалл-Сингов конек с трудом вскарабкался на холм по каменистой тропе. Гаррис остановил конька подле круглой башни в центре холма. В конце концов, конь служил ему не так уж плохо, а лучших в британском лагере нет. Не хватает лошадей даже в кавалерийских частях.

Отсюда, с Ладловской вышки, хорошо видны были высокие белые зубчатые стены, башни и бастионы осажденного города.

Осажденного?.. Трудно сказать, кто больше похож на осажденных: повстанцы в крепости или королевские войска, засевшие за холмами.

Каждый день их тревожат то с правого, то с левого фланга, режут коммуникации, не дают подвезти продовольствие, боевые припасы. По ночам сипаи выкатывают из ворот крепости легкие пушки, подтягивают их почти к самому Хребту и обстреливают лагерь. Чуть ли не каждую ночь приходится перетаскивать на новое место палатку самого командующего, повстанцы очень метко стреляют. Генерал уже заболел от трудов и огорчений, он не знает, у кого просить помощи: связь с Калькуттой прервана, генерал Кольвин в соседней Агре блокирован мятежными войсками, единственная дорога, связывающая их с Пенджабом, — Курнаульское шоссе — всё время под угрозой. Каждую ночь на шоссе засады; только покажется британский конный пикет, его тут же на месте уложат засевшие по бокам дороги крестьяне. Ни в самом лагере, ни на шоссе нет покоя ни днем, ни ночью. Куда ни ступишь в этой стране, — земля горит под ногами. А тут еще малярия, холера, солнечные удары… Проклятое пекло!..

Но сегодня — большой день. Сегодня из Пенджаба наконец прибывает подкрепление — настоящие войска — старый британский королевский корпус «Белые Рубашки».

Знаменитый корпус! Полвека назад, еще при лорде Лэйке, «Белые Рубашки» брали приступом эту самую крепость Дели. Ни один королевский полк индийской службы не сравнится с «Белыми Рубашками» храбростью в бою, выносливостью, привычкой к тропическому солнцу.

«Старые Белые Грязные Рубашки лорда Лэйка», — называют их в Пенджабе за светлосерые дымчатые мундиры, на которых точно осела пыль тропиков за столетие.

С небольшим запасом довольствия в ранцах, с шестьюдесятью патронами в сумке у каждого, они проделали двести миль за девяносто часов, под июльским солнцем, и к полудню вышли на Курнаульское шоссе, в нескольких милях от лагеря.

Только сейчас прискакал верховой: «Белые Рубашки» очень бодры, поют свою отчаянную песню — «Джонни, мой мальчик», — и меньше чем через час будут в лагере.

Гаррис ждал их прибытия, стоя на вышке в центре Хребта. Снизу к нему поднялся лейтенант Франк. Они видели какое-то движение на ближайшем участке городской стены, недалеко от Морийского бастиона.

Значит, повстанцы уже проведали о приближении «Рубашек»?

— Не туда смотрите, полковник! — Франк указывал правее, в сторону Кабульских ворот.

Ворота были открыты настежь. Большой отряд сипаев выходил из крепости с барабанным боем, как на параде.

— И пушки тащат за собой! Глядите!

Сипаи выкатывали из ворот легкие полевые пушки. Горожане суетились вокруг, помогали солдатам.

Облачко пыли поднялось далеко на Курнаульской дороге. Это шли «Рубашки».

— Внимание, Франк!..

Частая ружейная пальба неожиданно донеслась откуда-то слева. Навесы давно опустевшего загородного Птичьего Рынка у самого шоссе вдруг ощетинились ружьями.

— Повстанцы!

— Как они забрались туда?

— Должно быть, вышли из крепости еще с вечера и залегли.

— И с другой, с другой стороны! Глядите!

Красные куртки туземных солдат, точно из земли возникнув, выросли вдруг вдоль сухого ложа канала и вперебежку понеслись к шоссе.

— Франк, это наш взбунтовавшийся Девятый!

— Да, аллигурцы!.. Они, они!..

… Джонни, мой мальчик, не езди в Индию.

Индия слишком от нас далеко!..

донеслось с шоссе. Это шли «Рубашки». Аллигурцы, забегая с канала, отрезали им путь.

Пушечные ядра взметнули землю на шоссе, по ходу «Рубашек», и дальше за поворотом дороги. Песня оборвалась. Защелкали ружейные выстрелы.

Далеко позади «Рубашек» по шоссе подтягивался большой обоз из Пенджаба, с мукой, сахаром, лекарствами, вином, патронами, одеждой.

— По обозу бьют!..

— Знают тактику, подлецы!..

Сипаи уже добежали до шоссе. «Дэ-эн! Дэ-эн!»-разнесся боевой клич индусов. Рукопашная пошла прямо на дороге. Пушки замолчали.

— Ого, как дерутся! — сквозь зубы заметил Франк.

«Мои всегда были отчаянные храбрецы!» — чуть не сказал Гаррис, но спохватился.

— Разбойники! — сердито выговорил он.

— А там?.. Святой Патрик, что же там такое?

За холмом, справа от шоссе, — большое облако пыли. Кто это скачет наперерез? С гиканьем, с обнаженными шашками? Наискосок через равнину, всей лавиной обрушиваясь на шоссе, скакали конные совары.

У Гарриса перехватило дыхание.

«Сейчас отрежут дорогу в лагерь!..»

На шоссе началась такая свалка, что трудно уже было что-либо разобрать. Гаррис видел только, как смешались светло-серые мундиры королевских солдат с красными куртками пеших сипаев. А совары с гиканьем шли наискосок, отрезая «Рубашкам» путь к мосту через Нуджуфгурский канал.

Гаррис сбежал с каменных ступенек башни.

— За мною, Франк! — крикнул Гаррис, забывая о том, что лейтенант пеший. Он вскочил в седло и дал шпоры своему коню.

«Рубашек» теснили, сгоняли с мощеного шоссе на изрытую трещинами сухую равнину.

Гаррис скакал к шоссе, напрямик через россыпь камней, через заросли колючей травы.

Главное, чтобы «Рубашки» успели вовремя прорваться к мосту через канал. Тогда они еще смогут укрыться в лагере за Хребтом.

«А, черт, повстанцы отрезают обоз!..»

Всё смешалось на шоссе. «Белые Рубашки», прыгая через опрокинутые повозки, спасались кто куда мог, — к каналу, в ров, в густой кустарник. Упряжные волы мычали и рвались под обстрелом, натягивали постромки, опрокидывали обозные фуры. Раненный снарядом слон, яростно трубя, всей громадой туловища обрушивался на землю, подминая людей, животных. Не поспевая к мосту, «Рубашки» кидались в воду, тонули, бросали оружие, коней.

«Белые Рубашки» бегут!.. Гордость Верхней Индии, старый королевский корпус… Бегут, бросая оружие, обоз, полковое имущество… Боевое снаряжение, походные койки, лекарства, ром, рис, — всё, что прислали из Пенджаба… Позор!..

Гаррис ощутил теплую струйку крови у себя над ухом. Когда это его задело? Он и не заметил.

Верблюды, роняя тяжелые вьюки, разбегались по равнине, офицеры скакали через брошенное поле, спасаясь к лагерю, к британским палаткам за холмами.

Вот и лагерь. В большой палатке походного госпиталя суета, стоны. Койки все заняты, раненых кладут уже на землю. В двойных индийских креслах-носилках приносят новых.

Вот с одиночных носилок, из-под красных занавесок, бессильно свисает чья-то рука. Кто ранен? Полковник Честер, тяжело.

Доктор Бэтсон бледен от переутомления, капли пота блестят у него на лбу.

Раненые лежат на полу, дожидаются очереди. Санитар-индус прошел с грудой корпии в большой чашке. Доктор кивнул санитару: полковника на стол. Честер без сознания, он ранен в голову. Гаррис смотрит не на полковника, а на лицо Бэтсона. Доктор осмотрел рану, выпрямился, молчит. «Будет жив?» — одними глазами спрашивает Гаррис. Отрицательный кивок: «Безнадежен!»

Какой тяжелый день: шесть офицеров ранены, два из них тяжело, и вот — сам полковник. А сколько солдат!..

Полчаса спустя конные совары уже скакали обратно — броском через лагерь, с бешеной смелостью разметав палатки, рубя направо и налево. Они пронеслись через восточный угол лагеря, оставляя за собой смятение, испуг, перемахнули через сухое ложе старого канала и подскакали к стенам крепости. Ворота настежь раскрылись перед ними, горожане ликующими криками приветствовали их.

До позднего вечера шумел народ в крепости, празднуя победу. «Джонни, мой мальчик, не езди в Индию», — плясали мальчишки на городской стене.

А «Белые Рубашки» по одному, по-двое, избитые, израненные, в пыли, в песке, в колючках, только после захода солнца начали собираться в лагерь. Собираться и просить пристанища в палатках Семьдесят пятого пехотного полка. Их долго еще гнали в сторону от Курнаульского шоссе конные разъезды соваров.

«Белый жемчуг падает в цене», — писал в тот день в потайном письме один богатый купец из Дели своему доверенному приятелю, продавцу воска, в Лагор.

«Белым жемчугом» купец условно называл королевские войска за их светло-серые походные мундиры; «красным маисом» — полки восставших сипаев, за красные форменные куртки.

«Белый жемчуг падает в цене, — писал купец, — зато красный маис идет в гору».

Глава двадцать вторая

ЧЕМБЕРЛЕН-САИБ

Ночью в ставку приехал Чемберлен. В большой палатке командующего армией генерала Барнарда собрался военный совет.

Полковник Гаррис пришел с забинтованной головой. Не он один был ранен: у полковника Вильсона с неделю назад прострелили щеку, а молодой лейтенант Робертс, приехавший с Чемберленом из Пенджаба, поддерживал правой рукой забинтованную левую. Робертса ранило в дороге.

Невилль Чемберлен, только что назначенный генерал-адъютантом при штабе пограничных сил Пенджаба, сухой, жилистый, стройный, в нарядном мундире с серебряным шитьем, сел у изголовья койки командующего; Барнард лежал на походной постели, бледный, вялый, с обвязанной шеей. Несколько дней генерала мучил приступ какой-то тяжкой болезни; штабной лекарь не знал, как ее лечить.

Разговор начал Вильсон.

«Белые Рубашки» разбиты. Обоз с продовольствием и боевыми припасами перехвачен.

Вылазки из города повторяются каждый день. Враг заходит и с фланга, и с тыла, захватил старый храм на Курнаульском шоссе, грозит перерезать сообщение с Пенджабом, — единственный путь, остававшийся до сих пор открытым. Британской пехоты в лагере почти нет, а вся туземная ненадежна. Кавалерия день и ночь несет пикетную службу, люди измучены: по двадцать часов в седле, без смены.

Орудий нехватает; и те, что есть, слишком малы. Нужны большие гаубицы — двадцатичетырехфунтовки, нужна осадная артиллерия.

Чемберлен сухо кивнул.

— Да, — сказал Чемберлен.

У него было узкое, слегка ассиметричное и бледное лицо, — той особенной молочной бледности, какая бывает иногда у северян, не поддающихся солнечному загару в тропическом климате. Легкие веснушки по крыльям носа были чисто лондонского происхождения. Нос красивый, тонкий, с горбинкой, был чуть-чуть крив, с правой стороны срезан больше, чем с левой, отчего обе половинки лица казались неодинаковыми.

Все смотрели на генерал-адъютанта. Что он привез из Пенджаба?

Но Чемберлен не торопился.

— Калькутта? — спросил Чемберлен.

— Сообщение прервано. Из Калькутты до сих пор подкреплений не прибыло, ни одного человека, — сказал Вильсон.

Чемберлен снова кивнул.

— Да, — сказал Чемберлен.

Он повернулся к командующему.

Вялое желтое лицо Барнарда с припухшими веками было неподвижно.

Чемберлен рассматривал его с неторопливым интересом.

— Что вы считаете возможным предпринять в настоящее время, генерал? — осторожно спросил Чемберлен.

Барнард отвел глаза под этим холодным взглядом, похожим на взгляд щуки.

— Предпринять?.. — Барнард слегка застонал и повернулся на своей койке. — Предпринять… — Больше всего на свете боялся генерал что-либо предпринимать. Слишком хорошо помнил он, как после Крымской войны (он прослужил всю кампанию начальником штаба у лорда Раглана) — слишком хорошо помнил Барнард, как осуждали тогда в Лондоне лорда Раглана за всё, что он предпринимал, и еще больше за то, чего не предпринимал…

Генерал Барнард, кряхтя, повернулся на койке — больной измученный старик.

Чемберлен опустил белесые ресницы, точно не слыша. Генерал, который отвечает на вопросы только кряхтением, — это было неприлично.

Вильсон ждал.

— Мои люди мрут! — резко сказал Вильсон. — Мои орудия никуда не годны. Если в самое ближайшее время не будет сильных подкреплений из Пенджаба, я вынужден буду снять осаду и уйти из-под Дели.

— Боже мой! — жалобно сказал Барнард. — Что скажут в Лондоне?.. Боже мой!.. Все смотрели на Чемберлена.

— Подкрепления из Пенджаба будут! — сухо сказал Чемберлен. — Сэр Джон Лоуренс отдал приказ сформировать Летучую Пенджабскую колонну в помощь делийским силам. Бригадиром назначен Никольсон.

— Никольсон? — Движение прошло по собравшимся.

Никольсон, «Лев Пенджаба», свирепый Никольсон, гроза северо-западной Индии, тот самый Джон Никольсон, которого кочевые племена в глухих горных местах близ афганской границы считают не то дьяволом, не то злым духом!.. «Никкуль-Сейн», — его имя пишут на камнях, ему приносят жертвы, как злому божеству.

— Прекрасный выбор! — Барнард одобрительно кивнул.

— Но бригадир Никольсон надолго задержится вблизи Лагора…

Чемберлен сделал паузу.

Все ждали.

— Для разоружения лагорских частей, — договорил Чемберлен.

— Как? И в Лагоре? — Вильсон вопросительно поднял брови.

Чемберлен кивнул.

— Да, неспокойно.

Вильсон с силой повернулся на своем походном стуле.

— Значит ли это, что нам придется ждать, пока Никольсон покончит с брожением во всем Пенджабе? — спросил Вильсон.

— Да, — слегка наклонив узкую голову, сказал Чемберлен. — Придется!

— Это невозможно! — резко сказал Вильсон. — Нам нужна помощь сейчас, немедленно, или никогда.

— Помощь будет, полковник! — сказал Чемберлен. — Туземная кавалерия.

— Нужны европейские войска!

— Их нет! — сухо ответил Чемберлен.

Это была истинная правда. Каждый британский штык был на счету. Из-за спора с Персией за Герат еще с начала года почти вся британская пехота северной и западной Индии была отозвана к границе Персии, и ей там хватало дела. Единственный довольно сильный европейский контингент Пешавара необходимо было сохранять на месте для безопасности афганской границы.

— Придет туземная кавалерия, — сказал Чемберлен. — Пенджабские сикхи.

— Отличные солдаты! — похвалил Барнард.

Все, кто служил в Пенджабе, хорошо знал этих рослых длинноволосых конников дикого вида, воинственный народ — секту.

— Из Непала должны прийти гурки, — сообщал дальше Чемберлен. — Они уже в пути.

— Гурки? — сказал Вильсон. — Храбры. Но для регулярной войны не столь хороши.

Он видывал не раз этих маленьких желтых узкоглазых воинов из соседних гор, в черных косматых шапках.

— Будут ли они биться с нашими панди? — с сомнением спросил Вильсон.

— Вы скажите им, полковник, что здешние индусы покушались на их веру.

Молодой Робертс громко хихикнул и едва не привскочил на своем стуле, позабыв о приличии. Робертс был счастлив: он под Дели, а Дели еще не взят…

Новоиспеченный лейтенант, сын генерала Абрахама Робертса, он только недавно начал свою службу в Индии и был счастлив, что сразу попал в гущу событий.

Чемберлен тоже улыбнулся, одной половиной лица. Он считал совещание законченным.

Но Вильсон не сдавался.

— Нужны осадные орудия! — упрямо сказал Вильсон.

— Надо ждать.

— Ждать невозможно! — сказал Вильсон. — Каждый день у неприятеля прибавляется войска. В Дели сейчас до двадцати пяти тысяч человек.

— Двадцать пять тысяч? — Легкая гримаса удивления, в первый раз за всю беседу, перекосила узкое лицо Чемберлена. Такой цифры он не ожидал.

— Двадцать пять тысяч панди. Ого! — звонко сказал Робертс.

— И с каждым днем их становится всё больше!..

— Что ж… Чем больше их будет, тем скорее они между собою передерутся, — успокоительно сказал Чемберлен.

— Нет. Между собою они дружны! — отрезал Вильсон.

— С Бахадур-шахом у них обязательно будет ссора.

— Вы правы, генерал! — Барнард повернул к Чемберлену повеселевшее лицо. — С Бахадур-шахом у них, конечно, будет ссора.

— И тогда нам гораздо легче будет их взять!.. — с откровенной радостью подхватил мальчишка Робертс.

Все засмеялись.

— Скажите, полковник (легкий презрительный жест узкой адъютантской руки в сторону города), скажите, полковник, а из этих двадцати пяти тысяч панди хоть один умеет стрелять?

— Умеют, и многие! — резко ответил Вильсон. — У них прекрасные бомбардиры, великолепные, меткие стрелки! Мы сами обучили их, на свою беду…

Он кивнул в сторону крепости.

Полотнище, прикрывавшее вход в палатку, было откинуто, невдалеке виднелись стены Дели, освещенные утренним солнцем.

Боевой день уже начинался. Гулкий пушечный выстрел пронесся по равнине, облачко дыма поднялось над крепостной стеной.

Вильсон насторожился. Стреляли из большого орудия.

Это Инсур-Панди с товарищами втащили пушку «Арчдэйл Вильсон» на бастион и пробовали ее силу и дальнобойность на британском лагере.

Снаряд разорвался недалеко от палатки командующего. Земля и камни брызнули в полотняную стену. Вместе с ними небольшой осколок, уже на излете, упал в палатку.

Вильсон поднял его и подкинул на руке, — еще теплый.

Он так изменился в лице, что офицеры переглянулись.

Молодой Робертс смотрел на Вильсона с удивлением, Неужели старый бывалый артиллерист, заслуженный полковник Вильсон испугался пушечного выстрела?..

— Пушка из Дум-Дума! — сказал Вильсон. — Большая гаубица!..

Пушка «Арчдэйл Вильсон» посылала привет полковнику Арчдэйлу Вильсону.

— Вот такие пушки мне нужны! — твердо сказал Вильсон, поднося на ладони осколок к самому лицу Чемберлена. — Двадцатичетырехфунтовые гаубицы!

Чемберлен сухо поклонился.

— Я доложу сэру Джону, — сказал Чемберлен.

Глава двадцать третья

ОРУДИЙНЫЙ ПОЕЗД

Орудийный поезд капитана Бедфорда растянулся по равнине узкой пыльной лентой чуть ли не на полмили длины.

Оглядываясь назад, капитан видел в облаке пыли золоченые шесты носилок, в которых несли Дженни, двуколки обоза, вереницу верблюдов, груженных палатками и койками, полевые и осадные пушки на конной тяге, и четырех слонов, везущих большие мортиры.

Сам Бедфорд ехал в крытой офицерской одноколке.

Они шли ночью и утром, останавливаясь только к полудню.

До Аллахабада их довезли на баржах два буксирных парохода.

Им оставалось около четырехсот миль пути от Аллахабада до Дели, по неспокойной стране.

Восемь больших осадных гаубиц вез с собой капитан Бедфорд, шесть крепостных мортир и двенадцать полевых пушек. Калькутта обнажала свои форты, отдавала самые большие орудия Дум-Дума, чтобы помочь британским войскам, засевшим под Дели, сломить сопротивление повстанцев.

Вместе с капитаном Бедфордом орудийный поезд сопровождал приставленный к нему в Калькутте лейтенант Джон Блэнт, желчный человек с кривыми обезьяньими ногами. Блэнт засиделся в Калькутте, в походах не бывал, в свои тридцать два года всё еще ходил в лейтенантах и мечтал о том, как бы попасть в дело и отличиться.

Дженни несли в крытых носилках. Носилки колыхались, как лодка на слабой волне. Дженни скоро привыкла к этой дорожной качке.

Выглядывая из носилок, Дженни видела, как слоны, послушно переступая толстыми ногами, легко, точно детскую игрушечную коляску, тащат за собой пушки на высоких колесах.

Это был один из первых опытов в Индии по перевозке на слонах тяжелых орудий. Никто еще не знал тогда, как опасен слон, попавший под артиллерийский обстрел.

Июль кончался, жара была нестерпима.

Солдаты шли в полной походной форме, в плотной куртке, облегающей тело, в перевязи ремней, накрест перетягивающих грудь, с ружьем, одеялом и тяжелой сумкой. Для защиты от солнца они надевали белый полотняный блин поверх кепи, с оборкой, прикрывающей затылок и шею. И всё же почти на каждом переходе приходилось укладывать в повозки солдат, пострадавших от солнечного удара.

Горячий ветер был страшнее солнца. Он дул уже вторую неделю, мунчин — сухой ветер из глубин материка. Ветер нес с собою раскаленный воздух и пыль азиатских степей.

Мунчин гнал песок в глаза идущим, перекатывал по сожженной земле свившиеся в клубок обрывки сухой травы и листьев.

— Свангли, свангли, оборотни! — кричали носильщики, показывая на эти клубки. Клубки со свистом катились по земле прямо на людей, обжигая им ноги. Носильщики думали, что это маленькие оборотни, свангли, которые нарочно мешают им идти.

Иногда навстречу летел, кружась на ветру, большой столб сухой травы и пыли, обрушивался на людей, слепил им глаза, забивал рты.

— Пучхильнай!.. — отплевывались индусы. — Злой дух!..

Индусы верили, что в этом столбе пыли живет душа большого оборотня, злого и сильного «пучхильная», дьявола, у которого маленькие свангли служат только посланцами.

На привалах было не легче. Полотняные стены палаток, двойные, со слоем воздуха в полфута и больше между ними, всё же плохо защищали от солнца. Сухая горячая волна азиатского ветра проникала сквозь полотно.

Слуги накидывали на палатку Дженни толстый травяной ковер и непрерывно поливали его из мехов водою.

Сам, пес мистера Макфернея, на привалах просился в палатку. Он лежал на циновке, часто-часто дышал, высунув язык, и глядел на Дженни умоляющими глазами.

Макферней тоже шел с поездом. Шотландцу было по пути с Бедфордом, он собрался в Раджпутану.

Завернув назад поля своей белой войлочной шляпы, постукивая большой, затейливо изрезанной палкой, в сандалиях на босу ногу, он легко шагал вслед за поездом, не отставая от быстроногих индусов.

Капитан Бедфорд терпел его присутствие: здесь, в глубине страны, каждый европеец был дорог.

Большой табор крестьян, торговцев, разносчиков и просто бездомных мальчишек путешествовал вместе с войском, пестрой, беспокойной, вечно шумящей толпой. Целый город из шатров и повозок вырастал вокруг поезда на привалах. Крестьяне передвигались вслед за Бедфордом, вместе с семьями, телегами, козами и детьми. Без них нельзя было бы достать в походе ни воду, ни припасы. Крестьяне приносили воду, пекли хлебы, за две-три медных монеты нанимались в носильщики, несли одеяла британских солдат, их тяжелые подсумки, — это разрешал обычай.

Среди пестрой толпы Макферней приметил одного молодого индуса, водоноса с полосатым мехом.

«Я видел этого человека в джелхане! — вспомнил Макферней. — Но тогда он сидел на земле, за оградой, с черными полосами парии на лбу. А сейчас стал водоносом».

«Так ли легко индусы меняют свою касту? — думал Макферней. — Может быть, он другой веры?»

Более ста богов в индийском Пантеоне. Кроме главной троицы (Шива, Брама, Вишну), есть старый бог Индра, есть мрачный подземный бог Яма, индийский Плутон. Есть супруга грозного Шивы — Темная Кали тысячерукая, она же Дурги, индийская Юнона. Есть бог на лебеде, на лотосе и бог на летучей мыши. Есть бог-Обезьяна, бог-Змей и бог-Орел. Есть тысяча сект и свободных учений: джайны, «странствующие нищие», вольные монахи, «одетые воздухом», и философы созерцания — йоги, «одетые пеплом».

— Какой ты веры? — как-то раз спросил Макферней водоноса.

— Кто видел седьмое лицо бога Шивы? — уклончиво ответил индус. — Кому открыт тайный смысл Вед?.. Правая рука богини Дурги не знает, что делает левая, а у богини тысяча правых рук и тысяча левых…

Худой, невысокий, с россыпью рябин на впалых щеках, водонос постоянно вертелся вблизи офицерских палаток.

Скоро поезд капитана Бедфорда повернул на северо-запад. Начали попадаться свежие пожарища, стаи бродячих собак выли вокруг остатков сожженных деревень.

По бокам дороги Дженни видела столбы с перекладинами и какие-то странные мешки, подвешенные к ним.

Индусы со страхом глядели на эти мешки и отворачивали лица.

— Нэйл-саиб! — шептались индусы.

Один раз Дженни, внимательно разглядев узкий черный предмет, висевший на перекладине, с ужасом поняла, что это — почерневший, высохший труп повешенного.

Генерал Нэйл прошел с карательной экспедицией по всему среднему Гангу, — бригадный генерал Нэйл, которого сами англичане называли «ужасным Нэйлом».

Нэйл задушил восстание в Бенаресе. Он уставил виселицами весь правый берег реки и много миль вдоль мощеной дороги.

Путь генерала обозначали остатки сожженных домов, опустевшие деревни и эти наспех поставленные столбы с перекладинами, на которых кой-где еще качались по ветру кривые, изуродованные трупы.

Чем дальше они шли, тем пустыннее становилась дорога, безлюднее деревни, зато леса кишели людьми. Ночью они видели огни больших привалов за холмами.

Повстанцы были близко.

Ночью шли с факелами. Местность повышалась, они пересекли гряду высоких оголенных холмов. По ночам становилось холодно; от резкого ночного ветра носильщики заворачивались с головой в свои черные шерстяные одеяла. Дженни пугалась иногда, выглянув ночью: словно черные слепые призраки, закутанные с головой, брели по дороге.

Скоро небо озарилось отсветами близких пожаров: невдалеке горели селения. По ночам слышалась стрельба.

— Теперь уже скоро! — желчно радовался Блэнт. — Скоро будем под Дели! И тогда заговорит моя «Черная лягушка».

Так лейтенант называл самую большую мортиру своей батареи. Мортира и впрямь походила на лягушку, осевшую на задние лапы: короткоствольная, на высоких колесах, пушка поднимала к небу, как разинутую лягушечью пасть, свое широкое черное жерло.

До Аллигура оставалось не больше двух-трех переходов.

«Еще день, два, и я увижу отца!» — думала Дженни.

Впереди им предстояла переправа через небольшую мелководную речку. Капитан разглядывал карту: местность ровна, река проходима вброд, никаких препятствий на пути не отмечено. Большое индийское селение? Посланные вперед разведчики не нашли в нем ни одного человека.

Они остановились на отдых часам к одиннадцати утра. В полдень дымка затянула небо. Тень легла на солнце, среди ясного дня на несколько мгновений стало почти темно. Кусты и деревья замерли в неподвижном воздухе, потом шквалом пронесся ветер, и снова всё притихло. Мгновенно, как по чьей-то команде, кочевой табор вокруг лагеря свернул свои палатки, крестьяне хлестнули по волам, по коням, и табор ушел, исчез, точно его ветром смело. Капитан Бедфорд оглянулся: вокруг было пусто. Крестьяне покинули их.

— Это не к добру, — сказал Блэнт.

Блэнт предлагал переждать до ночи. Но Бедфорд решил выступить, как обычно.

Едва поезд собрался в путь, как пронесся новый, еще более сильный порыв ветра; всё потемнело, хлынул дождь. Вода потоками низвергалась на людей и животных, в несколько минут дорога стала непроходимой. Носильщики едва брели, даже слоны вязли в этой жидкой каше из воды и песка.

Бедфорд выслал к реке двух верховых — посмотреть, как обстоит дело с переправой. Верховые вернулись и доложили: «Река вышла из берегов, течение очень сильнее, переправить тяжелые орудия нет возможности».

— Попробуем поискать другое место для переправы, — сказал Блэнт. — Надо спросить кого-нибудь из туземцев, кто хорошо знает здешние места.

— Разрешите доложить, сэр, тут какой-то водонос всё время идет за нами, — сказал Боб Робсон, ординарец Бедфорда. — Все ушли, а он не ушел. Разрешите его пригласить, сэр.

— Давай его сюда! — сказал капитан.

Ординарец привел к капитану водоноса с полосатым мехом.

— Знаешь ли ты здешние дороги, водонос? — спросил капитан.

— Знаю, саиб.

— Не скажешь ли ты, где нам лучше всего перейти вброд с орудиями эту проклятую речку?

— Скажу! — Индус точно ждал этого вопроса. — Скажу, капитан-саиб! Поверни сейчас в джунгли, пройдешь горелым лесом, пройдешь мимо храма, увидишь пустое селение. За селением отлогий берег и река смирна, как овечка. Ты перейдешь ее вброд и даже не замочишь верхнего ремешка на твоем сапоге, саиб!..

Капитан Бедфорд не стал раздумывать.

— Отлично, — сказал капитан. — Веди нас, водонос, получишь серебряную рупию.

Глава двадцать четвертая

ТОЩИЙ САИБ

Весь правый берег реки порос густым лесом, деревья спускались к самой воде. По берегу не было ни дороги, ни тропинки. Лела шла, продираясь сквозь колючие кусты, сбивая босые ноги о твердые корни. Она искала песчаный холм на берегу и одинокий высокий тамаринд, о котором говорил ей Чандра-Синг. Скоро лес несколько отодвинулся от воды, открылся песчаный спуск к реке. Весь берег в этом месте был истоптан копытами; тут, должно быть, сгоняли на водопой коней и верблюдов. Она прошла дальше и услышала неподалеку голоса, четкую английскую речь.

Лела остановилась.

Сквозь деревья она увидела впереди головы коней, сгрудившихся на лесной прогалине, дымок костра и высокие кивера кавалеристов. Люди звонко перекликались, рассыпавшись по прогалине. Лела тотчас нырнула в чащу. Она отошла правее, удаляясь от реки. «Обойду это место лесом, а потом снова выйду к реке», — сказала себе Лела, прошла всего с полсотни шагов и сразу потеряла направление. Густой лес был и справа, и слева, и позади, — сплошная зеленая стена, забитая высоким папоротником. Лела шла еще недолго, продираясь сквозь частый подлесок, сквозь путаницу воздушных корней. Она чувствовала, что удаляется от реки. Девочка села на землю и постаралась успокоиться. Маленькие веселые птицы играли и свистали над нею в зеленой чаще. Когда Лела поднялась и вышла из-под навеса корней, она увидела, что стоит на обочине узкой лесной тропы.

Сквозь густые заросли тропа вывела ее на довольно широкую проезжую дорогу. Лела увидела загородки для скота по краям дороги и пестрые тряпки, которые крестьяне навешивают на колья вокруг помещений для буйволов. Значит, близко деревня. Но почему же тихо за загородками, — не слышно ни блеяния коз, ни мычания буйволов?

Деревня открылась сразу за поворотом дороги. Здесь было тихо, еще тише, чем в лесу. Мертвые пустые дома стояли по сторонам деревенской улицы. Отсюда все ушли, ушли поспешно, точно бежали от чего-то. Опрокинутые ступки, жалкая утварь валялась на порогах домов. В опустевших дворах Лела видела холодные очаги, брошенные жаровни… Куда же девались крестьяне? Лела прошла всю деревню и не встретила ни одного человека. Светлосерая в белых пятнах змея грелась в лучах солнца на глиняной ограде одной из хижин. Пустота, безмолвие… Леле стало страшно. Где же та деревня, о которой говорил ей Чандра-Синг?.. Поляна и храм, и горелый лес?.. Она заблудилась. Надо вернуться к реке и найти направление. Скоро зайдет солнце: надо торопиться. Пройдя сквозь джунгли, Лела вышла не к реке, а на открытое холмистое место. В свете уже заходящего солнца она увидела большой белый дом поодаль, на холме, с балконами и четырехскатной кровлей.

Это был дом начальника, заминдара, а может быть и здешнего раджи. Лела не раз видела такие дома в родных местах. Испугавшись, она отступила назад. Попасть в руки к радже или его слугам?.. Нет, лучше уж вернуться в деревню.

Приближалась ночь, и лесные звери могли напасть на нее, выйдя на ночную охоту. Лела вернулась в деревню и провела ночь в чьей-то пустой оставленной хижине. На утро пошла дальше. Дорога всё дальше заводила ее в лес. Здесь было не так безлюдно, как в деревне. В лесу были люди, — они не показывались, но Лела угадывала их присутствие. Несколько раз она слышала обрывок песни, удалявшейся куда-то в глубину леса. Она подняла с земли кожуру банана, еще совсем свежую, не успевшую потемнеть. Запах дыма один раз отчетливо донесся до нее, приглушенные человеческие голоса. Лела поискала дерево повыше, взобралась на него, огляделась. Нет, никого не было видно. Должно быть, люди спрятались, а костер притушили. Лела пошла дальше и снова услышала обрывок песни, а на земле перед собою, наперерез через песчаную тропу, — следы многих босых человеческих ног.

Нет, это были не британцы. Это были свои. Лела приободрилась. Деревня пуста, но в лесу есть люди. Она пошла быстрее. Скоро в лесу открылись болота, за ними — затопленное рисовое поле. Кой-где вода уже была отведена и ростки риса желтели, золотясь под солнцем. Лела смело шла дальше. Где-то здесь близко должна быть и деревня… Но что это? Что здесь произошло?

Лела поднялась на пригорок. Изломанные остатки хижин прилегли к лесной тропе. Обломки тростниковых стен, крыш, искрошенный, как трава, бамбук, огромные вмятины в сыроватой болотистой почве… Дрожа, Лела подошла ближе. Из-под упавших дверей торчали мертвые руки. Потемневшие пятна крови на земле, раздавленная ручка ребенка, втоптанная в верблюжий помет… Большая деревянная ступка, почти в рост человека вышиной, валялась, лопнувшая, как глиняный черепок под чьей-то тяжелой ногой.

«Слоны!..» — Лела поняла. Стадо слонов выпустили на деревню, чтобы растоптать, уничтожить, вмять в землю, с домами и людьми. Кто это сделал? За что? Голова юноши, расколотая, как орех, торчала из-под обломков чьей-то глиняной ограды. Глаза были целы, они вылезали из орбит на почерневшем лице и точно глядели на Лелу в немом удивлении. Дрожь перебрала всё тело девочки, она бросилась бежать. Скорее прочь отсюда!.. Лела бежала лесом напрямик, упругие ветки цеплялись за ее ноги, колючки раздирали платье. Ей чудился топот позади, топот огромных слоновых ног, бегущих лесной чащей.

Она бежала сломя голову, позабыв обо всем, не зная, где находится. С полмили пробежала так, напрямик через лес, и неожиданно вышла к реке.

Берег был открыт и пуст. Высокий тамаринд разбросал ветви над песчаным срезом берега.

То самое место, о котором говорил ей Чандра-Синг!..

Лела упала на песок и долго лежала, отдыхая.

Вода безыменной реки струилась под откосом. Девочке мучительно захотелось окунуться в воду, освежить разгоряченное тело. Она зарыла палочку с письмом Чандра-Синга в песок, под корнями тамаринда. Сбежала вниз, скинула платье и бросилась в воду. Вокруг было тихо, пусто, ни один звук не доносился до нее. Омыв лицо и тело, Лела вышла из воды и оделась. Она хотела подняться обратно по песчаному склону, к тому месту, где зарыла свою палочку.

На этом месте стоял человек в одежде саиба.

Человек смотрел на воду, мимо нее. Не отводя взгляда от реки, он сделал знак кому-то позади себя.

— Узнать, что за девушка! — сказал саиб.

Тотчас двое людей в одинаковых куртках со светлыми пуговицами, подбежав с двух сторон, взяли Лелу под руки.

Додвалла, погонщик верблюдов, сгонял своих верблюдов вниз по песчаному склону. Первый верблюд был крив на один глаз, он всё время сворачивал влево.

— О-о, шайтан, сын шайтана! — кричал погонщик.

Саиб неторопливо рассматривал Лелу.

Он стоял, запыленный, высокий, узкоплечий, прислонившись к стволу дерева, и смотрел на нее с холодным вниманием. В руке у него был длинный пучок травы с колючими головками. Пушистыми колючками он, как метелкой, хлестнул себя по сапогу, сбивая пыль.

Он заговорил с нею на ее родном языке. И Лела, никогда прежде не видев этого человека, поняла: «Тощий саиб!»

— Куда ты идешь? — спросил саиб.

— В Джайхар, — сказала Лела. Она назвала первую деревню, какую могла припомнить.

Саиб разглядывал ее: тонкий девический стан, прикрытый традиционным белым сари, розово-смуглые щеки, смелый взгляд блестящих серых глаз… А чернота бровей, ресниц!.. Красивая девушка.

— Не торопись! — сказал саиб. — У тебя есть родные в Джайхаре?

— Да, братья, сестры.

Саиб улыбнулся.

— Их уже нет.

— Где же они?

— Растоптаны.

— Растоптаны? — Лела вскрикнула.

Додвалла, погонщик верблюдов, как-то странно поглядел на нее.

Саиб улыбался, обметая колено колючей метелкой травы. Он испытывал ее.

Правду ли говорит девушка? Идет ли она действительно в ту деревню, которую назвала?

— Твой Джайхар втоптан в землю. Всех крестьян загнали в дома и пустили на деревню слонов. Это зато, что джайхарцы бунтовали. Если у тебя там были братья и сестры, — молись за них твоему богу Яме. Их уже нет в живых.

— Ай-ай!.. Слоны!.. — Лела закрыла глаза. — Слоны растоптали деревню!.. — Она точно снова видела изломанный бамбук деревенских хижин, кости юношей и девушек, втоптанные в землю…

Лела прижала ладони к глазам. «Горе мне, горе!..» — плакала Лела.

Саиб улыбнулся. Нет, девушка не лжет. Это были непритворные слезы. Так плакать можно только о родных братьях и сестрах. Но что же значит эта одежда северянки?

— Довести до привала! — коротко приказал саиб.

Двое в чалмах и куртках с серебряными пуговицами толкнули Лелу в спину.

Верблюжья тропа сворачивала в лес. Голые выжженные места открылись в лесу, по краям лесной прогалины зачернели обгорелые стволы.

«Те самые места, о которых говорил Чандра-Синг!» — узнала Лела.

Скоро заросли поредели, открылась большая поляна, и старый храм на ней, оплетенный хмелем почти до самой крыши.

Нарядная палатка стояла на поляне. Додвалла и слуги легли на траве у откидной полы палатки. Всё те же двое людей в одинаковых куртках уселись в стороне, на поваленный ствол дерева, сторожить Лелу.

Когда зашло солнце, слуги прикрутили ее за руки к дереву и ушли.

Несколько дней Лела провела на полянке, у поваленного дерева. Слуги стерегли ее с рассвета до захода солнца, а ночью она всё равно не могла бы бежать: в этих местах бродили тигры и к рассвету выходили к реке на водопой.

Ночью Лела заползала под навес из лиан и выбирала себе на земле местечко посуше. До утра слуги, наломав сухого бамбука, поддерживали огонь на поляне.

Скоро к тощему саибу прискакали откуда-то четверо человек на конях. Все были в белых пробковых шлемах, светлобородые, с длинными хлыстами и пистолетами у пояса. Они громко совещались о чем-то посреди поляны и спорили, но тощий саиб сказал им что-то, после чего все замолчали. Спешившись, все четверо вошли к нему в палатку.

Слуги, не смея дохнуть, ждали лежа на земле у входа. Что-то случилось. Тощий саиб был чем-то недоволен.

Так прошло несколько томительных жарких дневных часов.

Слуги задремали. Забылась и Лела, положив голову на руки. Солнце медленно клонилось к закату. Маленькие зеленые обезьяны резвились в густой листве дерева над ее головой. Вдруг обезьянки испуганно закричали и поскакали прочь.

Шум послышался за деревьями. Звон, топот, треск сбиваемых сучьев, — точно большая толпа ломилась лесом на поляну.

Лела вскочила. Кричали верблюды, точно их кто-то хлестал колкими бичами, метались слуги, весь маленький лагерь пришел в движение. Что такое? Лела ничего не могла понять.

— Беги! — заорал ей в самое ухо погонщик.

Она кинулась в чащу, но здесь еще явственнее был слышен этот шум, слитный, грозный, точно большое войско шло лесом, где-то очень близко.

Лела повернула обратно, добежала до храма и остановилась.

Огромная каменная фигура с лицом женщины и телом животного лежала на крыше храма. Тяжелые каменные веки богини были низко опущены над слепыми выпуклыми глазами; в одной руке она держала каменную змею, в другой — мертвую голову и пучок веревок. Это была Кали — супруга грозного Шивы, Кали-Разрушительница, она же Дурги тысячерукая, богиня с лицом женщины и с туловищем священной коровы.

Шум приближался. Большая толпа шла к поляне. Факелы тусклыми огненными точками начали зажигаться в чаще леса.

Куда укрыться?.. Между телом богини и камнем, на который опирались ее согнутые руки, была большая щель. Лела взобралась на крышу храма и проползла сквозь щель в полое тело богини.

Толпа шла мимо, дымя факелами, звеня оружием; Лела слышала нестройные голоса. Потом всё затихло.

Девочка плотней закуталась в свой платок и заползла поглубже. До полуночи было еще далеко. Лела долго ждала чего-то, сама не зная чего, потом уснула. Очнулась она нескоро, не то от ночного холода, не то от шороха осторожных шагов по крыше храма. Кто-то негромко говорил над самой ее головой.

— Зверь сам идет к нам в руки. Орудийный поезд уже недалек от переправы… И Чандра с ними в обозе, второй раз он присылает с мальчишками вести.

«Чандра-Синг?».. — Лела насторожилась.

— Райоты все в сборе, — продолжал тот же голос. — Человек четыреста сейчас прошло к назначенному месту. Оружие у всех есть. Успеют ли твои аллигурцы из крепости на подмогу, Лалл-Синг?

— Успеют, — ответил молодой смеющийся голос. — Я на моем Робинзоне, не торопясь, доскакал до Ранпура из Дели за семь часов. Значит, мои сипаи прибегут за полсуток. Без ружей и амуниции они бежали вровень с полковничьим конем. Или ты уже забыл, начальник?

— Всё помню, — отвечал первый голос. — Людей по домам Ранпура расставишь ты, Лалл-Синг. Чандра-Синг сам поведет поезд к переправе.

— Ты останешься здесь?

— Да, до утра. С этой крыши хорошо видна дорога.

Лела услышала, как кто-то осторожно вползает к ней в каменное углубление под изваянием богини.

Девочка замерла. Она попыталась на руках подтянуться глубже, но двигаться было некуда.

В тишине она отчетливо слышала чье-то близкое дыхание.

Человек сидел рядом, почти вплотную к ней.

Человек молчал. Кто был он: друг? враг?

Так они сидели долго-долго. Лела боялась дышать, боялась шевельнуть затекшей ногой. В щель она видела, что небо слегка посерело, слабый свет разлился над лесом.

И тут в предрассветном молчании леса Лела отчетливо различила какие-то новые звуки.

Сердитое рычание поодаль, заглушенный прыжок тяжелого тела, тишина, и снова прыжок…

Испуганно просвистала птица. Всё замерло в лесу. Это тигр шел на водопой перед восходом солнца.

Снова рычание, потом прыжок куда-то в сторону, и тишина. Тигр удалялся.

Лела сидела тихо, не смея шелохнуться.

— Тигр идет на водопой! — сама того не замечая, прошептала Лела.

И тотчас голос рядом ответил:

— Охотник ждет в кустах!

— Кто тут?

— Охотник, — ответил голос.

— Тот самый, к которому меня послал Чандра-Синг?

— Должно быть, тот самый. А ты кто, мальчик или женщина? — спросил голос, чуть-чуть удивленный.

— Солнце взойдет, увидишь, — сказала Лела.

— Кто же ты, скажи, — настаивал человек.

— Я — Лела, дочь Батмы, — сказала девочка.

Человек ответил не сразу, точно волнение вдруг перехватило ему горло.

— Откуда ты родом, Лела? — спросил он.

— Из Раджпутаны.

— Твою мать звали Батма Севани?

— Да. А разве ты знал ее?

Снова молчание, точно человек не мог справиться с волнением.

— Покажись мне, — минуту спустя сказал голос.

Человек притянул Лелу к полосе света, падавшей из щели, и долго всматривался в ее лицо, с жадным вниманием. Лела видела в полумраке его длинные полуседые волосы, слабо мерцающие глаза и этот странный изуродованный рот…

— Кто ты? — испуганно спросила Лела.

Человек не отвечал.

— Тебя послал ко мне Чандра-Синг?

И тут Лела вспомнила о запечатанной палочке.

— Письмо!.. Оно осталось под деревом. Прости меня. Я не виновата! Это тощий саиб! — в смятении проговорила Лела.

— Письмо от Чандра-Синга? Да он сам поспеет сюда раньше своего письма! Я скоро увижу его, дитя.

И человек на руках подтянулся к щели.

— Ты вернешься? — спросила Лела.

— Да, — сказал он, — вернусь! Не бойся ничего!

Лела почувствовала неожиданную ласку в этом суровом незнакомом голосе.

— Жди меня, Лела! — повторил человек. — Я скоро приду.

Он неслышно выполз из тела богини.

Лела лежала скорчившись. Высоко поднялось солнце, накалило каменную спину богини. Потом снова стало прохладно. Так прошел день.

Человек не приходил.

«Неужели придется просидеть здесь еще одну ночь?» — в тревоге думала Лела.

К вечеру порыв ветра пронесся по лесу. Зашумели ветви деревьев, шумел весь лес. Потоки воды обрушились на крышу храма.

«Дожди начались», — думала Лела.

Время шло. Человек не приходил.

Отчаяние охватывало девочку.

Дождь лил и лил, ручьи долго еще шумели по лесу. Потом стало тихо.

Лела уже начала дремать. И тут какой-то странный звук, донесшийся издалека, разбудил ее. Точно вся земля гудела от чего-то тяжелого, что приближалось, равномерно, грозно…

Орудийный поезд капитана Бедфорда шел лесом к реке, к месту переправы, которую указал водонос.

Поезд медленно выкатывался на поляну. Лела различила голоса.

— Вот и храм!.. Значит, мой водонос не лгал, сэр, всё правильно, сэр, — произнес чей-то молодой голос.

Это Боб Робсон говорил с капитаном.

«Саибы!» — Лела заползла глубже в каменное тело богини.

И тотчас услышала молодой звонкий голос:

— А это что за чудище, Боб?

— Богиня. Лицо человечье, а тело коровье.

— Гляди, да она, кажется, внутри пустая!..

Второй солдат приложился глазом к щели.

— Там кто-то есть, Боб!..

— Погоди, погоди, Тедди!.. Там кто-то сидит, правильно. Надо доложить капитану.

Капитан Бедфорд большими прыжками взобрался на крышу храма. Солдаты, слуги, носильщики обступили богиню.

— Взять живьем! — приказал капитан.

Лелу вытащили за подол юбки и поставили перед капитаном.

— Девчонка!

Лела оглядела незнакомые лица и вздрогнула. Прямо перед ней, среди толпы, в одежде водоноса, стоял Чандра-Синг.

И сразу страх прошел. Она запахнула на груди свой платок.

— Кто такая? — сурово спросил Бедфорд.

Лела глядела на водоноса.

— Молчи! — приказывал ей глазами Чандра-Синг.

— Кто ты? Говори! — повторил капитан.

Лела молчала, потупясь.

— Не понимает нашего языка, сэр! — сказал Боб Робсон.

— Отправьте ее в обоз, капитан, потом дознаемся, кто и откуда, — посоветовал Блэнт.

Глава двадцать пятая

ГОВОРЯЩИЙ БАМБУК

В молодом бамбуковом лесу, таком частом, что ребенок едва проберется между звонких коленчатых стволов, собрались люди. Сколько их собралось здесь? Трудно сказать, — сколько деревьев, столько и людей. Здесь были райоты из Бхагпута, из Ранпура, из Джайхара, из Фе-розабада и еще из многих далеких и близких мест. Кто знает, сколько миль исходили их тонкие, лишенные икр ноги, сколько тяжестей перенесли их руки, столь худые, что пятилетний ребенок мог бы охватить их пальцами!..

Здесь были и женщины, и грудные дети. Тоненькие ручки копались в земле, мешаясь с отростками бамбука. Все сидели тихо, матери не окликали детей. Можно было подойти лесом вплотную к этим людям и ничего не увидеть сквозь частый строй бамбуковых стволов, не услышать ни шороха, ни звука. Стволы покачивались и звенели на легком ветру, люди молчали. Они были тише, чем лес.

Их деревни остались позади: сожженные пожаром, истоптанные слонами. Лес стал их домом, молодые побеги бамбука — пищей. Но райоты не забывали своих пожарищ. Они еще надеялись вернуться в родные селения, не для того, чтобы ползать в пыли у сапога саиба, а для того, чтобы вновь построить свой дом на освобожденной земле. Ружейные стволы торчали за спинами у крестьян, старики держали длинные самодельные копья, острые пики покачивались меж стволов.

Райоты сидели тихо, они ждали чего-то.

Вот затрещал лес, слегка качнулись тонкие суставчатые стволы. Человек пробирался меж деревьев.

Он показался среди стволов — молодой, невысокий, в темной повязке оружейника на запыленных волосах.

— Вести! — закричал человек. — Я принес вам вести, райоты!..

Сразу ожил лес; ломая ветви, в плотную кучку сбились люди.

— Вести!.. — передавали друг другу. — Вести от Чандра-Синга!..

— Читай, вестник! — зашумели голоса.

Оружейник поднял длинную полоску бумаги, исчерченную значками.

— Пушки идут в нашу сторону! Большие орудия из Калькутты!

— Пушки!.. Большие пушки!.. На помощь саи-бам! — заволновались райоты.

— «Тяжелые гаубицы, мортиры!.. Скорострельные пушки», — перечислял оружейник, глядя в письмо.

— Мортиры? О-о!.. Гаубицы!.. Скорострельные пушки! Нам такие орудия нужны.

— Поезд идет по нашим местам. При нем есть наши люди… Чандра-Синг идет с поездом.

— Чандра-Синг!.. О-о!.. Наш Чандра-Синг…

— «Джайхар, Бхагпут, Ранпур, — читал оружейник. — Так идет поезд саибов. Он идет к Дели».

— Ранпур!.. Джайхар!.. — Это наши места, наши деревни!

— Мы не пропустим эти пушки к Дели!..

— Не пропустим! Грудью встанем на их пути.

Оружейник опустил письмо.

— Конечно! — сказал оружейник. — Этот поезд не дойдет до стен Дели.

Он бамбуковой палочкой начертил две-три линии на земле и в одной точке крепко ткнул палкой в землю.

— Здесь! — сказал оружейник, — деревня Ранпур и путь к реке. Здесь мы перехватим поезд. Чандра-Синг поведет их как надо.

— Мы засядем в домах! — зашумели крестьяне. — Да! Дома наши пусты, но мы вернемся. Мы засядем в домах и перехватим пушки саибов.

— Да, да, райоты!

Рунават, хранитель воды, старик-крестьянин, с болезненным строгим лицом, вышел вперед. Он ткнул в землю не стариковским посохом, как прежде, а древком длинной самодельной пики.

— Да, крестьяне!.. Приготовьтесь!.. Перережем путь саибам!.. Не пропустим их к Дели, к нашему сердцу…

— Крестьяне, в путь!.. Приготовьтесь, ранпурцы!..

— В путь!.. В путь! Ранпур близок.

Снова стало тихо. Бамбуковые стволы слегка разомкнулись, пропуская людей, и скоро сомкнулись снова. Они стояли спокойно, чуть зыблясь на теплом ветру, позванивая суставами молодых побегов, точно никого и не было сейчас в лесу и ничего не говорили крестьяне, а эти голоса, легкое движение и шум только приснились испуганным птицам.

Глава двадцать шестая

ИОГ С ПИСТОЛЕТОМ

Водонос не лгал. За лесом была дорога, загородки для скота и селение: два ряда бедных туземных домов, выстроившихся по сторонам длинной улицы.

Поезд капитана Бедфорда медленно выкатывался из леса на дорогу. С трудом брели солдаты. Колеса хлюпали по жидкой грязи.

Из-под навеса одной телеги высунулась девичья голова, прикрытая краем белого узорчатого сари. Лела внимательно оглядела край леса, дорогу, крестьянские дома. В селении было тихо, нигде ни дымка, в прорезах окон темно и пусто. Должно быть, и здесь крестьяне оставили деревню. Где же круглый пруд, о котором говорил Чандра-Синг?

Вот он, посреди деревни, и большой дом у самого пруда. У Лелы забилось сердце: ей показалось, будто чья-то голова мелькнула в узком прорезе окна.

Головная часть отряда уже прошла половину деревни. Капитан Бедфорд шел пешком и беседовал с Джоном Блэнтом.

Они поравнялись с большим домом, стоявшим подле пруда посредине деревни. У ограды дома сидел человек.

Человек был так примечателен, что капитан невольно остановился.

Он сидел, пригнувшись, скрестив ноги, на облезлой леопардовой шкуре. Лоб его и щеки были расписаны красными и черными полосами. Он был почти гол, только бедра прикрывала полоса черной ткани. Голова и всё его тело были обсыпаны пеплом. Худые плечи человека тряслись под пеплом, он медленно перебирал руками черные четки, тихо покачивался и смотрел в землю, точно не замечал ни солдат, ни пушек, ни остановившихся перед ним офицеров.

— Глядите, Блэнт! — сказал Бедфорд. — Это йог.

Блэнт пожал плечами.

— Фокусник, что ли?

— О, нет, — святой, философ, отрешившийся от всего земного, человек, одетый пеплом, познавший божество. Я много таких видывал в Бомбее, милый Блэнт. Йоги по двадцать-тридцать часов подряд могут сидеть вот так, перебирая четки и размышляя, без еды, без сна. Вы можете колоть булавками такого йога, поджигать ему ступни, — он ничего не почувствует.

— Я тронул бы шкуру этого философа штыком, — желчно перебил капитана Блэнт. — Хотел бы я посмотреть, как он не почувствует…

Лейтенант не договорил. Индус пригнулся, быстро сунул руку под леопардовую шкуру и выхватил из-под нее пистолет.

— Ба-бах!.. — в ту же секунду он разрядил пистолет в Блэнта, и лейтенант упал с простреленной головой.

— Д-э-э-эн! Д-э-э-эн! — протяжный крик индусов пронесся над деревней.

Всё ожило, застучало, зашумело. Головы повысовывались над плоскими кровлями, оглушительно затрещали выстрелы. «Засада!..» Смятение началось в головной колонне.

Капитан Бедфорд издали видел, как первая орудийная упряжка остановилась, как его люди заметались и побежали в разные стороны.

— Назад!.. К орудиям!.. — кричал капитан; его никто не слушал. Остальные пушки продолжали по инерции медленно выкатываться из лесу на дорогу. — Назад! — кричал капитан. Он видел, как погонщик отчаянно тычет переднему слону железной палкой в шею, как секунду спустя раненный в спину слон мечется между домов, подбрасывая свою тяжеловесную упряжку. Носилки, в которых несли Дженни, вдруг дрогнули и накренились, полотняные занавески захлопали по ветру, как паруса шхуны, попавшей в шквал, и носильщики побежали прочь от носилок.

— Сюда! Ко мне! — кричал капитан, но его самого оттеснили. А затем капитан Бедфорд сам уже бежал куда-то в сторону от дороги, наискосок через поле.

Пули свистели. Отстреливаться не было времени.

— Вон к тому дому, сэр! — кричал капитану ординарец Боб Робсон, бежавший впереди. Боб указывал Бедфорду на большой дом с башнями и каменной оградой, стоявший за рисовым полем.

На крыше дома толпились люди. Люди смотрели на капитана Бедфорда и махали руками.

Что, если там тоже враги?

Но у Боба Робсона, кажется, было правильное чутье. Двойные ворота дома гостеприимно раскрылись перед британским офицером. Капитана Бедфорда долгими переходами провели в большой зал, выстланный коврами и подушками. В зале пахло ароматной смолой, плодами, сладким табачным дымом. Седой сморщенный раджа, в парчовой кофте, весь увешанный янтарными четками, низким поклоном приветствовал капитана.

— Я всю жизнь не мечтал о большем счастье, чем служить моей королеве и всем офицерам-саибам! — сказал раджа.

Он сплюнул бетелевую жвачку в золоченую чашу.

— Весь мой дом и моя казна в твоем распоряжении, саиб, — еще раз склонился раджа.

Он сделал знак слугам, и капитана Бедфорда повели длинными переходами, мимо темных закоулков, сквозь смрад жаровен и любопытные взгляды челяди, в отдаленную дворцовую пристройку. Человек восемь англичан сидели в комнате, из них трое — в офицерских мундирах. Дверь за капитаном тотчас закрыли, и два вооруженных чокедара[13] вытянулись по обеим сторонам двери.

Капитан Бедфорд сел на низкий диван и попытался прийти в себя.

— Бога ради, джентльмены, — сказал капитан, — кто мы здесь: гости или пленники?

— Мы сами уже вторую неделю ломаем головы над этим вопросом, — ответили Бедфорду соотечественники.

Долго не смолкал шум в деревне. «Пушки саибов в наших руках!» — Крестьяне праздновали победу.

К полудню из-за реки вернулся отряд сипаев, помогавший райотам при перехвате поезда. Сипаи гнали далеко за реку разрозненные отряды британцев.

— Восемь тяжелых орудий, — считали добычу крестьяне, — двенадцать малых да пятьдесят повозок с порохом и боевыми припасами!.. А фуры с мукой, сухарями, рисом, сушеными плодами!.. Печальный день сегодня у саибов…

Люди уселись на траве у пруда, на сдвинутых телегах. Женщины напекли лепешек из пшеничной муки. Плошки с жирной козлятиной пошли по рукам.

Лела, зарылась в солому на одной из повозок. Запах еды дразнил ее, она уже двое суток ничего не ела.

— Лела, где же Лела? — слышала она голос Чандра-Синга, но только еще глубже пряталась под солому.

Стыд терзал девочку: она не выполнила поручения, не донесла своего письма. Как она посмотрит теперь в глаза Чандра-Сингу?..

«Дочь нашего Панди», — называл он ее… А теперь что он ей скажет?..

— Где Лела? — кричал Чандра-Синг и заглядывал под навесы повозок.

Чандра-Синг нашел Лелу на дне последней телеги. Он стряхнул с девушки солому и поставил ее на ноги. Лела прикрылась платком, не смея глядеть на него.

— Прости меня, Чандра-Синг, я не донесла твоего письма.

Чандра-Синг улыбнулся.

— Я сам поспел к месту раньше своего письма, — сказал Чандра-Синг. Он повел ее к пруду, где собрался народ.

— Ты искала своего отца, Лела? — сказал Чандра и втолкнул Лелу в круг.

Она увидела ликующие лица крестьян и рослого сипая в белой чалме, сидящего в центре круга.

— Панди!.. Панди!.. — услышала Лела громкие голоса.

Она глядела на сипая, на его длинные полуседые полосы и изуродованный рот. Тот самый человек, которого она видела на крыше храма.

— Панди?.. — повторила Лела.

Сипай встал и шагнул к ней.

— Я обещал прийти и не вернулся, — сказал сипай. — Прости меня, дитя!

Он притянул Лелу к себе и посадил с собою рядом.

— Твоя мать ждала меня и не дождалась, — сказал Инсур. — Мы дважды едва не встретились с тобой, дитя, и дважды разминулись. Теперь ты навсегда останешься со мной.

— Отец! — прошептала Лела. Она долго сидела не шевелясь, припав к отцовской руке.

Глава, двадцать седьмая

ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В ДЕЛИ

Дженни сидела на траве, бледная, поджав ноги, как индуска. Она оттолкнула от себя глиняную чашку со свежей водой, которую ей принес молодой сипай в желтой чалме.

— Я хочу домой! — сказала Дженни. — Отпустите меня.

— Твой дом далеко! — сказал сипай и улыбнулся. У него были белые как сахар зубы и хитрые ласковые глаза.

Он сунул ей в руку липкий сладкий плод свежего инжира.

— Ты поедешь с нами, — сказал сипай. — Не бойся, девочка, мы не обидим тебя.

Он усадил ее на кошму у столба, врытого в землю возле пруда, потом окропил водой чисто подметенный кусок земли и прошептал над ним несколько слов пуджи — очистительной молитвы.

Теперь это место было неприкосновенно. Никто другой не смел ступить на него, ни даже пройти слишком близко и бросить на него свою тень.

Был второй час пополудни — час приготовления пищи. В этот час вся Индия печет под открытым небом свой скудный хлеб.

Сипай раздул огонь, подбросил в него ветвей. Потом подошел к пруду и, не снимая легкой одежды, быстро окунулся в воду для обязательного перед приготовлением пищи омовения.

Вышел и, просыхая на солнце, начал месить у огня, на медном блюде, тесто из грубой пшеничной муки.

Дженни огляделась. Все кругом месили тесто, раздували огонь. Райоты готовили пищу.

Теперь у повстанцев было много муки: весь запас из обоза Бедфорда перешел к ним в руки.

Сипай налепил из своего теста лепешек и поставил их печься на железном листе. У того же огня, сбоку, он поставил вариться чечевичный суп в медном котелке.

Скоро лепешки были готовы. Сипай быстро свернул из большого пальмового листа что-то похожее на блюдо, обжигаясь, покидал на него лепешки и подал Дженни. Потом пододвинул к ней котелок с чечевичным супом.

— Ешь! — сказал сипай.

Сам он ел, макая лепешки в чечевичную жижу. Дженни смутил грязноватый цвет похлебки. Она съела свои лепешки всухомятку.

Сипай убежал куда-то. Он не походил на того кроткого индуса-няньку, которого Дженни помнила с детства, но всё же был добр к ней. Он принес ей молока буйволицы в чашке.

— Пей, — сказал сипай, — и не бойся. Никто не тронет тебя, девочка. Индия с детьми не воюет.

Дженни покорно выпила густое, горьковатое на вкус молоко.

— Теперь в путь! — сказал сипай.

Весь отряд уже собрался в путь.

Дженни подвели к тем же носилкам, в которых она до сих пор совершала путешествие.

Кто-то уже сидел внутри, какая-то девочка, закутанная в белую женскую шаль.

Дженни торопливо подсадили. Носильщики взялись за бамбуковые шесты, и носилки, качнувшись, двинулись вперед.

«Куда нас несут?» — Дженни хотела выглянуть из носилок, но шедший рядом сипай прикрикнул на нее.

— Глядеть нельзя! — сурово сказал сипай.

Сидевшая в носилках девушка приподняла платок. Она поглядела на Дженни блестящими глазами.

— Нельзя! Тебе нельзя видеть дорогу!.. — сказала она. — Ты — наша пленница.

Это была та самая девушка, которая приходила к Дженни в Калькутте.

Дженни покорилась. Она слышала, как после захода солнца сменились носильщики, как новые, со свежими силами, быстро затопали босыми ногами.

Их несли быстро, очень быстро.

На ночном отдыхе Дженни нечаянно подслушала обрывок разговора.

— Ни за что не хочет в носилки! — сказал чей-то голос. — Он готов всю дорогу идти пешком со своей собакой.

— Не браман, — сказал второй голос, — и не мусульманин, а святой человек!..

— Он мудр, а мудрость дает святость.

Разговор шел о Макфернее. Дженни поняла это сразу, и ей стало как-то покойнее на сердце.

«Если мистер Макферней здесь, значит, ничего худого со мною случиться не может», — подумала Дженни.

Еще около суток ее несли в носилках, торопливо, молча, неизвестно куда.

Потом Дженни почувствовала, как под ногами носильщиков пружинит и качается дорога, точно они идут по зыбкому настилу, через плавучий мост.

В узкую щель между полотнищами навеса Дженни увидела зубчатый край высокой стены и башню.

Долгий скрип ворот, голоса, топот, потом босые ноги носильщиков зашлепали по камню.

«Улица? — думала Дженни. — Город?..»

Их долго еще несли среди заглушенного шума и непонятных возгласов. Потом остановились.

Дженни вывели из носилок. Она успела увидеть сгрудившуюся вокруг толпу, услыхала приглушенный говор. Солнце ослепило ее.

Ее ввели в какой-то полутемный дом, толпа разошлась, всё стало тихо.

— Где мы? — спросила Дженни.

— В Дели, — ответили ей.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СИГНАЛ СЕЛИМГУРА

Глава двадцать восьмая

НЕУЖЕЛИ ДЕЛИ ЕЩЕ НЕ ВЗЯТ?

— Неужели Дели еще не взят? — спрашивали друг у друга англичане дома, в далекой Великобритании. — Неужели наши регулярные войска еще не сломили сопротивление повстанцев?..

Толпы народа собирались в Лондоне вокруг Дома Индии, при получении каждого нового известия. Вести приходили ошеломляющие. «Генерал Кольвин окружен… Генерал Уилер разбит…» — со страхом шептались в толпе.

Вести шли долго: только двадцать третьего июня узнали в Лондоне о занятии повстанцами Дели, — через сорок два дня после того как первые восставшие полки ступили на плавучий мост, ведущий к воротам крепости.

Войска для Индии поспешна грузились на суда. Почти каждый день из портов Великобритании отходили военные корабли и наемные транспорты с солдатами на борту. В Палате лордов длительно обсуждался вопрос: как быстрее переправить войска в Индию: вокруг африканского материка или Средиземным морем, через Александрию — Суэц. Первый путь был очень далек, но не требовал выгрузки и погрузки в дороге; второй был короче, но при втором задерживали многократная выгрузка и погрузка и трудный сухопутный переход по безводной пустыне: канал у Суэца еще не был прорыт.

Как ни рассчитывай, раньше чем через три — три с половиной месяца королевские войска в Индию прибыть не могли. А оттуда приходили всё новые и новые тревожные вести.

Генерал Ансон, командующий, умер от холеры. Умер от холеры и сменивший его генерал Барнард.

Двое командующих погибли от холеры, один за другим, за короткий срок.

Умер Галифакс.

Убит Честер.

Невилль Чемберлен тяжело ранен.

Командование над всеми британскими силами под Дели поручено полковнику Вильсону, наспех произведенному в генералы.

В Лондоне с тревогой ждали дальнейших вестей.

В церквах заказывали торжественные молебствия «о храбрых воинах, которые жизни свои кладут на то, чтобы спасти наши наследственные владения и наше имущество в Индии».

Настал август.

— Неужели Дели еще не взят? — с беспокойством спрашивали друг друга в Англии.

«Дела в Дели обстоят, мне кажется, так, что англичане вынуждены будут начать отступление, как только действительно наступит период дождей…» — писал в августе того года Карл Маркс своему другу, Фридриху Энгельсу. — «Посылаю тебе… план Дели, который ты должен, однако, мне потом вернуть».

«Нелепость нынешней политики англичан, обусловленная полным отсутствием какого бы то ни было действительного руководства, — отвечал Энгельс Марксу, — сказывается, главным образом… в том, что, раздробив свои силы, они дают блокировать себя в массе мелких, далеко отстоящих друг от друга постов, между тем как свою единственную подвижную колонну они укрепляют перед Дели, где она не только ничего не может сделать, но даже гибнет».

Август кончался. Шел третий месяц осады. Дели стоял и был крепок, как никогда.

«Здесь все полны тревоги за целость Индии», — писал один английский полковник из Лондона своим друзьям в Калькутту. — «Как мы все хотим услышать, что Дели уже взят и восстание подавлено».

А по плавучему мосту через Джамну, недосягаемому для малых британских пушек, почти каждый день в полном боевом порядке, с развернутыми знаменами, с барабанным боем, проходили в ворота Дели новые подкрепления сипаев. Офицеры британского лагеря только смотрели на них с вышки Хребта, стараясь в полевой бинокль разглядеть, какого полка идут панди и из каких мест.

«Панди» в город всё прибывали.

— Дели, как Севастополь, — говорили в британском лагере. — Чем дольше стоит, тем больше защитников приходит к нему на помощь.

— Дели, как Севастополь! — сказал майор Бриггс, вглядываясь издали в белые башни и вышки делийских бастионов. — Даже в Крыму, в пятьдесят пятом году, я не слыхивал такой пальбы.

Они подъезжали верхами вместе с капитаном Бедфордом, обходом, по Курнаульской дороге, к белым палаткам британского лагеря под Дели.

Почти две недели провел капитан Бедфорд взаперти, в полной неизвестности, в доме раджи. Потом всё вдруг сразу изменилось. Суматоха поднялась во дворе и в доме, изо всех конюшен выводили коней, кричали верблюды, становясь на колени и принимая на спину тяжелые вьюки. Раджа вдруг начал поспешно готовиться к отъезду.

Гонцы раджи принесли ему тревожную весть: большой отряд саибов идет с юга.

— Таких еще не видывала наша земля! — докладывали гонцы. — Это воины дикого, безобразного вида, на конях, в высоких шапках и в юбках, как британские леди. На голове у них растут перья вместо волос, и бьются они жестоко, всем режут глотки, кого ни встретят на пути. Они называют это «сыграть в старого Гарри» и смеются при этом; видно, матери их дружили с дьяволом…

Гонцы докладывали о батальоне Хайлендского горного полка, выступившего вслед за орудийным поездом Бедфорда из Калькутты. Майор Бриггс вел своих горних стрелков на помощь британскому лагерю под Дели.

Раджа не знал, что несут ему войска саибов, мир или войну, и потому бежал на север, захватив семью, слуг, сундуки, драгоценности, золотые и серебряные монеты.

Майор Бриггс освободил запертых в доме раджи англичан и взял капитана Бедфорда с собой.

Через два дня Генри Бедфорд жал руку своему старому другу, Ричарду Гаррису, среди палаток британского лагеря под Дели.

— Дженни? — был первый вопрос Гарриса.

Генри Бедфорд сообщил другу печальную весть:

— Орудийный поезд перехвачен, бедная Дженни в руках повстанцев, неизвестно где.

Глава двадцать девятая

ДЖЕННИ В ПЛЕНУ

Дженни слушала пение муэдзинов на закате солнца, звон маленьких колоколов в индусских храмах. Каждый день ей приносили воду, рис, лепешки. Окон в просторной пустой комнате не было, вместо окон узкие прорезы высоко в стене, полуприкрытые снаружи легкими щитами из молодых стволов бамбука, расколотых вдоль на пустые желобки.

Это был дом богатого делийского купца. Купец убежал из Дели, испугавшись событий, и весь его просторный дом был пуст. В комнате не было ни столов, ни стульев; Дженни подолгу сидела или лежала на пыльном ворсистом ковре посреди комнаты и слушала редкие шаги прохожих, голоса детей, протяжный крик носильщиков, иногда доносившийся снаружи. Улица была тихая, неторговая.

Так прошло недели две в неизвестности, в ожидании. Потом настал такой день, когда весь город долго и грозно шумел, и до полуночи на улицах не гасили огней. Сторож Дженни, молодой индус, всегда улыбался ей, когда приносил еду, а на этот раз был хмур, озабочен. Сердце Дженни сжималось смутной тревогой, но ей не у кого было спросить, — что же происходит за стенами дома?

Рано утром следующего дня ее разбудил шорох. Кто-то осторожно карабкался по наружной стене дома, раздвигая бамбуковые створки ставен.

Дженни встала. В открывшемся прорезе окна медленно поднималась чья-то высокая шапка. Худые руки взялись за нижний край окна. Длинные загнутые ногти были длиннее самих пальцев… Кто это?

Дженни стояла молча, не смея двинуться.

В окне показались глаза, изъеденная язвами переносица… Глаза внимательно смотрели на Дженни.

— Кто ты?.. — вскрикнула Дженни. И тотчас голова исчезла. Слышно было, как человек, обрываясь, скользнул вниз по стене. Потом всё снова стало тихо.

Скоро под окнами Дженни начала собираться толпа.

Дженни слышала шаги, топот, недобрые возгласы, всё усиливающийся грозный гул.

— Здесь прячут ферингов!.. — раздался крик. — Убивайте неверных!..

— Убивайте неверных и их братьев неверных! — кричали на улице. — Смерть чужеземцам!..

Это был день поминовения святых у мусульман города. Верующие толпами ходили по улице, выкрикивали имена мучеников Корана, плясали в пыли и били себя в грудь.

В такие дни ненависть к чужеземцам, к «ферингам», с особенной силой зажигала сердца мусульман.

Кто-то шепнул им, будто брамины спрятали и доме купца нескольких знатных британцев. И держат их для того, чтобы получить богатый выкуп у британской королевы.

— Мар феринги!.. Убивайте ферингов и их братьев ферингов!..

Дженни со страхом слушала непонятные крики. Толпа сдвигалась теснее, град камней посыпался в стену.

— Там офицеры!.. Большие саибы среди саибов!.. Они снесутся со своими и продадут город!..

— Да!.. Да!.. Они нас всех погубят!..

— Давайте их сюда!.. Ломайте двери!..

Тяжелая наружная дверь застонала под ударами. Дженни бросилась во внутренние покои дома. Из задней комнаты выглянул сторож. Он был бледен.

— И оттуда стучат!.. — сторож показывал на маленькую дверь, ведущую во внутренний закрытый двор дома.

— Пусти!.. Пусти меня к ней!.. — услышала Дженни знакомый голос.

Девушка-индуска в белом платке, та, которую Дженни видела в пути и еще раньше в Калькутте, оттолкнув сторожа, вбежала в комнату.

Девушка сильно запыхалась.

— Плохо! — сказала девушка. — Очень злы мусульмане. Им кто-то сказал, будто здесь прячут офицеров-саибов.

Удары с новой силой посыпались в наружную дверь.

— Мар!.. Мар!.. Феринги!.. Убивай чужеземцев!

— Что мне делать? — сказала Дженни. — Они сейчас ворвутся!..

Девушка огляделась.

— Иди за мной! — сказала она, взяв Дженни за руку.

Вдвоем они пробежали через несколько пустых полутемных комнат, приподняли плотный матерчатый занавес и вошли в какой-то большой низкий зал, заставленный диванами. В богато разубранных нишах по стекам стояли раскрашенные сундуки, лежали подушки.

Это была зенана — женская половина дома.

— Я выведу тебя отсюда! — сказала Лела. — Не бойся, я одену тебя как надо.

Лела раскрыла сундуки. На пол полетели пестрые платки, расшитые тюбетейки, шелковые шали, шаровары, бусы.

— Гляди! — сказала Лела.

Она торопливо натянула на Дженни длинную юбку с каймой на подоле. Потом достала расшитую тюбетейку и приладила на голову девочки.

— Нехорошо! — сказала Лела и неодобрительно зацокала языком.

Белокурые пряди Дженниных волос торчали из-под тюбетейки во все стороны.

Лела сдернула тюбетейку с волос Дженни и швырнула ее на пол.

— Желты у тебя волосы, как рисовая солома! — с огорчением сказала Лела, глядя на девочку.

Лицо и руки Дженни сильно загорели под индийским солнцем, глаза у нее были карие, с темным ободком, какие часто бывают у индусских девушек. Но косы, светлые косы Дженни! Что было делать с ними?

— Знаю! — сказала Лела.

Она снова порылась в сундуке и достала из него небольшой треугольный платок-косынку, разрисованный мелкими розами по темно-зеленому полю. Лела повязала голову Дженни платком и, плотно притянув концы вперед, завязала их узелком под самым подбородком, как носят махраттские девушки.

— Вот!.. — сказала Лела. — Теперь ты похожа ни наших индусских девушек… Пойдем!

Дженни робко взялась за ее руку.

— Не бойся ничего! — шепнула Лела.

Она распахнула двери, ведущие на улицу.

Толпа всё еще стояла под дверьми дома. Мальчишки прыгали и вертелись под окнами, мужчины кричали и трясли кулаками.

Лела шла прямо на толпу.

— Что вы здесь собрались, пучеглазые! — храбро закричала Лела. — Кого вам тут надо в пустом доме?

— Здесь прячут неверных! — закричал молодой парень с крашеной кудрявой бородкой. — Давай их сюда, мы расправимся с ними!..

— Что? Вы не умеете отличить своих от чужих? — держа Дженни за руку, Лела шла прямо на толпу. — Или вы уже набрасываетесь на махраттских детей?

— Нет, детей мы не трогаем, — несмело сказал парень с кудрявой бородой.

— Так чего же вам тут надо, сыны лягушек?.. Идите прочь!..

Но толпа не расходилась.

— Девчонка чересчур смела! — закричала в толпе мусульманская женщина. Из прореза в белой кисее, прикрывающей ее лицо, на Лелу глядели черные, расширенные ненавистью глаза. — Девчонка чересчур смела!.. Нам верные люди говорили: в этом доме прячут ферингов.

— Кто вам сказал это?

— Один старик на базаре.

— И вы знаете этого старика?

— Нет! — раздались голоса. — Нет, нет, он недавно в нашем городе… Мы его не знаем.

— И верите чужому старику? — звонче прежнего закричала Лела. — Верьте лучше своим глазам!..

Она распахнула двери дома на обе половинки.

Несколько человек заглянуло внутрь.

— Нет! Там никого нет! — раздались голоса.

Но Лела не отступала.

— Смотрите лучше! — кричала Лела. — Разве наши брамины станут прятать англичан? Они ненавидят их так же, как вы, мусульмане, и еще больше. Разве у нас, индусов, саибы не душили голодом детей, не угоняли наших отцов в чужие земли так же, как и у вас? Разве в храмах у нас на головы саибов весь народ не призывает чуму, язвы и всяческую погибель?

— И слепоту, и спазмы, и трясучую болезнь!.. — подхватили в толпе. — Мы молимся о том же в нашей мечети.

— Будь они прокляты, губители наших детей! — заплакала женщина в кисейной чадре.

— Девушка права! — сказал пожилой мусульманин. — Какой человек в нашей стране, будь он индус или магометанин, по своей воле даст приют офицеру ферингов? Идите с миром, люди!.. Здесь нет наших врагов.

Толпа расступилась.

Лела вывела Дженни из тихой улицы на широкую площадь.

Они прошли напрямик через площадь и свернули в боковую улицу. И тут Дженни увидела того самого старика в высокой шапке, который показался в ее окне утром. Он стоял в конце улицы и смотрел на них.

Дженни остановилась.

Старик тотчас свернул в какой-то переулок.

— Тот самый! Тот самый старик! — сказала Дженни.

— В высокой шапке? Белые язвы на щеках? — спросила Лела.

Страх, настоящий страх проступил в глазах девушки. Но она тотчас поборола себя.

— Пойдем! — сказала Лела.

Она провела Дженни пустынными переулками в большой сад, оттуда — во двор европейского здания. Это был дом английской резиденции, занятый повстанцами.

— Здесь стоит наша стража, — сказала Лела. — Не бойся ничего, тебя здесь никто не тронет.

Как потерянная, бродила Лела в тот день по улицам Дели.

«Старик здесь!.. Зачем он пришел в Дели? Что ему здесь надо?»

Процессия мусульман шла через площадь. Закутанные в белую ткань люди били себя в грудь, падали на землю, вскакивали и кружились на месте.

— Ал-ла-а-лиллах-ияхсан!..

— Ияхсан-ияхсен… Ал-ла-ла!..

Лела видела блестящие воспаленные глаза молящихся, слушала их резкий гортанный крик.

Может быть, это старик шепнул мусульманам, будто индусы прячут англичан в оставленном доме?..

Народ в Дели горяч и легковерен. Довольно иногда одной малой искры, одного неосторожного слова, чтобы поссорить горожан между собою.

«Зачем старик пришел в крепость?» — Всё та же мысль томила Лелу.

«Сказать отцу?..» Но, боже мой, до меня ли отцу сейчас?.. У него довольно дела и без этого старика».

Глава тридцатая

СНОВА ШОТЛАНДЕЦ

Дженни осталась одна. Она посидела, прислушиваясь. Кругом было тихо.

Кажется, больше никого не было в этом легком бамбуковом домике садовника или слуги, куда привела ее девочка-индуска.

Ползучие растения заплели стену домика до самой крыши. Дикий виноград перебросил ветви с крыши на белую каменную ограду, замыкающую сад бывшей резиденции с южной стороны.

Над этой оградой Дженни видела мощную стену из тёмно-красного песчаника и угол высокой башни. Какое-то большое здание примыкало непосредственно к саду резидента.

Это был дворец Бахадур-шаха.

В домике было тихо. «Неужели я тут одна?» — подумала Дженни.

Тихий визг послышался за бамбуковой дверью.

Кто-то осторожно царапался под дверью, тихо, но настойчиво раздвигал полые бамбуковые дверных створок. Потом какой-то большой уродливый черный комок подкатился к самым ногам Дженни.

— Сам! — обрадовалась девочка. — Значит, и мистер Макферней близко!.. — Где же твой хозяин, Сам?

Пес выскочил во двор, оглядываясь на Дженни. Она пошла следом за собакой.

Сам побежал во второй двор, большой, нарядный, с фонтаном и солнечными часами посередине. Несколько сипаев сидело у фонтана. Сам бежал дальше, на мраморную террасу, к высоким резным дверям в большой двусветный зал. Дженни увидела носилки для раненых, сложенные у входа, белые мраморные колонны с золотой росписью и ряды легких бамбуковых коек между колоннами.

Это был зал британского резидента, превращенный повстанцами в лазарет.

У одной из коек, наклонившись над раненым, стоял Макферней. Он копался зондом в глубокой ране под коленом сипая. Свернутые в тугие трубочки полотняные бинты лежали на табурете у койки.

— Хорошо, что я в молодости, хоть и недолго, был лекарским учеником в Эдинбурге… — бормотал сквозь зубы шотландец.

Он взялся за бинт.

— Мистер Макферней! — дрожа, проговорила Дженни.

Макферней обернулся.

— Мисс Гаррис!

Дженни схватила его за рукав и заплакала.

— Не плачьте, мисс Гаррис! — мягко сказал шотландец. — Здесь вам ничего дурного не сделают. Война кончится, и повстанцы обменяют вас на своих пленных.

Раненый застонал и заворочался на своей койке.

— Покой! — сердито закричал Макферней. — Колено держать в полном покое!..

И он начал туго бинтовать ногу сипая.

Дженни пошла к выходу. Сам уже стоял у дверей снаружи, на своем посту: входить в зал лазарета ему строго запрещалось.

— Спасибо, Сам! — сказала Дженни и погладила черную блестящую шерсть на шее собаки.

Точно камень свалился с сердца Дженни. «Теперь я уже не одна, — думала девочка. — Мистер Макферней здесь, значит, мне нечего бояться».

Глава тридцать первая

БАХАДУР-ШАХ

Молодая индуска в белой кисейной повязке каждой утро приходила к Дженни. Индуска молча ставила на порог кувшин со свежей водой, чашку вареной чечевицы или риса, приветливо улыбалась Дженни и уходила. Женщину звали Даринат. Дженни часто потом, в более поздние часы дня, видела Даринат в просторном дворе резиденции с маленькой полуголой девочкой на руках. Индуска кормила девочку, купала ее в теплой, нагретой солнцем воде бассейна, перекликалась с соседками и была очень говорлива. Но приходя к Дженни, всегда умолкала и только кивала ей головой и улыбалась. Даринат никогда не служила в домах саибов и не знала их языка.

Помногу дней Дженни не с кем было перекинуться словом. Мистер Макферней был занят у себя в лазарете: раненые всё прибывали. Всё чаще доносился до Дженни грохот пальбы, то отдаленная, то близкая канонада. С каждым днем всё упорнее обстреливали крепость из британского лагеря, всё яростнее отвечали с бастионов крепостные пушки.

Не молчали и те пушки, которые повстанцы отбили у капитана Бедфорда, — большие гаубицы и скорострельные мортиры капитана били по лагерю и не одну палатку разметали и разбили за холмами. У Инсура и его товарищей был верный прицел.

По ночам Дженни смотрела на небо, следила за дальними отсветами пожаров. На широкой площади перед домом резиденции зажигались костры, повстанцы шумели вокруг костров, радуясь новой удачной вылазке из стен крепости. Подолгу не утихал шум вокруг повстанческих шатров, веселые крики доносились оттуда, ликующее гудение труб, музыка. Повстанцы праздновали свои победы над британскими войсками.

Из других городов долетали добрые вести. В Сахранпуре, невдалеке от Дели, мусульмане и индусы, все, как один, по примеру делийцев, поднялись на борьбу с иноземцами. Повстанцы Морадабада прогнали британского резидента, весь британский гарнизон взяли в плен, а казну англичан конфисковали для нужд восстания, накупили и хлеба для голодных, и пороха для солдат. Посланцы из Дели ходили и в княжество Битхур, и в Джанси, и узнали, что Нана-саиб успешно бьет британского генерала близ Канпура, а рани[14] Джансийская Лакшми-бай собрала большое войско и ведет его на англичан.

— Наш Дели — гора над горами! — с гордостью говорили повстанцы. — Здесь зажглось великое пламя, которое скоро охватит все индийские земли.

И шах делийский радовался удаче повстанцев. Он праздновал их победы на торжественных приемах — дурбарах — в своем дворце.

По дворцовому саду светились розовые и желтые фонари, фокусники кидали шары у главного фонтана; до поздней ночи в саду свистели и выли флейты, стучали барабаны. У бассейна на заднем дворе ужинали плясуны, факиры, заклинатели змей, фокусники. Шах приказывал выносить им остатки от своего стола.

Старый шах спал на этих приемах, уткнув седую бороду в шелковый халат. Когда-то Бахадур-шах был молод, силен и жесток. Он любил славу и торжественные дворцовые дурбары, любил восточную пышность, политую кровью, и расправы с непокорными, достойные его великих предков. Но сейчас всё это было позади. Достигнув восьмидесяти лет, Бахадур-шах начал писать стихи. Он чертил строки двустиший кончиком своего резного посоха на песке сада, как позже, став пленником британской королевы, чертил слова любовных песнопений концом обгорелой палки на стенах своей темницы. Правителю Дели было восемьдесят два года, он был кроток, неразумен и стар.

Сквозь пролом в каменной ограде сада Дженни видела западный угол двора, пристройки, конюшни, помещения для слуг.

Дымились жаровни, детский плач доносился из-под навесов, женщины звенели кувшинами у большого фонтана.

Как-то раз Дженни удалось издали увидеть Бахадур-шаха. Он был невысокий, согнувшийся, в белой чалме, и весь белый от старости. Рядом с ним, в открытых носилках, несли нарядную старуху с насурмленными бровями. Нижняя часть лица у старухи была небрежно прикрыта белым шелком. Старуха что-то сердито говорила шаху. Это была Зейнаб-Махал — старшая из шахских жен.

У них шел спор о наследнике престола.

— Твой старший сын, Факируддин, был скромен и благочестив, — говорила Зейнаб. — Он знал двадцать четыре главы Корана наизусть и совершил путешествие в святую Мекку… Но аллах не дал ему долгой жизни. Вот уже больше года, свет души, мы плачем о твоем сыне Факируддине…

Старуха сама отравила наследника престола искусно приготовленным блюдом из дичи и пряностей, с примесью ядовитой куркумы; Факируддин был сыном от другой жены. Все остальные принцы, запуганные, подкупленные, поставили свою подпись на бумаге, в которой говорилось, что они отказываются от престола в пользу сына старухи, Джевен-Бахта.

Воспротивился только один, первый по старшинству после погибшего, — Мирза-Могул. Началась борьба партий, подкупы, угрозы, оговоры. Британский резидент узнал о разногласиях и сообщил в Лондон, в совет Ост-Индской компании.

— Никаких наследников! — постановили в совете. — Бахадур-шах будет последним в династии, никто из сыновей не наследует престола.

Ост-Индскую компанию давно смущал этот царственный двор в самом сердце Индии, блеск древней династии, ее престиж среди мусульман, смущал старый неразумный шах, требовательные принцы, игра восточной дипломатии, интриги, а больше всего таинственные письма, которые Бахадур-шах, пользуясь относительной свободой сношений, засылал и к персидскому двору, и к самому египетскому султану.

«На Бахадур-шахе положить конец династии потомков Тимура!» — порешили лондонские купцы.

С началом восстания всё изменилось. Восставший народ объявил делийского шаха главой возрождающейся Индии. С первого дня занятия крепости повстанческими войсками старый шах снова стал правителем Дели. И вновь получил право избирать себе шах-задэ — наследника престола.

— Мирза горяч, жаден, необуздан, — шептала старуха Зейнаб. — Он станет причиной многих несчастий и гибели трона.

— Будущее нам не открыто, а Мирза — старший, — возражал Бахадур-шах.

— У него шрам на левом ухе, а увечные не наследуют престола!..

— Разрезанное ухо не есть увечье…

Сам Мирза, мрачный пятидесятилетний принц, в тяжелой парчовой одежде, с неподвижным, точно навсегда остановившимся взглядом тусклых черных глаз, проводил в праздности свои дни в покойных залах отцовского дворца.

— Тяжко мне, Ассан-Улла!.. — жаловался принц своему единственному доверенному другу, придворному лекарю Ассан-Улле. — Тяжко мне… Зейнаб, своевольная старуха, властвует над моим отцом. Пока она здесь, я — пленник в своих собственных покоях. Я, старший из сыновей шаха, неволен в своих поступках.

Принц знал, что Зейнаб не уступит, что блюдо с куркумой, пока Зейнаб жива, каждый день может быть поднесено и ему и что тот же Ассан-Улла, если повелит старуха, будет лечить его так же, как он лечил отравленного Факируддина: от лечения яд подействовал на два часа быстрее.

Принц не хотел ждать.

— Терпение, свет души! — твердил ему лекарь. — Аллах велик. Никто не знает, когда он призовет к себе того, кто уже отмечен в книге судеб.

Пока во дворце шли празднества, приемы и споры, британцы укрепляли свои позиции. Растерянность первых недель давно прошла, слабосильный Барнард умер, полковник Вильсон, получивший к тому времени чин бригадного генерала, успешно собирал силы. Своих солдат мало? Путь из Великобритании далек? Но есть старый, не раз испытанный способ: добывать солдат у соседей. Одним платили деньгами, другим — обещаниями или угрозами. Князек соседнего Непала дал две тысячи гурок — диких кочевых воинов. Непальцы уже вышли в поход частью в кибитках, частью на косматых низкорослых лошадях, с самодельными щитами и копьями.

Из Пенджаба, отряд за отрядом, прибывали сикхи на своих добрых конях. Пехота из Кашмира, конники из Белуджистана, — многоплеменный лагерь за Хребтом всё шире раскидывал палатки. По ночам огненный круг костров охватывал уже почти всю равнину за холмами. Всё злее становилась канонада, вылазки сипаев из крепости всё чаще и кровопролитнее.

Глава тридцать вторая

ПЯТЬСОТ РУПИЙ ЗА ГОЛОВУ ПАНДИ

В большом дворе резиденции, у фонтана, на исходе ночи, Инсур допрашивал пленных.

Их было много после большой ночной вылазки за стены города. К фонтану, неуверенно ступая, вышел раненный в руку солдат-индус. Он смущенно глядел на Инсура, ожидая вопросов.

— Полк? — спросил Инсур.

— Семьдесят четвертый, — ответил пленник. — Пенджабской пехоты.

— Давно у саибов?

— Всего несколько недель. Пригнали из Лагора.

Инсур оглядел пленника. Молод, очень молод и очень истощен, — должно быть, только недавно взят из деревни.

Темный провал, похожий на синий трехлепестковый лотос, — след пендзинской язвы, — уродовал щеку человека.

Он стоял, бледный, не поднимая взгляда.

— Как же ты пошел против своих? — в упор спросил Инсур.

Сипай задрожал.

— Офицеры грозили нам! Пистолет в спину, и гнали вперед. «Пускай идут в бой первыми! — кричали, — под пули, против своих же панди».

— Что? — спросил Инсур.

— Против своих же панди!..

— Да! Да! Они всех восставших сипаев называют «панди», — подхватили другие.

— Саибы говорят, — несмело продолжал первый пленный, — что здесь, в Дели, скрывается первый Панди, из первого восставшего полка, и будто бы этот Панди не человек, а дьявол.

— Вот как? — сказал Инсур.

— Да, да, саибы говорят: он большой и страшный дьявол или оборотень, со стальными зубами… и будто бы его петля не берет. Так что повесить его невозможно.

— Его можно только расстрелять из пушки!

— Ходсон-саиб прискакал в лагерь, — сказал другой пленник. — Он объявил большую награду тому, кто поймает этого Панди и приведет к нему живого.

— Пятьсот серебряных рупий!..

— Ого!.. — Инсур усмехнулся. — Дорого же они ценят этого Панди.

— Они очень злы на него.

— На всех панди злы саибы!

— Им никак не пробить ваши крепкие стены.

— Людей у них теперь много, а больших пушек нет.

— Они ждут сильных пушек из Пенджаба. Вся надежда саибов на эти пушки.

— Большой поезд осадных орудий скоро придет из Лагора, — торопился досказать первый пленный. «Вот когда, — говорят саибы, — мы пробьем наконец брешь в высоких стенах Дели и пойдем штурмом на город».

Тень легла на лицо Инсура.

— Так, — сказал Инсур. — Важные новости. — Он помолчал. — Можешь идти. В нашем лазарете тебе перевяжут руку.

Пленник побрел на террасу, поддерживая здоровой правой раненую левую руку.

«Значит, здесь не убивают пленных? — думал он. — А саибы говорили нам, что панди закалывают всех, без разбора».

Он вошел в лазарет. Женщина, повязанная белым, потушила бронзовый светильник — уже рассвело — и указала раненому койку.

«Значит, здесь не только не убивают пленных, а даже лечат? — продолжал удивляться раненый. — Зачем же нам лгали саибы?»

Там, в лагере англичан, раненые из туземной пехоты по много дней валялись на голой земле, без навеса, под солнцем, и никто не оказывал им помощи.

Индус-санитар принес корпию, бинты, приготовил мазь.

— Сейчас придет наш хаким, он тебя перевяжет.

«Хаким»? — пленный ожидал увидеть арабского ученого лекаря с седой бородой, в хитро повязанной чалме.

В зал вошел маленький сухой темнолицый человек с синими глазами европейца.

— Ты тоже пленный? — удивленно спросил сипай.

Хаким не отвечал.

— Покажи рану, — сказал Макферней.

Он ловко отодрал присохший рукав, разрезал ткань, омыл рану и уверенно начал накладывать повязку.

— А это что? — строго спросил хаким. Он увидел вздувшиеся темно-лиловые полосы на шее сипая и присохши гной.

— Избили, — неохотно ответил сипай.

— Зачем загноил? Зачем раньше не пришел? — рассердился Макферней.

— Это еще там. У них… — Сипай показал в сторону британского лагеря.

Макферней достал пузырек и протер загноившиеся рубцы раствором лекарства.

— Кто избил? — спросил он.

— Полковник. Ручкой пистолета, — покорно ответил пленный.

— Какой полковник? Как его зовут?

— Гаррис-саиб.

Хаким чуть-чуть изменился в лице.

— Гаррис? — спросил Макферней. — Ты твердо помнишь?

— Да, хаким, помню. Гаррис-саиб из Аллигура.

— Так, — сказал Макферней. — Так. — Он молча протирал раствором карболовой кислоты свои маленькие, обожженные лекарством руки.

«Значит, отец Дженни там, в лагере осаждающих…» — Пальцы Макфернея слегка дрожали.

— Скажи, хаким! — решился пленный. — Скажи, тебя силой привели сюда?

Макферней улыбнулся.

— Нет, — сказал Макферней. — Я мог и уйти. Но я не хотел.

— И ты по своей воле лечишь раненых панди?

Макферней кивнул головой.

— Значит, ты с ними заодно? — спросил пленный.

— Да, — просто сказал Макферней. — Я с ними заодно. Панди бьются за правое дело.

Раненый замолчал. Боль в руке утихла, но он не уснул. Он лежал на койке и думал.

«Даже и саибы с ними. Когда саибы честны», — думал пленник.

В час первой утренней еды женщина, повязанная белым, вошла и поставила перед ним чашку вареного риса.

— Я не хочу есть. Я хочу говорить с тем человеком, который допрашивал меня у фонтана, — сказал пленный.

Он был взволнован.

— Тот человек ушел, — сказала женщина.

Пленный лег на своей койке.

— Я буду ждать, — сказал пленный.

* * *

Допрос кончился. Инсур пошел осматривать посты.

По земляному скату, потом по каменным ступенькам, обложенным мешками с песком, он поднялся на вышку своего бастиона.

Солнце взошло. Широким взглядом охватил Инсур крепость и небо над крепостью.

Облака плыли над Дели. Дым трепетал над листвой, над плоскими крышами зданий. За садами теснились дома, храмы, голуби кружились над синим куполом Большой Мечети. Большой прекрасный город лежал по эту сторону крепостной стены.

За грядой холмов, по ту сторону стены, широким полукругом раскинулись палатки британского лагеря. Склоны холмов, обращенные к городу, были почти обнажены, ни один человек не мог бы приблизиться к городской стене. Но в самом центре хребта, чуть правее Флагстафской вышки, довольно глубокий овраг пересекал гряду холмов и бежал наискосок по равнине. В этом месте Инсур видел какое-то движение. Черные фигурки шевелились по краю оврага, под прикрытием редких кустов.

Британцы начинали в этом месте какие-то большие земляные работы.

Долго смотрел Инсур на склон холма. Что замыслили саибы?.. Скоро на помощь им придут большие пушки из Пенджаба, — такие, которые смогут пробить брешь в могучих стенах Дели. И тогда настанет день штурма — решающий день.

Старый сержант Рунджит копался у своей пушки.

— Ты озабочен, Инсур, — сказал Рунджит. — Плохие вести оттуда?

Он указал на белые островерхие палатки за холмами.

— Вести добрые, — усмехнулся Инсур. — Саибы назначили за меня хорошую цену: пятьсот серебряных рупий.

Старые артиллеристы переглянулись.

— У нас с саибами другой счет: чугунной монетой, — сказал Рунджит и положил руку на ствол своей большой пушки.

— А сдачу даем картечью! — подхватил Шайтан-Ага, глядя веселыми озорными глазами прямо в глаза Инсуру.

Инсур улыбнулся. Он знал, что эти не подведут.

Пока сердца повстанцев сплочены единой волей, единым желанием отстоять крепость, до тех пор Дели стоит крепко.

Только бы злые силы не разбили этого единства.

В самом Дели есть враги восстания. Сипайская вольница досаждает богатым горожанам. Всё чаще слышатся недовольные разговоры. Надо кормить и содержать многотысячное войско. Купцы не любят войны, если на ней нельзя наживаться.

И еще… Инсур поглядел в сторону высоких стен красного камня над самой рекой. Как крепость в крепости, огражденное стенами, укрепленное фортами, высилось над водами Джамны великолепное здание шахского дворца. Там затевались интриги, споры то одной придворной партией, то другой. Многочисленная челядь, советники, слуги, огромная разросшаяся семья, враждующие друг с другом принцы, и в центре всего этого — старый, выживший из ума шах — игрушка в руках тех, кто его окружает.

Гнездо предателей, откуда рано или поздно попытаются нанести удар.

Обходной дорогой, мимо развалин Арсенала, Инсур пошел обратно к дому резиденции.

Повстанческий табор шумел, просыпаясь. На майдане перекликались первые утренние голоса. Из раскрытых дверей кузницы летела сажа, слышались гулкие удары железа по железу. У входа в Большую Мечеть толпились нищие. Из ворот большого дома, брошенного своим владельцем, с звонким цоканьем копыт выезжали конные совары. Слуги несли в нарядных носилках знатную женщину-мусульманку, и ханум, отогнув уголок ковра, со страхом глядела, как скачут через площадь молодцы-совары, как пробуют остроту своих шашек на связках свежего тростника.

Скоро начнется бой, решающий бой за Дели. Будут ли сердца горожан едины, когда начнется бой?..

Две плетельщицы циновок сидели под навесом своего дома. Одна сучила в ладонях толстую травяную нить, вторая натягивала ее на колышки и переплетала другими. Обе поглядели на Инсура.

— Вон идет Инсур-Панди, — сказала одна. — Саибы назначили за его голову пятьсот рупий… Он идет, не прячась: должно быть, не боится.

— Чего ему бояться? — сказала вторая. — Разве есть в Дели хоть одна плетельщица циновок, которая отдаст саибам Инсура-Панди?..

Инсур свернул в тесную улицу Оружейников. Из раскрытых дверей низкого каменного строения на него пахнула волна жара, более сильная, чем накаленный солнцем воздух улицы. Это была оружейная мастерская. Молодой оружейник Застра склонился над изогнутым клинком. Пламя горна освещало его худое красивое горбоносое лицо, темное от копоти, и блестящие глаза.

— Привет тебе, Застра! — сказал Инсур. — Слыхал о новостях?

— Слыхал, — сказал оружейник. — За тебя назначили большую цену.

Застра улыбнулся.

— Ты можешь ходить открыто, Инсур, — сказал оружейник. — Нет в городе Дели кузнеца, медника, жестяника или оружейника, который выдаст тебя саибам.

В восточном тупике Серебряного Базара шумел Девятый артиллерийский полк. В этом углу сипайского стана распоряжался Лалл-Синг. Он вышел из рядов к Инсуру, разгоряченный, потный, полный забот и веселья, со смеющимися глазами, как всегда.

— Саибы назначили за меня пятьсот рупий, — сказал ему Инсур.

— Слыхал! — ответил Лалл-Синг. Он хитро улыбнулся. — Я скажу тебе: никто в Дели не получит этих денег.

— Почему же? Я хожу не прячась, все знают меня.

— Нет такого сипая в крепости, который выдаст саибам своего Панди, — твердо сказал Лалл-Синг. — Это значило бы выдать всех панди в городе.

У ворот резиденции Инсура окликнула женщина.

— Тебя ждет сипай, из тех, что привели сегодня ночью, — сказала женщина. — Не ест, не спит, ни с кем не разговаривает, всё спрашивает начальника. Он хочет что-то сказать тебе, Инсур.

Инсур прошел в лазарет. Пленный сразу сел на своей койке.

— Я ждал тебя, начальник! — сказал пленный.

Кровь прилила к его бледному лицу, даже след пендзинки на щеке стал светло-багровым.

— Прости, начальник, я не знаю, как тебя зовут, — послушай меня, я хочу видеть Панди, самого главного Панди, того, за которого назначили пятьсот серебряных рупий… Я хочу ему сказать… Большой разговор будет у меня с вашим Панди, о-о!..

— Что ты ему скажешь? — спросил Инсур. Он внимательно смотрел на худое, искаженное волнением лицо пленного.

— Позови ко мне его самого! — настаивал сипай.

— Ты не боишься? — спросил Инсур. — Он такой страшный, дьявол со стальными зубами… Ведь тебе говорили саибы?

— Нет, не боюсь, — с усилием выговорил пленный. — Я скажу этому Панди, что я и мы все, сколько нас ни есть пленных, мы все пойдем биться за Дели… Позови ко мне Панди, я хочу сказать ему самому!..

Улыбка осветила смуглое лицо Инсура.

— Ты уже сказал, — медленно произнес Инсур. — Я и есть Панди, тот самый.

Глава тридцать третья

ФАКИР ИЗ ФАКИРОВ

Со всех концов Верхней Индии стекались в крепость восставшие войска.

Новый полк сипаев пришел в Дели из Сахранпура. Его размещением занялся Лалл-Синг.

Лалл-Синг выжил из южного угла Серебряного Базара торговца топливом.

— Убери, сын навоза, свой грязный товар! — сказал торговцу Лалл-Синг. — Здесь расположатся герои Сахранпура.

Торговец снабжал сушеным навозом несколько богатых домов и потому считал себя важным человеком.

— Уходи, не мешай моей торговле, сын опозоренной матери, — сказал торговец. — Половина города умрет без моего товара, не приготовив пищи. Если опустеет моя лавка, на чем люди будут варить баранину с рисом?..

— На твоих костях, сын верблюжьего помета! — отвечал Лалл-Синг. — Уходи скорее, если не хочешь, чтобы брюхо шакала стало могилой для твоих останков!..

И Лалл-Синг вытолкал купца из лавки, а вслед ему кинул несколько больших лепешек его сушеного на солнце товара.

Торговец коврами сидел на улице, тоже изгнанный из своей лавки, и громко причитал.

— Они разорили меня, — кричал купец, — несносные сипаи! Они выгнали меня вон, а сами расположились на моем товаре. С каких пор нищие сипаи спят на дорогих мирзапурских коврах?..

— Проклятые сипаи! — кричал торговец зерном. — Из самого лучшего, отборного риса они пекут лепешки для своих раненых!

— Лавка моя опустела! — продавец навоза бился лбом о землю у входа в торговые ряды. — Весь мой товар сипаи раскидали по городу, я разорен!

К концу дня на Конном базаре появился старик. Он пробежал к деревянной башне водокачки в самом центре площади, к месту водопоя коней и верблюдов, где всегда толпился народ, упал на землю, зарылся в пыль и начал молиться.

Старик был несомненно святой. Ногти на руках и на босых ногах у него были значительно длиннее самих пальцев, волосы не стрижены с самого рождения, всё тело в язвах от лишений и усердных молитв.

Простой народ, став тесным кругом у водокачки, с почтением и страхом глядел на старика.

— Я знаю его, — сказал торговец коврами. — Это святой человек. Он прошел на коленях весь путь от Бенареса до великих гробниц Агры. Все часы дня от восхода солнца и до захода он проводит в молитве, а по ночам спит на голой земле.

— Не на земле! Он спит на острых гвоздях, вбитых в доски!..

— Истинно святой!.. Факир из факиров!

Кончив молиться, незнакомый старик начал вещать Народу:

— Темный век настает! Брамины бросают Веды и совершают запретные дела. Рабам они объясняют закон, рабам служат, едят еду рабов. Презренные сипаи, рабы, набравшись гордости, уже занимают места дважды рожденных… Горе нам, горе, железный век настает: парии, чандалы, чамары будут властвовать над землей!..

Старик катался по земле, бил себя в грудь, тряс головой, хрипел. Шапка из грязных омертвевших волос послушно следовала каждому движению его головы.

Купцы одобрительно кивали головами. Какой-то человек в парчовой расшитой безрукавке, в зеленой шелковой чалме, завязанной хитрым узлом над самым лбом, как завязывают ученые, подойдя ближе, внимательно слушал факира. Это был Ассан-Улла, лекарь из шахского дворца.

— Горе нам, смешение каст настает, темный век, рабы, шудры властвуют над избранными! — вопил старик.

— Факир мудр! — сказал Ассан-Улла. — Он вещает правду.

Когда факир кончил свои завывания и народ начал расходиться, Ассан-Улла отозвал старика в сторону и долго беседовал с ним.

В тот вечер старый факир ел баранину с рисом на заднем дворе у шаха. Там же провел ночь, а на утро ушел через южные ворота за городскую стену.

Глава тридцать четвертая

СОВЕТ ПРИНЦА

Южные ворота Дели долго оставались открыты. Через эти ворота в крепость подвозили продовольствие, свободно входили и выходили сипаи, крестьяне, странствующие торговцы, посланцы из других городов.

До самого конца августа у британцев не хватало войска, чтобы обложить крепость со всех сторон.

В переулках подле ворот, на порогах курилен, в чайных, у водоемов постоянно толпился и шумел народ.

И вот, как-то раз поздним августовским утром жители Дели увидели необыкновенное зрелище.

Длинный поезд крытых коврами повозок, открытых телег, носилок, паланкинов выезжал из южных ворот.

Богато одетые женщины, слуги, дети выглядывали из носилок. Впереди на добрых конях ехали купцы, — богатейшие, именитейшие купцы города: Иссахар-Али, Нах-рандат-Бабу, Гуффур-Эддин и другие. Пояса купцов отяжелели от золотых и серебряных монет, зашитых в потайные карманы.

Позади, груженные огромными вьюками, шли верблюды.

Купцы уходили из Дели. Почуяв близкую опасность, они первыми бежали из крепости.

В тот же день к вечеру в крепости разнесся слух: у ферингов прибавилось войска, они собираются обложить Дели со всех сторон. С севера к ним подходят большие подкрепления.

Лица горожан помрачнели. Факиры и нищие в храмах вещали недоброе. Слухи росли, умножались, уже трудно было различить, что в них правда и что неправда.

— Нана-саиб разбит!.. — шептались в Дели. — Его войска сдались на милость ферингов…

— Восстание в Фаттехпуре подавлено. Морадабад окружен.

— Неправда! — говорили другие. — Еще силен Нана-саиб, и войска у него много. Он только отступил в леса, чтобы оттуда вернее нанести удар английскому генералу.

Посланцы с юга и с запада действительно скоро перестали приходить, и Дели, оторванный от других очагов восстания, отныне был предоставлен самому себе.

Никто не руководил собравшимся в крепости повстанческим войском. Каждый полк, — больше того, — каждый батальон и даже каждая рота отдельно от других решали для себя вопросы обороны и нападения и выходили на вылазку за стены крепости храброй, но беспорядочной толпой.

Никто не заботился о снабжении солдат, о выплате им жалования. Купцы отказывали сипаям в муке и соли. Купцы требовали денег за продовольствие, а у солдат нечем было платить.

Выборные от войска пришли к Бахадур-шаху.

— Купцы требуют у нас денег, — сказали выборные. — Большая армия собралась в твоем городе, великий шах, а ты не платишь ей жалования. Купцы закрыли свои лавки, они не дают нам хлеба.

Старый шах вышел на балкон. Старческими подслеповатыми глазами он оглядел солдат, собравшихся у его дворца.

— Нет у меня золота для вас! — слабым голосом крикнул шах. — Глядите, как я беден, сипаи! — Он выхватил маленький коврик из-под ног и затряс им над головой. — Вот всё мое имущество, нет у меня ничего для вас, солдаты!..

Шах заплакал. Министры увели его под руки с балкона.

Лазутчики из британского лагеря проникали в крепость и приносили своим офицерам утешительные вести: в городе нет порядка, все врозь, повстанцы не могут ни о чем договориться с шахом, а у шаха несогласия внутри самого дворца.

В сипайском таборе до ночи не утихал шум. Файзабадские сипаи хвалились своими заслугами, порочили сипаев других полков.

— Мы храбрее всех! — шумели файзабадцы. — У нас самые меткие стрелки!.. Мы больше чем все другие убили в бою офицеров-саибов!

— И мы сражались наравне с вами!.. Разве наши пули летят мимо голов ферингов? Кто из нас дрогнул перед штыком англичанина? — говорили другие.

— Да, да! Стрелки, гренадеры, саперы, конные, пешие, — все мы братья одного дыхания! — раздавались голоса. — Всякий, кто обнажил меч в войне против чужеземцев, достоин равной славы.

— Мирутские, файзабадские, бэрелийские сипаи — все братья! Бхай-банд!..

Но файзабадцы ничего не хотели слушать. Перессорившись со всеми, они ранним утром протрубили подъем, снялись с места и, громко крича, стреляя в воздух, двинулись прочь из крепости по плавучему мосту через Джамну.

Английские офицеры смотрели на уходящих в бинокли со своей вышки на Хребте и поздравляли друг друга, поднимая руки в белых перчатках.

— Веселый сегодня день у саибов, — с грустью сказал в тот вечер Инсуру Чандра-Синг.

— Войско без начальника, что тело без головы! — сокрушался старый Рунджит, товарищ Инсура по батарее. — Саибы уже роют траншеи в трех местах по равнине, готовятся ударить по стенам Дели, а мы всё еще не знаем, кто будет руководить защитой крепости.

Пальба по ночам становилась всё сильнее, свежие силы подходили к британцам. Беспокойнее стало в покоях шаха, на дурбарах слышались уже не пение и музыка, а резкие голоса, крик, свара. Бахадур сердился на своих министров: зачем допустили сипаев в город? Зачем связали судьбу его трона с судьбой восставшего войска?..

Всё реже звали музыкантов, плясуний во дворец, всё меньше объедков высылали им к фонтану. Уныние настало во дворце, слитный гул до полуночи стоял в городе.

А по Курнаульской дороге, подняв длинные стволы к небу, уже ползли, влекомые слонами, мощные гаубицы, большие осадные мортиры, ящики со снарядами, с ядрами, с боевым снаряжением.

Джон Лоуренс наконец решился. Он снимал пушки с афганской границы и посылал их на помощь британцам, осадившим Дели. Своей Летучей пенджабской колонне сэр Джон велел готовиться к походу.

Лазутчики из Курнаула принесли о том первые вести. Боевой жар, волнение охватило собравшиеся в крепости полки. Стрелки, гренадеры, конники, артиллеристы вышли на Большую площадь.

— Чего мы здесь сидим, как мыши, которые ждут, чтобы их заперли в мышеловку? — зашумели сипаи Девятого аллигурского полка. — Выйдем из крепости, ударим по врагу! Пробьемся на юг, на восток, вся страна за нас, соединимся с повстанцами Агры, с войсками Нана-саиба, они бьются за то же, за что бьемся и мы!..

— Да, да, братья!.. — кричали конники. — Индия велика. Пробьемся на юг, соединимся с повстанцами Ауда, Рохильканда, — тогда скоро ни одного англичанина не останется на индийской земле!..

— Не обороняться надо, а первыми бить по врагу! — поддержали конников опытные старые пехотинцы, помнившие волнения в Бенгале в 1842 году. — Оборона погубит восстание.

— Шах еще не отдал приказа о выходе из крепости, — возражали солдаты Восемьдесят второго. — Шах совещается со своими министрами.

— Слишком долго совещается великий шах! — кричали конники. — Пускай пойдут наши посланцы во дворец, поговорят с самим Бахт-ханом.

— Панди пошлем!.. Нашего Панди! — подхватили артиллеристы Тридцать восьмого. — Он сумеет поговорить с дворцовыми начальниками.

— Да-да!.. Пускай Инсур-Панди, наш лучший бомбардир, пойдет во дворец к шаху! — зашумел весь Пятьдесят четвертый полк.

Инсур пришел во дворец Бахадур-шаха.

Бахт-хан, назначенный начальником над всеми конными и пешими войсками, разрешил Инсуру войти в стланный коврами нижний зал дворца.

Бахт-хан был невелик ростом, худ лицом и шеей. Глаза с темными болезненными подглазьями глядели мимо Инсура.

Движением руки он пригласил сипая сесть у стены на подушки, устилавшие ковер.

Инсур не сел на шитые шелком подушки, не взял в руки длинной трубки кальяна и не начал речи с обычных приветствий. Лицо у Бахт-хана сразу помрачнело.

— У тебя двадцать пять тысяч солдат в крепости, начальник! — сказал Инсур. — Мирутские конники, молодцы-аллигурцы, гренадеры Тридцать восьмого рвутся в бой. Есть и легкие и тяжелые орудия в нашем Тридцать восьмом, есть и бомбардиры к ним… Мои артиллеристы послали меня к тебе, Бахт-хан… Зачем ты ждешь, когда феринги накопят силы за своими холмами и пойдут штурмом на крепость? Отдай приказ, вели своим солдатам ударить по войску противника и отогнать его далеко от стен Дели… Вся страна, все города Индии поддержат войско повстанцев.

Бахт-хан недовольно глядел на Инсура.

— Зачем полкам, присягнувшим шаху, выходить за стены Дели и ослаблять город? — ответил Бахт-хан. — Великий шах говорит: оборона трона — превыше всего. Если трон делийский качнется, кто поддержит его в других городах Индии?

На том и кончил Бахт-хан разговор с Инсуром.

— Не жди добра от Бахадур-шаха, — сказал в тот вечер Инсур своему другу и помощнику Лалл-Сингу. — Слишком много думает шах о своем троне и слишком мало — об Индии.

Сам шах, узнав о приходе посланца сипаев, смертельно испугался. Он приказал никого больше не впускать во дворец, ни от горожан, ни от повстанческого войска.

Шах укрылся в своих покоях, велел плотно занавесить все окна, а у дверей поставить охрану из черных африканских слуг. С полудня до полуночи по всем внутренним залам жгли свечи розового воска и сладко пахнущие травы. Черной тушью по голубой персидской бумаге шах чертил стихи о любви соловья к розе, тысячу раз воспетой поэтами старого Ирана.

Шах не дописал своих стихов. Какой-то старик в одежде мусульманского нищего, оттолкнув сторожа, прорвался во внутренние покои и лег у самих ног шаха.

— Спаси нас, великий падишах, сияние неба! — кричал старик. — Спаси город правоверных и святую мечеть!.. Летучая колонна ферингов идет на Дели с севера, две тысячи конных сикхов, свирепых, как шайтан…

Сам Никкуль-Сейн, полковник ферингов; бородатый демон, ведет их на тебя, повелитель!..

— Смилуйся над нами, всемогущий аллах! — простонал Бахадур-шах.

— Это еще не всё, великий шах, надежда правоверных!.. Большие пушки Пенджаба идут на помощь к ферингам.

— Пушки Лоуренс-саиба? — побелевшими губами спросил бедный шах.

— Да, падишах, сияние неба!.. Могучие слоны тащат эти пушки, пыль поднимается до самого неба, от гула и топота дрожит земля… И это еще не всё, великий падишах!.. Маленькие дьяволы идут на Дели с гор, косматые дикие гурки безобразного вида. Они мчатся на легких телегах, и, когда спускаются с гор в равнину, ты станешь от восхода солнца и до захода считать их и не сочтешь… Не надейся больше на сипаев, повелитель, подай руку Вильсон-саибу, если хочешь спасти себя, своих сыновей и внуков, надежду трона!..

В тот же день Бахадур-шах созвал своих министров на совещание. Шах сорвал с себя чалму в знак отчаяния и выдрал клочья волос из своей серебряной бороды.

— О я, несчастный! — сокрушался шах. — Погиб мой трон, сыновья и внуки, надежда трона! Будь проклят день и час, когда сипаи вступили в мой город!

Министры почтительно вздыхали, скребли головы под чалмами и не знали, что сказать.

— Не так слаб Дели, как думают трусы! — пытался успокоить шаха Мукунд-Лалл, хранитель печати. — Снарядов и пушек много в крепости. Хоть и разбрелись файзабадцы, но войска еще у нас немало, и сипаи сражаются храбро.

— Снарядов и пушек много, пороха мало, — вмешался Ассан-Улла, придворный лекарь. — Без пороха молчат и пушки и ружья.

— Нет, не спасти Дели! — сказали министры. — Лучше уйти нам отсюда, повелитель, уйти из южных ворот, пока Вильсон-саиб не обложил крепость со всех сторон.

— Уйти уже трудно, конные разъезды ферингов перерезают и южную дорогу, — сказал Ассан-Улла.

— Гибнет великий трон!.. Всемогущий аллах разгневался на нас!

— Можно еще спасти трон, — неторопливо сказал принц Мирза-Могул.

Все министры повернулись к нему.

— Феринги копят силы, — сказал Мирза. — Жирный Лоуренс посылает им из Пешавара пушки. Большой бой будет под стенами Дели, и мы еще не знаем, кто одержит победу.

— Ты прав, Мирза-Могул, — печально сказали министры.

— Если мы поможем ферингам взять крепость, шах Дели останется шахом Дели.

— Научи же меня, Мирза, мой верный сын, — научи как быть, — слабым голосом попросил шах.

— Надо тайно открыть ферингам вход во дворец со стороны Речного бастиона. Когда начнется штурм, надо впустить ферингов в город. Генерал Вильсон не забудет нашей услуги.

Все молча смотрели на шаха. Шах кивнул головой.

— Ты прав, Мирза! — сказал шах.

— Ты мудр, великий Мирза, сын великого отца! — повеселев, сказали министры.

Движением руки шах повелел им всем уйти. Министры удалились.

Остались только: принц Мирза-Могул, придворный лекарь Ассан и Мукунд-Лалл, хранитель печати.

Мукунд-Лалл поставил на низкий столик лакированный ящичек с перьями, серебряный сосуд с тушью. Он вопросительно смотрел на лекаря.

— Прикажи, великий падишах, написать письмо Вильсон-саибу, — низко поклонившись шаху, сказал Ассан-Улла. — Я найду способ, как передать твое письмо в лагерь ферингов.

Глава тридцать пятая

ВО ВРАЖЕСКОМ ЛАГЕРЕ

Поздно вечером из Кабульских ворот крепости вышли двое: молодой рабочий оружейной мастерской — Застра — и мальчик-конюх, в белой безрукавке, в желтой чалме и широком поясе, небрежно повязанном вокруг тонкой талии. Инсур проводил их, до самых ворот. На прощанье он положил руку маленькому конюху на плечо.

— Ты смела, Лела, — сказал Инсур. — И ты хорошо знаешь язык саибов.

Он нарисовал на песке извилистую линию холмов, старое русло канала и уходящую на северо-запад узкую черту Курнаульского шоссе.

— Вот! — сказал Инсур, ткнув палочкой в левое крыло лагеря. — Здесь идут какие-то большие работы. Надо узнать, что замыслили саибы.

До старого русла канала, замыкавшего британский лагерь слева, добраться было легко, постройки загородного Птичьего Рынка, хоть и наполовину разрушенные стодневной артиллерийской стрельбой, служили достаточным прикрытием. Но дальше, за Птичьим Рынком, начиналось открытое поле. Конные пикеты противника постоянно разъезжали здесь.

Лела с Застрой пробрались вдоль выбоин в земле, вдоль побитых пулями кустов, и сползли потихоньку в русло высохшего канала, обегавшего лагерь с левой стороны.

Всё было тихо. Они осторожно поползли дальше по высохшему руслу. Сухой бурьян зашуршал у Лелы под рукой.

— Кто идет? — тотчас крикнули где-то близко, на английском языке с туземным акцентом.

На другой стороне канала стоял кавалерийский пикет.

Лела замерла.

Возглас не повторился.

Они ждали долго, потом осторожно поползли дальше.

По правому берегу канала длинным рядом стояли крытые обозные повозки. Лела с Застрой выползли на берег и спрятались между колес.

Проскакал разъезд конных, в красных и синих тюрбанах. Длинные волосы всадников трепались по ветру. Лела узнала резкую раскатистую речь сикхов.

Снова всё стало тихо. Потом несколько человек подошли к повозке. Они уселись на землю с другой ее стороны.

— Завтра придется всё перетаскивать на другое место, — сказал один. — Белуджи пришли.

— Да, тесно стало в лагере. Их больше тысячи человек.

— Послезавтра ждут новый батальон кавалерии.

— Сикхи?

— Нет, кашмирцы.

— Вильсон набрал сюда людей со всей земли.

— Он хочет запереть перед штурмом все выходы из города.

Они замолчали.

— Ползем дальше, Застра! — прошептала Лела.

— Погоди, пусть отойдут, — тихонько сказал ласкар.

Обозные отпрягли волов и увели их к водоему. Лела с Застрой выбрались из путаницы телег. Осмелев, они шли дальше.

Справа дымились костры. Какие-то люди сидели вокруг огня. Пахло дымом, козлятина варилась в больших котлах.

Лела видела туго завернутые чалмы людей, с узлом над правым ухом, их белые халаты с резкой черной каймой, слышала незнакомую гортанную речь.

— Это белуджи, — сказал Застра. — Белуджи-кочевники, я знаю их язык. Ласкар стал слушать.

— Запрем город, — говорил высокий человек в полосатом бурнусе, с кудрявой черной бородой, — обложим его со всех сторон и всех проклятых пурбийцев[15] перережем. Они поносили имя аллаха!..

— Пурбийцы!.. Так они называют индусов Доаба! — взволнованно прошептал Застра. — Их научили саибы!

— Всех перережем! — повторил чернобородый. — Иначе они пойдут на нашу землю, заберут наши пастбища, угонят наш скот…

— Кто тебе говорил это! — вдруг, не стерпев, закричал из темноты Застра. — Кто тебе говорил это, глупый человек?..

Забыв об опасности, Застра вышел к костру. Он был бледен от злобы.

«Что он делает!.. — Лела замерла в траве. — Он всё погубит, сумасшедший ласкар!..»

— Феринги обманули вас! — задыхаясь, сказал оружейник. — Они хотят вашими руками взять Дели, а потом задушить и наш народ, и ваше вольное племя.

— Что он говорит? — громко спросил человек в полосатом бурнусе. — Что он такое говорит?

— Они так всегда делают, феринги, — сказал Застра. — Воюют чужими руками.

Все головы повернулись к нему. Ласкара слушали.

— В городе у вас нет врагов, — сказал ласкар, широким жестом указывая на крепость. — Там живут мирные люди. Они как братья готовы дружить с вами и не хотят вашей земли. Надо прогнать чужеземцев-ферингов, — говорят наши индусы, — и тогда каждый сможет спокойно возделывать свое поле, пасти скот на своей земле и веровать в своего бога. Феринги обманывают вас, чтобы посеять рознь между братьями — земледельцами одной страны и пастухами другой. Не верьте чужеземцам, сыны пустыни!

Все молчали вокруг костра. Застра видел смущение на лицах.

— Он говорит правду, — несмело сказал чей-то голос.

Но высокий белудж в полосатом бурнусе, должно быть начальник отряда, подбежал к огню.

— Индус лжет! — крикнул высокий. — Он подослан оттуда!

Оскалившись, белудж указал в сторону Дели.

— Он подослан из города, — бессмысленно смеясь, сказал белудж. — Я знаю, мне говорили офицеры ферингов… Проклятые пурбийцы, они ополчились на нашу веру! Они хотят, чтобы мы поклонялись их поганым богам, двухголовым и шестируким. Чтобы мы верили в бога, сидящего на цветке, немыслимого бога, едущего на летучей мыши, на рыбе, на орле… Бога, который каждый год умирает и каждый год рождается снова… Чтобы трупы наших воинов мы не хоронили в земле, а сжигали на кострах, как тела презренных индусов. Тьфу!..

Белудж плюнул на землю.

— Да, да! — послышались голоса. — Гаффар прав! Гаффар знает лучше, — он дружен с большими начальниками ферингов. Сам Никкуль-Сейн подарил ему серебряную шашку.

— Да, да… Индус лжет!

— Взять его! Поганого пурбийца!

Застра стоял не шевелясь. Но едва белуджи подбежали к нему, одним прыжком, почти без разбега, он перемахнул через костер. От неожиданности люди по ту сторону костра расступились. Но тотчас бросились за ним вслед. Шагах в двадцати плотным строем в несколько рядов стояли обозные фуры. Ласкар нырнул под них.

— Он там, там! — закричали кочевники, несколько человек полезли под колеса телег. Ласкар, быстро изменив в темноте направление, уходил уже другой стороной. Он пробежал, прошелестев по траве босыми ногами, у самого плеча Лелы. «Уходи скорее», — успел шепнуть ласкар. И действительно, белуджи уже рассыпались по всем направлениям, шарили во всех кустах. Лела тихонько приподнялась и побежала.

В замешательстве она вдруг перестала понимать, где канал и куда ей нужно повернуть. Кажется, она бежала в сторону, противоположную каналу. Длинный поезд крытых парусиною пушек преградил ей дорогу. Лела побежала в обход, завернула за какие-то деревянные будки и неожиданно для самой себя очутилась среди офицерских палаток.

Их было много. Спальные палатки, обеденные, гостиные, большая четырехскатная палатка офицерского собрания, — целый город, белый, шелестящий полотняный город. Куда же теперь идти?

Лела стояла в узком проходе, не зная, куда повернуть.

— Кого ищешь? — строго окликнул ее какой-то проходивший мимо солдат.

— Полковника Гарриса, — быстро ответила Лела. — Меня послали к нему в конюхи.

— Разве полковник не в своей палатке?

— Нет.

— Да вот как раз он сам идет! Должно быть, на совет к генералу.

Высокий офицер с коротко подстриженными светлыми усами шагал им навстречу.

Просившийся к нему в конюхи молоденький индус неожиданно побледнел и быстро шмыгнул куда-то вбок, за палатку. Полковник шагал туда же.

Лела легла на землю и заползла под наружную полу какой-то большой палатки. Внутри пахло дорогим табаком и цветочной эссенцией.

Полотняные стены палатки были двойные, — так всегда делают в Индии для защиты от солнца. Между одной полой и другой было около фута пространства. В этом пространстве поместилась Лела.

Сквозь второе полотно Лела видела тени, чьи-то головы склонились над неярким светом. Здесь совещались саибы.

У Лелы сильно забилось сердце.

— Можно ли верить старой обезьяне? — говорил очень близко за полотном чей-то насмешливый голос.

— И всё же обратить внимание на последнее предложение шаха необходимо! — возразил другой голос, скрипучий и бесстрастный. — Может быть, старый шут не врет? Надо добиться ясности. Если старик не лжет и действительно готов открыть нашим войскам ворота дворца со стороны реки, то такой план штурма города, конечно, представит ряд выгод по сравнению с первым. Во-первых, тогда наш левый фланг будет упираться в реку, и, значит, слева мы будем неуязвимы. Во-вторых…

Это говорил Чемберлен.

«Если бы щука заговорила, у нее был бы точно такой голос», — подумала Лела.

Невилль Чемберлен уже оправился от своего ранения и принимал участие в военном совете. Обсуждался окончательный план штурма крепости Дели.

— … во-вторых, — продолжал медленный голос, — если мы беспрепятственно проникнем во дворец и овладеем столь важным участком на правом фланге противника, наши войска смогут непосредственно через западные ворота дворца войти внутрь города и по широкой улице Серебряного Базара начать постепенный захват глубоких позиций неприятеля…

— Я полагаю иначе! — сказал другой голос, отрывистый и энергичный.

Это говорил Никольсон.

— Я полагаю иначе. Лобовой штурм крепости, с Кашмирских ворот, будет, по моему мнению, в данных условиях более правилен. Фланговый штурм, обход и глубокое проникновение в тыл могут оказаться опасными в условиях, где буквально каждый переулок, каждый дом будет оказывать сопротивление. Правильнее будет, если шах откроет нам ход под Кашмирские ворота.

— А есть такой?

— Конечно, есть. Ответвление главного хода, несколько добрых мин, и Кашмирские ворота летят в воздух… Брешь в стене, и мы, начинаем штурм крепости прямо с лобового участка.

— Великолепно! Браво, Никольсон.

— Блестящая мысль!..

— Предложим старику такой вариант. Пускай тешится тем, что мы сохраним за ним престол Дели.

— Кто же займется этим?

— Ходсон, конечно, Ходсон!.. У него есть люди для таких поручений.

— Бедный Ходсон!.. Весь день у него толкутся в палатке какие-то грязные нищие факиры. Я не знаю, где Ходсон добудет достаточно лавандовой воды, чтобы отмыться после таких посещений.

— К делу, джентльмены!.. Окончательный ответ из дворца будет не раньше чем послезавтра. Мы должны сперва проверить: действительно ли шах готов впустить нас в город или это очередная восточная уловка…

Лела не стала слушать дальше. Бахадур-шах хочет впустить саибов в крепость! Отдать Дели и погубить восстание!.. Лела опрометью бежала обратно, не думая об опасности. Добежав до канала, она разом скатилась на его сухое дно; здесь, остановившись на минутку, сорвала с себя безрукавку, стеснявшую грудь, скинула узкие сапожки и дальше бежала уже босиком, не чувствуя, как колючая трава обжигает ей босые ноги… Скорее, скорее!.. Всё рассказать отцу, пока не поздно.

Глава тридцать шестая

НОЧЬ В ДЕЛИ

Стража у Кабульских ворот была предупреждена, Лелу тотчас пропустили в крепость. Сокращая дорогу переулками, она пробежала к дому резиденции. В помещении для стражи кружком сидели на полу сипаи. Отца на его обычном месте не было.

«Скоро полночь!.. — хватилась Лела. — С полуночи отец дежурит на бастионе».

По ночам у бастионов особая охрана, а она не спросила у отца пароля этой ночи! Лела стояла у ворот. Издалека доносились пение молитв и приглушенный звон медных колокольчиков в индусском храме. Ночная стража перекликалась на Серебряном Базаре. Луна еще не взошла, в полутьме слабо серебрились крест и купол христианской церкви за улицей Садов. Лела всё стояла у ворот, не зная, на что решиться.

Бирманский гонг ударил в воротах дворца, возвещая полночь. Кто-то подошел в темноте к садовой ограде. Из-за высокого вороха скошенной травы на Лелу внимательно глядел какой-то человек. Этот человек пришел оттуда же, откуда и она, только другой дорогой и несколько позже. Приметил ли он ее в вечернем полумраке, в путанице белых палаток? Может быть и приметил. Он стар, но глаза у него глядят зорко, он хорошо видит и в полутьме.

Лела вышла из ворот. Старик проводил ее взглядом. Он видел, как девушка, перейдя широкую площадь, свернула в узкий переулок за Большой Мечетью. Две старые ковровщицы живут в переулке, они хорошо знают Лелу. Она решила ночь провести у них, а рано утром, когда сменятся дозоры, пойти к отцу.

Проследив, куда она пошла, старик через пролом в каменной ограде перебирается на просторный дворцовый двор.

Высокие стены дворца бросают густую тень, двор темен, но старик идет уверенно, точно днем: во дворце ему знакомы все ходы и выходы.

Прошедший день был жарок, но и наступившая ночь не принесла прохлады. Небо, как прогретый огнем душный синий купол, опрокинулось над задыхающимся, обреченным городом. Накалившаяся за день земля ночью отдавала тепло. Ни свежего дуновения, ни ветерка не доносилось с окружающей равнины. Казалось, Джамна струит не воду, а раскаленное серебра в нагретых берегах.

Ища прохлады, люди выходили на воздух, поднимались на плоские каменные крыши, выносили свои постели и спали под открытым небом.

Лела собрала с полу циновки, расстелила их на крыше и легла рядом с женщинами из своего дома.

* * *

В юго-восточной башне дворца, глядящей на темную реку, при свете бронзового светильника двое людей склонились над листом бумаги, разбирая сложную вязь персидского письма. Несмотря на восточную цветистость речи и на обязательные в таком послании учтивые комплименты, письмо было коротко и по-европейски деловито. В нем слышался властный голос англичанина.

«Мы вновь обращаемся к тебе, величайший из шахов, надежда твоей страны!» — так начиналось письмо.

— Это Руджуб-Али писал под диктовку своего господина, — сказал Ассан-Улла. — Саиб сам поставил внизу свою подпись. Взгляни, свет души!.. — Он протянул письмо принцу.

«Вильям Ходсон», — четко выведено было латинскими буквами под текстом письма.

Руджуб-Али, туземный офицер, мусульманин, был помощником Ходсона и правой его рукой по Корпусу туземной разведки.

Что же пишет Ходсон-саиб?..

«Мы вновь обращаемся к тебе, величайший из шахов, надежда твоей страны. Наша добрая королева соглашается вернуть тебе свою прежнюю милость. Не упусти счастливую возможность, дай нам доказательства чистоты твоего сердца. Сколько раз, мудрейший из шахов, ты вредил себе тем, что не слушался британцев!.. Ответь генералу, согласен ли ты, по знаку из лагеря, открыть доблестным британским войскам подземный выход из твоего дворца к Кашмирским воротам…»

Ассан-Улла поднял глаза.

— Он хочет, чтобы повелитель открыл солдатам генерала ход к городской стене, свет души!..

Принц молча кивнул головой.

Ассан-Улла дочитал письмо:

«Согласись, великий шах, и мы поможем тебе освободить город от власти презренных сипаев, возродить в прежнем великолепии славу твоей династии, а старшему твоему сыну, Мирзе-Могулу, подарим все права наследного принца».

— Он обещает тебе права на престол, свет души!..

Принц всё еще молчал. Он опустил веки над черными тусклыми глазами, точно обдумывая что-то.

— Где старик, принесший письмо? — минуту спустя спросил принц.

— Я приказал дать ему еды. Он ждет.

Принц неторопливо поднялся, достал из ниши в стене «большой ларец с затейливо изрезанной крышкой, осторожно выдвинул боковую стенку и спрятал письмо на второе потайное дно ларца.

Ассан-Улла вопросительно поднял брови над слегка припухшими темными проницательными глазами.

— Ты не велишь мне прочитать это письмо повелителю, свет души?.. — спросил Ассан-Улла.

Но принц, усмехнувшись, поставил ларец обратно в нишу.

— Зачем беспокоить шаха? — сказал принц. — Разве мы с тобой сами не знаем, что надо ответить ферингам?

Пламя в бронзовом светильнике слегка дрогнуло, язычок огня из ярко-желтого стал красноватым и начал шипя гаснуть. Ассан-Улла поправил фитиль, потом положил перед собой полоску тонкой плотной, как банановый лист, персидской бумаги, придвинул серебряный сосуд с тушью.

— Моя рука стала твоей рукой, свет души!.. — сказал Ассан-Улла.

Принц продиктовал ему письмо.

Ассан-Улла вышел в соседнюю комнату и здесь негромко хлопнул в ладоши. Черный слуга-африканец в желтой повязке вокруг бедер неслышно ступил на порог босыми ногами. Слуга взял письмо и также бесшумно исчез.

Принц с Ассан-Уллой еще долго сидели в башне, совещаясь. Ночь была душна, после полуночи хлынул дождь. Они словно ждали этого. Под завесой дождя и тьмы, притушив светильник, принц с лекарем бесшумно прошли к задней стене дворца, выходившей на реку. Ассан-Улла откинул дерн над одной из каменных плит, устилавших двор. Вдвоем с принцем, взяв за кольцо, они приподняли плиту, отвернули ее и спустились вниз, в потайной ход.

Река билась о гранитную стену дворца где-то очень близко, над самыми их головами. Одно ответвление подземного хода уходило под реку, к форту Селимгур, другое поворачивало на север и вело к городской стене, к Кашмирским воротам. Ассан-Улла осторожно засветил огонь, и они с принцем внимательно осмотрели глубокий спуск, высеченные в твердом грунте ступеньки, подземные крепления сводов, потом потушили свет и вернулись в башню.

* * *

Ночь. Поздно взошедшая луна медленно клонится к горизонту. После полуночи прошел короткий дождь, женщины вынесли на крыши тазы, кувшины, чтобы собрать воду. Лунный свет дробится в серебряных боках кувшинов, в запястьях женщин. Измученные жарой, люди лежат вповалку, как трупы.

Ночь. Крыши освещены луной. Весь город можно пройти по крышам, как по огромным ступенькам, — уступами, от крыши к крыше.

Сутулый человек в высокой шапке тихо бредет под лунным светом. Еще двое идут за ним, неслышно ступая по гладким камням. Лела спит в тени, рука откинута в сторону.

Человек идет медленно, он ищет кого-то. Вот свет луны упал на откинутую девичью руку, и синие стеклянные браслеты блеснули под луной.

— Она! — Человек подходит. — Батма-Севани носила такие!.. Да, это она, ее дочь!..

Он наклоняется, грязной ладонью зажимает Леле рот. Двое других берут ее на руки, торопливо уносят. Белый платок, соскользнув с плеч Лелы, остается лежать на крыше.

Глава тридцать седьмая

ФАКИРСКАЯ ПОЧТА

Весь, день было много раненых, к ночи стало еще больше. На Курнаульском шоссе шел бой за дом Рао — старое полуразрушенное здание, с вышки которого можно было вести наблюдение за большим участком шоссе. Сипаи, сделав вылазку, в полдень захватили дом Рао, но к вечеру британцы оттеснили их, с большими потерями для обеих сторон. Настала ночь, а добровольцы-санитары всё еще несли и несли раненых. Макферней перевязывал раны, останавливал кровотечение, давал укрепляющее питье. Вторые сутки без сна, — он едва держался на ногах. К концу ночи санитар-индус посмотрел ему в глаза.

— Иди отдохни, хаким! — сказал санитар. — Что мы будем делать, если и ты заболеешь?

— Ты прав, пожалуй, — сказал шотландец. Он кликнул Сама и вышел в сад.

Ночь была душной. В густой тени платановых деревьев белели огромные, распластавшиеся по земле сладко пахнущие цветы. Ползучий хмель перекинулся от деревьев к каменной ограде, заплел всю ограду, вился по земле. Макферней хотел пройти дальше, и остановился. Эти разваленные камни садовой ограды и земляные ступеньки рядом, ведущие куда-то вниз, в темноту, были ему знакомы. Здесь ютились фокусники, факиры с шахского двора, нищие. Но всегда здесь было тихо, только дымный смрад изредка поднимался над земляной крышей. А сейчас он слышал голоса.

Нет, не голоса, а голос!.. Каким-то особенным напевом один человек на разные тона повторял слова, всё одни и те же:

— Чунда-Наг! — твердил голос с каким-то странным напряжением, настойчиво, грозно, точно призывая кого-то. — Чунда-Варуна-Наг!..

Слова были шотландцу знакомы. С внезапно забившимся сердцем он стал спускаться по земляным ступенькам.

Смрадом и сыростью пахнуло ему в лицо. Макферней вошел внутрь. Слабый лунный свет косой полосой падал из прореза в крыше. Худой, обросший грязным волосом старик сидел спиной к входу, на земляном полу.

— Великий Брама родил орла! — бормотал старик. — Великий орел родил обезьяну…

В глубине землянки Макферней услышал стон и затрудненное человеческое дыхание. Сам взвизгнул и бросился туда.

— Что такое? Кто там? — спросил Макферней. Он шагнул вперед.

— Сакра-Ануман! — грозно сказал старик, вставая навстречу. — Змей сильнее обезьяны!

Старик загораживал ему путь.

— Чунда-Варуна-Наг!.. Орел сильнее змея!.. — ответил Макферней.

Старик замолчал, оторопев. Чужеземец знает тайну его заклинаний?

— Сакра-Варуна-Дар! — неумолимо продолжал Макферней. — Человек сильнее орла!

«Великий Брама! — старик затрясся. — Хаким знает больше, чем он сам?.. Значит, хаким сильнее?..» — Он отполз к стене.

— Батта-Бхаратта-Лелл! — наступал на него Макферней.

Старик не шевелился. Да, хаким знает больше. Он с трепетом глядел на шотландца.

Макферней прошел в глубину землянки и увидел Лелу.

Она лежала на полу. Чья-то грязная чалма, натянутая на глаза, прикрывала ей половину лица.

— Отпусти меня, проклятый старик! — сказала Лела, не видя, кто стоит над нею.

Макферней развязал чалму, освободил руки Лелы, прикрученные к бамбуковому стояку. Она приподнялась и, сдерживая стон, начала растирать затекшие кисти рук.

— Это ты, Макферней-саиб!.. — сказала Лела. — Какое счастье, что ты пришел!..

Она показала Макфернею тонкий джутовый шнур, валявшийся на полу.

— Он хотел меня задушить, — сказала Лела. — Он прикрутил мне руки и завязал глаза. Он стал читать надо мной свои заклинания и читал до тех пор, пока у меня не закружилась голова. Еще немного, и он бы осилил меня… Какое счастье, что ты пришел, Макферней-саиб!

Сам вдруг заволновался и бросился к порогу. Макферней оглянулся. Никого не было в землянке, — старик ушел.

Сам заметался у выхода и выскочил было за порог, но тотчас вернулся и тихо заскулил, глядя в глаза хозяину, точно приглашая его идти за собой.

— Ищи! — сказал ему Макферней.

Он и Лела пошли вслед за собакой.

Сам вел их к пролому в ограде, на двор шаха, мимо дворцовых пристроек, к задней стене дворца, выходящей на реку.

Здесь, у самой стены, пес остановился и жалобно взвизгнул.

— Потерял след! — сказал Макферней.

Нет! Тихонько рыча, пес скреб лапами у самой стены.

Большая квадратная плита слабо белела в ночной темноте.

Лела с шотландцем подошли ближе. Они увидели укрепленную слегка наискось к поверхности земли каменную дверцу, подбитую по краям мелкими камешками и дерном. Прошедший накануне дождь размыл дерн и обнажил края плиты. Это походило на вход в потайной склеп. Сам упорно скреб камень лапами, точно пытался приподнять тяжелую дверцу.

— Старик ушел вниз! — сказала Лела.

— Да, — сказал Макферней. — Ход к Селимгуру и второй ход на север, к бастионам. Я немного знаю устройство этого дворца.

— Что же теперь делать? — сказала Лела.

— Сам знаменитый шах Джежан чертил план Селимгурского форта, северных укреплений и подземных ходов. В те времена и под индусским храмом был подземный ход, но его давно завалило…

Лела не слушала шотландца.

— Надо догнать! — сказала Лела.

Она наклонилась и взялась за железное кольцо.

— Нет, нет, — сказал Макферней, — это невозможно! Надо знать направление, подземные переходы, провалы, повороты внизу, в кромешной тьме… Ты не пройдешь и двухсот шагов, а старик уже будет далеко.

— Старика нельзя отпустить! — чуть не плача сказала Лела. — Бог знает, что он уносит с собой.

— Беги поверху! Подземный ход ведет к бастиону. Ты прибежишь к отцу раньше, чем старик пройдет тот же путь под землей.

— О, как ты хорошо придумал, Макферней-саиб! — Лела уже бежала к воротам.

Санитар вышел на террасу искать хакима.

— Я здесь! — сказал Макферней.

Он вернулся к своим раненым.

Весь город можно пробежать поверху, по крышам. Пока старик ползет, как крот, под землей, она уже будет у бастиона. Узкий переулок позади дворцовой стены, потом площадь Большой Мечети, а там — по крышам, короткой дорогой, наперерез к северной стене. Лела летела, как птица, перепрыгивая через невысокие каменные ограды крыш, переступая через тела спящих. Луна уже зашла, но Лела угадывала дорогу и в полутьме. Огромный купол и минареты Большой Мечети остались позади, она бежала уже по домам Индусского квартала. Перепрыгивая с крыши на крышу, она спустилась на узкую немощеную улицу. Христианская церковь, казармы, переулок Трубачей, — вот она уже возле городской стены. В темноте перекликаются ночные дозоры.

— Кто идет? — сторожевой патруль шагает ей навстречу. Лела останавливается. Ее не пропустят дальше: она не знает пароля этой ночи. Она не дойдет. Лела прижимает руку к сильно бьющемуся сердцу. Патруль подходит ближе, начальник патруля поднимает свой маленький фонарь и освещает лицо Лелы. Но свет фонаря ложится и на лицо начальника, и Лела узнает серые блестящие глаза и слегка тронутые оспой знакомые худые щеки Чандра-Синга.

— Чандра-Синг!.. Веди меня на бастион к отцу! Важные вести, Чандра-Синг!..

Чандра-Синг не спрашивает ни о чем, патруль молча раздается в стороны, Чандра берет Лелу за руку и ведет. У подножия бастиона, на земляном подъеме, выстланном камнями, стоит охрана. Чандра-Синг говорит пароль, и их пропускают.

Отец спокойно слушает Лелу.

— Что ж, я хорошо выбрал своего лазутчика, дочка, — усмехается отец. — Садись на камешек, посиди, времени у нас много.

— Что ты, отец!.. Старик уже давно спустился, он уйдет на ту сторону. Ты не знаешь, как хитер старик.

— Я знаю, как хитры подземные переходы. Старик небыстро идет под землей и куда бы ни повернул, всё равно придет к бастиону.

— Клали мины при Виндхам-саибе, знаем, — хрипит Шайтан-Ага, подмигивая Инсуру.

Оба спускаются вдоль внутренней стороны бастиона, обращенной к городу, и исчезают в провале между камнями.

Проходит много времени, уже бледнеет небо на востоке, когда Инсур с товарищем возвращаются наверх.

Инсур несет кого-то на одной руке, перехватив у пояса, и бросает на землю, как куль тряпок.

— Обыщите его! — говорит Инсур.

В поясе у человека крепко завязан свернутый в трубку и дважды запечатанный лист голубоватой персидской бумаги. Инсур ломает печать.

«… Поверь мне, генерал-саиб, звезда моей души, поверь в чистоту моего сердца… Разве твоя королева не была и моей повелительницей долгие годы?.. Смиреннейший из слуг Виктории-ханум, я за счастье почитаю вернуть себе ее прежнюю милость. По первому твоему знаку, генерал-саиб, я готов открыть солдатам королевы подземный ход из моего дворца под Кашмирские ворота»…

Инсур опускает руку с письмом. Он бледен.

Письмо шаха генералу Вильсону!..

Вслед за письмом из пояса сыплются золотые монеты. Старик бросается их подбирать. У него трясутся руки, настоящие слезы текут из больных, изъеденных язвой глаз.

Рунджит, старый сержант, с презрением глядит на него.

— Так вот кому платит свое золото тощий саиб, — говорит Рунджит.

Глава тридцать восьмая

ИЗМЕНА ВО ДВОРЦЕ

— Намак-Харам!.. Измена!.. Измена во дворце!.. Сам Бахадур-шах предался ферингам!..

— Измена!.. Шах Дели хочет обойти повстанцев. Он засылает письма во вражеский лагерь!..

Сипаи бегали по мраморным залам дворца, потрясая оружием:

— Где они, советники Бахадур-шаха?.. Изменники, ломающие братскую соль!

— Предателям не будет пощады!..

— Я вырву им глаза, сынам бесчестных матерей!.. — кричал, тряся кривой саблей, Лалл-Синг.

Сипаи метались по дворцовым покоям, среди раскиданных подушек, перевернутых жаровен, испуганных слуг.

Черный евнух-африканец, с желтыми крашеными волосами, в оранжевой повязке на бедрах, с ног до головы натертый пахучим маслом, лег на пороге женской половины.

— Нельзя! — жестом показывал евнух.

Лалл-Синг, взяв за скользкое от масла плечо, откинул евнуха в сторону и брезгливо вытер руку о широкий пояс.

— За мной, сипаи! — сказал Лалл-Синг.

На женской половине они нашли Бахадур-шаха, трясущегося от страха, в шальварах и кисейной чадре его жены. К шаху приставили стражу. Его и Зейнаб-Махал, старшую из шахских жен, заперли в дворцовом подвале.

Мирза-Могул, сын шаха, надменный, грузный, в парчовом халате, в белоснежной чалме, вышел к повстанцам из своих покоев.

— Прочь отсюда, сипаи! — сказал Мирза. — Кто дал вам право распоряжаться во дворце шаха?

— Молчи, сын ехидны! — ответил ему Лалл-Синг. — Ты тоже готов был открыть ворота саибам, чтобы спасти свою шкуру.

— Они все рады продать нас чужеземцам, трусы! — закричали сипаи.

Мирза ругался, грозил, — его потащили и заперли вместе с отцом.

Сипаи обыскали дворцовые пристройки. Вся шахская челядь попряталась, советники и министры сбежали.

Сипаи поставили свою охрану у всех ходов и выходов огромного дворцового здания.

В башне Селимгура — древнего пятиугольного форта на речном островке, посредине Джамны, — засел Чандра-Синг со своим отрядом.

— Водяная мышь не проскочит здесь, не то что саиб, — сказал Чандра-Синг.

Отряд вооруженных горожан прошел дозором по Дарао-Гяндж, по Шайтан-Пара, по Конному Базару, по всем кварталам города.

Отряд задержал нескольких дервишей, бродячих фокусников, храмовых нищих.

Ко всем воротам крепости встала двойная охрана.

Город притих. Город готовился к штурму.

Молчаливы и суровы стали улицы Дели.

Прежние споры утихли. Индусы и мусульмане объединялись перед лицом близкой опасности.

Окна домов закладывали мешками с песком.

Из Арсенала вытаскивали уцелевшие пушки и поднимали их на городскую стену. На перекрестках больших улиц устанавливали батареи.

Женщины помогали таскать ядра и складывали их подле пушек. Зубчатая ограда плоских крыш стала укрытием для стрелков. Ружья, составленные в козлы, выстроились вдоль переулков.

Дели стал похож на большой военный лагерь.

Глава тридцать девятая

БОЛЬШИЕ ПУШКИ ПЕНДЖАБА

Весь лагерь рыл траншеи. Британцы, белуджи и сикхи, здоровые и больные наравне. Генерал Вильсон поднял даже малярийных больных из лазарета и приставил к земляным работам.

— Эта работа всем здорова! — говорил генерал.

Поезд осадных орудий из Пенджаба наконец пришел, и прибывшие тяжелые пушки британцы устанавливали в трех далеко выдвинутых вперед земляных редутах.

Соединительная траншея кой-где проходила ближе чем в двухстах ярдах от городской стены.

Из среднего редута, где станет самая большая батарея, тяжелые орудия ударят по главному оборонительному участку повстанцев: Кашмирскому и Речному бастионам.

— Скоро заговорят, наконец, большие пушки Пенджаба! — радовались офицеры.

Копать начали четвертого сентября, в день прибытия тяжелых орудий.

Только через сутки опомнились в городе и начали копать встречную траншею.

Под прикрытием ночной темноты сипаи подвели свои контрапроши[16] близко к земляным работам неприятеля, выкатили за городскую стену легкие пушки, и очень скоро пушечные ядра и бомбы начали ложиться на соединительную траншею британцев.

— Ни дюйма назад! — отдал приказ генерал Вильсон.

Люди валились десятками, на их место прибывали другие. Людей теперь было много в лагере: пять с половиной тысяч.

Королевская пехота, туземная кавалерия, кашмирцы, белуджи, сикхи, гурки — в лагере под Дели собрались племена всей Верхней Индии.

Готовился большой, решающий штурм.

В британском лагере рыли землю, по пятнадцать часов без смены. Каждый час уносили потерявших сознание. Завязанные платками поверх фуражек, оборванные, лихорадящие от жары, больные, британские солдаты походили на бродяг, собравшихся со всего света.

Штурм был назначен на восьмое. Но рано утром восьмого сентября самая большая пушка, глухо охнув раза два, вдруг замолчала, точно ей забили паклей глотку.

Битый щебень и гравий оказались примешаны к пороху, приготовленному для заряда.

Генерал Вильсон велел убрать от орудий всю туземную прислугу. На место индусов поставили британских солдат. Артиллеристов не хватало, — брали из пехоты и даже из кавалерии. Старые кавалерийские офицеры, никогда в жизни не знавшие другого оружия, кроме пистолета, кортика и шашки, копались в земле, изучая мрачный нрав больших осадных гаубиц и скорострельных мортир.

Рано утром одиннадцатого сентября, по знаку, поданному ракетой, большая двадцатичетырехфунтовая гаубица передовой батареи открыла огонь по городу. За нею вступили остальные пушки.

Снаряд за снарядом ударял в крепостную стену, разворачивая мощную каменную кладку. К вечеру две глубоких бреши зияли в северной стене, у Кашмирского и у Речного бастионов.

Всю ночь не спали в лагере британцев: готовились к штурму.

Офицеры наворачивали по две и по три мусульманских чалмы поверх кепи, чтобы уберечь головы от метких сипайских пуль. Тихо переговаривались в палатках, писали последние письма родным.

Солдаты проверяли ружья, наполняли фляги свежей водой. К утру, при свете факелов, солдатам прочитали приказ генерала:

«Биться до крайности! — приказывал генерал. — Пленных не брать! Каждого индуса внутри города, — будь он при оружии или безоружен, — закалывать как бунтовщика. В этой войне не будет пленных, — каждого убивать без пощады! Жертв будет много! — предупреждал генерал. — Раненых из бою не выносить, людей слишком мало. Раненые пускай ждут на месте ранения. Если мы победим, окажем им помощь. Если нас разобьют, пускай раненые приготовятся к самому худшему».

Англиканский пастор лежал больной. Отец Бертран, католический священник, благословил перед штурмом офицеров и солдат и заранее помолился за спасение душ тех, кто падет в предстоящем бою.

Глава сороковая

ШТУРМ

Тремя колоннами пойдут британцы на город. Среднюю центральную колонну поведет сам Никольсон, лев Пенджаба. «Белые Рубашки» пойдут впереди. Старые «Белые Рубашки» лорда Лэйка хотят взять реванш за недавнее поражение.

Атака начнется с сигналом горниста, при первых лучах солнца.

Сипаи не спят на бастионах, сигнальщики ждут на наблюдательных постах. Всю ночь повстанцы закладывали камнями глубокие пробоины в стене, подтаскивали пушки к главной бреши, расставляли людей, Лалл-Синг со своими аллигурцами построился у бреши; на вышке Кашмирского бастиона дежурит Инсур.

Солнце встает, первые дымные лучи ложатся по равнине.

Солнце освещает купола, зубцы и башни обреченного города.

Пронзительно играет рожок. Это сигнал Шестидесятого, королевских войск.

Пыль и дым тучей подымаются за Хребтом. Войска двинулись в атаку.

— К орудиям!.. Приготовиться! — командует Инсур. На Хребет взбегают первые ряды. «Белые Рубашки» впереди, — они хотят взять сегодня свой реванш.

— Средний фас, огонь!.. — командует Инсур.

Вступают пушки. Грохот и гул, со свинцовым скрежетом летит картечь.

Тучей идут «Рубашки» со склона холма; падают одни, набегают новые. Правее — пенджабские сикхи, мощной колонной, в красных и синих тюрбанах. Сикхов ведет Никольсон.

Вдоль парапетов приготовились стрелки. Хорошо обучили британцы свою туземную пехоту: ни одна пуля не пропадет даром у сипаев, защищающих свой город.

«Белые Рубашки» близко. Их светло-серые мундиры темны от пороха и пыли. Зарываясь, они бегут вперед.

— Бери индуса на штык! — учили их офицеры. — Сипай силен в перестрелке и в артиллерийском бою. Штыкового боя не выдерживает индус.

«Белые Рубашки» бегут вперед, уже не слушая команды. Их деды полвека назад брали эту крепость, — теперь настал их черед.

Инсур-Панди не прячется в блиндаже. Его высокая фигура в белой чалме, в красном поясе, перетягивающем уже немолодой, слегка грузный стан, его длинные волосы далеко видны с вышки бастиона.

— Шайтан! — говорят о нем купцы в городе. — Оборотень! Пули не берут его.

— Пуля меня не берет, как и петля! — кричит Инсур.

Стрелки на стенах ждут: пускай «Рубашки» подойдут ближе.

Вот уже лица видны, темные от порохового дыма, синие от малярии. «Не легка вам была, саибы, служба на нашей земле, да мы и не звали вас к себе…» Бах!.. Бабах!.. Бах!

Первые из «Рубашек» взбежали на гребень высокого вала и тотчас упали, вскинув кверху руки. Их остановили меткие сипайские пули. За первыми бегут другие, еще и еще, взбегают на гребень и скатываются в ров. «А-а, глубок крепостной ров, вы сами, британцы, велели нам копать поглубже».

Вот «Рубашки» тащат штурмовые лестницы за собой, но один за другим падают те, что несут лестницы, и больше не встают. Нет, несколько штурмовых лестниц, две-три, всё же успели приставить к противоположному скату.

«Рубашки» взбираются по ним, со штыками наперевес бегут к бреши. Сверху их бьют картечью со стен, с круглых башен кидают ракеты, свинцовым ливнем летят пули из бойниц.

«Рубашки» уже у самой бреши, снизу поднимаются еще и еще, но тут им навстречу с яростным воем, с примкнутыми штыками, с кривыми ножами тучей выбегают сипаи.

— Дэ-э-э-эн!.. — Это Лалл-Синг повел своих аллигурцев в контратаку.

— Дэ-э-эн! Д-э-э-н! — слышен боевой клич индусов. Вот они встретились грудь с грудью и пошли в штыки.

Инсур смотрит сверху. Молодец Лалл-Синг! Вот его желтая чалма мелькает далеко впереди, вот он сцепился с рослым солдатом-британцем, и солдат скатывается обратно в ров, смочив мундир собственной кровью. Дрогнули «Белые Рубашки», королевские солдаты готовы отступить под бешеным натиском повстанцев, но позади слышны новые крики, весь скат гласиса, вся равнина потемнела от черных косматых шапок, — это гурки Непала вышли на помощь королевским солдатам. Тучей идут узкоглазые дикие жители гор, волной накатываются к бреши, за ними новые и новые, и с диким криком, бешеной ордой, потеснив сипаев, начинают вливаться в широкую брешь.

А там, правее, мощной колонной идут сикхи, рослые, бородатые, в голубых и красных тюрбанах. Кашмирский бастион встречает их картечью, но густо летят пули из передних рядов, канониры Инсура один за другим выходят из строя. Вот ему подбили одно орудие, другое, груды земли наворочены на бастионе. Ядра летят откуда-то слева, загорелись доски блиндажа; ослепленные дымом, задыхающиеся, выбегают люди. Инсур не прячется за прикрытием, он стоит на стене, высокий, в красном поясе.

— Уходи за прикрытие, Инсур! — кричат ему товарищи. — Тебя подстрелят саибы!

— Пуля меня не берет, — смеется Инсур. — Я Панди!

Но вот бомба разрывается на самом бастионе, летят комья земли, доски, падают сипаи у левой амбразуры, осколок ранит Инсура в голову. Тяжела рана, хлынула кровь, окрасив парусину мешка. Инсур бледен, его подхватывают на руки, несут.

— Заклепывай орудия! — успевает крикнуть Инсур.

Саибы уже близко, вот они облепили весь земляной скат бастиона, вот они бьются уже в узком переулке, по эту сторону стены. Они втаскивают свои пушки на бастион, и с горжи — с внутренней незащищенной его стороны — начинают бить по городу, по ближайшим кварталам.

Тесные улицы встречают их позади стены, кривые, изогнутые переулки, — древний азиатский город. Град пуль летит навстречу британцам, каждый дом ощетинился штыками. Каждый дом, как крепость, в каждом дворе — засада. До вечера бьются британцы и не могут пробиться дальше узкой полоски внутри города, вдоль северной стены.

Никольсон с небольшим отрядом прорывается вдоль стены до Бернейского бастиона, но тут Никольссна смертельно ранит сипайская пуля, и отряд его уходит обратно.

Приближается ночь, — осаждающие не могут продвинуться дальше. В руках у британцев — только узкая полоса вдоль городской стены, в руках у повстанцев — весь город. Глухие стены, бойницы, дома в каменных оградах. Весь огромный старый город в руках повстанцев, и каждый дом этого города будет биться до конца. Могилой станут каменные закоулки Дели для тех, кто проник за его стену.

Приближается ночь, британцы считают потери. Список выведенных из строя офицеров огромен, солдат вдесятеро больше. Почти третью часть всех своих сил положили британцы в первый день штурма.

* * *

Весь день наблюдал за ходом боя с Ладловской вышки генерал Вильсон. К вечеру ему доложили результаты: больше тысячи солдат убито, смертельно ранен бригадир Никольсон, тяжело ранен Кэмпбелл, ранен Рэйд, — все, кто стоял во главе трех атакующих колонн. Шестьдесят семь офицеров погибло, ранено вдвое больше, жертвы огромны, и занята только узкая полоса, несколько переулков внутри города у северной стены.

Мужественный Вильсон дрогнул. Биться ли дальше? Сомнения одолели его.

Он послал записку Чемберлену, на соседнюю вышку, с просьбой о совете.

«Наши потери огромны. Позиции внутри крепости ненадежны. Враг сопротивляется упорно. Я готов отозвать мои войска из города и уйти за Хребет».

Но Чемберлен не согласен с генералом.

«Раз уже вошли, — надо держаться», — отвечает Чемберлен.

Глава сорок первая

ЗАЩИТНИКИ ДЕЛИ

Наутро подрывному британскому отряду удалось взорвать Лагорские ворота, и третья колонна британцев проникла в город.

На перекрестке поставили пушки, и пушечные ядра пошли дырявить белый мрамор знаменитой Большой Мечети, крошить в мелкий щебень драгоценную мозаику ее украшений.

Скоро опомнились повстанцы и погнали врага обратно. Третья колонна отступила к северной стене, соединилась со второй и первой, и снова на участке у северной стены, близ христианской церкви, закипел отчаянный бой.

Пушки британцев, поставленные на бастионы, поливали раскаленным металлом ближние и дальние переулки. Весь купол церкви Сент-Джемса изрешетили пули, даже крест на церкви был сбит орудийной стрельбой.

Мирные жители, не успевшие бежать, залегли в подвалах, в склепах, в подземельях храмов.

В нарядном белом здании европейской резиденции, примыкающем к дворцу шаха с северной стороны, собрались женщины, дети, беспомощные старики.

Дженни трудно было узнать в этой толпе, она походила на нищенку: растрепанная, с запавшими глазами, в изодранном платье. Ее давно уже не стерегли. Никто не обращал на нее внимания в этом огромном, истекающем кровью городе, который бился за свое существование.

Который уже день Дженни слушала утомительный, равномерно повторяющийся грохот, тяжелые удары ядер и близкие разрывы гранат.

Ощетиниваясь штыками, упорно отстреливаясь, улица Башмачников, улица Ковровщиц, улица Садов дом за домом медленно уступали продвигающимся вперед британским соединенным войскам.

Сипаи разбились на отдельные отряды и сражались каждый на своем участке, упорно отстаивая каждый дом, каждую улицу. Британцы наступали тремя колоннами, всё время поддерживая связь друг с другом.

Сипаи медленно отходили к центру города, каждый шаг поливая своей кровью. К вечеру семнадцатого сентября, на седьмой день штурма, только треть города была занята осаждающими. Главные укрепленные пункты: Арсенал, дворец и форт Селимгур оставались в руках повстанцев.

Помощника Макфернея, молодого мусульманина, сведущего в медицине, убило осколком снаряда. Шотландец работал один, он не спал четвертые сутки. Раненые прибывали. Нехватало коек, раненых клали уже прямо на пол; весь мозаичный пол был залит кровью, а санитары несли всё новых и новых. Легко раненные приходили прямо из боя, им перевязывали раны, и они снова шли в бой.

Пальба не утихала и ночью. Яростная канонада бушевала по всем улицам центра и восточных кварталов. Мальчишки прибегали с улицы и приносили вести: Арсенал держится, сдалась улица Садов; бой идет уже у Большой Мечети.

На восьмой день штурма полковник Гаррис велел поставить свои пушки на углу улицы Оружейников. Отсюда как на ладони виден был весь фасад огромного здания дворца и нарядный белый с колоннами дом резиденции, примыкающий к дворцу с левой стороны.

— По левому крылу дворца — огонь! — скомандовал полковник Гаррис.

Пушечные снаряды ударили по углу двора, по террасе, по кровле белого здания.

Женщины и дети стеснились в западном углу двора, у стены. Знакомая Дженни индуска Даринат, постелив циновку в тени, пригласила Дженни сесть с собою рядом. Она принесла воды и разделила с Дженни свою утреннюю еду.

В этот день в доме не раскладывали огня, даже раненым не приготовили горячей пищи. Даринат высыпала в ладонь Дженни горсть сушеных кукурузных зерен.

Зерна были ярко-желтого цвета и тверды, как металлические бусы. Дженни едва удалось разжевать два-три зернышка. Даринат показала ей, как размачивать зерна в воде, согретой солнцем, а потом разминать в маленькой деревянной ступке. Она дала ей свое ведерко и указала, где брать чистую воду.

В полдень снаряды начали ложиться и в западном углу двора.

— Всемогущий аллах, пощади нас!.. — женщины, подхватив детей, метались из угла в угол, не зная, куда укрыться. Снаряд ударил в каменную стену двора, рядом с Дженни; стена поползла, разваливаясь на крупные камни. «Спасите!.. Спасите!..» — Даринат, не помня себя, выбежала, с ребенком на руках, на середину двора. Бомба ударила в фонтан, пробила мраморный бассейн, вода брызнула, растекаясь по двору. Новый удар, грохот, крики… Даринат пошатнулась, ребенок вскрикнул у нее на руках и замолчал. Кровь окрасила смуглый лобик девочки: осколок пробил ей висок.

— Ай-ай, с нами бог! — закричали женщины. В ответ где-то совсем близко ухнула пушка, затрещала ружейная пальба.

— Милосердия, великий аллах, милосердия!

Женщины заплакали. Даринат с ребенком унесли в лазарет, за нею еще нескольких женщин повели на перевязку. Дженни сидела, оглушенная, в углу двора. Обстрел усиливался.

— Саибы не давали нам хлеба, зато теперь они не жалеют нам свинца!.. — причитали женщины. Обломки кирпичей, щебень, куски штукатурки летели в воздух. Дженни поднялась на террасу, ища, где укрыться, и села здесь, в глубине, прислонившись к мраморной колонне. Сам, постоянно дежуривший у входа в лазарет, подошел к ней и доверчиво прилег у ног. Пес тихонько взвизгивал при каждом выстреле, поднимал голову и приоткрывал влажные печальные глаза.

— Не бойся, Сам, милый, не бойся! — шептала Дженни и гладила его по черной блестящей шерсти.

Так прошло много часов. Обстрел несколько утих, однако Сам всё чаще повизгивал и умоляюще глядел на Дженни. Он точно просил ее о чем-то.

«Пить!» — догадалась Дженни. Она взяла ведерко и пошла к водоему. Две-три беглые пули щелкнули по верхнему краю садовой ограды, и тотчас жалобный собачий плач, не похожий на обычный голос Сама, разнесся по всему саду. Дженни поспешила обратно на террасу. Из лазарета, бросив перевязку, вышел Макферней. Сам уже полз к нему навстречу, оставляя кровяной след на голубом мозаичном полу. Он лег у ног своего хозяина, всхлипнул в последний раз и замолчал.

Макферней наклонился над ним.

— И тебя не пощадила британская пуля, бедный мой пес, — сказал шотландец.

Индус-санитар подошел, но не коснулся трупа собаки, — ему не позволяла каста. Индус только встал поодаль и жалостно зацокал языком. Макферней бережно приподнял остывающее тело друга, унес его на руках в угол двора и завалил камнями.

— Вот ты и не вернулся домой в Шотландию, Сам, — сказал, постояв над ним, Макферней. — И никто не знает, вернется ли твой хозяин.

На утро штурм возобновился с новой силой. Повстанцы отдали здание почты, Большая Мечеть держалась, бои шли на Главной площади и у Раджратских ворот.

Отряды повстанцев жестоко дрались за каждый дом, за каждую улицу. Но единому плану наступления британцев сипаи не сумели противопоставить единый план сопротивления. Они сражались в отдаленных кварталах и гибли порознь, потеряв связь друг с другом.

К полудню пало здание Индийского банка, бой шел уже на Серебряном Базаре.

После короткой передышки полковник Гаррис велел возобновить бомбардировку белого здания.

— Упрямые там засели индусы! — сказал он своему помощнику, капитану Бедфорду. — Надо их выкурить орудийным дымом.

Снова завыли снаряды во дворе резиденции. От выстрелов вздрагивала земля: у Гарриса прибавилось пушек.

Снаряды разворотили плиты в нескольких местах двора. Женщины и дети, спасаясь от обстрела, ушли под защиту самого корпуса здания.

Пушечная бомба пробила кровлю здания. Все двери в доме вздрогнули, штукатурка посыпалась со стен.

— Спасите!.. Спасите! — Люди, прятавшиеся во втором этаже, побежали вниз.

Удар и грохот… Новый снаряд разворотил угол дома. Женщины, заметавшись, бросились со двора на террасу, стеснились здесь, отсюда забежали в нижний зал, где лежали раненые.

Частая ружейная пальба затрещала вдруг под самыми окнами. Даже раненые приподняли головы. Один, рослый, с забинтованной головой, привстал на койке и выглянул в окно.

Окна главного зала выходили на улицу, ведущую к воротам дворца.

— Смотрите, смотрите! — закричала какая-то женщина, подбегая к окну. Дженни подошла к окну вслед за нею. Оглушительный треск ружейной стрельбы приближался из-за угла, сипаи наискось перебегали улицу, яростно отстреливаясь. Не понимая толком, что происходит, Дженни прижалась, побледнев, к решетке незастекленного окна. Еще чаще затрещали выстрелы, крики послышались совсем близко. И тут рослый сипай с забинтованной головой сорвался с койки и пошел к выходу. Макферней, бросив свои бинты, побежал вслед за ним.

— Нельзя! — кричал шотландец. — Не позволю!.. Еще не зажила рана!.. Нельзя!..

Но сипай уже выбежал из ворот резиденции на улицу. Это был Инсур. Он поглядел направо, налево и быстро оценил положение. Большая колонна повстанцев отступала под натиском британских солдат к воротам шахского дворца. Второй отряд британцев подходил с поперечной улицы, чтобы перерезать путь отступающим. Надо было, во что бы то ни стало задержать этот второй отряд, дать сипаям уйти под защиту дворцовых стен.

Двое-трое сипаев, отстреливаясь, пробежали мимо. Один упал, тяжело раненный в грудь, у самых ног Инсура и выронил карабин.

— За мной, сипаи! — Инсур поднял упавший карабин и бросился наперерез через улицу.

— Братья, за мной! — кричал он.

Большая группа повстанцев побежала за ним. На заворачивающих из-за угла британских солдат неожиданно посыпался град пуль, обнаженные штыки засверкали перед их глазами. Британцы затоптались на месте и повернули назад.

Дженни всё стояла у окна и смотрела. Она видела, как Инсур с горстью людей теснит большой отряд британцев, как дрогнули и кинулись врассыпную британские солдаты, как Инсур дальше и дальше бежит по улице, гоня врага. На повороте она увидела на одно мгновение лицо сипая: еще бледное от недавнего ранения, упрямое и мужественное лицо.

«О господи! — подумала Дженни, — как они бьются!.. Как они ненавидят нас!»

* * *

— Внимание, Дик! Там какие-то передвижения. Взгляни!..

Гаррис взял бинокль из рук капитана Бедфорда.

Он увидел, что отряд сипаев теснит британских солдат и отгоняет их в поперечную улицу.

— Откуда же они взялись?

— Очевидно, прятались в здании резиденции. Там, невидимому, засели главные резервы мятежников.

— Да, ты прав, Генри.

Полковник Гаррис велел перетащить свои пушки несколько правее.

— По главному зданию резиденции — огонь!

Сержант Джонсон нерешительно подошел к полковнику.

— Разрешите доложить, сэр.

Сержант вытянулся, и в его тусклых серых глазах Гаррис прочитал что-то, похожее на неодобрение.

— Что такое? — нетерпеливо спросил Гаррис.

— Разрешите доложить, сэр… Лазутчики говорили: в этом здании содержатся одни только женщины и дети… И раненые, сэр.

Гаррис пожал плечами.

— Вас никто не просил мне об этом докладывать, Джонсон.

Несколько часов подряд артиллерия расстреливала нарядное здание резиденции.

В кровле в четырех местах уже зияли большие пробоины.

Вода фонтана текла, смешиваясь с кровью раненых. Дженни трудно было отличить в толпе от других, — растрепанную, с запавшими глазами, в изодранном платье. Даринат, взяв на руки свою раненую девочку, села рядом с нею и обняла ее за плечи.

И тут, сидя на ступеньках террасы, слушая стоны умирающих, разрывы новых снарядов, дрожа и прижимаясь к индийской женщине, Дженни поняла слова Лелы Панди: «Вот каковы они, твои британские подданные».

* * *

К трем часам пополудни рухнули каменные ворота резиденции, пробитые в ряде мест.

Британцы увидели несколько десятков испуганных, сбившихся в кучу женщин, плачущих детей и с полсотни раненых, умирающих на камнях двора.

— Собрать всех, кто на ногах, и под конвоем погнать на Королевский Луг, к христианской церкви! — приказал Гаррис.

Сам он не стал заниматься пленными женщинами и детьми; только что вестовой, прискакавший от Вильсона, привез ему новый приказ генерала:

«Все орудия, находящиеся в вашем распоряжении, сосредоточить в одном участке боя, на правом фланге, центральный огонь обрушить на здание шахова дворца».

Гаррис послал Бедфорда на соседнюю батарею, а сам стал распоряжаться установкой своих пушек на новом месте.

Британские солдаты двойной цепочкой охватили группу пленных и повели на Королевский Луг.

— Пускай идут побыстрее, — распорядился Гаррис. — Кто будет медлить, — подгоните как следует.

И он занялся своими орудиями.

Минут сорок спустя сержант Джонсон вернулся и доложил:

— Все пленные доставлены на Королевский Луг, сэр.

Только после того, как закончились бои за город, полковник Гаррис узнал, что среди пленных, доставленных на Королевский Луг, была обнаружена британская подданная Джеральдина Гаррис — его дочь.

Глава сорок вторая

СИГНАЛ СЕЛИМГУРА

На девятый день штурма пал Арсенал. Сдалась вся южная часть города и Большая Мечеть. У Аймерских, Туркменских, Делийских ворот встала британская стража. Только несколько сот сипаев, засевших во дворце Бахадур-шаха, еще оказывали сопротивление. И попрежнему неуязвимым оставался для британских пушек древний форт на речном островке под стенами дворца — Селимгур.

Бахадур-шах давно бежал из города через южные ворота. Во дворце засел Инсур-Панди со своим отрядом.

Сипаи расположились у большого фонтана в центре двора.

Две мощные батареи четвертые сутки крушили раскаленным металлом высокие тёмно-красные стены знаменитого дворца.

Настало утро двадцатого сентября. Дворец держался.

— Окружить здание и взять бунтовщиков живьем, любой ценой! — отдал приказ генерал Вильсон.

Из дворца было только два выхода: восточный — к берегу Джамны, и западный — в город, в руки врага.

Около пятисот человек укрылось за его высокими стенами: остатки Тридцать восьмого пехотного полка и человек двести бенгальской артиллерии.

Инсур велел подтащить к западным воротам старые бронзовые дворцовые пушки и забаррикадировать выход изнутри.

— Мы будем биться до конца! — сказал Инсур.

Несколько сот измученных людей, четыре старых бронзовых пушки, замолчавшие ружья, — у сипаев уже не было пороха, — и упорство, священное упорство повстанцев, которые решили умереть, но не сдаться, — вот всё, что мог противопоставить Инсур тяжелым орудиям британцев.

Две больших батареи без отдыха, без передышки били по высоким, сложенным из мощных глыб красного песчаника стенам, окружавшим огромное здание.

Инсур-Панди метался по просторному двору, среди замолчавших пушек. Его лихорадило от недавней раны, глаза блестели, ввалившись меж почерневших век.

В Девани-Хасе, зале аудиенций старого шаха, на мозаичных плитах корчились раненые. Убитые валялись на мраморных ступенях широких лестниц.

Пушки подтащили ближе, и снова смертоносный огонь из двух больших батарей полил по стенам, по крыше, по мощным сводам, по мраморным террасам дворца.

Большой отряд британцев начал заходить сбоку, чтобы занять запасный выход со стороны реки.

Лалл-Синг дежурил на наблюдательном посту на крыше.

— Они заходят с реки, Инсур! — кричал Лалл-Синг. — Они заходят с реки, и я даже не могу прострелить голову тому проклятому саибу, который идет впереди!..

Подрывной отряд британцев бежал к главному выходу.

— Кончено. Они сейчас взорвут ворота, — сказал Инсур.

Он послал сигнальщика к гелиоскопу, на вышку здания.

Стоял ясный жаркий день, солнце уже восходило к полудню. С вышки Селимгурского форта на дворец смотрел начальник форта Чандра-Синг.

Лела стояла возле него. Еще в первый день штурма отец велел ей уйти в форт.

И в ясном свете дня на вышке дворца повернулся диск солнечного телеграфа.

«Мы окружены! — подал сигнал сияющий под солнцем диск. — Выход к реке закрыт».

— Там есть другой, подземный, в саду! — закричала Лела. — Подай им знак, Чандра-Синг. Скорей дай им знать, там есть дверца у самой реки.

Чандра-Синг сам побежал к прибору.

Подрывной отряд уже был под самыми воротами дворца. Пригнувшись, британцы перебегали через ров, по настилу из бревен, который сипаи в последнюю минуту позабыли убрать.

Лейтенант Гом бежал впереди с фитилем. Лейтенант Мак-Кинн нес сумку с порохом и подрывную трубку.

И тут Лалл-Синг на вышке громко закричал. Он увидел ответный сигнал.

— Говорит форт Селимгур! — закричал Лалл-Синг. «Выходите подземным ходом! — сигналил форт. — Мы прикроем отступление по берегу реки».

— Выводи людей, Лалл-Синг! — сказал Инсур. — Я останусь у ворот.

Лейтенант Мак-Кинн заложил порох у основания ворот. Лейтенант Гом зажег фитиль и отбежал.

Вспышка пламени, взрыв, и западные ворота дворца распались в щепы.

Но за первыми воротами были вторые, забаррикадированные изнутри. Перегнувшись через бронзовую пушку, перегораживающую вход, не спуская глаз с ворот, с карабином наготове здесь стоял Инсур. Один заряд остался у него, для того, кто первым войдет в ворота.

Сипаи толпились позади пристроек, у каменной плиты, полузакрытой дерном. Плита была поднята, и один за другим люди входили в темноту и сырость подземного хода.

Без суеты, без крика, теснились сипаи у входа в подземелье. Ни один человек не толкнул, не опередил другого в этой очереди за жизнью.

Вторые ворота трещали под ударами ружейных прикладов.

Молодой сипай-сигнальщик последним перебегал через двор.

— Погоди минуту, Хайдар! — сказал ему Инсур. — Поднимись на вышку и просигналь Чандра-Сингу то, что я тебе скажу.

Двор опустел. На вышке дворца медленно повернулся блистающий диск.

Чандра-Синг принял сигнал. Смертельная бледность покрыла его изуродованное оспой лицо.

«Ждите еще двадцать минут! — сказал диск. — Потом поворачивайте свои пушки и бейте по дворцу».

Первым вбежал в ворота британский лейтенант. Рослая фигура сипая, прилегшего за бронзовой пушкой, поднялась к нему навстречу. Сипай прицелился, не торопясь, и последнюю свою пулю послал прямо в лоб лейтенанту.

Британские солдаты рассыпались по двору. Они шагали через мертвого сипая, легшего у ворот. Просторный двор был почти пуст. У замолкшего фонтана лежало несколько убитых. Мозаичный пол великолепного зала аудиенции, Девани-Хаса, был забрызган кровью. Солдаты обыскивали зал. Они искали драгоценностей, но не могли унести с собою ни цветных мозаичных плит, ни прелестной росписи мраморных колонн. Этот зал построили потомки Тимура для приема почетных гостей, для пышных празднеств. «Если есть в мире рай, то вот он, вот он, вот он», — вилась по стене узорная надпись, хитро сплетенная из золотых персидских букв. Под этой надписью скребли руками плиты умирающие.

Отряд занял весь двор. Но едва королевские стрелки расположились у большого фонтана, как граната с шипеньем упала посреди двора, за нею другая, и скоро из первой партии, ворвавшейся во дворец, и половины не осталось в живых.

Это Чандра-Синг, повернув свои пушки, бил из форта Селимгур по дворцу. Чандра-Синг выполнял приказ своего начальника, Инсура-Панди.

Глава сорок третья

ГДЕ ЖЕ ПАНДИ?

«Дели — очаг восстания и измены, в течение четырех месяцев являвший собой соблазнительный пример для всего Индостана, крепость, где мятежная армия Бенгала пыталась сосредоточить свои силы, наконец отбита нами у бунтовщиков. Правитель Дели — пленник в своем собственном дворце».

Так генерал-губернатор Индии, лорд Каннинг, писал несколько дней спустя в обращении ко всем британским подданным Индостана.

Правителя Дели привез Ходсон. На другой день после взятия крепости он получил чин майора, благодарность генерала и это ответственное поручение. Ходсон нашел сбежавшего Бахадур-шаха в нескольких десятках миль южнее крепости, в каменных пристройках огромной древней гробницы Хамаюна.

Майор подъехал к гробнице один, без своего отряда, с двумя только спутниками. Он послал к шаху парламентера.

— Сдайся нам добровольно, Бахадур-шах, — велел сказать ему Ходсон, — сдайся добровольно британцам, и мы обещаем тебе жизнь.

— Пускай сам Ходсон-саиб повторит эти слова при мне, — потребовал старый шах.

Ходсон согласился.

Он вошел к шаху один, без охраны, и повторил обещание генерала.

Несколько часов спустя богатый поезд подъехал к Лагорским воротам Дели: нарядный парчовой паланкин с завешенным пологом и несколько крытых повозок. Жены, слуги сидели в повозках. Конная мусульманская стража окружала поезд. Длинный Ходсон ехал верхом подле пленника, один единственный европеец среди всего эскорта.

Все остановились у ворот.

— Кто в паланкине? — спросил Ходсона дежурный по страже офицер.

— Всего лишь шах Дели, — ответил майор.

Стража хотела приветствовать Ходсона троекратным «ура».

— Не надо, — сказал Ходсон. — Старик еще, пожалуй, примет приветствие на свой счет.

Он проехал со своим пленником по разрушенному бомбардировкой Серебряному Базару и в воротах дворца передал шаха с рук на руки гражданской страже.

За сыновьями и внуками шаха Ходсон поскакал к гробнице Хамаюна на следующий день, с небольшим отрядом.

Он начал с того, что обезоружил свиту наследников. Потрясенная челядь, сбившаяся в тесных каменных пристройках гробницы, без единой попытки к сопротивлению отдала оружие. Ходсон приказал всех сыновей и внуков шаха, в том числе и самого старшего, Мирзу-Могула, посадить в две крытые повозки и везти в Дели.

На полпути повозки остановились. Ходсон велел всем принцам выйти из повозок. Их было семь человек. Ходсон приказал им раздеться, снять пояса, кинжалы, всю верхнюю одежду. Те, дрожа, повиновались. Ходсон выхватил карабин у ближайшего солдата и собственной рукой застрелил всех семерых, в том числе и Мирзу-Могула, того самого, которому обещал престол.

Так майор Ходсон одним ударом покончил со всеми претендентами на трон Дели и положил конец династии потомков Тимура.

Генерал Вильсон похвалил майора за быстроту и решительность действий и дал ему большой отряд британской конницы для погони за повстанцами, ушедшими на юг.

Но похвала генерала не веселила Ходсона. Тощий саиб искал Панди, самого главного Панди, и не мог найти.

Где он?.. Сложил голову вместе с другими на улицах Дели или сумел уйти и сражается где-нибудь в другом месте?..

Ходсон дал слово, честное слово британского офицера, найти его и казнить.

Пока эта голова не полетела с плеч, — все другие восставшие панди, все проклятые бунтовщики на севере, на юге и на востоке Индии будут чувствовать себя безнаказанными.

— Пушка слишком хороша для него! — объявил Ход-сон. — Я велю индусу самой низкой касты накинуть веревку ему на шею и сам погляжу, как он заболтает ногами в воздухе.

Жестокая канонада гремела в те дни по многим местам южнее и западнее Дели — в Агре, в Джелали, в Рохильканде. Сотни тысяч панди бились на полях Индии за освобождение родной страны; может быть, и Инсур-Панди был среди них?..

— Ни живой, ни мертвый, он не уйдет от меня, — сказал майор. — Панди удрал из петли, — всё равно виселицы он не минует.

Люди Ходсона обшарили все закоулки в городе и во дворце. Панди не было нигде, или они не умели его найти.

Так много их было, убитых панди и городе; мертвые, они все походили друг на друга.

Сержант, доверенный Ходсона, несколько раз обошел дворцовые пристройки и двор.

Панди он не нашел, но у крайней стены, обращенной к берегу реки, увидел плиту с кольцом, похожую на дверцу погреба, и разбросанный дерн.

Сержант приподнял плиту. Он услышал в глубине под нею многоголосый человеческий стон.

Сержант побежал за дежурным офицером.

Глава сорок четвертая

БЕЗЫМЕННЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ

Майор Ходсон сидит под нарядным ковровым навесом на главной улице города — Серебряном Базаре.

Муллы стоят по правую руку Ходсона, богатые купцы, именитые граждане, в седых бородах, в шелковых чалмах.

Сикхи выстроились позади, — почетная стража саибу, отряд сикхов, с начальником во главе.

По левую руку майора стоит сипай, молодой, испуганный, бледный.

— Смотри! — говорит сипаю тощий саиб. — Смотри зорко, сипай!.. Если пропустишь главного Панди, — петля. Смерть у пушечного жерла даю тебе, — почетную смерть, если найдешь и укажешь.

Сипай смотрит. В глазах у него рябит. Так много панди перед ним. Как найти того, самого главного?..

Их ведут связанными по десяти человек по главной улице, мимо майора.

— Смотри! — велит сипаю майор. — Если не найдешь Панди, — петля!

Хорошо знает Индию Ходсон-саиб. Сегодня всё утро он бился с этим сипаем. Нелегкий разговор.

— Мы никого не щадим! — сказал Ходсон. — Всем вам, бунтовщикам, приготовлена казнь. Хочешь остаться в живых? Укажи мне, где самый главный Панди, и я дарю тебе жизнь.

Нет! Ценой жизни сипай не выдавал своих.

Но майор Ходсон знает Индию.

— Ты брамин, — говорит майор. — Для тебя у меня приготовлена петля! Мехтар низкой касты будет вешать тебя, и душа твоя после смерти будет скитаться по земле, не находя покоя.

Сипай задрожал.

— Не надо, Ходсон-саиб! — сказал сипай.

Смерть от веревки для индуса — позорная смерть. Так умирают отверженные.

— Дай мне хорошую смерть! — взмолился сипай. — Расстреляй меня из пушки, Ходсон-саиб! И душа моя после смерти обретет покой.

— Заслужи! — сказал Ходсон. — Мы не можем найти вашего главного бунтовщика ни среди мертвых, ни среди живых. Укажи нам Панди, укажи главных зачинщиков, — получишь хорошую смерть. Почетную смерть получишь, у пушечного жерла.

Сипай поник.

— Хорошо, я буду искать его, саиб.

Бедный безыменный сипай, он выдавал своих не за жизнь, а за почетную смерть!

И вот он стоит под навесом, по левую руку майора, и смотрит на тех, кого ведут.

Отведенные назад, за спину, и перетянутые веревкой руки мелкой дрожью дрожат у сипая. Он глядит на тех, кого ведут, и ему кажется, что он теряет разум.

Их выводят из склепа по десять человек, каждые десять связаны вместе одной веревкой.

Пятьдесят восемь часов они пролежали в темноте, в подземелье, один на другом, задыхаясь от недостатка воздуха, от сырости, от тесноты. Это те сипаи, которые последними вошли в подземный ход и не успели добраться до Селимгура.

Взрыв завалил выход к форту, и последние сто двадцать человек остались в темных переходах под землей.

Там нашел их Ходсон, и теперь их ведут на виселицу, всех до одного.

— Зачинщиков отделить! — приказал генерал, и майор Ходсон ищет самых главных бунтовщиков. Для устрашения прочих им будет особая казнь.

Сипаев выводят по десять человек, ведут к площади мимо майора.

После бессонных ночей, утомления после штурма, боев, после подземелья, они шатаются, как пьяные, глаза у них болезненно блестят.

— Улыбаться! — велел им майор-саиб.

Он хочет узнать Панди, главного Панди, по изуродованным зубам.

Они идут, широко улыбаясь, показывая зубы майору. С улыбкой на виселицу, — шествие сумасшедших.

Ходсон сидит под навесом, зорко смотрит каждому в лицо.

— Ха-ла-а!.. Ходсон-саиб! — смеясь, они приветствуют его.

Проклятые индусы, они не боятся смерти!

— Ха-ла-а!.. Ходсон-саиб!..

Босые ноги приплясывают в ритм; связанные веревками, они пляшут вместе, по десять человек.

Песня рождается в этом ритме, они поют:

Джин-Га-Джи, Джин-Га-Джи,

А-ла-а, Джин-Га-Джи-и…

Партия идет за партией, улица пуста, сикхи молча стоят позади; город мертв, даже купцы молчат по правую руку майора.

— Ха-ла-а!.. Ходсон-саиб!..

Сикхи угрюмо стоят позади, впереди их начальник, акали, в высокой остроконечной шапке, весь в сбруе из четок, с черной бородой.

— Что, сикхи Пенджаба!.. — кричат идущие мимо. — Поможет вам ваша богиня Девани, когда и вас поведут на казнь?

Сикхи молчат. Их бородатые лица мрачны. Может быть, они вспоминают 48-й год и взятие Мултана?

Джин-Га-Джи, Джин-Га-Джи,

А-ла-а, Джин-Га-Джи…

— пляшут осужденные.

Вот один, молодой, идет в веревках впереди. Он улыбается широко, у него блестят глаза. Лалл-Синг улыбается не потому, что велел майор. Он смеется и приплясывает в веревках.

В городе знают эту улыбку, эти блестящие глаза.

— Главных бунтовщиков называть! — приказал майор.

Торговец сухим навозом стоит среди купцов. Он помнит, как этот самый сипай гнал его на базаре из обжитого угла. Торговец наклоняется к майору:

— Бери этого, Ходсон-саиб!..

— Отделить!.. — велит майор.

Лалл-Синга уводят.

Партия за партией идет и идет.

— Где Панди? Самый главный Панди! — требует майор.

Сипай по левую руку майора бледен от страха. Панди нет, он не может его найти. Панди нет ни среди мертвых, ни среди живых.

— Как его найти? Он дьявол… Оборотень… — шепчут купцы.

Муллы смотрят зорко из-под седых бровей:

— Нет, Панди нет среди них.

— Шайтан! — шепчут муллы. — Он ушел под воду или обернулся в дым и пламя и вылетел в жерло своей большой пушки.

Вот невысокий человек идет, перетянутый веревками, — в ряду других, как брат среди братьев. У него синие глаза европейца. Макферней последним ушел в подземный ход и теперь, со всеми вместе, его ведут на казнь. Обрывки белой шляпы на седых волосах Макфер-нея, пятна лихорадки на измученном лице. Купцы узнают его и молчат. Купцы оборачиваются к своим муллам, — молчат и муллы. Это хаким — особенный человек, он лечил их больных. Даже муллы не хотят указать Макфернея. Но сипай у левого плеча Ходсона делает шаг вперед.

— Где Панди? Давай нам Инсура-Панди! — говорит ему майор. — Иначе будешь болтаться в петле.

— Я дам тебе другого, саиб, — шепчет сипай. — Я дам тебе другого, за хорошую смерть. Вот идет человек твоего народа, саиб, а ты не умеешь его отличить!..

— Европеец!.. Среди презренных сипаев? Европеец среди бунтовщиков?.. — Ходсон забывает даже о Панди, о главном мятежнике. Ходсон делает знак, и Макфернея уводят отдельно.

«Джин-Га-Джи, Джин-Га-Джи», — пляшут осужденные.

Вот уже все прошли. Панди нет среди них.

— Оборотень! — шепчут купцы. — Шайтан!..

Глава сорок пятая

СЕКРЕТНЫЙ ПРИКАЗ

Дома города темны, по вечерам в них не зажигают огни. Утром не вертятся жернова домашних мельниц.

Кошки разжирели, питаясь трупами убитых быков и мулов.

На главной площади, на гранитной плахе, лежат семь казненных: это сыновья и внуки шаха, по приказу Вильсона выставленные на устрашение горожан.

Смрад стоит над Дели от неубранных трупов.

«Расправиться с непокорными! — отдал приказ генерал Вильсон. — Убивать без пощады всякого, кто сочувствует бунтовщикам или прячет повстанцев у себя в доме».

На десятки миль вокруг Дели были сожжены и разрушены крестьянские селения.

«Произведенные нашими войсками зверства были просто душераздирающими, — писал один английский чиновник Джону Лоуренсу. — В отношении грабежей мы, конечно, превзошли Надир-шаха».

Много дней подряд пушечный салют, в полдень гулко разносившийся по равнине, возвещал о падении крепости и победе англичан.

Всех мусульман в городе заподозрили в сочувствии к казненным сыновьям шаха. Половина мусульманских семей была выселена из Дели в несколько дней.

Британские солдаты заваливали колодцы, взрывали молельни, жгли лавки, оскверняли храмы.

За каждого убитого британца казнили тысячу индусов. Десять суток подряд двенадцать городских телег с утра до поздней ночи возили тела казненных.

Чтобы не строить помостов у виселиц, для казни приспособили слонов. Слон послушно подносил на спине целую партию осужденных прямо к перекладине братской виселицы.

На плацу за городом длинным рядом стояли пушки. К заряженному орудию подводили сипая, и, привязав его спиной к жерлу, по офицерской команде, канонир давал выстрел на дальний прицел.

Так расстреляли веселого сипая Лалл-Синга.

Лалл-Синг сам подошел к пушке. Его хотели привязать, но он отвел веревку рукой.

— Не надо! — сказал Лалл-Синг.

Он стал спиной к жерлу, обвел взглядом войска, построившиеся на плацу.

— Сипаи! — сказал Лалл-Синг. — Братья одного дыханья!.. Индусы, мусульмане, махратты!.. Готовьтесь к большому бою!.. Помните мою смерть… А вы, сыны чужеземцев, берегитесь!..

Офицерская команда, выстрел, и только несколько пятен крови да два-три темных обгорелых обрывка одежды остались на том месте, где стоял Лалл-Синг.

На одного из осужденных у военного прокурора был особый приказ. Осужденный был европеец.

«Казнь британского подданного может вызвать брожение умов среди наших солдат, — писали прокурору из Секретного комитета Индии. — Довольно будет, если вызванный к генералу, он выслушает приказ о помиловании и отблагодарит королеву за оказанную милость».

Британский штаб расположился в христианской церкви Сент-Джемса. Но генерала Вильсона тяготили каменные своды церкви. Он велел разбить свою походную палатку на просторном лугу перед церковью.

Несколько приближенных офицеров — Вильям Ходсон, молодой Робертс, майор Бэрд и военный прокурор Кэйт-Янг — дни и ночи заседали с ним в палатке.

— Привести ко мне Макфернея! — приказал генерал.

Заключенного повели издалека, через весь город, из дома резиденции, где он содержался в ожидании приговора.

Стан победителей расположился на улицах; белуджи, кашмирцы, пенджабские сикхи, королевская пехота, — в палатках, в походных шатрах и просто под открытым небом.

Макфернея ведут по главной улице под конвоем. На просторной площади табором стоят белуджи. Их пригнали сюда за тысячу миль, помогать британцам брать древний индусский город. Белуджи в широких полосатых бурнусах, до самых глаз закутанные в белую ткань, глядят на Макфернея и оборачиваются друг к другу. Вот он идет, маленький, синеглазый, легкий, как птица. Кочевники хорошо знают его, он учил их находить воду в пустыне и по звездам вычислять время.

— Он всегда говорил нам правду, этот человек. Куда его ведут?..

Белуджи провожают Макфернея глазами.

Сыны пустыни печальны, победа не веселит их сердца.

— Вот мы вошли в Дели… Что мы увидели в нем?.. Древнюю мечеть, разбитую снарядами ферингов. Половина города чтит Магомета и молится всемогущему аллаху точно так же, как мы молимся ему в наших кочевьях. Неужели мы пришли сюда для того, чтобы видеть, как мусульманские женщины плачут над трупами своих мужей?.. Феринги заставили нас убивать своих братьев по вере.

Макферней идет дальше. Дома молчат, окна глухи, лавки пусты, подвалы завалены трупами, Дели безмолвен. На Серебряном Базаре стоит королевская пехота. Солдаты толпятся у своих палаток.

— Гляди, Тедди Джонс!.. Вон идет тот самый старик, который был с нами на судне. Он немножко постарел, но всё такой же хороший.

— Он всегда говорил нам правду, Боб. Почему же его ведут под конвоем?

— Потому и ведут, что говорил правду.

На улице Садов станом стоят пенджабские сикхи. Их молчаливый начальник долго глядит вслед Макфернею. Он помнит войну за Пенджаб и битву при Собраоне, когда зелено-черное знамя сикхов легло под ноги британского коня.

— Вот мы вошли в город… Что мы увидели в нем?.. Трупы наших братьев по крови.

— А этот человек был с нами добр… Он слушал рассказы наших стариков. Он перевязывал охотникам раны…

— Глядите, и индусы приветствуют его!..

— О, несчастный народ, индусы Доаба!.. Сикхи убивали индусов, а индусы сикхов, чтобы саибы могли праздновать победу над трупами тех и других!

Макферней идет дальше. Пастухи Пятиречья, горцы Кашмира приветствуют его. Он лечил их детей. Он записывал песни их народа.

— Он всегда говорил нам правду, этот человек. Куда его ведут?

— Его ведут в палатку к своим.

— Он и своим саибам скажет правду, — с глубоким убеждением сказал старый седой индус и сел у штабной палатки на землю, в терпеливом ожидании.

Долго не выходил из палатки Вильсона шотландец Макферней. Старый индус, дожидавшийся у входа, слышал сначала резкий голос генерала, потом негромкую речь шотландца и долгую тишину после нее.

Когда Макферней вышел от генерала, он был всё так же спокоен. Молчали и в палатке, точно шотландец сказал им такое, на что даже у Вильяма Ходсона не нашлось ответа.

Первым очнулся молодой Робертс.

— Старик сказал удивительные вещи, — смущенно произнес Робертс. — Что мы не вольны распоряжаться в этой стране… Что она принадлежит не нам, а народам, которые в ней живут. Что мы здесь чужие.

— Старый чудак упустил одну подробность, — желчно вмешался Ходсон. — Что мы эту страну завоевали.

— Нет, он сказал и про это. Но только сказал, что мы завоевали ее неправдой. И не своей кровью платили за победу, а чужой.

На минуту снова стало тихо в палатке. Только генерал Вильсон громко засопел над своей сигарой.

— И еще он сказал, что земля Индии горит у нас под ногами… Что нас здесь ненавидят… и рано или поздно прогонят отсюда.

— Совершенно достаточно для того, чтобы я мог сгноить этого шотландца в любой тюрьме Индии или Европы! — заявил военный прокурор.

— Европа вернее, — сказал Вильсон. — Мы отошлем его в Великобританию.

Вильсон сделал знак дежурному офицеру.

За полотняной стеной палатки звякнуло оружие. Это конвой, перестраиваясь, снова сомкнулся вокруг Макфернея.

— Скорее увозите его! — заторопился Ходсон. — Это опасный человек, у него здесь повсюду друзья. Скорее везите в порт, к морю, и под надежной охраной!..

— В Бомбей не советую, — отправьте его в Карачи, — подумав, сказал военный прокурор.

— Да, в Карачи, на судно, и прочь из Индии!..

Не стерпев, Ходсон выскочил из палатки. Никого не было у входа: ни Макфернея, ни солдат конвоя. Только всё тот же старый седой индус, скрестив ноги, сидел за стеной палатки на земле и, приложив ладони к глазам, читал слова молитвы, древние, как сама Индия.

— Где старик? — спросил Ходсон. — Он не мог уйти далеко. Он только что был здесь.

Индус отнял ладони от глаз. Не спеша, он поднялся с земли и низко поклонился Ходсону.

— Не ищи его, саиб! — сказал индус. — Он ушел далеко. Всё равно ты его не найдешь.

Точно ветром тронуло высокие шапки сикхов, столпившихся на лугу, легкое движение прошло по туземной пехоте. Ряды, слегка раздвинувшись и потом сразу снова сомкнувшись, едва приметно пропустили кого-то и укрыли, как высокая трава укрывает кузнечика в поле. Затем снова всё стало тихо.

Ходсон поглядел на лица солдат. И в первый раз за все годы службы в Индии слова приказания, готовые сорваться, застряли у него на языке.

Он понял, что Индия сильнее его.

Резко повернувшись, Ходсон пошел назад в палатку.

Глава сорок шестая

ДОЧЬ ПАНДИ

В темноте безлунной ночи четыре больших лодки отплыли от плоского песчаного берега маленького островка на реке. Лодки плыли на юг.

Люди тесной толпой стояли в лодках, — последняя партия повстанцев, до сих пор державшаяся в форту Селимгур.

На корме лодки, шедшей позади всех, стоял Чандра-Синг, и подле него Лела под своим большим платком.

Гребцы смотрели назад, в темноту.

Скоро сильное пламя полыхнуло над фортом, забурлила вода, с плеском ударяясь в берега. Форт Селимгур взлетел к небу.

Пламя пожара долго еще клубилось неровной завесой вдали, освещая темное небо, стены крепости, реку.

Чандра-Синг смотрел назад. Издали в свете пожара он видел дымное колеблющееся облако над городом, освещенное отсветами огня. Ему казалось, что он слышит стон над крепостью, долгий, многоголосый стон, поднимающийся к самому небу.

За поворотом реки всё закрылось, зарево пожара померкло, снова стало тихо.

Гребцы налегли на весла. Тьма укроет их, под покровом тьмы они дойдут до Бхагпута, а там дальше — форт Агра, шатры повстанцев на берегу, свободный путь, родные селения.

* * *

Конный отряд Ходсона наконец нашел себе дело: он вышел в погоню за повстанцами, ушедшими из Дели на юг. Все дни штурма кавалерийские части британцев оставались в резерве, в тесных улицах города коннице нечего было делать. Но сейчас Ходсон мог показать себя.

«Ходсоновы кони» — так называли британские офицеры его отряд — были впереди всех. «Кони Ходсона» плясали от нетерпения: по обеим сторонам Джамны в этих местах тянулись полосы топких болот, затонов, непроходимого для кавалерии зыбкого песку. И последние делийские повстанцы, отплывшие из форта, беспрепятственно уходили на юг, к Агре.

Глубоким обходом шли конные к дальнему изгибу реки, к излучине у Бхагпута, где можно будет проскочить на конях к самой воде и перерезать путь повстанцам.

Без отдыха, без остановки гребли гребцы Чандра-Синга.

Они уже миновали раскиданный к берегам, разбитый британцами плавучий мост недалеко от Бхагпута.

И на рассвете «Кони Ходсона», брошенные карьером, подскакали к самой воде.

Гребцы, дружно привстав, налегли на весла. Здесь были твердый проходимый берег и брод, удобный для коней.

Кони вошли в воду. Борясь с течением, они поворачивали наперерез лодкам.

Было уже светло, небо на востоке окрасилось ясным пурпуром утра.

Офицер-саиб шел на коне впереди, в кавалерийской форме, в чалме, навернутой поверх белого шлема.

Уже можно было хорошо видеть лицо офицера, его светло-рыжую бороду и широко открытый рот. Офицер что-то кричал, — ветер относил слова.

Первая лодка успела пройти. «Ходсоновы кони», теряя брод, плыли наперерез второй, третьей. Конские морды неровно вскидывались над водой.

— Целься в ко-о-оней! — закричал Чандра-Синг.

«Бах! Ба-бах!..» — со всех лодок стреляли. Кони, храпя, кружились в воде. Меткие пули сипаев разили их в головы, в лоб меж глазами. Кони тонули, увлекая всадников под воду.

— Сейчас они проскочат, проклятые панди! — путаясь в стременах, захлебываясь водою, кричали и ругались «Ходсоновы конники».

Все лодки уже проскочили вперед, оставалась самая последняя, та, в которой сидел Чандра-Синг. Офицер с рыжей бородой плыл к этой лодке, загребая одной рукой.

Он доплыл и левой рукой вцепился в борт, накренив тяжелую лодку; в правой у него был пистолет. Целясь, он кричал оскорбительное слово.

Лела шагнула к борту. Она выхватила кинжал из-под женского платка. Короткий хрип, и офицер, окрасив воду кровью, пошел на дно.

Лела окунула свой кинжал в воду и смыла с него кровь. Потом перешла к корме и взяла весло из руки уставшего гребца. С силой упершись длинным веслом в дно реки, она одним движением далеко вперед выбросила лодку.

Чандра-Синг смотрел на Лелу, точно увидал ее в первый раз.

— Дочь нашего Инсура! — сказал Чандра-Синг. — Наша дочь.

Погоня давно рассеялась по реке. Лодки плыли и плыли вперед.

Джамна, дочь солнца и сестра Ямы, бога смерти, стремила на юг, к Гангу, свои светлые воды.

Впереди уже виднелись под солнцем белые зубцы стен, бастионы и башни высокого форта Агры.

Лела выпрямилась на корме, глядя вперед.

— Теперь мы будем биться в Агре, — сказала Лела.

ПЛАМЯ ГНЕВА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОСТРОВА ПРЯННОСТЕЙ

Глава первая

ЧОРТОВА ПАНОРАМА

Один контролёр слёг, второй сбежал, третьего подстрелили. Где взять людей?.. Неужели и на этот раз с судном из Батавии[17] не пришлют надёжного человека?

Генерал Михельс, резидент[18] Верхнего Паданга,[19] брился на бамбуковой веранде своего генеральского бенгало.

«Культур-систем! — с раздражением думал он. — Какао и сахар на Суматре, в непроходимых лесах, на склонах диких гор… — Генерал злился. — В каждом кампонге[20] изволь посадить в годовой срок не менее двухсот какаовых деревьев… Хорошо им болтать о культур-систем на Яве! Там гладкие дороги из дессы[21] в дессу, там покорные яванцы, оседлый мирный народ. Пожаловали бы они сюда, господа из Совета Индии,[22] на Суматру, в Верхний Паданг!.. В Томпе весь голландский посёлок сожгли, в Танабату — восстание, в Натале[23] — заговор. Натальского контролёра Ван-Клерена на прошлой неделе нашли посиневшим и вздувшимся от ядовитой стрелы. Культур-систем!.. Поди заставь этих желтоглазых вместо риса на своём поле сажать какао или корчевать пни под сахарную плантацию!..»

Пышная мыльная пена покрывала щёки генерала; из пены торчали только тёмные усы и крупный красный нос, похожий на плод спелого перца.

«Хорошо им сидеть в Батавии и сочинять бумаги! «Принять меры к проведению дорог от побережья к важнейшим внутренним пунктам…» Поглядели бы они на эту чёртову панораму! До ближайшего кампонга надо два дня плыть вверх по реке, через мели и пороги, потом продираться сквозь нетронутые леса, да ещё на ночь подвешиваться повыше к дереву, чтобы не попасться в жёлтые лапы тигру или на копьё к малайскому охотнику. Горы, болота, слоновьи тропы; между гор — трясины, где можно увязнуть по грудь… Наверху, на горах, гусиные перья трескаются от жары, внизу, на болоте, бумага слипается от сырости; малярия, тиф; проклятая страна!..»

— Новый амтенар[24] из Батавии, — доложил слуга-малаец.

Вошёл юноша лет девятнадцати, светловолосый, растрёпанный, в старом пледе, накинутом на плечи вместо плаща, в узких серых панталонах, с дорожным мешком.

— Эдвард Деккер, — представился юноша. — Прислан в ваше распоряжение, экселлентье.[25]

Красный нос резидента Михельса сделался лиловым.

«Они сошли с ума! Видно, там, в Батавии, уже людей не осталось, раз они присылают сюда или метисов, или малолетних детей!..»

— Садитесь, менгер[26] Деккер, — сказал генерал. — Я боюсь, что это ошибка.

— В чём ошибка, экселлентье?

Генерал вытер полотенцем шею.

— В том, что вас прислали сюда.

Но Эдвард Деккер смотрел прямо в лицо Михельсу и не отвёл глаз под недовольным взглядом генерала.

— Я просился именно сюда, на Суматру, — объяснил Эдвард.

— Должно быть, вы плохо знакомы с условиями жизни в Верхнем Паданге! — рассердился генерал. — Это вам не Ява, где на каждом перекрёстке почта, колодец, постоялый двор! Почта приходит сюда раз в неделю на малайской барке. В соседний кампонг вы будете двое суток плыть на плоскодонной лодке, и эти желтоглазые не торопясь будут ворочать шестами, петь свои песни и купаться по ночам, и уж наверно двое-трое из них за дорогу попадутся на зуб крокодилу!.. В кампонге малайский дату[27] встретит вас вежливыми словами и заколет для гостя самого жирного буйвола, а на обратном пути вас будет поджидать за кустом лучший стрелок кампонга, с луком или сумпитаном.[28] А малайские стрелки, доложу вам, ястреба достают на лету. Они вытачивают у конца стрелы петушиное крылышко или крючочек, или целое колёсико, и, когда такая стрела попадает в живот или под ребро, её вынимают уже из мёртвого.

— Я хотел именно сюда, экселлентье, — сказал Эдвард. — Весь Паданг, кажется мне, за десять-пятнадцать лет можно превратить в цветущий сад!

— Вы начитались книг! — вскипел генерал. — Хорошо, поезжайте в Наталь, там как раз освободилось место контролёра.

Глава вторая

НОВЫЙ КОНТРОЛЕР

Эдвард приехал в Наталь к вечеру.

Островерхие крыши малайских домов, похожие на челноки, опрокинутые дном кверху, полукругом сбежались к низкому берегу. Впереди расстилался океан на тысячи; и тысячи миль, до самой Африки, до африканского Наталя[29] на другой его стороне.

За прибрежными плантациями перца, за плодородной глиной невысоких холмов вставала чёрная стена тропического леса.

Старичок-казначей встретил Эдварда на берегу. Старичок был в синей форменной куртке и в коротких бумажных штанах до колен. Поверх фуражки у него была повязана белая тряпка, защищавшая уши и шею от москитов.

— Климат! — объяснил старичок. — Здесь, в тропиках, полную форму выдержать невозможно.

Казначей показал Эдварду бенгало правительственного контролёра.

Бамбуковое бенгало стояло в стороне, на пригорке.

— Здесь никого нет? — спросил Эдвард.

Из низенькой пристройки-кухни вышел худой малаец в зелёном тенданге — головной повязке. Малаец выпрямился на пороге, сложил крестом руки на груди и низко поклонился Эдварду.

— Это Темал, слуга прежнего контролёра, — объяснил казначей. — Он может услуживать и вам, менгер Деккер.

Малаец снова сложил руки и низко поклонился.

— Хорошо, — сказал Эдвард и вошёл в бенгало.

Неприятная дрожь пробрала Эдварда: на столе стояла нетронутая тарелка заплесневелого риса, точно ожидая кого-то, кто так и не пришёл к обеду.

— Разве прежний контролёр уехал отсюда неожиданно? — спросил Эдвард старичка-казначея.

Никто не ответил ему. Эдвард обернулся: старичок уже исчез!

Эдвард прошёл во вторую комнату. Он увидел постель, приготовленную ко сну. Слой многодневной пыли покрывал подушку, простыни и откинутое одеяло.

«Что такое? Что случилось с прежним контролёром?..»

Темал по-прежнему стоял на пороге своей кухни.

— Поди сюда, Темал! — попросил Эдвард.

Но Темал не сдвинулся с порога.

— Иди сюда! — повторил Эдвард. — Расскажи мне, что здесь произошло.

Темал молчал.

— Он умер? — спросил Эдвард, показывая на нетронутый рис.

Темал испуганно затряс головой и не сказал ни слова.

— Приготовь мне постель, — сказал Эдвард. — Убери всё это, — он показал на пыльные простыни, — и достань свежее бельё из чемодана.

— Не надо, туван![30] — сказал Темал. Он умоляюще сложил руки и, низко склонившись, коснулся лбом порога. — Не оставайся в доме, туван. Лучше переночуй здесь! — он указал на свою пристройку.

Эдвард огляделся. В окнах не было стёкол, на ночь они закрывались тростниковыми щитами; огромные щели виднелись в расшатанном полу.

Жутко показалось Эдварду провести ночь в этом зыбком бамбуковом домишке, отсыревшем от ливней.

— Хорошо, будем ночевать в кухне, — сказал Эдвард.

Они расположились в пристройке. Темал раздул жаровню, сварил кофе. Эдвард вышел на низкую веранду. Солнце зашло, всё кругом потемнело. Пустыри обступили его бамбуковый дом. Эдвард хотел спрыгнуть с веранды в сад.

— Не ходи, туван, не ходи! — Темал вцепился ему в руку.

— Почему? Что такое?

— Разве ты не видишь? Это дикое место!.. Здесь тигры ходят, едва стемнеет… Никуда не ходи до утра, туван!..

Ночью Эдвард действительно слышал рычание тигра. Всё замерло в темноте, — казалось, тонкие стены дома застыли, насторожившись. Эдвард вынул пистолеты, захваченные в Паданге. Рычание и яростный хрип послышались совсем близко, почти у самой ограды дома, потом опять отдалились. Что-то привлекало зверя — какая-то близкая добыча. Дважды Эдвард слышал чей-то вскрик, испуганные человеческие голоса, потом что-то с треском падало в темноте, и тигр яростно фыркал, как обозлившаяся кошка. Эдвард не мог заснуть. Едва рассвело, он встал и выглянул из дверей.

В синеве рассвета Эдвард разглядел поодаль, на пустыре, какое-то непонятное строение, бамбуковую клетку на высоких подпорках, похожую на большую голубятню. Эдвард долго всматривался, но ничего не мог понять. Он снова лёг и проспал до позднего утра.

— Господин контролёр! — постучался к нему утром высокий, добродушный на вид военный с длинными светлыми усами. — Разрешите представиться, господин контролёр!

Это был майор де Рюйт, начальник натальского гарнизона.

— Рад приветствовать нового человека! Вас не убили мои злодеи, господин контролёр?

— Какие злодеи?

— Да вот, заключённые. У них хороший сторож, — улыбнулся де Рюйт. Он показал Эдварду на странную клетку на пустыре, которую тот приметил на рассвете. — А это наша тюрьма!

Да, там были люди. Эдвард разглядел за жердями клетки тёмные лица малайцев.

— У наших арестантов по ночам хороший сторож, — сказал де Рюйт. — Днём их стережёт туземная стража, а ночью, когда стража уходит, на смену ей выходит из леса тигр. Мы уже все знаем этого тигра по голосу; малайцы называют его «мачанг-кати» — тигр-сторож. Один из злодеев пытался бежать, — наш полосатый сторож снёс ему голову.

— Что это за люди? — спросил Эдвард.

— Убийцы прежнего контролёра, — сказал де Рюйт.

— Ван-Клерена? Разве его убили? — отступил Эдвард.

— С неделю тому назад.

— Мне ничего не сказали в Паданге!.. Кто его убил?

Де Рюйт нахмурился.

— Убили-то, конечно, свои, — сказал де Рюйт. — Здешние малайцы не вытерпели. Жесток был контролёр и чересчур жаден. Но резидент хочет представить дело так, будто всё произошло из-за подстрекательства арабов.[31] Султан атьенский действительно часто мстит за отобранные земли, посылает оружие малайским охотникам. Резидент сам приедет допросить заключённых.

— Сам резидент? — Эдварду показалось, что его слуга Темал насторожился и как-то странно поглядел при этом, но ничего не сказал.

Толпа народа дожидалась Эдварда у бамбуковых, дверей его бенгало. Здесь были юноши и старики, тощие как жерди. Худые малайки в грубом джутовом тряпье протягивали к нему детей.

— Туван!.. Мы голодные, туван!.. Наши поля распахали под сахарный тростник, мы не собрали за эту весну и двух горстей риса!.. — плакали женщины. — Посмотри на наших детей!..

Старики с кровоточащими дёснами, с воспалёнными от лихорадки глазами теснились к ступенькам.

— Мы едим кору, туван, и древесные корни!.. Наши дети гибнут в лесу от ядовитых ягод!..

— Меня избили, туван!.. — худой, почти чёрный мальчик-подросток протиснулся вперёд. Лицо у него было в кровоподтёках, сломанная рука висела на верёвочной повязке. — Твои мандуры[32] избили меня, туван!

— Надо достать коня, Темал! — заторопился Эдвард. — Я завтра же поеду по участкам. Надо посмотреть, что здесь происходит.

Глава третья

КТО СИЛЬНЕЕ ТИГРА

— Крепко дерево и крепко железо!.. Хай-ла-а, хай-ла-а!

Сотня малайцев валила тропический лес на склоне холма. Они пели:

Хай-ла-а, хай-ла-а, кто крепче дерева?

Хай-ла-а, хай-ла-а, кто сильнее железа?

Тигр крепче дерева, тигр сильнее железа,

Тигр ломает ветви дерева и гнёт железо копья.

Хай-ла-а, хай-ла-а, кто сильнее тигра?

Буйвол силён, буйвол тяжёл.

У буйвола могучие рога, у буйвола крепкие копыта.

Хай-ла-а, хай-ла-а, кто сильнее буйвола?

Человек силён, человек хитёр!..

Он рубит лес, он куёт железо,

Он сгибает шею буйвола и заставляет его работать на себя.

Хай-ла-а, хай-ла-а, кто сильнее человека?

Оранг-бланда[33] силён, голландский туван,

Голландский начальник сильнее всех!..

Он сильнее буйвола, хитрее тигра,

Он сгибает шею человека и заставляет его работать на себя.

Топоры врубались в густой, путаный переплёт тропического леса; железо тупилось о твёрдые стволы, о жёсткие корни… Дерево крепко, но крепче железо…

Где не брал топор, там жгли. Иное столетнее дерево вставало на пути, опутанное лианами, затянутое воздушными корнями соседей, твёрдое как бронза. Тогда вырубали лес вокруг и дерево поджигали.

— Хай-ла-а, хай-ла-а, огонь сильнее дерева, — пели малайцы. — Хай-ла-а, хай-ла-а…

— Опять сломал топор, беглый дьявол!.. — Начальник участка нагнулся с седла и рванул сломанное топорище из руки крайнего малайца в синей головной повязке. — Поди туда! — Начальник указал на край участка.

Малаец пошёл туда, куда ему указали. Он слегка шатался; синева густой тенью лежала у него на лице, губы дрожали.

Тяжёлый приступ тропической лихорадки тряс человека.

На дальнем участке корчевали пни. Это была самая трудная работа, её давали в наказание. При выкорчёвывании деревьев люди работали среди развороченных глыб, в нагретых солнцем испарениях влажной почвы, в тучах мошкары.

Мандур Аслим бегал по разрытой земле между стволами. Скорее, скорее!.. Надо скорее очистить участок от поваленных деревьев; сегодня должен приехать из Наталя новый амтенар. Сегодня, как назло, человек двенадцать не вышли на работу: семерых трясла лихорадка, остальные с утра катались по земле, плача, как женщины, должно быть, накурились ночью опиума… А этот беглый Шакир… его и во время припадков заставляли работать. Он убежал с индиговых плантаций. Больше того, — он других подбивал к побегу. Он объяснял крестьянам, что индиго вредит их посевам, на десятки лет истощает почву; и крестьяне жгли посадки и уходили с плантаций. Его поймали и отправили в наказание на самые тяжёлые работы, в лес. Он и отсюда бежал и попался только потому, что заболел лихорадкой. Его взяли в бреду, он кусался, когда его вязали. У него были такие глаза!.. Аслим боялся беглого.

— Меня прислали к тебе, Аслим, — сказал Шакир.

Аслим отскочил и изо всей силы хватил по пню гибкой бамбуковой палкой.

— Злой дух тебя прислал!.. Берись вон за то дерево!

Восемь человек взялись за огромный поваленный тамаринд. Со скрипом дерево поднялось с земли. Сжав зубы, согнувшись, люди сделали первые четыре-пять шагов. Вдруг кто-то сдал впереди.

— А-ай!.. Спасайся!..

Дерево рухнуло. Четверо малайцев успели отскочить, остальные остались на земле, подмятые верхушкой.

— Поднимайте!.. Скорее!..

Сбежались люди, дерево приподняли. Трое остались лежать, один отполз.

— Это он, беглый! Шакир!.. Это из-за него, я видел!..

Аслим подбежал и палкой хватил Шакира по спине.

Малаец неловко сел и застонал, держась за голову.

— Не тронь его!.. Ты видишь, он больной!.. Не тронь его, Аслим! — заговорили все сразу, сходясь ближе.

— Это из-за него, из-за него!.. Он первый упустил, я видел! — Аслим колотил палкой по синей повязке Шакира. Кровь хлынула у того из носу. Его сильно придавило верхушкой, он ещё не совсем очнулся.

— Вставай! — крикнул Аслим.

Гибкая палка ещё раз опустилась на синюю повязку малайца. Он не вставал. Недобрые воспалённые глаза глядели на мандура; синяя тряпка, намотанная на голову, была только немногим темнее его посиневших губ.

— Он больной, ты видишь, он больной! Его нельзя было посылать на работу!.. — кричали малайцы.

Буланый конь выскочил из ближнего леса: кто-то приближался к участку крупной рысью.

— Это новый амтенар!.. Вставай, пёс, мне достанется из-за тебя!..

Аслим колотил и колотил по синей тряпке, не видя, что кровь хлещет у человека изо рта и из носу.

Всадник придержал своего буланого. Светлые волосы падали ему на лицо, шляпу давно сбило в лесу ветвями. Лесные колючки гроздьями налипли на куртку Эдварда, — уже много дней он скакал лесами, объезжая свой округ.

«Должно быть, в столице, в Батавии, не знают, что делается здесь, в глуши, — наивно думал Деккер. — На постройку дорог сгоняют насильно. На плантациях избивают до полусмерти. Под индиго и кофе распахивают не пятую часть, а больше половины рисовых и кукурузных посевов, целые кампонги голодают!..»

Эдвард носился из кампонга в кампонг, с участка на участок. Он старался исправить зло, восстановить справедливость.

— Что тут такое?.. За что бьёшь? — ещё издали крикнул Эдвард.

Аслим опустил палку.

Малайцы сошлись вокруг.

— Он больной, туван, он больной!.. — Все заговорили сразу.

Эдвард соскочил с коня.

— Больного надо отправить в госпиталь! — сказал Эдвард.

Шакир провёл рукой по лицу, размазывая кровь и грязь. Он глядел на Эдварда. В первый раз белый человек заступился за него!.. Глаза у Шакира прояснились. Он даже встал; казалось, приступ лихорадки отпускал его…

Малайцы сгрудились вокруг. С доверием и надеждой они смотрели на Эдварда. Значит, правда, что новый амтенар заступается за здешних людей?..

— В госпиталь?.. Малайца в госпиталь?.. — Аслим растерялся.

— Да, в Наталь, в госпиталь, на хорошей повозке. А ты, мандур, брось свою палку! — приказал Эдвард. — Не смей драться на участке! Если ещё хоть раз тронешь кого-нибудь палкой, я тебя прогоню и отдам под суд.

Эдвард поскакал дальше. Светлая открытая голова мелькала уже за дальней изгородью.

«Бросить палку?» — Аслим окончательно растерялся. Он пошёл к начальнику участка.

— Как мне быть, туван? Пойти под суд?.. Потерять звание мандура?.. Но и без палки тоже нельзя! Как мне быть, туван? — Аслим чуть не плакал.

Начальник улыбнулся.

— Мы с тобой знаем лучше, Аслим, — сказал начальник. — Работай по-старому.

Это был голландец, плотный, уверенный человек, с той особенной голландской кожей, которая даже в сильную жару остаётся молочно-бледной.

— Работай по-старому, — сказал начальник. — Такой контролёр удержится недолго. Он пойдёт под суд раньше, чем ты.

Глава четвертая

ДОПРОС С ПРИСТРАСТИЕМ

— Новый контролёр наводит новые порядки, — скоро сообщили резиденту Михельсу. — Он собирает туземцев даже в неслужебное время. Он разбирает их дела. Он выслушивает их жалобы.

— Собирает туземцев? Выслушивает их жалобы? Опасный человек! — вскипел генерал. — Это плохо кончится!

Свинцово-серая труба парового судна три недели спустя показалась у входа в крошечную натальскую бухту.

— «Вулкан»!.. «Вулкан» пришёл!..

На берегу началось смятение. Малайцы попрятались в свои хижины; китайские торговцы, побросав лотки, бежали укрыться по задам базара.

— Резидент едет!.. Большой туван едет!..

Старичок-казначей выбежал на свою веранду чистить синие форменные брюки. Худые стариковские ноги дрожали, выглядывая из коротких парусиновых штанов.

Но больше всех испугался Темал.

Он убежал в кухню и забился за ящики. Минуту спустя Эдвард заглянул в кухню и уже не увидел его. Темал исчез.

«Что такое?» — Эдвард посмотрел всюду, обыскал весь дом. Темала не было нигде.

— Вот чудеса! У меня слуга сбежал, — сказал Эдвард в окно старичку-казначею.

— Сбежал? Значит, вор! — коротко сказал старичок. Он спешил к берегу, спрятав в форменные брюки худые, искусанные мошкарой ноги.

Эдвард раскрыл саквояж. Деньги, пистолеты — всё было на месте.

«Нет, не вор! — подумал Эдвард. — Здесь что-то другое».

За посёлком спешно строились для торжественной встречи солдаты натальского гарнизона. Майор де Рюйт проскакал на серой лошади, махая рукой на скаку.

— Резидент едет!..

Эдвард тоже пошёл к берегу, короткой дорогой, через пустыри.

Тропический лес здесь подступал к самому посёлку, колючие кусты буйно разрослись по краю пустыря.

Задумавшись, Эдвард шёл мимо кустов. Он сжимал в руках папку с делами.

— Туван! — вдруг услышал он тихий голос неподалёку от себя. — Поди сюда, туван!..

Эдвард пошёл на голос и увидел в кустах на краю леса зелёную повязку, худые плечи и тёмное, как табачный лист, лицо своего слуги, Темала.

— Темал! — вскрикнул Эдвард. — Что такое? Почему ты прячешься, Темал?.

Слуга не поднимал головы из кустов.

— Судно! — тихонько сказал он. — Я испугался судна большого начальника, туван-бесара.

Темал сел в кустах и со страхом поглядел вокруг.

— Он помнит меня! — сказал малаец. — А у большого белого начальника длинные белые руки, он везде достанет меня.

— Что же ты сделал, Темал? — удивился Эдвард.

— Я ничего не сделал. Я только видел, — объяснил Темал. — Я был с моим туваном Ван-Клереном далеко в чужом кампонге. Какой плач поднялся по кампонгу, когда Ван-Клерен приехал!.. Мужчин ловили и вязали, у женщин выдёргивали серебряные бусы из волос. Я ещё не знал тогда, что всё это собирают для самого резидента, для большого туван-бесара. Скоро его судно с серой трубой показалось в устье реки. Мой туван велел мне идти с ним на судно к туван-бесару и нести за ним ящик очень тяжёлый. Мы спустились по лесенке в самое брюхо судна; мой туван пошёл в каюту к генералу, а меня оставил у дверей. На судне всё время пыхтела машина, снизу несло ужасным жаром; у меня кружилась голова. Я слышал, как туван-бесар громко кричал за дверью: он сердился за что-то на моего тувана. Потом они открыли, дверь и велели мне внести ящик. Ящик был очень тяжёлый; я споткнулся на пороге и уронил его. От ящика откололась дощечка, и рупии, серебряные рупии, посыпались на порог. Тут были и слитки, и старинные монеты, и бусы, которые малайские женщины вплетают в волосы. Я бросился собирать их, но Ван-Клерен закричал и велел мне убираться, а генерал сшиб меня и ударил ногой в поясницу. Я не помню, как я уполз оттуда, только знаю, что генерал мне теперь не простит: я видел то, чего не надо было видеть. Где бы я ни был, он до меня доберётся.

— Может быть, он забыл твоё лицо, Темал, — сказал Эдвард.

Но Темал покачал головой.

— Генерал всё помнит, — сказал Темал. — Он всё помнит и никому не прощает. Он и тебе не простит, туван.

— Чего же?

— Того, что ты заступаешься за здешних людей. Того, что не собираешь для него денег. Берегись туван-бесара: он тебе отомстит.

И Темал снова лёг в кусты. Он тихонько махнул рукой на прощание Эдварду и пополз к лесу.

Тяжёлое чувство, похожее на предчувствие недоброго, сжало сердце Эдварда. Но надо было идти встречать генерала. Он поспешил к берегу.

Все чиновники собрались на камнях, у самой воды. Генерал сошёл на берег, сумрачный и недовольный. Он хмуро осмотрел Эдварда, его серые панталоны в обтяжку, растрепавшиеся волосы и толстую папку с делами.

— Как у вас, господин контролёр, обстоит дело с денежной отчётностью? — спросил генерал.

Эдвард смутился. Все денежные дела он доверил старичку-казначею. В горячке первых месяцев работы Эдварду некогда было думать о деньгах.

— Кажется, всё благополучно, экселлентье, — неуверенно ответил Эдвард.

Генерал неожиданно пришёл в хорошее настроение от этого ответа. Он подозвал к себе старичка-казначея и долго с ним говорил.

— Теперь займёмся нашими злодеями, — сказал генерал. — Я сам их допрошу.

Все расположились на большой террасе правительственного бенгало. Генерал велел привести заключённых.

Первым ввели малайца в полосатой повязке.

— Си-Памага, главный злодей! — объяснил де Рюйт. — Лучший охотник на Суматре. Без промаху бьёт из лука, из карабина, из сумпитана. На тигра один ходил.

— Говори, Си-Памага! — сказал генерал Михельс. — Ты подстрелил Ван-Клерена?

Малаец ступил вперёд:

— Да, туван.

— У тебя были сообщники?

— Были, туван.

Генерал приподнялся. Он не ждал такого скорого признания.

— Кто они? Называй!

— Весь кампонг, туван.

— Кто зачинщики? Говори!

— Амтенар шёл против нашего закона, туван. Он забирал наш рис, угонял наших буйволов, уводил наших сыновей и братьев. Он оставлял стариков без опоры, детей без родителей. Люди жевали корни и листья в лесу, а он забирал всю кукурузу с наших полей. Он пошёл против нашего закона, туван, и весь кампонг решил: этого амтенара надо убить.

— Кто ещё был в заговоре с вами?

— Никого не было, туван.

— Врёшь, малаец! — сказал генерал и сел. Лицо у него налилось кровью.

— Ты врёшь, малаец! — ещё раз сказал генерал. — У вас были гости из Атьена, от самого султана. У вас был большой заговор против всех туванов. В одном вашем кампонге мы нашли двадцать пять английских двустволок. Откуда они у вас?

— Когда соседи в прошлом году шли войной на наши кампонги, у них были английские ружья. Мы отобрали у них…

— Врёшь, малаец! Кто приезжал к вам этой весной? Кто привозил оружие? Отвечай!

Малаец молчал, наклонив крутой тёмный лоб.

— Сейчас ответишь! — сказал генерал.

Он кивнул туземной страже, и Си-Памагу бросили на пол.

Один из стражников сорвал с него грязную белую кабайю.[34] Четыре лиловых рубца, расположенных полукругом, — четыре когтя, страшный след тигровой лапы, — были отпечатаны на тёмной худой спине.

Генерал воспросительно поднял брови.

— В прошлом году, помните, экселлентье? — тихонько подсказал де Рюйт. — Вы просили прислать вам целую тигровую шкуру, обязательно целую, без следов от копий и стрел. Мы послали тогда на охоту Си-Памагу, лучшего стрелка. Он уложил тигра одним выстрелом в ухо; шкура получилась отличная, без единой дыры. Издыхая, тигр тронул его лапой…

— Да, да! — генерал вспомнил. — Туземцы ходят на тигра целой деревней и очень портят шкуру. Да, а та была прекрасная, без пятна, без дырочки, полосатая и пышная. — Генерал радостно закивал головой, вспоминая. — Так это и есть тот самый охотник?.. Дать ему палок! — приказал генерал.

Бамбуковые палки стражников качнулись в воздухе и точно застыли на секунду, не решаясь опуститься на рубцы. Новый контролёр, мальчишка Деккер, сразу побледнел. Даже у де Рюйта, военного человека, дрогнули пышные усы. Генерал посмотрел на лица сидящих за столом.

— Бейте по пяткам, — сказал генерал.

Де Рюйт одобрительно кивнул головой.

— Ноги надо перевязать! — подсказал адъютант генерала.

Малайцу плотно обкрутили ноги тонкой верёвкой до самых лодыжек. Он лежал неподвижно, как кокон в шёлковых путах.

— Двадцать пять палок! — сказал генерал.

Палки со свистом легли на пятки малайца.

— Скажешь? — крикнул генерал. — От кого приезжали к тебе люди в марте этого года? От Ян-Си-Пертуанга?

Стон вырвался из закушенных губ Си-Памаги.

— Да, от Ян-Си-Пертуанга, — сам продиктовал генерал ответ секретарю. — Пишите, менгер Ван-Краген!

Эдварду казалось, что стены правительственного бенгало шатаются и готовы рухнуть.

— Что они привезли в кампонг?

Снова стон.

— Огнестрельное оружие, — продиктовал генерал.

Секретарь Ван-Краген послушно записывал. Адъютант генерала улыбался, ко всему привычный.

— От кого? От атьенского султана, — уже без задержки громко диктовал генерал. — Они обещали нам помощь султана, если мы нападём на оранг-бланда и прогоним из нашей страны…

Так было удобнее генералу: свалить убийство Ван-Клерена на подстрекательство «проклятых арабов». Не писать же в центр, в Батавию, что убийство произошло из-за неосмотрительных действий самого чиновника, — из-за плетей и пыток, о которых не знали даже в Совете Индии; из-за жестоких поборов, от которых богатела не только казна.

— Довольно. Развязать его! — распорядился генерал. Си-Памагу развязали, но он не смог подняться. Он отполз на коленях в угол.

— Приведите следующего! — велел адъютант.

Привели следующего. Вся сцена повторилась, только на этот раз всё прошло быстрее. Генерал торопился.

Допрос был окончен.

— Уведите их! — махнул страже генерал.

Тут странный, хриплый, точно перебитый прикладом р голос раздался в углу.

— Мата-нингу!.. — сказал голос.

Все посмотрели в угол. Си-Памага на коленях выполз на середину комнаты.

— Мата-нингу, — повторил он.

«Мата-нингу» на языке малайцев значит: «чёрное дело» — насилие над безоружным, неблагородный приём, к которому честный воин не должен прибегать ни в войне, ни в ссоре.

Малаец улыбался жестокой, непрощающей улыбкой.

— Уберите его! — отмахнулся генерал.

Оставалась пустая формальность. Адъютант с той же безоблачной улыбкой протянул Эдварду протокол допроса для подписи.

— Я не подпишу, — сказал Эдвард.

Генерал разговаривал с де Рюйтом. Он обернулся.

— Я не подпишу протокола, — побледнев, твёрдо повторил Эдвард. — Допрос малайцев чинился с пристрастием.

Генерал дёрнул шеей и засопел.

— Менгер Деккер, если у вас есть особое мнение… — начал генерал и вдруг остановился. Должно быть, ему не понравились лица малайцев из стражи, стоявшей у дверей.

— Обсудим потом! — резко сказал генерал.

На следующий день Михельс заторопился домой. «Вулкан» снова запыхтел машиной в крошечной натальской бухте.

«Вулкана» знали по всему западному берегу Суматры, — это было единственное паровое судно в Верхнем Паданге.

Когда генерал поднимался на нём вглубь страны по большим рекам западной Суматры, от одного вида свинцово-серой трубы «Вулкана» малайцы бежали из прибрежных кампонгов в леса.

Генерал заторопился.

— Мне надо спешить, — сказал он. — Мои дорогие детки! Нельзя оставлять их надолго одних! Все были больны, когда я уезжал. Корнелиус разбил клюв о камень, Паулина перестала гулять, Маргарита что-то грустит, ничего не клюёт…

— У вас большая семья, экселлентье? — не поняв, спросил старичок-казначей.

— Это индюки, — строго ответил генерал. — Индийскую птицу воспитываю.

Перед самым отъездом генерал подобрел: ему принесли в подарок двух индюшат редкой сине-бронзовой породы.

— Таких у меня ещё нет! — обрадовался Михельс. — Устройте их в моей каюте!

Наверху, на голой палубе, свалили Си-Памагу и троих его товарищей. Их везли в Паданг на том же судне.

— Дайте им воды, корму!.. Как бы они не погибли! — беспокоился генерал.

— Кто? Малайцы? — спросил старичок.

— Нет, цыплята!.. Индюшата!.. Они не любят качки, — объяснил генерал.

— Что касается вас… — Михельс повернулся к Эдварду. — Менгер Деккер…

Гримаса передёрнула широкое красное лицо резидента:

— Вам, менгер Деккер, я пришлю письменное отношение.

Глава пятая

ЭТО ХУЖЕ, ЧЕМ ВОЙНА

Майор де Рюйт отдыхал у себя в бенгало, на походной кровати.

— Никого не пускать! — приказал майор ординарцу.

Он только за сутки до того вернулся из дальней поездки.

Пришлось разнести посёлок и повесить десяток малайцев: на участке убили двоих миссионеров.

А теперь есть сведения: неспокойно в Танабату, — баттаки[35] взбунтовались. Перерезали старшин, поставленных властями, и сожгли посевы какаовых деревьев.

Да, дома, в Голландии, не знают, как оно здесь достаётся, коричневое золото, голландское какао, лучшее в мире.

Форты по всему берегу, контингенты войск почти в каждом прибрежном населённом пункте, военные экспедиции вглубь острова. Суматранские малайцы упрямее всех других малайцев Архипелага, с ними невозможно сладить.

Уж куда умнее были англичане: обменяли с голландским королём свою часть Суматры на Малакку и Сингапур.

Майор тёр ногу; она отчаянно ныла от переправ вброд, от ночёвок на болотах. Десятки миль по лесам, отравленная вода, змеи, непроходимые топи…

— Это хуже, чем война!..

Майор растёр больную ногу, закурил трубку.

— Больше никуда не поеду! — решил майор.

— Почта! — сунулся в дверь ординарец.

— Положи на стол!..

Де Рюйт, не читая, отодвинул пакеты. Почта из Паданга!.. Вот тот большой серый пакет с сургучной печатью, с надписью «секретно», конечно, от резидента.

Майор поморщился. Только бы больше никуда не гоняли!.. Он раскурил погасшую было трубку.

— Дорогой майор!.. — Кто-то стучался в дверь, выходящую на веранду.

— Иоганн, я сказал тебе: никого не пускать!

— Дорогой майор, я так счастлив! — Эдвард Деккер, младший контролёр, не слушая ординарца, ворвался в комнату. — Я так счастлив, дорогой майор!..

Де Рюйт отложил трубку.

— Чем же вы так счастливы, мой юный менгер? Вы женитесь?

— Нет, нет, майор!.. Я еду к баттакам!

— К баттакам? — Майор де Рюйт даже сел на постели. — Вы? — Он собрал разлетевшийся из трубки табак. — Что вы там будете делать?

— Успокаивать их. Смотрите!

Эдвард протянул листок.

— С последней почтой получил из Паданга!

— Письменное отношение от самого резидента?.. — Де Рюйт поднял брови.

«Младшему правительственному контролёру Деккеру предписываю в трёхдневный срок выехать в Танабату для мирного устранения недовольства среди баттайских племён…»

— К баттакам? Без охраны! Без войска?.. Резидент сошёл с ума!

— Нет, майор! Наконец-то!.. Я так рад!.. Наконец-то резидент понял!.. Вместо пушек понести жителям гор слово убеждения. Вместо вооружённых солдат — дружбу и мир!..

— Дружбу и мир?.. От резидента? Баттакам? — Де Рюйт с сожалением посмотрел на Эдварда.

«Я хотел бы быть так же молод, как ты, младший контролёр, — подумал майор. — И так же верить в людей».

— Я так счастлив, дорогой майор!.. Я много лет мечтал о такой поездке!

— А что вы берёте с собой?

— Вот! — Эдвард вынул книгу.

— Малайский словарь?.. Возьмите лучше пистолеты!

— Нет, нет, майор, я еду без оружия!.. Я так счастлив!

Эдвард уже убегал.

— Погодите, менгер Деккер, погодите!..

Майор, прихрамывая, выбежал за ним на веранду.

— Да, майор?

— Возьмите у меня десяток туземных егерей. Честный, проверенный народ, отличные стрелки! С ними все дела пойдут куда скорее.

— Нет, нет, не надо!

Эдвард исчез.

Де Рюйт вернулся к своей кровати, вздохнул, покачал головой, потёр ногу.

— Посмотрим почту. Что же пишет резидент?

Майор взял серый пакет с надписью «секретно».

Значит, это не Танабату, раз туда посылают Деккера «для мирного устранения недовольства». Хорошо, хорошо… Куда же посылают меня и моих солдат?

Де Рюйт сорвал печать, вскрыл пакет и начал читать.

— Что за дьявольщина?! Всё-таки приказано ехать к баттакам. Неужели западня?

Лицо майора выразило изумление и досаду, изумление ещё в большей мере, чем досаду.

Глава шестая

НОЧЬ В ПАДАНГЕ

Эдвард два дня бродил по посёлку. Он искал проводника. «В Танабату?.. К баттакам?..» — Малайцы трясли головами. «Сам злой дух не проберётся к баттакам. Они сорвали мосты с рек на много палей[36] кругом. Закидали все тропинки, отравили колодцы… Нет, нет!.. Ты не найдёшь, туван, и пяти человек в посёлке, которые знают дорогу в Танабату. Ты не найдёшь и одного, который знает и поведёт».

Ночью Эдвард плохо спал. Лодка, гребцы — всё было готово. Где взять проводника?

Незадолго до рассвета он услышал, что кто-то царапается под дверью. Эдвард встал, открыл дверь и увидел, что какой-то малаец лежит у его порога.

— Кто ты? Что тебе надо? — спросил Эдвард.

Малаец поднял голову.

— Ты ищешь проводника, туван?.. — сказал малаец.

— Шакир?.. — Эдвард узнал того самого человека, которого он видел больным на лесных работах и отправил в госпиталь.

— Да, это я, туван. Мне сказали, что ты ищешь проводника, и я убежал из госпиталя, чтобы помочь тебе.

— Ты знаешь человека, который может указать мне дорогу в страну Батта?..

— Я сам знаю каждую тропинку в их стране, туван, — сказал малаец. — Ведь я родом из племени менангов,[37] а менанги и баттаки — двоюродные братья.

— Ты сам меня поведёшь? — обрадовался Эдвард. — Какая удача! Гребцы и лодка — всё давно готово. Мы можем отплыть хоть завтра. Ты меня выручаешь, Шакир!

Малаец улыбнулся.

— Ты меня выручил, туван, — ответил он, — как же мне теперь не выручить тебя?

* * *

Четверо суток большая тупоносая лодка контролёра Деккера поднималась вверх по мутной порожистой лесной реке.

Идти вверх было трудно: мешали большие камни, водовороты и мели, часто сносило.

Непроходимый лес, дремучий и топкий, тянулся по обоим берегам.

На пятый день плоскодонка Деккера пристала к берегу у мирного кампонга. Шакир именем правительственного контролёра потребовал в кампонге лошадей.

Гребцы остались ждать на берегу. Эдвард и Шакир пустились вглубь леса.

Ни одна тропинка не ведёт к стране Батта от берегов реки. Ни один миссионер не вернулся живым из баттайских лесов. Из кампонга в кампонг воин-баттак бредёт в обход, чтобы не вытоптать прямой дороги. Он убьёт собственного сына, если тот расскажет чужестранцу, в какой стороне лежит ближайшее селение. Даже торгует баттак, не встречаясь со своим купцом лицом к лицу. К торговому пункту он идёт то пешком, то верхом, то на лодке, чтобы не оставить следов. Раз в год он приносит в устье реки свой товар: чёрный дикорастущий перец, шкуры, драгоценную камфору. Араба с обменным товаром баттакский охотник не подпустит ближе, чем на выстрел из лука. Баттак сложит свой товар на землю в условленном месте и уйдёт далеко в кустарник. Если он найдёт на том же месте несколько часов спустя достаточно соли, ножей, опиума, то отпустит купца с миром. Если же араб положил слишком мало, его товар останется нетронутым, зато искусно выточенная стрела настигнет купца, когда он повернёт домой.

Когда-то индийцы владели островом. На смену индийцам пришли арабы. Баттаки уходили всё глубже в горы, — от чужеземцев они видели только дурное. Арабы насильно навязывали им свою веру, убивали их скот. Португальцы разоряли поля, уводили людей для продажи. Последними пришли голландцы.

Ядра европейских пушек догнали баттаков на самых дальних склонах гор. В конце тридцатых годов, года за два до того, как Эдвард приехал контролёром в Наталь, большинство баттайских кампонгов сдалось на милость голландцев. Но и сдавшись, они всё время были «в брожении», как выражался резидент: то отдавали свой рис и работали на полях у голландцев, то жгли какаовые посадки и бунтовали.

Первый день пути был нелёгок. Тропический лес накрыл Эдварда тёмным путаным сводом. Сначала их вела тропа, потом тропа заглохла, и они ехали дальше уже без дороги, сплошным лесом. В лесу было полутемно, пахло тучным гниением трав и сыростью; они почти не видели солнца. Красные стволы аренговой пальмы вставали из перистых зарослей папоротника; ползучий ротанг перекидывал перед самым лицом свой зелёный стебель, гибкий и твёрдый, как пружина. Шакир вынул паранг, большой малайский нож, и стал им пробивать дорогу. Пришлось спешиться и вести коней на поводу. Кони спотыкались о поваленные стволы огромных деревьев, заросших лишайником, заваленных буреломом.

Москиты с неотступным звоном роились над путниками, не давая вздохнуть.

До самого вечера продирались они, пугая обезьян и птиц, сквозь колючие сплетения лесных зарослей и, наконец, вышли на открытое место, поросшее высокой аланговой травой.

Здесь они снова увидели небо. Оно было покрыто тучами.

Они снова сели на коней. Высокая трава доходила до самого седла, колючие головки аланга больно хлестали Эдварда по коленям. Ушастый заяц удирал в траве, оставляя за собой дорожку. Вдруг хлынул тяжёлый тропический ливень. Вода обрушилась на них, как из опрокинутого ушата. Опять стало темно. Ручьи зажурчали по прогалинам, под высокой травой. Путники продолжали подвигаться вперёд, не видя ничего в полутьме ливня, не зная, куда ступает нога коня. Кони вдруг заскользили по глинистому спуску.

— Шакир, уверен ли ты, что знаешь дорогу? — крикнул Эдвард.

— Знаю, — ответил Шакир.

Эдвард вынул часы из намокшего кармана. Было начало шестого, — до захода солнца оставалось немного времени.

Они снова ехали в гору. Дождь хлестал, темнота была полная.

Шакир остановил коня, постоял, втянул в себя воздух, прислушался.

— Паданги близко! — сказал Шакир.

Они поехали дальше, всё в гору и в гору. Ничего, что говорило бы о близости жилья.

Эдвард качался в седле, как пьяный; у него устала спина от напряжения почти целого дня верховой езды.

Они плутали дальше и дальше в путанице леса, в совершенной темноте. Ночные звери уже просыпались в этом лесу, полном опасностей.

— Хо! — вдруг вскрикнул Шакир. — Вот он!..

— Кто? — невольно вдрогнул Эдвард.

— Паданг!.. Слезай с коня, туван! Приехали.

Высокий и острый бамбуковый шест впился в темноте в плечо Шакиру и указал ему путь. Вокруг всего паданга были вбиты в землю такие шесты, обструганные на конце и наклонённые остриями вперёд, чтобы защитить посевы от диких слонов.

Шакир спрыгнул на землю и провёл обоих коней за загородку.

Эдвард чиркнул серной спичкой. Какие-то низенькие тени метнулись от огня в темноту.

— Кто тут? — крикнул Эдвард. Никто не ответил.

Зажигая спички одну за другой, Эдвард разглядел большое дерево посреди огороженного паданга и на нём подвешенное метрах в четырёх над землёй жилище — плетёный домик из бамбука и ротанга. Здесь можно было без опасений провести ночь.

— А кони? — спросил Эдвард.

— Кони перестоят здесь, — Шакир показал на пустую загородку для скота.

Людей в паданге не было. Стоял февраль; зимняя кукуруза ещё только наливалась.

Сейчас горячая пора была внизу, на заливных рисовых полях у реки.

Шакир попросил у Эдварда огня, зажёг сухую ветку и, помахав ею, осветил паданг до краёв.

Кто-то шевелился в ветвях у загородки.

— Кто там? — крикнул Эдвард.

Ему опять никто не ответил.

Из плетёного дома свисала верёвка. Шакир полез первым, и навстречу ему по стволу с визгом и хохотом скатилось несколько маленьких юрких тел и пропало в потёмках.

— Мартышки! — брезгливо сказал Шакир.

Лесные мартышки, не дождавшись, когда созреет кукуруза, пировали весь день на паданге. Обычно их отгоняли, развешивая на шестах вдоль посевов тряпки, смоченные в лошадиной моче. Мартышки, почуяв запах, издалека обходили поля. Но за последние сутки ливнем смыло и разметало все тряпки, и мартышки хозяйничали среди недозрелых початков.

В домике Эдвард и Шакир нашли и солому на полу, и связку запасных верёвок, и светильню. Над светильней в углу было даже зеркальце: крошечный осколок, вмазанный глиной в стену.

Шакир зажёг светильню. В углу, над очагом, с бледным недозрелым початком кукурузы, зажатым в кулачке, дремала мартышка, перевесившись через железные прутья для копчения мяса. Шакир потряс обезьянку за ухо; она открыла глаза, забавно потянулась, как человек, потом вдруг испуганно прыгнула через всю хижину и молниеносно скатилась вниз, цепляясь хвостом за ствол.

Шакир сварил кофе, как варят малайцы, — целыми зёрнами, с солью.

Путники легли на солому, потушили свет; и тут над ними зазвенели москиты, пробравшиеся сквозь дырявые стены.

Эдвард долго не мог уснуть. Он ворочался и давил москитов на лице и шее.

Кони внизу стояли неспокойно, фыркали: их кусали злые ночные мухи.

Наутро Эдвард посмотрел на себя в осколок зеркала, вмазанный в стену: лицо у него распухло, на лбу и щеках были кровяные пятна, — это всю ночь он размазывал по лицу собственную кровь, хлопая ладонью москитов. Глаза глядели устало от бессонной ночи.

— Надо ехать дальше, — сказал Эдвард.

Они снова сели на коней.

Трое суток ехали они, пробираясь лесом, топью и буреломом вглубь страны. Наконец, на четвёртое утро увидели рыжие и серые склоны безлесных гор. По ту сторону невысокой горной гряды была область Танабату, первые немирные кампонги.

Сыпучий камень лежал по склону. Больше двух часов карабкались они, пробираясь к седловине между двумя горами, по которой можно было перевалить на ту сторону.

Глубокая долина открылась перед ними за перевалом. Террасы рисовых полей огромными ступеньками, залитыми водою, спускались по склонам гор. Края полей были приподняты и укреплены камнями, — работа многих поколений. Кое-где воду уже отвели, и зреющий рис золотился на солнце. Западный пологий склон был оголён и тёмен — должно быть, там и были какаовые посадки, сожжённые баттаками. Дальше теснились горы с каменистыми скатами и горы, чёрные от зарослей. На дне котловины небольшое круглое озеро, как светлый глаз, смотрело в небо. На вершине невысокого холма за зелёным колючим частоколом торчали острые коньки крыш.

Шакир придержал коня.

— Танабату! — сказал он.

Глава седьмая

ЛЮДИ ПЛЕМЕНИ БАТТА

Воин, вырезанный из дерева, с оскаленными чёрными зубами, с распущенными по ветру человеческими волосами, сторожил вход в кампонг. Он держал в руках два криса — коротких кинжала, остриями обращённых на запад. Оттуда, с запада, приходила опасность, оранг-пути, белые люди, с волосами светлыми, как кукурузная солома, с железными палками, которые плюются огнём и смертью. Оранг-пути забирали рис, угоняли буйволов, убивали мужчин. От них надо было уберечь кампонг.

Волчьи ямы, прикрытые травою, изрыли склон холма. Островерхие крыши, похожие на опрокинутые лодки с загнутыми носами, спрятались за двойной колючей стеною. Высеченная из дерева фигура с кинжалами, оскалив чёрные зубы, сторожила вход.

На сторожевой вышке сидел охотник — самый зоркий охотник — и смотрел на запад.

В разных концах поднимался по кампонгу гулкий и частый стук: это толкли в ступках дневную порцию риса. Ни мужчины, ни женщины не ушли сегодня на горные поля. Женщины ещё на рассвете принесли воду из ключа.

На очагах, сложенных из земли и камней, старухи ворочали глиняными горшками; в горшках закипали толчёный рис и сладкие листья самбела[38] для полуденной еды. Дети с утра получили по горсти сухого варёного риса, взрослые до полудня не ели ничего. У мужчин был крепкий табак; они курили табак или жевали листья гамбира.[39] Вокруг хижин бродили голодные псы.

У высокой, построенной в три этажа хижины согнулся дукун — старый знахарь — над своим варевом. Дукун кипятил яд для стрел. Мужчины готовились к нападению.

Ещё накануне дукун уходил в горы, взяв с собою только одного помощника. На склонах гор, на северной стороне, он разыскал низкий ползучий кустарник с беловатыми, точно мыльными листьями — хетик. Старик нарезал корней хетика и принёс их в кампонг. Он соскрёб с корней зеленовато-белую наружную оболочку, мелко искрошил её и положил в глиняный горшок, полный воды. С рассвета кипел горшок на огне; старый дукун ходил вокруг него и бормотал свои непонятные слова. Он подбрасывал в огонь то пучок травы, то высушенный буйволов глаз. Потом он снял горшок с огня и перелил жидкость в медную чашу. Едкий пар поднялся над чашей. Старик взял целый, неразрезанный стручок спелого перца, раскроил его ножом и вынул зёрнышко из середины. Он бросил зерно в чашу; жидкость зашипела, и зерно кругами заходило по её поверхности. Дукун подождал, когда зерно остановится в центре, и бросил второе. Круги от второго были меньше. Третье зерно, чуть поколебавшись на поверхности, быстро остановилось в центре чаши.

Яд был готов.

Мужчины обступили знахаря. Но он отвёл их движением руки. Ему надо было ещё проверить своё варево. Он взял длинную иглу и обмакнул её в яд. Худой остроухий пёс копался в отбросах у соседней хижины. Старик подозвал его. Пёс подошёл, виляя хвостом; знахарь ткнул его иглой в шею. Пёс отбежал, обиженный; с полминуты он был спокоен, потом на животном дыбом встала шерсть, поникла голова, затряслись ноги. Пёс часто задышал, завертелся кругами на одном месте. Пена выступила у него на губах, он упал. Дукун терпеливо ждал.

Когда последняя судорога перебрала опавшие бока собаки, старик удовлетворённо качнул головой. Он знал свою аптеку.

Это был яд хетика, самый сильный из растительных ядов Суматры, равный по действию только яду сока анчара, ядовитого дерева Явы. От яда хетика, попавшего в кровь, собака умирает за восемнадцать минут, обезьяна — за семь, мышь — за десять, буйвол — за два с половиной часа, человек — за час.

Мужчины столпились вокруг чаши. Старик брал у каждого пучок стрел, осторожно обмакивал, стряхивал лишние капли и отдавал стрелы воину.

Эдвард и Шакир приближались к кампонгу.

Теперь кампонг был над ними, а они — внизу, в травяном ущелье, скрытые густым, алангом почти по гривы лошадей. Стена кампонга возвышалась над крутым скатом холма, — неприступная зелёная ограда из двойного ряда высоких бамбуковых жердей, перевитых колючими растениями. За стеной был глубокий ров, утыканный по дну острыми кольями, а за рвом — вторая стена, ещё более колючая и высокая. Только в одном месте сквозь обе стены был пробит узкий вход; через него из кампонга выдвигали два толстых бревна и по брёвнам переходили через ров.

— Осторожно, туван! — сказал Шакир.

Конь Эдварда едва не провалился ногой в волчью яму, прикрытую травой. Эдвард соскочил и осмотрел яму; на дне торчали острые колышки. Довольно было бы одному такому колышку вонзиться в ногу коня, чтобы конь охромел.

— Осторожно, туван! — повторил Шакир.

Он тоже спешился, и оба повели коней на поводу. На сторожевой вышке кампонга стоял дозорный. Он смотрел в другую сторону. Враг должен был прийти с запада.

В одном месте из-за домов деревни в чистое небо поднимался дым. Должно быть, там жгли костёр.

Фррр!.. Лошадь у Шакира вдруг заржала; она почуяла жильё.

— Оо-хо-о-о!.. Оранг-пути-и!.. О-о-о!..

Их увидели.

У Шакира оскалились зубы, потемнели глаза. Он пригнулся к траве.

— Нас заметили, туван!..

— Оо-хо-о-о!.. Оранг-пути!..

Дозорный на вышке махал копьём, к нему сбегались вооружённые мужчины. Десяток копий встал над стеной, засвистели первые стрелы.

Шакир остановился и поднял руки, показывая, что у него нет оружия. Потом лбом коснулся земли, сложил ладонь к ладони и медленным жестом вытянул обе руки вперёд. Это была «сумба», мирное приветствие.

На крыше зашумели. Из кучки мужчин вышел вперёд один, с белой каймой на короткой косматой безрукавке воина.

— Пришли с миром! — крикнул Шакир на языке батта.

Воин в безрукавке взмахнул рукой.

— Кто послал? — спросил воин.

— Туван-бесар! — крикнул Шакир.

— Туван-бесар! — зашумели на крыше. — Туван-бесар прислал людей для разговора.

— Обман? Хитрость? — спросил старший воин, памусук.

— Правда! — крикнул Шакир. — Я, Шакир, сын Ямала, из племени менангов, говорю тебе: за нами нет других оранг-пути! Мы одни, и у нас нет оружия.

— Менанги и батта — двоюродные братья, — сказал памусук.

— Менанги и батта — двоюродные братья, — подтвердил Шакир.

— Если брат изменит брату, он заплатит кровью! — крикнул памусук.

— Кровью своей и своих детей, — подтвердил Шакир.

Памусук поднял руку.

— Подойдите ближе! — сказал памусук.

Несколько воинов выскочило из низкого прореза в стене. Из прореза выдвинули брёвна, положили их через ров. Эдвард увидел близко суровые лица баттаков, расписанные красными полосами. Эдварда с Шакиром провели по брёвнам. Фигура из чёрного дерева, ощерив настоящие человеческие зубы, по-прежнему сторожила вход. Баттаки обступили их; у всех были короткие остроотточенные крисы, у многих было по два. Люди толпились вокруг, шумно дышали от ненависти. Старший воин, памусук, сдерживал своих воинов. Он взмахнул рукой, и Эдвард с Шакиром прошли между двух рядов крисов, установленных остриями в их сторону. Их вели вперёд по широкой единственной улице кампонга. Крики, вой, мычанье буйволов, запах дыма, навоза, смолы оглушили Эдварда. Внизу, в загородках, теснились буйволы, свиньи. Наверху, выше человеческого роста, висели над загородками плетёные дома баттаков. Гулкий звон ступок затихал в домах: женщины выбегали смотреть на белого. Эдварда с Шакиром вели к одной хижине, более высокой, чем другие, построенной на толстых брёвнах, и длинной, как сарай, с буйволовыми рогами, укреплёнными над входом. Это был соппо — дом для собраний и празднеств.

С посланцами резидента обращались не то как с пленными, не то как с подозрительными гостями. Памусук поднялся вместе с ними в соппо и молча указал на крытую боковую галерею в большой хижине, пересечённой внутренними столбами.

— Спроси, когда он соберёт людей для разговора, — сказал Шакиру Эдвард.

Шакир тихо переговорил с памусуком. Эдвард понял только одно слово: «палавер». На всех малайских наречиях это слово, усвоенное от давних пришлых гостей, португальцев, обозначает совещание, публичный разговор.

— Он ещё не хочет собирать людей на палавер, — сказал Шакир.

Памусук, должно быть, хотел подготовиться. Шакира с Эдвардом оставили в соппо. За перегородкой из гладких тёсаных столбов Эдвард разглядел большое внутреннее темноватое помещение. На полу блестели медные тарелки и трубы гамеланга — праздничного оркестра. Оружие висело по стенам, древние чёрные барабаны, связки полых бамбуковых трубок. На некоторых были вычерчены письмена — это висели по стенам старинные баттайские рукописи на древнем языке, целые книги, написанные кончиком криса на стенках прочной бамбуковой трубки или на тонком белом листочке древесной коры. В соппо пахло сушёным табаком и душистой смолою.

Эдвард сел, утомлённый. Он хотел собрать мысли, подумать, чтo он скажет на собрании всего кампонга.

«Люди племени Батта! Белые не хотят вам зла! Сажайте табак и кофе, — и белые повезут вам хлеб и рис.

Не трубите в рог войны, не учите своих детей ненависти к оранг-пути… Белый туван-бесар, большой начальник, хочет мира и дружбы с вами…»

Кто-то почти бесшумно и ловко, как рысь, взобрался по угловому столбу и прижал нос к жердям переборки.

Это был старик, седой и почти голый.

Эдварда рассматривали, как белую лисицу или как обезьянку редкой породы.

Весь день Эдвард ждал, что за ним придут и памусук откроет палавер. Но никто не приходил.

К вечеру им принесли большую чашку риса с перцем и зелёной приправой. Потом в кампонге зажглись огни. Семьи шумели вокруг костров, резво бегали дети, перекликались воины.

Эдвард видел издали тёмные лица, освещённые огнём. У баттаков были прямые и чёрные, как у всех малайцев, волосы, небольшие широкие носы и свирепые, развёрнутые ноздри. У мужчин, расписанных к бою, красные полосы пересекали лоб и собирались в звёзды вокруг глаз. Люди племени Батта были светлее, стройнее и выше, чем малайцы приморской полосы.

Костры горели до поздней ночи.

Воины уснули у костров, не складывая на землю ни сумпитанов, ни копий.

Эдвард, наконец, уснул, накрывшись плащом. Шакир тоже задремал, уткнувшись лицом в сноп соломы.

Ночь уже серела, когда Шакир вдруг подполз к Эдварду. Шакира трясла лихорадка.

— Ты видишь, туван?.. Погляди, туван, ты видишь?..

Эдвард сел, с трудом пересилив сон, и осмотрелся.

Что это? Ночь или рассвет?.. Небо бледнело над тёмной котловиной, и по краям гор, различимые с трудом, проступали полосы горных террас. Тёмная лавина выползала из седловины между двумя горами, свёртываясь змеёй, заворачивая вниз, соскальзывая с террасы на террасу.

Первый понял Шакир.

— Это войско!.. Солдаты! Туван-бесар!..

Шакир сполз вниз по столбу и увлёк за собой Эдварда:

— Бежим, туван!.. Нас сочтут изменниками.

— Что ты, Шакир! Не может быть, чтобы…

— Молчи, туван!

Шакир потащил Эдварда мимо костров, мимо спящих людей и сонной стражи.

— Они подумают, что это мы вызвали войско… Бежим скорее, туван!

Брызнуло солнце, и тёмная лавина на склоне горы стала отчётливой, понятной: султаны, кивера, сине-зелёные мундиры — конные солдаты.

— Белые!.. Оранг-пути!.. — ужасный крик поднялся по кампонгу.

Эдвард с Шакиром пробежали по брёвнам, доверчиво оставленным с вечера, через глубокий ров, и нашли своих лошадей, стреноженных за оградой.

Шакир разрубил верёвку, связывавшую ноги коней.

— Бежим, туван!

Они поскакали.

Рёв раздался позади. Их увидели с крыши.

— Скорее, туван!

Шакир привстал в стременах; лицо у него потемнело, глаза сузились.

— Обман!.. Мата-нингу!.. — стрелы засвистели мимо; одна пролетела близко, у самого уха Эдварда.

— Мата-нингу!.. Измена!..

Это целились в Шакира. Он обманул, оранг-менанг, обманул братьев-баттаков, завёл к ним белого, а ночью тайными знаками они вызвали всё войско белых.

— Обманул оранг-менанг!.. Продался белым!..

Стрела — длинная, с петушиными перьями, вонзилась в круп Эдвардова коня; конь рванул вбок и задней ногой осел в волчью яму. Конь выбыл из строя.

— Садись на моего, туван!

— А как же ты, Шакир?

— Садись, туван, я не отстану от тебя.

Шакир соскочил, Эдвард сел на его коня.

— Скорее, туван!

Шакир бежал рядом.

— Я не отстану от тебя!.. Я встречу их как надо, гостей от туван-бесара.

Шакир весь вытянулся вперёд; лицо у него застыло; он сжимал в руке короткий крис с волнистым лезвием.

— Я встречу их как надо, туван.

Эдвард летел вперёд. Он скакал прямо на головной отряд голландского войска.

Он уже ясно видел строй коней, отдельных солдат. Кони топтали зелёные всходы риса; вода светлыми фонтанами брызгала из-под копыт.

Впереди скакал офицер, худой, светлоусый.

«Де Рюйт!..» — Эдвард узнал майора.

— Майор!.. — сломавшимся, отчаянным голосом закричал Эдвард. — Остановитесь, майор!..

Де Рюйт, не глядя, скакал наперерез.

— Что вы делаете, майор!..

Де Рюйт только слегка замедлил ход своего коня.

— Приказ резидента! — крикнул де Рюйт.

— Остановите своих людей, майор!..

— Уходите отсюда, менгер Деккер! Вам тут нечего делать.

Де Рюйт скакал мимо. И тут Шакир неуловимой тенью метнулся вперёд, привскочил кверху и, не достав, до сердца, на лету распорол майору левый бок.

— А-а!.. дьявол! — крикнул де Рюйт, хватаясь за бок. Кровь окрасила пальцы майора и тёмную ткань мундира.

— Это тебе за туван-бесара! — крикнул Шакир и тут же упал, подмятый всей лавиной конного войска, спускающегося с горы.

Деревянная ограда кампонга разлетелась в двух-трёх местах от ручных бомб. Кампонг сразу запылал с трёх концов.

— Белые!.. Белые!..

Вой поднялся в хижинах: отряд ворвался внутрь.

Конные рубили наотмашь, вправо и влево, не щадя ни женщин, ни стариков. Огонь летел со стропил, женщины с воем выбегали из хижин, хватали детей. Буйволы метались в дыму, с рёвом проламывали загородки. Мужчины отстреливались с крыш; когда хижина вспыхивала, как факел, — перескакивали на соседнюю и стреляли оттуда.

Солдаты отвечали ружейным огнём. Стрелы тучей ещё летели с крыш, но баттаки уже валились с подожжённых стропил, роняли копья и луки. Недобитых мужчин доставали саблями из обломков их собственных жилищ.

Соппо — дом для собраний и празднеств — солдаты разнесли по брёвнам, медные инструменты гамеланга измяли и раскидали по земле, драгоценные свитки древних рукописей истоптали ногами. Детей и женщин, оставшихся в живых, гнали за ограду. Через час кампонг пылал, как бамбуковый костёр.

Эдвард смотрел со склона холма. В ушах у него шумело, он точно окаменел.

«Ты — изменник!» — сказал он себе.

Вся его жизнь пролетела в эту минуту перед ним от каменных набережных Амстердама, от мальчишеских мечтаний в амстердамской конторе, от первого путешествия в далёкий мир, через годы исканий, до этого дня, когда он стоял здесь, на холме, и смотрел на то, что делали с воинами страны Батта.

«Ты — изменник! — сказал себе Эдвард. — Ты должен был биться на их стороне!»

Он повернул и погнал коня прочь. Горная речка катилась перед ним в лощине по острым камням. Эдвард с размаху бросил коня в переправу, точно шёл в стычку с целым отрядом колониального войска.

«Ты должен был биться на их стороне!»

Он гнал и гнал коня, не видя, что лес уже обступил его со всех сторон. Стволы деревьев качались и клонились, точно настигая его; в ушах звенело.

Он гнал и гнал коня вперёд.

* * *

На голландском посту, в лесной луговине, сторожевой солдат остановил неизвестного всадника без шляпы, в европейском плаще. Человек был горяч, красен, не отвечал на вопросы, бормотал что-то непонятное — должно быть, бредил.

Солдат повёл его к офицеру. Офицер по значкам на куртке узнал в задержанном правительственного контролёра, дал конвой, санитаров и велел переправить больного к реке, в мирный кампонг, вместе с тифозными. Кругом в лесу среди солдат было столько больных, а офицер не слишком разбирался, кто чем болен.

Эдварда повезли. Облака плыли над ним то красные, то лиловые, носилки качались и кренились, как на море.

— Беритесь за оружие, люди Батта! — кричал в бреду Эдвард.

Конвой стерёг Эдварда на остановках, солдаты отгоняли от него москитов, поили водой и ёжились, слушая его бред.

— Ваше высокопревосходительство, вы подлец! — несколько раз вполне отчётливо произнёс Эдвард.

Он повторил то же самое уже в лодке, но гребцы-малайцы не поняли его. Гребцы, заждавшиеся в речной излучине, узнали своего тувана и повезли его домой.

Он лежал на дне лодки с воспалёнными глазами, синий от озноба.

— Демам! — определили гребцы.

Да, это был не тиф. Это был демам — бич малайцев, пугало европейцев, несчастье тропиков — болотная лихорадка.

На четвёртый день Эдвард с трудом сел и взялся за борт плоскодонки.

— Ваше высокопревосходительство, вы подлец! — сказал он уже не в бреду, а при полном сознании.

Берега Айер-Наталь, то низкие, то гористые, поворачивались перед ним, вдали виднелись конические вершины вулканов.

«Весь этот остров за десять-пятнадцать лет можно превратить в цветущий сад…»

Не в сад, а в застенок превращали этот плодороднейший, богатейший в мире остров. Жадные насильники обрекали малайцев на голод у собственного поля…

«Я поеду прямо в Паданг! — думал Эдвард. — Я доберусь до самого резидента!.. Я скажу ему: вы подлец, ваше превосходительство».

Гребцы упирались вёслами в дно, жевали бетель, переговаривались и смотрели на Эдварда. Они не знали, что этот странный белый с воспалёнными глазами несёт с собой угрозу самому туван-бесару.

«Меня прогонят — я поеду в Батавию!.. Я доберусь до генерал-губернатора!.. Я подниму на ноги весь Совет Индии!..»

Плетёные дома Наталя, наконец, показались на гористом берегу. С усилием Эдвард вышел из лодки и побрёл домой.

Земля под ним качалась и кренилась, как дно малайской плоскодонки.

У дверей своего бенгало Эдвард увидел босого метиса в синей форменной куртке. Метис подошёл и взял Эдварда за плечо.

— Контролёр Деккер, вы арестованы! — сказал метис.

Глава восьмая

ТОСКА ПО РОДИНЕ

Бамбуковая клетка на высоких подпорках, безоблачное небо над сквозным переплётом крыши, туземная стража внизу. Каждое утро и каждый вечер в тюрьму приходили на проверку.

Генерал Михельс велел держать над заключённым Деккером строжайшее наблюдение.

— Он хуже малайца! — сказал о нём генерал. — Он вор и растратчик.

В натальской кассе оказалась нехватка в две тысячи гульденов.

— Ловкий ход! — толковали в Паданге. — Ловкий ход для старого дурака Михельса. Услал неопытного мальчишку-контролёра в опасную поездку к баттакам, а в его отсутствие обнаружил растрату в кассе!

Все знали, что растрата была сделана ещё при старом контролёре, Ван-Клерене, и что прямое участие в ней принимал сам генерал Михельс.

Эдвард не думал о побеге. Он слушал возню обезьян на соседних деревьях, ночной голос тигра в лесу. Солнце донимало его сквозь дыры в крыше. Он то лежал, распластавшись на полу, слушая биение собственного сердца, то прятался в тень, в угол, и сидел здесь, не двигаясь долгие часы. Лихорадка отпустила его, но на смену ей пришла новая болезнь: тоска по родине. Он вспоминал своё детство, прохладное северное море, сумрачные набережные Амстердама. Он любил книги и море с детских лет, больше всего на свете. Его отец был моряком. Он хотел остаться верен своему детству, мечтам своей юности, книгам. Он хотел остаться верен своему труженику-отцу.

Детские годы Эдварда прошли на берегу канала. Много печального было в них. Почему он вырос такой, не похожий на других?.. Старший его брат, Питер, стал пастором; второй из братьев, Ян, долго был моряком, как отец.

В Амстердаме они жили в доме, который назывался «Морская раковина». Над окнами «Раковины» низко спускалась черепичная кровля, и в зимний день в комнатах было темновато. Всю осень и начало зимы ветер дул с моря, черепицы на низкой кровле подрагивали и звенели под ветром, и крупная рябь пробегала по каналу далеко в город.

Уже по одному названию было ясно, что в доме живёт семья моряка. Над дверью висела медная дощечка: «Энгель Дауэс Деккер, шкипер дальнего плавания».

Отец Эдварда, Энгель Деккер, любил старые торговые суда восточного плавания и никогда не нанимался на другие. Зимою и летом капитан Деккер ходил в одной и той же чёрной примятой шляпе с обвисшими полями и в старинной чёрной куртке, какую носили прежде его отец и дед, фрисландские рыбаки. Он не умел любезно разговаривать с путешественниками, и ни в штиль, ни в юго-западный ветер от него нельзя было добиться больше трёх слов Подряд.

Ругался он только в сильный шторм.

Дома и в тихую погоду отец молчал. Он сидел у огня на кухне, у чугунной решётки, ворошил угли, курил свою треснувшую коричневую трубку и молчал. Он был слишком молчалив даже для голландца.

Когда старшему из мальчишек, Питеру, исполнилось шестнадцать лет, отец взял его с собой в плавание. К переходу через два океана Питер готовился, как в церковную школу: укладывал тетрадки, продувал гусиные пёрышки, захватил и краски с кисточками и перочинный ножик.

— Ты выбросишь эту дребедень за борт в ближайшем порту, — сказал ему отец.

Отец ошибся. Капитан Деккер мало бывал дома и не знал своего старшего сына. Всю дорогу Питер возился с пёрышками и до самого Капштадта не научился отличать грот-мачту от форштевня. Когда же их начала трепать в океане настоящая буря, Питер лёг на койку в кубрике и начал громко молиться. В ту же осень капитан Деккер навсегда привёз сына домой.

— Из этого дурака ничего, кроме пастора, не выйдет, — сказал он жене.

Через пять лет Питер окончил пасторскую школу, а через семь — получил свой первый приход на севере, в Фрисландии.

Следующий был Ян. С Яном вышло иначе. Уже в четырнадцать лет Ян упросил отца взять его с собой в море. По палубе «Доротеи» он бегал, как по знакомой набережной, скоро знал назубок все слова команды и ловко взбирался по вантам.

На обратном пути они попали в шторм. «Доротею» кидало с волны на волну. Энгель Деккер бросил капитанский мостик и сам стал у рулевого колеса, — он всегда так делал, когда опасность угрожала судну. Сердитая волна каждые полминуты перекатывалась через палубу.

— Человека смыло! — закричали вдруг с левого борта.

— Парню придётся поучиться плавать, — не оборачиваясь и не меняя курса, сказал капитан. — А кто это?

— Это я, отец! — крикнул Ян.

Он успел ухватиться за конец фалрепа и влезал обратно на палубу. — Я уже научился!

— Молодец! — сказал капитан так же спокойно. — Значит, будешь моряком.

Следующим на очереди был он, Эдвард.

И отец и мать удивлялись Эдварду: он охотнее мечтал, чем играл, и охотнее читал, чем дрался. Он был широк в кости, крепок, как Ян, и светловолос, как отец, но глаза у него были не отцовские, фрисландские, бледно-голубые, а синие и выпуклые, как у матери. Когда он сидел, задумавшись, на ограде канала, свесив ноги в воду, можно было подумать, что он не один, что он ведёт с кем-то беседу или игру.

Он и в самом деле был не один: с Эдвардом всегда был «Абеллино» — книжка о знаменитом разбойнике. Он носил её на груди, под курткой. Эдвард любил книжки, как Питер, и любил море, как Ян.

Он хорошо учился и стал бы учёным лекарем или стихотворцем, если бы его не выгнали из школы.

Меестер Шнаппель, учитель, задал им в классе сочинение на тему: «О национальной добродетели и национальных героях».

«Национальные герои? Это, конечно, пираты, — решил Эдвард. — Разбоем и захватом на море промышляли все великие голландские мореплаватели. Если бы не пираты, разве Голландии достались бы такие большие и богатые острова в Тихом океане? Разбой на море — вот основа богатства Голландии!»

И Эдвард написал длинное сочинение «О пользе пиратов».

— Неслыханная дерзость! — сказал меестер Шнаппель, прочитав сочинение. — Такой образ мыслей допустить невозможно.

И Эдварда выгнали из школы.

Ему было тогда только двенадцать лет.

— А я думал, что он вслед за Питером метит в пасторы, — сказал отец, когда пришёл домой из плавания.

Несколько вечеров отец молчал. Наконец у матери кончилось терпение.

— Что мы будем делать с Эдвардом? Надо же пристроить его куда-нибудь, — сказала мать.

— Я хочу в море! — сказал Эдвард.

— Ты хочешь в море? — переспросил отец.

Он продул свою трубку и снова набил её табаком.

— Я ушёл в море первый раз в девяносто восьмом году, — сказал отец. — А у нас уже тысяча восемьсот тридцать второй. Тридцать четвёртый год я работаю в море и не наработал сотни гульденов себе на старость.

— А купец, который грузит сукно или кофе в трюм «Доротеи», выручает тысячу гульденов с каждого рейса, — сказала мать. — Пускай Эдвард пойдёт по торговой части.

Мать Эдварда, Ситске Деккер, была родом из Брабанта, из горных мест. Крестили её Франциской, но здесь, в Амстердаме, её все называли Ситске, — так амстердамцы произносили это имя. Ситске Деккер больше всего на свете боялась воды. У себя на родине она не привыкла к тому, чтобы дом глядели прямо на каналы, чтобы суда и лодки проплывали под самыми окнами, как в Амстердаме, чтобы лошади тянули за собой не повозки, а баржу с товаром.

Ситске не пустила бы мужа в море, если бы семья могла прожить без его заработка.

— Пускай Эдвард пойдёт по торговой части!..

Эдвард бегло писал, в полминуты мог умножить трёхзначное на четырёхзначное и быстро запоминал разные мудрёные слова.

У «Зимпель и Кроненкамп», в оптовой торговле, для Эдварда нашлось место. Жалованья ему для начала не положили никакого.

Зато хоть на суше!

Мать была довольна.

Глава девятая

РАБОТА НА СУШЕ

Как это было трудно — учиться торговать!

В первый день Эдвард долго искал вход в контору. Над тусклым окном висела вывеска: «Сукно, бархат, набивные ткани», но двери на улицу не было.

— Кого тебе, мальчик? — спросил у Эдварда рыжий извозчик во дворе.

— Зимпеля и Кроненкампа, — сказал Эдвард.

— Кроненкамп давно умер, — сказал извозчик.

— А Зимпель? — забеспокоился Эдвард.

— Зимпель жив, вот он, — и извозчик показал в самый далёкий угол заставленного телегами двора.

Эдвард спустился по ступенькам в грязный коридор.

— Кто там? — крикнул из-за двери простуженный голос.

На круглом стуле-вертушке сидел маленький красноглазый человек с редкими, точно объеденными бровями. Человек со скрипом завертелся на стуле.

— Это наш новый ученик?.. У него что-то слишком рассеянный вид. Глоттерс!

— Да, хозяин!

Глоттерс сполз со своей конторки. Он был суетливый, в короткой курточке, в бархатных штанах, вытертых на заду.

— Глоттерс, позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы у мальчишки было достаточно дела.

— Иди сюда! — Глоттерс потащил Эдварда к конторке. — Быстро писать умеешь?

— Умею, — сказал Эдвард.

— Почерк у тебя красивый?

— Красивый, — неуверенно сказал Эдвард.

— Садись, вот твоё место. О, он ещё мал, хозяин, конторка для него слишком высока!

— Ничего, можно положить книгу под ножки табурета, — недовольно сказал хозяин. — Мы все так начинали.

— Правильно! Подложим книгу. Вот так! Ещё одну! Прекрасно. Теперь ты достанешь до чернильницы.

Глоттерс кинул на конторку стопку писем.

— Вот, переписывай! Помни: в деловом письме почерк — это всё. Ни одной помарки. Понимаешь?

— Понимаю, — уныло сказал Эдвард.

Глоттерс отошёл к своему окну. Эдвард тихонько смотрел на красноглазого: что тот делает?.. На стуле-вертушке сидеть, должно быть, гораздо веселее, чем на обыкновенном табурете, — можно вертеться. Но хозяин не вертелся. Он кидал костяшки на счётах. Белые и чёрные колечки летали по прутьям взад и вперёд, сбегаясь и разбегаясь с удивительной быстротой. Зимпель, почти не глядя, небрежно откинул всё обратно и записал получившуюся сумму.

Сумма была большая. Зимпель с досадой тряхнул счёты и начал считать снова. Сотни, тысячи, десятки тысяч. Вторая сумма получилась ещё большей. Зимпель наморщил редкие брови. Он записал и эту сумму и начал вычитать большую из меньшей.

«Только бы меня так не заставили! — с тревогой подумал Эдвард. — Вычитывать большее из меньшего даже меестер Шнаппель не умел».

К двум часам письма кончились. По улице бежали мальчишки из контор, мелкие служащие — домой на обед. «Меня тоже отпустят на целый час!» — с радостью подумал Эдвард. Но хозяин молчал. Молчал и Глоттерс.

— Уже два часа, менгер… — решился напомнить Эдвард.

Стул хозяина со скрипом завертелся.

— Глоттерс! — крикнул хозяин. — У вас мальчишка сидит без дела.

— Сейчас! — Глоттерс схватил Эдварда за руку и побежал с ним куда-то.

Они спустились, поднялись и снова спустились по внутренним лестницам. Наконец пришли в низкое темноватое помещение. Здесь пахло мышами и лежалым отсыревшим сукном.

Кипы материй громоздились на полках вдоль стен. Полоски, горошек, колечки, цветы… У Эдварда разбежались глаза.

— Снимешь с полок, обметёшь пыль, а потом опять сложишь в порядке, — сказал Глоттерс.

Он кинул Эдварду тряпку и ушёл.

Сбросить кипы на прилавок, обмести с полок пыль — это было нетрудно. Но как сложить их обратно? В каком порядке они прежде лежали, — Эдвард уже не мог вспомнить.

«Надо сложить по рисунку!» — решил Эдвард. Он начал подбирать полоски к полоскам, цветы к цветам, горошек к горошку. Он вспотел, поднимая и закидывая на полки тяжёлые кипы материи. Через полчаса всё было готово. А ещё через десять минут вошедший на склад Глоттерс ахнул, выкатил глаза и побежал за хозяином.

— Посмотрите, что он сделал! Вы только посмотрите, хозяин, что он сделал! — Глоттерс вертелся вокруг Зимпеля, вскидывая полами короткой куртки.

— Он смешал всё!.. Бумажный бархат — с настоящим плюшем! Дешёвую набивную ткань — с брюссельским тканым шёлком. Тонкое полотно — с крестьянской пряжей! Посмотрите только, что мальчишка наделал в первый же день!

— Вижу! — сказал Зимпель.

Он жёстко взял Эдварда за локоть.

— Товар надо складывать не по рисунку, а по цене, — сказал Зимпель. — Положи сюда руку!

Он указал на прилавок. Эдвард положил руку на прилавок, ещё не понимая.

— Не рисунок важен, а цена! — повторил Зимпель и железным ободком счётов больно стукнул Эдварда по пальцам. — Там, где лежит миланский бархат, там не должна лежать дешёвая крестьянская пряжа! — он перевернул счёты другой стороной и ещё раз больно стукнул Эдварда по пальцам. — Запомни это, мальчик! И, чтобы запомнить это как следует, переложи всё сначала и выучи наизусть цены на все сорта!

— Понял? — спросил Глоттерс.

— Понял, — сказал Эдвард.

Так началось его обучение торговле.

С первого же дня Эдвард возненавидел Зимпеля.

«Драться с ним на пистолетах? — думал Эдвард. — Или устроить люк в конторе и спустить его под пол? Может быть, просто утопить Зимпеля в канале?»

Он подолгу сидел на складе у окна и придумывал казнь для Зимпеля.

В окно склада виден был канал и крутой мостик с бронзовыми оленями.

По воде ползли суда с дровами, с людьми, с глиняной посудой. По чисто вымытой кирпичной мостовой шли лошади и тянули за собой по каналу большую баржу с пассажирами — водяной дилижанс. Мальчишка в голубой куртке трясся на крайней лошадке и трубил в рог. «Кучер» дилижанса сидел на носу, у моста он вынимал изо рта трубку, а мальчишка в голубой куртке кидал ему конец верёвки, на которой тянули баржу. «Э-гей!..» Кучер подхватывал верёвку; баржа без тяги, уже по инерции, проползала под мостом, а за мостом кучер кидал конец обратно и снова совал в рот трубку. Дилижанс ехал дальше.

Амстердам был оживлён с утра до вечера, но не шумен. Торговый склад Европы, «магазин света», он не знал дребезжания колёс, пыли, тесноты, грохота и шума других больших городов. Его каналы бесшумно несли на себе всю тяжесть торгового груза; барки с лесом, рыбой, торфом, посудой, льном неслышно скользили по зелёной грязноватой воде. По воде плыли дилижансы, полные народу.

Мусорная барка часто останавливалась у мостика, на канале. Здесь было глубоко, мальчишки никогда не ныряли в этом месте. Барочники длинными баграми ворочали в грязной воде. На мосту стояли дети и смотрели.

— Сапог! — кричали дети. На конце багра вертелся сапог без подошвы.

— Кошка! — барочник тянул из воды полуразложившийся труп кошки.

«Нет, утопить Зимпеля невозможно, — думал Эдвард, — найдут и вытащат».

Раз он увидел на мостике Лину Ферштег. Лина училась с ним в одной школе. Она не умела плавать и как-то раз чуть не утонула в канале. Эдвард вытащил её тогда, плачущую, испуганную, в намокшем зелёном платье, похожую на лягушонка. С тех пор все так и звали её: Лина Лягушонок.

Лина Лягушонок сидела верхом на бронзовом олене и болтала ногами.

— Лина! — крикнул Эдвард. Он махнул ей рукой. Лина подбежала. За немытым стеклом она рассмотрела Эдварда, бледного, растрёпанного, с упавшими на лоб волосами, со штукой синего бархата в руках.

— Что ты здесь делаешь? — удивилась Лина.

— Учусь торговать, — ответил Эдвард.

Лина сморщила коротенький носик.

— А мы скоро уезжаем! — сказала Лина.

Отец Лины был длинный невесёлый человек с вечно обвязанной шеей. Он держал лавчонку где-то на дальней улице, торговал травой от кашля и мазью от ревматических болей, которую сам делал.

Эдвард как-то был у них на Зелёном канале. Ферштеги жили в старом мрачном доме, в нижнем этаже, полутёмном от навеса над окнами, заплесневелом и сыром. Весною, в высокую воду, лодки здесь причаливали прямо к окнам, и на задних дворах по вечерам квакали лягушки.

В первую минуту Эдварду тогда показалось, что он попал в тропический музей. Через комнату тянулись воздушные корни каких-то растений, вцепившиеся в зелёную заплесневелую землю кадок и огромных горшков. Большие открытые банки стояли по углам, с искрошенными корнями, с высушенной травой, пахнущей лекарством. Чучела ящериц, больших и маленьких, хвостатых и бесхвостых, висели над камином.

Маленькая сердитая женщина вязала шерстяной чулок. Она указала на Эдварда концом спицы.

— Кто это? — спросила женщина у Лины.

— Эдвард Деккер, мама, сын капитана Деккера.

— Сын старого Деккера? У мальчишки всегда такой странный взгляд.

— Какой? — смутился Эдвард.

— Он смотрит так, словно думает о чём-то необыкновенном.

Две младших девочки, Эльзи и Мина, возились на полу с игрушками.

— Поди сюда, Эдвард, — сказал отец Лины.

Якоб Ферштег, кашляя, растапливал камин. Он долго чиркал спичкой о кожаную полу куртки. Сырой торф не разгорался.

— Как хорошо в Индии![40] — вздохнул Якоб Ферштег. — Там не нужно топить каминов.

— А зимою как же? — сердито спросила маленькая женщина, мефрау Ферштег. — Зимой нельзя без камина!

— В Индии нет зимы, — мечтательно сказал Якоб Ферштег. — Даже в январе температура на Яве редко бывает ниже пяти-десяти градусов. Жители там дважды и трижды в год собирают с полей урожай… Каждому белому, который приезжает в колонии, отводят участок земли, какой ему понравится… Я здесь живу, как жалкий подёнщик, нуждаясь во всём, а в колониях нет человека с белым цветом кожи, у которого было бы меньше, чем двенадцать слуг… На Яве любому белому готово казённое место, экипаж и двести гульденов жалованья в месяц… Вот только лихорадка, тропическая лихорадка!..

Якоб Ферштег придвинул к огню закутанный в тряпки горшок.

Из тряпок торчал какой-то жалкий росток.

— Что это? — спросил Эдвард.

Якоб Ферштег размотал тряпки.

— Хинхона!.. — он показал Эдварду розоватый ствол вялого деревца-крошки. — Хинхона — хинное дерево, драгоценное лекарство от тропической лихорадки. Если бы мне удалось привить это деревцо в Индии!.. Оно растёт только в Южной Америке. Я раздобыл привозной черенок с большим трудом: один аптекарь согласился продать за большие деньги. — Якоб Ферштег с нежностью придвинул свою хинхону к теплу.

— Лихорадка! — сказал он. — Если бы не тропическая лихорадка, я бы уже давно уехал в колонии…

— А мы скоро уезжаем! — сказала теперь Эдварду Лина, глядя на него с улицы сквозь тусклое стекло.

— Куда?

— В Индию.

— Как далеко!.. — вздохнул Эдвард.

— Ничего, что далеко. Ты научись торговать и тоже приезжай.

— Это очень трудно! — печально сказал Эдвард. — Я, должно быть, никогда не научусь.

* * *

В конторе была горячка: весенний сезон. Об Эдварде на время забыли. В конторе целый день толпились люди: хозяин сбывал по дешёвке гнилое сукно.

Об Эдварде забыли, но он не скучал. С ним был Абеллино, его любимый Абеллино. С великим разбойником Эдвард всегда мог попасть из своего склада и в лесной замок, и на войну, и на большую дорогу, и в тайный разбойничий притон. Пыль могла теперь без помехи ложиться на полки. — Эдвард лежал на подоконнике с книгой в руках.

— Глоттерс, а что делает наш ученик? — вспомнил, наконец, об Эдварде хозяин.

Эдвард как раз в эту минуту врывался вместе с Абеллино в замок злодея графа.

— Сейчас!.. Сейчас я пошлю его на Кайзерсграхт за роттердамской почтой, — засуетился Глоттерс.

— «Молитесь, граф! — воскликнул храбрый Абеллино и навёл пистолет на побледневшего графа…»

Эдвард не видел, какая беда шла на него из конторы.

— Хозяин! — крикнул Глоттерс, — хозяин, вы не знаете, кого вы взяли себе в ученики!.. Посмотрите, что он делает, хозяин!..

— Вижу! — сказал Зимпель. Он сдёрнул Эдварда с подоконника. — Давай книгу!..

— Молитесь, граф!.. — закричал Эдвард. Он прижал «Абеллино» к груди обеими руками.

Красные глаза Зимпеля ещё сильнее покраснели.

— Ты сошёл с ума, мальчик! — медленно сказал Зимпель. — Давай книгу!

Зимпель с силой приподнял Эдварда с полу, отвёл ему локти в стороны и легко взял из его рук книгу. Потом подошёл к окну и толкнул давно не раскрывавшуюся раму.

— Что вы делаете! — вскрикнул Эдвард.

Взмах руки — и великий разбойник перелетел через ограду и шлёпнулся в зелёные воды канала.

— Держите мальчишку, Глоттерс! — сказал хозяин. — Разве вы не видите, что он сейчас выскочит за книгой в окно?

Но было уже поздно. Эдвард спрыгнул с низкого подоконника на улицу и побежал к мостику. Здесь было глубоко, мальчишки никогда не ныряли в этом месте. Эдвард соскользнул по чугунным украшениям мостика к самой воде и попытался перехватить книгу рукой. «Абеллино» отнесло к середине. Он ещё не погрузился; под кожей переплёта у «Абеллино» были деревянные дощечки; великий разбойник плыл, медленно разворачивая жёлтые страницы. Эдвард бросился за ним вплавь. Ребята на мосту ахнули: он плыл в штанах и куртке, не успев скинуть даже башмаков. «Абеллино» уже погружался; Эдвард с трудом добрался до него, схватил и одной рукой прижал к груди. Обратно он плыл медленнее, потому что одной рукой держал книгу и ещё потому, что башмаки и одежда начали намокать. Он плыл всё медленнее, потом забился на одном месте и хлебнул воды. Как раз у моста стояла мусорная барка; барочник протянул Эдварду багор, но Эдвард взмахнул рукой мимо и начал погружаться. Женщины закричали на берегу, барочник, ругаясь, полез в воду.

— Не суйся в воду, если не умеешь плавать! — сердито сказал барочник и втащил Эдварда на барку.

Мальчик стоял среди мусора, вода ручьями бежала с него.

Эдвард так и пришёл домой, мокрый, в мокрых сапогах, прижимая к груди мокрую, истерзанную книгу.

Мать переодела его, высушила штаны и куртку и сбегала к Зимпелю извиниться.

— Он тебя простил, — сказала мать. — Завтра утром можешь опять идти в контору.

Ветер неожиданно пришёл на помощь Эдварду. Ночью ветер задул с моря. Сердитая волна побежала по каналам.

— Вода поднимается!

Никого из ребят не пустили из дому.

Когда ветер дул с моря, вода напирала на сушу, и прочные старые плотины на побережье, укреплённые корабельными цепями, напрягались, как тонкие дощатые перегородки, готовые лопнуть.

Против дома Деккеров на канале торчала из воды чёрная верхушка мачты. Парусная барка затонула здесь когда-то у самых ворот дома. Эдвард смотрел из окна на кончик мачты и по ней видел, как поднимается в канале вода.

Ветер гнал море на город. В доках палили пушки: наводнение! С окраин ещё с ночи брели люди: на крайних островках, далеко выдвинутых в море, дома стояли уже по окна в воде.

Эдвард смотрел, как поднимается вода. Наводнение — вот что спасёт его от Зимпеля! Верхушку мачты уже покрыло водой. Нельзя было даже узнать того места, где она прежде торчала. Вода в канале бурлила, волновалась и перехлёстывала через ограду. Пускай вода хлынет и затопит контору!.. Вода смоет с полок все полоски, круги и цветы на белом и розовом фоне… Тяжёлые счеты потонут сразу: прутья и ободок у них железные. Но большая конторская книга долго не намокнет, она будет плыть и плыть, разворачивая исписанные страницы… Стюберы, гульдены, зильбергроши»…[41] Наутро хозяин придёт в свою контору, — и только волны будут шуметь над прилавком…

На третьи сутки ветер вдруг переменился. Ветер словно закружился на месте и к утру утих. Вода спaла, не тронув Зимпеля.

Зимпель кончился иначе. Вода спaла. Эдвард пришёл утром на работу, но не застал никого — ни Зимпеля, ни Глоттерса, ни самой конторы. Окно было забито досками, дверь заперта. Тот же рыжий извозчик, которого Эдвард встретил в первый раз, копался во дворе под телегой.

— Где же «Зимпель и Кроненкамп»? — спросил у извозчика Эдвард.

— Кроненкамп умер, — махнул рукой извозчик.

— А Зимпель?

— Зимпель лопнул, — сказал извозчик.

— Как так лопнул? — растерялся Эдвард.

— Обанкротился, — объяснил извозчик.

— Что это значит? — не понял Эдвард. Он вспомнил, как в первый день хозяин всё вычитывал большую сумму из меньшей.

Извозчик высунул голову из-под телеги.

— Не платит по счетам, вот что это значит, — сказал извозчик. — Это значит, что Зимпеля больше нет.

Извозчик снова спрятал голову под телегу.

Так кончился «Зимпель и Кроненкамп», без наводнения. Амстердамский банк отказался поручиться за него, и вся хитрая торговая постройка Зимпеля, его цветы и полоски, его образцы сорока сортов, его книги, векселя, заказы фабрикантам потеряли реальную цену. Зимпель разорился в двадцать четыре часа, и Эдвард мог идти учиться торговать в другом месте.

Глава десятая

АМСТЕРДАМ — МАГАЗИН СВЕТА

В торговом доме «Годдамер и К» было чему поучиться.

Здесь торговали кофе. Десятки и сотни тонн кофейных зёрен прибывали и выбывали ежедневно в больших конторских книгах. Эдварду надо было вписать каждую партию кофе на нужное место в книге, под чертою или над чертою, обметить погрузку и недогрузку и так распределить по графам, чтобы ни одно зёрнышко кофе одного сорта не попало в отделение для кофе другого сорта. Эдвард очень уставал за день, словно сам таскал кофе в мешках и ящиках из трюма на пристань и с пристани в трюм.

Десятки судов приходили ежедневно из Индии в нидерландские порты, и одна шестая всего годового кофейного груза в Амстердаме приходилась на Годдамера. Вот это называлось торговать!

Младший конторщик Штеегер показал Эдварду, какие бывают зёрна. Все сорта кофе лежали на столе у Штеегера в полотняных мешочках.

— Вот яванский кофе, тёмные некрупные зёрна с глубокой бороздкой, — лучший кофе в мире. Вот кофе цейлонский, более крупный, но не такой душистый… А вот плоские, вытянутые зёрна и гораздо более светлые. Этот кофе родится на Суматре.

Эдвард рассмотрел на карте эту островную Индию, из которой везли столько кофе; в Индийском океане точно столкнулись четыре огромных острова — Борнео, Целебес, Ява, Суматра, и цепь маленьких протянулась возле них. Любой из этих островов был втрое больше Голландии, а все острова вместе, если их наложить на Европу, прикрыли бы Германию и Францию да ещё добрый кусок Испании.

— Неужели вы, менгер Штеегер, побывали во всех этих местах? — удивлялся Эдвард.

— Что ты, мальчик, я никогда не ездил дальше Гаарлемовых ворот, — смиренно отвечал Штеегер.

Штеегер был тихий седенький старичок. Он ходил в мягких суконных сапогах, а в ушах у него всегда торчала коричневая пакля. И голос у него был мягкий, вежливый, точно подбитый войлоком. Когда же в контору спускался из верхних комнат сам хозяин Годдамер, Штеегер от страха терял голос и начинал говорить шёпотом.

Прошло два месяца, пока Эдварда, наконец, позвали наверх к хозяину. Годдамер потребовал сведений о ценах на кофе в южных портах. Штеегер затрепетал, собирая Эдварду бумаги.

— Сможешь ли ты ответить хозяину?

— Смогу, — ответил Эдвард и пошёл наверх, в хозяйские комнаты.

Он увидел сначала только огромную тень хозяина на навощённом полу. Годдамер сидел на высоком кресле, поставив ногу на решётку камина, откинув вбок руку с длинной трубкой. Седую щёку Годдамера освещало пламя камина; тень от него и от его высокого кресла ложилась на треть комнаты. Жирная кошка сидела за его плечом, на каминной полке.

Хозяин не повернул щеки от пламени камина.

— Давай бумаги! — сказал хозяин.

Эдвард подал бумаги.

— Так!.. — громко сказал Годдамер, листая бумаги. — Так! Так!..

Кошка от каждого «так» вздрагивала и испуганно прикрывала глаза.

— Так! — ещё раз сказал хозяин тем же громким, командующим голосом. — Хорошо. А по Лиссабону?

— По Лиссабонскому порту сведений ещё нет, менгер, — ответил Эдвард.

— Так. Хорошо. Можешь идти. Твоя фамилия Деккер?

— Да, менгер, — сказал Эдвард.

— Хорошо, Деккер. Старайся. Если будешь стараться, из ученика станешь младшим конторщиком. Штеегер уже стар, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Эдвард.

— Можешь идти.

В тот день Эдвард не пошёл домой обедать. Он пошёл бродить по городу.

Стать таким же, как робкий старичок Штеегер, с его затхлым сюртуком и паклей в ушах?.. Или как старший конторщик Скроот, близорукий и жадный, с глазами менялы?.. Дрожь брала Эдварда, когда он думал об этом.

С высокой Амстельской плотины виден был весь город, построенный ниже уровня океана, на девяноста пяти островках, заливаемых морем; город, дома которого стоят на деревянных сваях, глубоко забитых в землю; Амстердам — город купцов и менял, город мореплавателей и знаменитых художников; город, о котором ещё Эразм Роттердамский сказал, что «жители его, подобно птицам, живут на деревьях».

Рядом с Адмиралтейством на набережной стояло длинное мрачное здание цвета бычьей крови, почти без окон, похожее на казарму. Это были склады ост-индской торговой компании. Сюда сто сорок лет тому назад прибыл первый груз с острова Явы. Это был перец или табак, а может быть, красное дерево. На одном из первых ост-индских судов прибыл в Амстердам страшный враг. Враг был опасен вдвойне, потому что был незаметен. Он делал своё дело во тьме, он подкапывался под основы, он стал угрозой самому существованию города. Когда амстердамцы спохватились, часть городских свай была уже подточена. Этот враг был жучок-точильщик — крошечное насекомое, завезённое с Явы с каким-то грузом. Жучок точил дерево, и толстые брёвна делались ноздреватыми и ломкими, как наполовину искрошившийся сухарь. Жучок подкопался даже под здание банка, знаменитого амстердамского банка, самого прочного в Европе. Купцы всполошились. Против жучка был объявлен поход. Долго боролся жучок, но не выдержал холодного климата и борьбы с настойчивыми голландцами, уступил. Разрушение города прекратилось.

С начала столетия большие океанские суда не ходили через Зейдерзее: мели и песчаные барьеры сделали залив слишком трудно проходимым. Глубокий и широкий Морской канал выводил большие суда к Ньевендипу, прямо в Немецкое море, на глубокую воду.

Из Амстердамского порта суда уходили в далёкую Индию. Там были невиданные прекрасные земли, нетронутые леса, необыкновенные люди, живущие среди первобытной природы. Там был новый мир, не похожий на амстердамскую купеческую контору.

Эдварда мучительно привлекал к себе этот мир.

Скоро Ян приехал из плавания, весь обросший, с жёсткой щетиной на щеках; он уже ругался, как настоящий матёрой матрос.

— На твоём месте, — сказал он Эдварду, — я не стал бы сидеть в этом лягушечьем болоте, а уехал бы в колонии, на Яву или на Суматру. Там, по крайней мере, есть где развернуться белому человеку.

— Что там можно делать? — спросил Эдвард.

— Торговать! — сказал Ян. — В Индии очень легко разбогатеть. Я сам знавал парней, которые бом-брамсели не отличали от бом-кливера, а в колониях очень скоро стали богачами.

— Я никогда не научусь торговать, — сказал Эдвард. — Я хочу путешествовать. Хочу подняться вверх по неизвестной реке и написать книгу или поселиться среди диких даяков на Борнео и научить их грамоте.

— Один англичанин на Борнео даже сделался вождём диких, — сказал Ян. — Может случиться, и тебе повезёт.

— Уговори отца, — попросил Эдвард, — может быть, он согласится взять меня на «Доротею» в следующий рейс.

Отца уговорить не удалось, но с того времени Эдвард стал постоянно думать о поездке в колонии. Он достал книги об островах в Индийском океане.

Глава одиннадцатая

СЕМЬ СТЮБЕРОВ

Эдвард читал историю морских завоеваний, переложив своими книгами папки конторских бумаг. В конторе Годдамера, согнувшись на своём табурете, он забывал обо всём.

Скроот, старший конторщик, любил неслышно подходить к Эдварду сзади и стоять за его плечом. Один глаз у Скроота косил, и казалось, что он видит им через плечо, что лежит у Эдварда под бумагами.

— Что это у тебя? — подозрительно спрашивал Скроот.

— Счета за прошлый месяц. — Эдвард поспешно закладывал графлёными листами бумаги рисунок, на котором голландский мореплаватель Тасман подплывал на старинном парусном судне к не известной ещё европейцам Новой Зеландии. Новая Зеландия была на рисунке высокой и круглой, как сахарная горка, а дикари, все одинаковые, стояли боком и держали в руках длинные оперённые стрелы.

Скроот уходил, и Эдвард снова брался за книгу. Он читал о семнадцатом веке. Голландия выходила в то время на первое место среди морских держав. В нидерландских доках строили большие морские суда. Голландские купцы держали в руках Африканскую Гвинею, имели поселения на пути в Индию, владели Маврикией и Цейлоном и теснили португальцев на островах пряностей — Яве, Борнео, Суматре — самых больших, плодородных и населённых островах дальнего азиатского востока.

В Чили было золото, в Аргентине — серебро. В тропической Индии, на островах пряностей росли на свободе сахарный тростник, мускат, миндаль, индиго, перец, — заросли тростника, мускатные леса, целые поля гвоздики.

— Метлой вымету всех с океана! — объявил голландский адмирал Троомп и подвесил метлу к фок-мачте своего судна.

Больше столетия Голландия владела морями. Испанские и португальские пираты бежали от одного вида голландского флага. Голландские моряки хозяйничали во всех водах мира.

Прошло столетие, и Великобритания начала теснить Голландию. Британские суда превосходили суда голландские. Эдвард рассматривал на рисунке ходкий и поворотливый, но слишком легко вооружённый голландский фрегат и сравнивал его с грозным двенадцатипушечным английским бригом.

Скроот сердился на то, что в конторе уходит слишком много свечей. Все огарки он прятал в железный конторский шкаф. Когда Эдвард оставался в конторе на вечер дописывать свои счета, Скроот выдавал ему три маленьких огарка. Два из них Эдвард тратил на конторские записи, а при свете третьего огибал со Схонтеном южноамериканский материк или зимовал с Баренцом на Новой Земле.

— Кнутом отхлещу голландца, который попадётся мне на море! — сказал английский адмирал Блэк и подвесил кнут к фок-мачте своего судна… Великобритания била Голландию на всех широтах. Она утвердилась в Австралии и гнала голландцев с Цейлона и из Африканской Гвинеи. Теперь уже британские моряки хозяйничали во всех водах мира. Голландские пираты бежали от пиратов британских.

Голландия уступила в Африке, на Цейлоне и в Вест-Индии, но крепко держалась за Индонезию. Голландские купцы основывали торговые фактории по всей Яве, укреплялись и на соседних островах, на Борнео и Суматре. Острова пряностей Голландия удержала за собой.

Из них делали теперь «естественное продолжение Голландии за океаном».

Однажды на главной улице города Эдвард прочёл объявление. Любому амстердамцу, если он верующий христианин, не имеет глазных болезней и никогда не сидел в долговой тюрьме, предлагалось переехать на Яву, на готовый участок земли и заняться разведением гвоздики, кофейного дерева или сахарного тростника.

«Как бы Ферштеги не уехали!» — с тревогой подумал Эдвард.

Он пошёл на Зелёный канал. В нижнем этаже знакомого дома он не нашёл ни Лины Лягушонка, ни её отца, ни хинхоны, ни шерстяных чулок.

Ферштеги действительно уехали в Индонезию. Якоб Ферштег оставил в Амстердаме все свои травы и баночки, зато повёз на Яву, закутав в тряпки, росток хинного дерева.

В ту осень тысяча восемьсот тридцать пятого года Эдвард начал писать элегию, печальные стихи — «Разлука с Линой». Он набросал их в черновом виде на полях толстой конторской книги, и Скроот поймал его и сказал, что если это повторится ещё раз, то Эдварда выгонят из конторы.

Так прошла ещё одна зима. Эдварду давно уже не нужно было подкладывать книги под ножки табурета, — ему шёл семнадцатый год. Грузы в Амстердамский порт всё прибывали, и записи в конторских книгах шли таким тесным строем, что некуда было бы вписать и две строчки стихов.

Каждое воскресенье Эдвард уходил за город, на Высокие шлюзы или на Морской канал. Он ложился где-нибудь у обочины дороги или на краю канала и смотрел. Влево от Ая, к Гаарлему, уходила насыпь, сбитая из крупного песка. Это строили железную дорогу, первую в стране, между Амстердамом и Гаарлемом. На болотистом, колеблемом подпочвенными водами грунте насыпь укрепляли, как плотину. Крестьянские домики, крытые тростником, тянулись вдоль канала. Каждый дом, как маленькая крепость, окружён был водяным рвом; вода подступала к самому порогу. На ночь доски, перекинутые через ров, убирали, и воры не могли подойти к дому.

Огромные, точно одушевлённые, крылья ветряных мельниц поворачивались по ветру. Эдвард читал названия мельниц. Чаще всего это была «Роза ветров» или «Ни минуты отдыха». Раз он встретил мельницу, которая называлась «Четыре стороны света».

Неужели он так и проведёт здесь всю жизнь, в амстердамской конторе? Сначала мальчиком, потом младшим конторщиком, потом старшим? Тревога терзала Эдварда, когда он думал об этом.

Больше четырёх лет томился Эдвард у Годдамера, среди мешков с кофейными зёрнами. Весною тысяча восемьсот тридцать восьмого года торговый дом «Годдамер и K» собрался заключить с франкфуртскими купцами выгодную кофейную сделку. Хозяин потребовал от конторы отчёты за полгода в срочном порядке, и Скроот совершенно обезумел. В книгах оказались недочёты, счета за ноябрь прошедшего тридцать седьмого года съели крысы, и Скроот засадил всю контору наново заполнять листы и подсчитывать суммы. Эдварду досталась вся первая половина ноября. Пропали свободные дни, пропали вечера, — Эдвард теперь каждый день до ночи сидел в конторе. Скроот так скупо отпускал ему свечи, — что последние суммы часто приходилось дописывать на память в темноте. И раз, дописав в один из вечеров, в темноте, несколько цифр, Эдвард ошибся на семь стюберов.[42]

Ошибка открылась не сразу, но, когда уже открылась, слишком трудно было её исправить. Затесавшись где-то в ноябре, ошибка переползла и на декабрь, — не сходились счета за весь год.

Проклятые семь стюберов! Эдвард потерял голову, разыскивая их из счета в счёт. Он предложил Скрооту покрыть ошибку из собственного жалованья. Это не помогло. Скроот доложил хозяину, и Эдварда выгнали из торгового дома «Годдамер и K».

Осенью отец с Яном вернулись из плаванья.

— Мать-Голландия!.. Четырнадцать дьяволов и один покойник ей в глотку!.. — сказал Ян, когда узнал о неудаче Эдварда.

Вечером дело Эдварда обсудили. Вернее, говорил один Ян, а отец молчал и курил трубку. Молчал и Эдвард.

Ян сказал, что это даже очень хорошо, что так вышло… Если для Эдварда не находится места в этом проклятом амстердамском болоте, то есть ещё в Индийском океане десяток-другой островов, где голландцы будут рады белому человеку. На Яве или на Суматре готовы первому попавшемуся амстердамцу платить триста золотых гульденов в месяц только за белый цвет кожи, а кроме того, там ещё можно заняться разведением кофе или сахара и нажить много денег. Разбогател же, говорят, Якоб Ферштег не то на хине, не то на гвоздике. Эдварда можно отвезти в Батавию на «Доротее» в следующий же рейс, и хозяин судна даже не спросит с него денег за проезд.

Эдвард замер, а отец в ответ на слова Яна кивнул головой и снова закурил свою трубку. Так судьба Эдварда была решена, и капитану Деккеру даже не пришлось потратить на это ни одного лишнего слова.

Мать достала со дна сундука старый мужнин плащ, и из серого капитанского плаща Эдварду сшили куртку с фалдами и модные узкие панталоны.

До октября «Доротея» стояла в Западных доках на ремонте и вышла оттуда заново просмолённая, с синими свежевыкрашенными бортами.

Даже Скроот начал уважать Эдварда, когда узнал, что он уезжает в Индонезию, и принёс ему рекомендательное письмо в Батавскую финансовую палату.

«Доротея» шла в колонии старым кружным путём, вокруг мыса Доброй Надежды. Им предстояло обогнуть весь огромный африканский материк и пересечь к северо-востоку по ломаной линии Индийский океан, чтобы добраться до острова Ява.

Все свои — мать, Питер, сестрёнка Трина, младший брат Биллем — провожали их в гавани, и много ещё пришло соседей и друзей.

Большой военный фрегат попался навстречу «Доротее» в самом устье Морского канала. Ветер дул фрегату в лоб, и восемнадцать лошадей тянули его на бечевах, неспешно переступая по берегу. Пушки, снаряжение и даже часть команды фрегат оставил в Ньевендипе, при входе в Морской канал.

— Из колоний идёт, — сказал помощник капитана.

У Эдварда сжалось сердце.

Плоская голландская земля долго ещё тянулась по левому борту «Доротеи». Казалось, высокие ветряные мельницы стоят прямо на воде, — линия суши сливалась с линией моря. Мельницы долго ещё махали крыльями Эдварду на прощанье. Эдвард не мог угадать, что они хотят ему сказать. «Приезжай, приезжай назад — кажется, говорила «Роза ветров». «Не возвращайся, не возвращайся больше…» — махали ему «Четыре стороны света».

Потом шхуна повернула в открытое море, и родина осталась за кормой «Доротеи».

Глава двенадцатая

«УТРАТА ЧЕСТИ»

Всё это вспомнилось Эдварду, пока он сидел в своей бамбуковой тюрьме. Он точно снова всё пережил.

Потом была Ява, столкновение с лейтенантом Ван дер Фрошем и отъезд на Суматру.

Он видел неправду. Он видел жестокое угнетение. Он видел, как малайцы гибнут от голода среди щедрой и прекрасной природы, как они изнывают в неволе на своих родных островах.

Надо открыть глаза тем, кто не знает. Надо бороться.

— Я не отступлю, — сказал себе Эдвард. — Я буду бороться. Делом и словом! — твердил он себе.

Действовать он сейчас не мог, зато мог писать.

В углу его тюрьмы стоял перевёрнутый ящик из-под индиго. За несколько медных монет сторож-малаец принёс ему гусиных перьев и пузырёк с густой синей краской, похожей на чернила. Сидя у ящика на полу, на скрещённых ногах, как сидят малайцы, Эдвард начал писать свою пьесу — «Утрата чести». В ней он хотел рассказать голландцам и всему миру о том, что делается на островах Индонезии.

Днём он писал, а ночью лежал, часто без сна, и глядел на звёзды.

Синева и бледность предрассветного неба на Суматре были как прохладные сумерки весной в Голландии.

Он вспоминал, как они с Яном впервые прибыли на Яву, два года назад.

В душный январский полдень «Доротея» вошла под завесой дождя в маленькую бухту Танджонк-Приока.

Эдвард увидел низкий берег и первые пальмы на берегу. Вместе с братом Яном они сошли на землю Явы.

Их обступили голые до пояса люди. Коричневые спины блестели от масла и пота. Ян сразу сбросил и плащ, и куртку.

— Пойдём пешком, — сказал Ян, — я знаю дорогу.

Они пошли высоким насыпным шоссе из порта в город. Слишком яркая, точно ядовитая, зелень подступала к шоссе с обеих сторон, среди зелени блестели лужи.

— Погибельные места! — сказал Ян. — Малярия.

Их обгоняли люди — пешком и в лёгких крытых повозках. Каждый спешил к заходу солнца добраться до города.

Никто не жил в Танджонк-Приоке: злая тропическая лихорадка поджидала того, кто решился бы провести ночь в этих болотных зарослях.

Около часу шли Ян с Эдвардом, пока показались первые дома — плетёные из прутьев, как корзины, на высоких подпорках.

— Что это? — спросил Эдвард.

— Батавия, — сказал Ян.

Батавия? Столица Явы? Эдвард осматривался с изумлением. Разве это город?.. Каналы без оград тянулись между плетёных домов, вода в каналах была мутная, жёлтая, как кофейный настой. По воде плыли баржи, гружённые бананами, на баржах стояли тёмные, сожжённые зноем люди.

Только в центре города, на Королевском Лугу, они увидели кирпичную мостовую, сады, экипажи и каменные дома голландской стройки.

Здесь они нашли Ферштегов, в большом белом доме с мраморной террасой.

— Значит, мне не соврали, что старый Якоб Ферштег разбогател в колониях! — удивился Ян.

Двое цветных слуг низко поклонились им на парадной террасе.

Тоненькая девушка, затянутая в европейское платье, выбежала навстречу.

Девушка церемонно присела.

— Лягушонок! — вскрикнул Эдвард.

— Не Лягушонок, а Каролина! — важно поправила девушка.

Эдвард разглядывал её с изумлением. Неужели это она, маленькая Лина, Лягушонок?.. Как она выросла!.. Какое у ней платье!.. Бархатное, пышное, с низкой талией и вырезом.

— Как вы изменились, Лина! — сказал Эдвард.

— Да! — Лина передёрнула плечиками. — Многое изменилось!

Она повела их по комнатам. У них две террасы, восемь комнат… двенадцать слуг… кучер, повар, помощник повара, два лакея, горничная, судомойка…

— Гости из Амстердама!.. Гости из Амстердама! — Эльзи и Минтье запрыгали вокруг Яна и Эдварда.

Их вели из комнаты в комнату, все говорили сразу.

— Мама!.. Мама!.. Гости из Голландии!..

Мефрау Ферштег сидела в низком кресле-качалке и вязала. Горы разноцветной шерсти вздымались вокруг неё. На спицах застрял почти готовый красный шерстяной свитер.

«Свитер? В такую жару?..» — удивился про себя Эдвард, но остерёгся спросить.

Якоб Ферштег вышел к ним в ватном сюртуке, в тёплом пледе. Его тряс озноб.

— Я знала, что Якобу и на Яве понадобится тёплый голландский свитер, — с достоинством сказала мефрау Ферштег. — Не уберёгся мой Якоб. Заболел!..

Якоба Ферштега трясла малярия. Он очень изменился, похудел, пожелтел, под глазами у него обозначились синие круги.

— Злая батавская форма! — ёжась от озноба, сказал Якоб Ферштег.

Гостей позвали обедать. В углу большой деревянной индийской веранды села на корточки малайка в розовом саронге[43] босая, с туго оттянутыми к затылку тёмными волосами. Малайка дёрнула за верёвку, и большой веер из пальмовых листьев заколыхался под потолком.

Перед Эдвардом поставили большую тарелку, полную сухого отварного риса.

«Как скучно едят здесь!» — подумал Эдвард.

Он хотел было начать есть.

— Погодите! — сказала Лина. Она улыбалась.

Вокруг большой тарелки поставили десяток маленьких: мелко изрезанную вяленую рыбу, истёртый на тёрке острый малайский сыр, стручки красного перца, начинённые непонятным пахучим крошевом, ветчину, куриный филей, рубленое мясо, политое горьким коричневым соусом.

— Это всё надо накладывать на рис и есть, — объяснила Лина.

Эдвард кое-как добрался до куриного филея. Ян уже кашлял: горький соус щипал ему нёбо. Наконец подали бананы, дыню и какой-то незнакомый продолговатый плод в ванильном соусе. Острый, запах гнили разнёсся по столовой.

Эдварду положили несколько ломтиков. На тарелке запахло сразу не то гниющим сыром, не то издохшей мышью.

— Это дурьян! Попробуйте! — кричали дети. Эльзи и Минтье смотрели ему в рот.

Эдвард откусил кусочек. Дурьян был прозрачен, как янтарь, и сладок, как дыня.

— Очень вкусно! — сказал Эдвард и отвернул голову, стараясь не дышать.

— Прекрасно!.. Изумительно!.. — сказал Якоб Ферштег и закрыл нос платком. — Кэтэ, положи мне ещё.

Потом он снял с носа платок и прочитал молитву. Все встали.

Это был обед на индо-голландский манер.

После обеда гостей повели в сад.

— Итак, Эдвард, — сказал Якоб Ферштег, — я займусь тобой. Могу устроить тебя на первое время счетоводом в Финансовую палату.

— Я хотел бы поехать вглубь страны, — сказал Эдвард.

— Это потом, — сказал Якоб Ферштег. — Осмотришься и решишь, чем тебе заняться. Многие занимаются табаком. Но сахар, кажется мне, выгоднее всего. Правительство даёт такие льготы!.. Культур-систем!.. Всю Яву распахали под культурные растения.

— Я хотел бы поехать не для того, — сказал Эдвард. — Не для табаку или сахару.

— А для чего же? — спросил Якоб Ферштег.

— Чтобы увидеть страну, людей, — сказал Эдвард.

Якоб Ферштег вскинул брови. Он ничего не сказал.

Сад был большой, они прошли в глубину.

— Вот хинхона! — Якоб Ферштег наклонил крепкое молодое деревцо с красноватым стволом и пышными цветами на кроне. — У меня в Тангеране[44] участок на четыреста деревьев.

Он стукнул молоточком по коре деревца.

— Двенадцать процентов чистой хины! — сказал Якоб Ферштег.

Эдвард вспомнил прежний жалкий росток, закутанный в тряпки.

— Одной щепотки этой коры достаточно, чтобы облегчить самый тяжёлый приступ малярии, — с гордостью сказал Якоб Ферштег. — Через два года правительство заплатит мне двойным весом золота за грамм чистой хины!

Стало темно. Якоб Ферштег пошёл к себе, дрожа от озноба. Ни хина, ни золото не помогали ему. Лина вышла в сад; она взяла Эдварда за руку и повела за собой. Странные деревья толпились перед ними, — Эдвард не знал их названий, — с листьями длинными и острыми, как перистые стрелы, и вовсе без листьев, в мягких кудрявых иглах. Огромные белые цветы прямо с деревьев свешивались над их головами, а в траве оживлённо шуршали невидимые зверьки.

Лина взяла Эдварда за руку, и они побежали вместе по саду, как бегали когда-то в школе меестера Шнаппеля.

* * *

Яну с Эдвардом отвели на ночь большую комнату с окном на веранду.

Ян сел на постель в раздумье.

— Двойным весом золота за грамм чистой хины. Вот здорово! — сказал Ян.

Он шумно снял сапоги.

— Пускай только кончится срок моего проклятого договора с хозяином «Доротеи»! — сказал Ян. — Я приеду сюда на Яву наживать капиталы. Ей-богу, приеду, пускай меня повесят.

Ян лёг. Эдвард тоже лёг, но долго не гасил свечу. «Кофе, какао… сахар…» — перебирал он в уме. Ему казалось, что амстердамская контора настигает его и здесь.

Мошкара тучами влетала в окна, какие-то крылатые яванские тараканы бились о свечу.

— Давай спать! — сказал Ян. — Завтра мне с утра надо обратно на корабль.

Эдвард встал и задул свечу. В темноте сразу зашевелился, зашуршал пол и ожили стены. Неизвестные маленькие зверьки — ящерицы? мыши? змеи? — ползли по стенам до потолка и, попискивая, валились обратно. Эдвард снова зажёг свет. Неизвестные звери затихли. Эдвард долго ещё лежал без сна и думал о том, что ему предстоит в этой новой, незнакомой стране.

* * *

Амстердамская контора настигла Эдварда и на Яве: он поступил в Финансовую палату. Здесь он снова попал в плен: цифры, счета, записи. Он путал все бумаги — такая невыносимая жара стояла в палате. Огромный веер из пальмовых листьев колыхался под потолком. Но веер не мог развеять несносной полуденной духоты, мёртвой скуки тропической канцелярии.

Эдвард занялся туземными языками. Он раздобыл на Старом базаре малайца, который говорил на всех трёх языках Явы: сунданском, мадурском и собственно яванском, да знал ещё, кроме того, язык менангов западной Суматры. Эдвард привёл малайца к Ферштегам и посадил рядом с собой. Якоб Ферштег закашлялся и ушёл к себе, а у мефрау Ферштег тёплый красный свитер едва не сполз со спиц на пол.

— Отвратительный грязный малаец! — рассердил Лина. — Зачем вы его привели?

— Я хочу научиться здешнему языку, — сказал Эдвард.

— Зачем? — удивилась Лина. — Моя малайская горничная понимает меня и так.

Но скоро Эдвард ещё гораздо сильнее напугал Ферштегов.

Как-то раз он шёл из палаты в шестом часу дня. Ветер гнал ему в лицо клубы пыли по Королевскому Лугу.

— Посмотрите! — услышал Эдвард. — Эдвард, смотрите!

Лина Ферштег махала ему рукой из своего окна.

Эдвард посмотрел туда, куда смотрели все.

Лейтенант Ван дер Фрош гнал рикшу по кругу, широкой площади. Лейтенант развлекался так каждый вечер: когда к шести часам выходили и выезжали в экипажах на Королевский Луг батавские дамы и господа, лейтенант брал самого быстрого рикшу и по нескольку раз облетал площадь, приветствуя нарядных барышень в окнах. Каждый вечер, надев самое лучшее своё платье, Лина садилась к окну и, улыбаясь, ждала Ван дер Фроша.

Лейтенант гнал рикшу по кругу. Знаменитый быстроногий мальчишка Сайман, самый ходкий рикша в городе, вёз лейтенанта. Сайман бежал легко, поматывая головой. Под окнами дома Ферштегов лейтенант привстал и, сняв перчатку, послал Лине вежливое приветствие. Лина улыбнулась и кивнула ему в ответ. Лейтенант погнал рикшу ещё раз. Это было его вечернее гулянье.

Капельки пота заблестели на тёмной спине Саймана, но он бежал резво, далеко назад выкидывая пятки, мотая головой, как жеребёнок. Он легко обогнал одного, другого, третьего рикшу, — он улыбался, он, Сайман, был первый среди рикш!

Ван дер Фрош ткнул Саймана бамбуковой палочкой между плеч, — лейтенанту хотелось ещё прибавить ходу. Сайман рванул вперёд, вся упряжка ещё раз, как зигзаг молнии, проскочила под окнами Лины. Ещё круг!.. быстрее, быстрее!.. Лицо Саймана скалилось в улыбке, но грудью он уже тяжело забирал воздух. Ещё быстрее, ещё!..

Лейтенанту вдруг надоело. Он ткнул палочкой в левое плечо Саймана и, рикша, поняв команду, резко свернул влево и стрелой промчался по прямой через площадь, к дверям голландской кофейни. Он осадил перед дверьми с размаху, как добрая лошадка, и кинул оглобельки на землю.

— Подожди здесь! — сказал ему лейтенант и вошёл в кофейню.

Сайман откатил свою коляску в сторону, под большое дерево, и сам сел рядом, на землю.

— У-у-фф!.. — он пригнул голову к коленям и вытер лицо краем саронга. — Быстро любит ездить этот туван!.. — Прислонившись к стволу дерева, свесив нижнюю челюсть, он ловил ртом воздух.

Отдых был недолог. Лейтенант выпил лимонной воды со льдом и уже выходил обратно из кофейни.

У Саймана ещё тяжело ходили бока, вся грудь лоснилась от пота. Но на площади гуляли любопытные, и Каролина Ферштег улыбалась Ван дер Фрошу в окне. Лейтенант подкрутил тёмные колечки усов.

— Поехали! — сказал лейтенант.

Сайман встал и пошатнулся.

— Туван!.. — он посмотрел на Ван дер Фроша умоляющими глазами. Но лейтенант пожал плечами и сел в коляску.

Лакированная коляска полетела по кругу. Весь наклонившись вперёд, вытянутый как струна, Сайман бежал по площади. Короткий саронг трепался над резвыми мальчишескими ногами, — казалось, Сайман позабыл об усталости. Лейтенант улыбался.

— Быстрее!.. Ещё!.. Получишь рупию!..

Собрав лицо в гримасу, Сайман наддал ещё. Верховой скакал по площади.

— Ой, Сайман!.. О-го, Сайман!.. — Люди на площади останавливались: Сайман перегонял верхового.

— Быстрее! — ткнул лейтенант.

— Лина, не надо! Скажи ему, что быстрее не надо, Лина!.. — Эльзи и Минтье тоже глядели из окна. — Довольно, Лина, крикни ему, что довольно!..

— Зачем?.. — Лина смеялась, глядя на лейтенанта.

— Быстрее, ещё!.. Молодец!..

Толпа замерла: Сайман наддал ещё. Мгновенный бросок тела — и вдруг мальчишка упал.

Люди застыли, не смея двинуться. Потом все разом бросились к Сайману.

Рикша лежал, левой ногой запутавшись в постромках. Судорога прошла по его тёмной спине, и босые ноги вдруг часто-часто забили по земле, как у загнанного конька… Ай-ай, Сайман!.. Бедный Сайман!.. Мальчика оттащили в тень, освободили от упряжки. Лейтенант ничего не видел: Каролина улыбалась ему в окне.

— Меюнгфрау!.. — Ван дер Фрош, взмахнув перчаткой, побежал к парадному подъезду. У входной двери, на ступеньках, стоял Эдвард.

— Убирайтесь вон! — сказал Эдвард.

Лейтенант вскинул брови и вдруг покраснел.

— Вы сошли с ума! — сказал он.

— Убирайтесь вон! — повторил Эдвард. — Вы — низкий человек.

— Как вы смеете? — Ван дер Фрош скомкал в руке свою перчатку.

— Вы — низкий человек! — повторил Эдвард. — Вы загнали насмерть ребёнка. Вас надо судить.

— Извольте просить прощения! Кто вы такой? — вскипел лейтенант.

— Меня зовут Эдвард Деккер. Я буду драться с вами. Вы негодяй! — ответил Эдвард.

Он слышал, как ахнула Лина Ферштег в своём окне.

Ван дер Фрош смерил его взглядом, потом отошёл и медленно начал натягивать перчатку на руку.

— Будь вы военный, — процедил лейтенант, — я, пожалуй, пригласил бы вас к барьеру… Я стрелял и не таких юнцов, как вы… Но драться со штатским… — лейтенант пожал плечами.

И, не взглянув на растерянную Лину, Ван дер Фрош пошёл через площадь обратно к кофейне.

* * *

Несколько дней спустя начальник Эдварда по Финансовой палате вызвал его к себе и долго продержал за запертой дверью.

— Неприятный случай, — сказал начальник. — Вам придётся, менгер Деккер, уезжать из Батавии.

Тогда он пошёл в Колониальное управление и взял место младшего контролёра на Суматре. Его приняли сразу, других охотников не было.

И вот к чему всё это привело: снова столкновение и тюрьма в Паданге.

«Когда же конец?..» — думал Эдвард, глядя на побелевшее от зноя, точно расплавленное, небо Суматры.

Дело о растрате затягивалось. Падангский суд ничего не решил и направил все бумаги в центр, в Батавию. Ответ из Батавии долго не приходил.

Эдвард писал уже третий акт своей пьесы.

«Если голландцы её не поймут, — думал Эдвард, то поймут малайцы, яванцы. Это будет оружие, которое я сам вложу им в руки».

Прошло четыре месяца; дело в Батавии всё разбиралось. Эдвард иногда уже терял надежду на то, что снова вернётся к людям, к жизни. Только через полгода его освободили из тюрьмы за недостатком улик.

Твёрдая земля клонилась у него под ногами, как шаткий пол его тюрьмы-голубятни.

Он пошёл к резиденту. Едва завидев его, Михельс ушёл в комнаты и велел не принимать. Товарищ по службе, которого встретил Эдвард, отвернулся, увидев его.

— Деккер?.. Тот самый Деккер, который хотел передаться на сторону баттаков?.. Говорят, он едва не поднял восстание по всему Натальскому округу!..

Худую славу пустили о контролёре Деккере по Верхнему Падангу.

Он продал китайцу свою старую суконную куртку, сшитую ещё из отцовского плаща, и купил место на пакетботе.

Эдвард ехал обратно в Батавию на том же пакетботе «Элен», на котором меньше года назад отплывал на Суматру, полный надежд.

Он устроился на верхней палубе. Под ветром было свежо, но он не спускался в общий зал, — там ехали чиновники из Паданга, бывшие его товарищи. Они шептались и отворачивались, увидев его. «Изменник», — Эдвард читал это слово на лицах товарищей.

Эдвард сидел на палубе, похудевший, бледный. Он смотрел на море.

Поднимался ветер и дробил в волны гладкую поверхность разогретого моря. Пьеса «Утрата чести» лежала у него на груди. Эдвард сочинил к ней посвящение в стихах: «К далёкой невесте».

«Я покажу пьесу Каролине», — думал Эдвард.

Вот уже виден издали низкий берег Явы и дальние её вулканы. Крошечный коралловый островок темнел под пеной прибоя у самого входа в бухту.

Пальмы клонились под ветром на островке, и весь он то скрывался под прибоем, то снова показывался, словно с трудом выплывая к жизни.

«Как я сейчас!» — думал Эдвард.

Вот и Танджонк-Приок, и суда на рейде, и люди в крашеных яванских шляпах, огромных, как зонтики, и болота, и заросли, и шоссе в город.

Во втором часу дня Эдвард поднимался по мраморным ступеням нарядного дома Ферштегов на Королевском Лугу. Три первых акта «Утраты чести» он держал в руке.

Его приняли не сразу. Он слышал, как кто-то тихонько ахнул в соседней комнате, за неплотно прикрытой дверью, потом дверь торопливо прихлопнули и в дальних комнатах зазвучали растерянные голоса. К нему вышла горничная-малайка. Она ничего не сказала, только подобрала с полу обронённый кем-то расписной бумажный веер и ушла. «Это веер Лины», — с забившимся сердцем подумал Эдвард.

Потом в гостиную вошла горничная-голландка в кружевном чепце. Она церемонно присела и просила менгера Деккера «немного обождать».

Эдвард ждал долго, он уже не знал, что думать. Наконец, скрипнула дверь и вошла Лина.

Она была незавитая, в домашнем платье.

Лина не улыбнулась, увидев Эдварда, не протянула ему руки. Она присела церемонно, как перед чужим.

— Лина! — сказал Эдвард. — Я уж думал, что не увижу вас больше. Я был так несчастлив на Суматре, Лина. Меня несправедливо обвинили. Я расскажу вам всё.

Лина вспыхнула.

— Я не стану вас слушать! — сказала Лина. — Нет, нет!..

— Лина, что это значит? — Эдвард взял её за обе руки.

— Нет, нет!. — повторила Каролина, испуганно глядя на него. — Я не знала, что вы такой.

— Какой, Лина?.. Какой?.. — Сердце у Эдварда замерло; предчувствие новой неожиданной беды нависло над ним.

— Ужасный, бесчестный человек! — с усилием выговорила Лина. — Мне нельзя вас слушать! Мне запретили!.. — Она прикрыла лицо рукой и убежала.

Якоб Ферштег, бледный, в ватном сюртуке, весь обвязанный, вышел вслед за нею к Эдварду.

— Правда ли, Эдвард, — мигая от волнения, спросил Якоб Ферштег, — правда ли, Эдвард, что ты оказался недостойным слугою своего отечества, что ты дикарей хотел возмутить против своего законного короля?

— Тысячу раз я готов был сделать это! — сказал Эдвард. — Несчастные туземцы правы, когда бунтуют против столь подлого угнетения!

Якоб Ферштег встал, трясясь не то от лихорадки, не то от испуга.

— Оставь мой дом, Эдвард Деккер! — сказал Якоб Ферштег. — Или ты думаешь, что в честном голландском доме потерпят такого гостя?

Свёрнутая в трубку рукопись дрогнула в руке Эдварда.

— Прощайте, менгер Ферштег, — сказал он.

«Утрату чести» Эдвард унёс с собой на груди.

Глава тринадцатая

КОНЕЦ КАРЬЕРЫ

Один только раз после того Эдвард ещё увидел Каролину.

Он бродил без цели по улицам Батавии. Много дней уже он скитался без дела, без работы. Он ночевал в китайской ночлежке и ужинал печёными бананами. Его никуда не принимали на работу.

— Ваши бумаги? — спрашивали у Эдварда. Он смущался и уходил.

Батавская судебная палата сняла с него обвинение в растрате, но оставила в силе обвинение в небрежном ведении дел.

«Ввиду несовершеннолетия контролёра Деккера, — постановил суд, — от наказания его освободить, но недостающую по его небрежности в кассе сумму — две тысячи гульденов — обязать покрыть из собственных средств».

Две тысячи гульденов!.. Эдвард не мог бы в обоих карманах наскрести и гульдена с четвертью.

Много дней бродил он так, без денег, без работы. В Колониальном управлении его не брали даже на должность младшего писца.

Иногда он писал прошение на голландском языке для малайца на Старом базаре или переводил ему на малайский казённую бумагу, полученную из суда. Так он перебивался с полгода.

«Отчего твои дела так плохи? Твой брат Ян уже имеет в Рембанге[45] табачную плантацию», — писала ему из Голландии мать. Эдвард не спрашивал адреса Яна, — ему не хотелось увидеться с братом. Он почти не писал домой. У него не было постоянного жилья.

Бродя без цели, он забрёл как-то раз поздним вечером на широкую главную улицу Батавии. У генерал-губернаторского дома он увидел огни и экипажи в несколько рядов. Генерал-губернатор Ван дер Бош давал торжественный бал.

В свете огней, между колоннами, в грозной духоте тропической ночи, по мраморной генерал-губернаторской террасе проходили гости. Дамы приседали, господа кланялись, шаркали и потели в суконных европейских костюмах. Сияли золотые локоны и золото эполет, играла музыка. На террасе и в зале Ван дер Бош принимал гостей поважнее. Чиновники попроще сидели внизу, в собственных экипажах, рядами выстроившихся вдоль фасада дома; так водилось на приёмах в Индонезии.

В большом зале ужинали; ужинали и в колясках внизу. Коричневые босые лакеи выносили сюда вино и блюда с дичью.

Эдвард увидел здесь Каролину. Она сидела в коляске с матерью во втором ряду. У обеих были счастливые лица, обе радовались тому, что хоть и во второй ряд, но попали всё же на бал к самому генерал-губернатору. Из соседней коляски, перегнув тонкую талию, с Линой разговаривал смеясь молодой офицер. Эдвард вздрогнул: он узнал Ван дер Фроша.

— Лина! — сказал Эдвард. Он стоял близко, шагах в шести.

Лина увидела его; она побледнела и отвернулась к матери. Растерянность и сожаление выразились у ней на лице.

Ван дер Фрош поднял голову. Он стал с беспокойством осматриваться. Сделав усилие над собой, Эдвард отошёл в тень.

Каролина сейчас же успокоилась, лейтенант, пригнувшись, снова весело заговорил с нею. Лина прошептала что-то на ухо матери и больше не обернулась.

Колониальная карьера Эдварда была кончена.

Часть вторая

РАДЖА ЛЕБАКА[46]

Глава четырнадцатая

ЭВЕРДИНА ВАН-ВИНБЕРГЕН

Эвердина ступила на трап и остановилась в смущении Она увидела низкий берег, чужую страну и пальмы, похожие издали на гигантские метёлки с распущенными на конце петушиными перьями.

Эдвард надолго запомнил её такою: в гладком коричневом платье, с зубцами кружев у ворота, с дорожным саквояжем в руке, на трапе «Сенделинга». Так он увидел её в первый раз.

Никто не протиснулся к Эвердине из толпы встречающих, никто не назвал по имени, не бросился её обнять.

«Значит, сестра Генриетта не приехала встретить меня из Паракан-Салака?»

Эвердина обвела толпу уже испуганными глазами.

Что она будет делать здесь одна в чужой стране?

— Не нужно ли юфрау[47] носильщика? — Худой, плохо одетый человек протиснулся к ней из толпы.

Эвердина с удивлением смотрела на странного носильщика. Он загорел до черноты и был очень худ, но говорил вежливо и просто. У него были синие глаза северянина.

— Пожалуйста! — сказала Эвердина.

Носильщик скинул кожаный пояс, подхватил саквояж Эвердины и понёс его китайцу-извозчику.

— Если юфрау разрешит, я могу проводить её до гостиницы, — поклонился носильщик.

— Я буду очень рада, — робко сказала Эвердина.

Китаец-извозчик с длинной косой повёз их в город в крытой линейке, обвешанной бубенцами. Эвердина всю дорогу смотрела на жёлтую, медленную воду каналов, на тёмных, сожжённых зноем людей, на зелёное море, исчезавшее позади.

— Как здесь всё не похоже на Антверпен! — вздохнула Эвердина.

В гостинице её смутили чёрные сетки от москитов на окнах, удушающий запах незнакомых белых цветов, толпы босой коричневой прислуги во всех коридорах.

Носильщик внёс её саквояж на крытый двор гостиницы, поклонился и ушёл.

Только тут Эвердина вспомнила, что она не заплатила ему денег. Она выбежала из ворот с кошельком в руках, но странного носильщика уже не нашла.

Эвердина протомилась в гостинице до вечера, покорно съела весь рис и сладкий картофель с чесноком, которые ей подали на ужин, и легла спать.

Утром она пошла искать своего «носильщика». Она не знала ни имени, ни адреса, но храбро двинулась по широкой незнакомой батавской улице, заросшей травой.

Через минуту она увидела его: «носильщик» стоял и смотрел на окна её комнаты. Он тоже искал её.

— Это вы?.. Как я рада!.. Простите!.. — сказала Эвердина и смеясь и краснея сразу. — Вчера я осталась вам должна.

Она хотела вынуть деньги, но носильщик смутился ещё больше, чем она.

— Нет, нет, юфрау! — сказал носильщик. — У соотечественников я денег не беру! — И весело засмеялся.

— Я ещё не знаю, как вас зовут, соотечественник, — сказала Эвердина.

— Эдвард Деккер.

— Хорошее имя! — Больше Эвердина ни о чём не спрашивала.

— И я ещё не знаю вашего имени, юфрау, — улыбнулся Эдвард.

— Эвердина-Губерта Ван-Винберген.

Они пошли вместе осматривать город.

Эдвард показал Эвердине Королевский Луг, Старый малайский базар и Тигровый овраг. Он пришёл и на следующий день. Они долго ходили вместе.

— Удивительно, как мы с вами не встретились в детстве! — твердила Эвердина. — Я до двенадцати лет жила с матерью в Амстердаме.

Они были сверстники, — Эвердина только на полгода младше.

— На какой улице вы жили? На Гаарлемовом пруде? Вот удивительно! Мы с матерью проезжали мимо чуть ли не каждый день!

Мать Эвердины недавно умерла. Она оставила обеим дочерям по пятьсот гульденов и старый выигрышный билет, один на двоих. После смерти матери Эвердина осталась в Европе совершенно одна. Она приехала на Яву, к старшей сестре Генриетте, и ждала теперь, когда та приедет за ней из Паракан-Салака, из внутренней Явы.

Дни проходили — Генриетта всё не приезжала. Эдвард и забыл о том, что она может приехать. Он каждый день теперь виделся с Эвердиной. У неё были светлые глаза, светлые с голубизной. Эдвард полюбил эти глаза, — они напоминали ему родину, море.

«Что бы вы сказали, Эвердина, если бы ваш соотечественник…»

Эдвард не произносил этих слов вслух, — он не смел договорить их до конца даже самому себе.

Что он мог дать Эвердине? Нищету?.. Безвестность?.. Запятнанное имя?..

Стоял декабрь. Всё европейское население Батавии готовилось к святкам. Ребятам ещё за полтора месяца обещали ёлку. За небольшую сосну, привезённую с гор, платили десять гульденов, — ёлки в окрестностях Батавии нельзя было достать ни за какие деньги.

Детям дарили коньки, святочного деда в белой пушистой шапке. Все мечтали о настоящем снеге, о замёрзших каналах, о санках со скрипящими полозьями. Коньки, снег, санки… Все точно сошли с ума. А кругом, словно назло, текла в каналах тёплая, мутная, густая как кисель вода; тропическое небо обрушивалось на город то жарким ливнем, то нестерпимым зноем; крокодилы шевелили острыми спинами в высоких камышах Танджонк-Приока…

Все вдруг не захотели яванских сластей. Бананы надоели!.. Дыня слишком приторна!.. Дурьян скверно пахнет!..

Кофейные и сахарные негоцианты поднимали на ноги всю цветную прислугу, от китайцев-поваров требовали рождественского пудинга, английских святочных кексов с ромом, гусей с красной голландской капустой. Торговцы съестным на Пасар Танабанге завалены были заказами.

Эдвард раздобыл тележку и за несколько дней развозом продуктов заработал двенадцать гульденов. Он купил новую куртку, побрился и так осмелел, что решился пойти поговорить с Эвердиной.

«Что бы вы сказали, Эвердина, если бы…» — он уже приготовил слова, которые хотел ей сказать.

Во дворе гостиницы Эдвард остановился.

У бокового подъезда стоял старый запылённый экипаж с кожаным верхом. Из экипажа выходила дама в чёрном шёлковом платье, та же Эвердина, но лет на десять старше, прямая, сухая, с серыми застывшими глазами, в чёрной наколке на серых от пыли волосах. Чёрно-серую даму вёл под руку пожилой человек, такой же прямой и застывший, в глухом чёрном сюртуке в пятидесятиградусную жару. Они поднялись в комнату Эвердины.

Все приготовленные слова рассыпались. Эдвард струсил. Он тихонько выбежал обратно из ворот и завернул за угол.

Прошёл день, другой, — Эдвард не приходил. Эвердина начала тревожиться.

Стоял жаркий декабрьский день кануна святок. Эвердина прикрылась от солнца светлым зонтиком и пошла по улицам искать Эдварда.

Эдвард Деккер… Она знала только имя, — больше ничего. Эдвард никогда не говорил ей, где он живёт.

Не зная, куда направляться, Эвердина пошла Старым малайским базаром.

Здесь было шумно, нестерпимо жгло солнце. В китайских рядах пахло вяленой рыбой, дурьяном, гвоздикой, чесноком. Китаец-коробейник, засунув кончик длинной косы в карман, раскладывал на земле, на полотняной подстилке, свой товар: жёлтый китайский шёлк, резные шпильки, трубки, расписные коробочки, маленьких точёных божков.

Огромные, как зонтики, красные и синие плетёные шляпы качались, блестя на солнце, у входа в малайскую лавчонку. Тут же рядом молодой малаец в дырявой шляпе, вертясь, крича и обливаясь потом, показывал всем свои мускулы, ступни, зубы, — предлагал себя в слуги.

Эвердина остановилась у лавчонки. Ей хотелось рассмотреть ближе большую голубую шляпу с белым верхом, искусно сплетённую из пальмовой соломы.

Чья-то ручная тележка едва не налетела на Эвердину. Она оглянулась и увидела: сначала горку бананов на тележке, за бананами — битых рождественских гусей, а за гусями — Эдварда, лилового от жары и от усталости.

— Эдвард, неужели это вы? — вскрикнула Эвердина.

— Эвердина! — ахнул Эдвард. Ручка тележки выскользнула у него из рук.

— Почему вы не приходили, Эдвард?

Эдвард молчал. Нагнувшись, он ловил упавшую ручку.

— Я так вас ждала, Эдвард!..

Эдвард не отвечал.

Бананы рассыпались, битые гуси сползли на мостовую…

Как только товар был сгружён, Эдвард снова подошёл к Эвердине.

— Уйдём, отсюда, — сказал он.

Он взял её за руку и увёл далеко от базара, за Тигровый овраг, на глухую немощёную улицу, поросшую травой. Здесь он сел рядом с нею на землю у чьего-то дома.

— Я прятался от вас, Эвердина, — сказал Эдвард.

— А я вас искала, Эдвард…

— Я прятался не столько от вас, сколько от ваших родных.

— Вы сделали что-нибудь дурное?

— Нет, я только хотел попросить вас о том, на что они никогда не согласятся.

— О чём же?..

Загорелая рука Эдварда легла на нежную, ещё совсем белую руку Эвердины.

— Что бы вы сказали, Эвердина, если бы человек, не имеющий работы, угла, денег…

— Да, Эдвард?..

— Человек, презираемый и гонимый всеми, не принятый в так называемом «хорошем обществе», человек, которого считают сумасбродным, неуравновешенным, почти безумным… если бы такой человек решился просить вашей руки?..

Смеющиеся глаза Эвердины сделались серьёзными.

— Что бы я сказала?.. Я сказала бы, Эдвард, что если этот человек — вы, то я согласна.

Через минуту они уже шли вместе к гостинице Эвердины, так и не вспомнив о тележке с продуктами, оставленной на базаре…

— Расскажите мне всё! — потребовала Эвердина.

И Эдвард рассказал ей всё: о Суматре, о баттаках, о генерале Михельсе и о натальской кассе.

Предельным сроком для первого взноса в пятьсот гульденов, в счёт погашения натальской суммы, Батавская палата назначила первое января 1843 года.

До срока оставалось шесть дней.

— Пятьсот гульденов? У меня есть ровно пятьсот гульденов — наследство матери, — обрадовалась Эвердина.

— Это невозможно! — сказал Эдвард.

— Это надо сделать! — сказала Эвердина.

Она сама внесла в палату первые деньги.

Возможность работать в колониях вновь открывалась перед Эдвардом.

Можно было начинать с того же: младшим контролёром на Яве, на Целебесе или на Амбойне.[48]

На Яве был голод, на Целебесе — волнения, на Амбойне — восстание.

— Вы должны обещать мне, что станете, наконец, разумным! — просила Эвердина.

И Эдвард обещал Эвердине стать «разумным».

Глава пятнадцатая

НА НОВОМ МЕСТЕ

В старый дом на окраине Рангкас-Бетунга, маленького бамбукового городка западной Явы, приехал новый ассистент-резидент, Эдвард Деккер, с женой и маленьким сыном.

В первый же день Эдвард осмотрел дом и усадьбу.

Сад давно заглох, дом был старый. Одной стороной он выходил на пустынную дорогу, другой — на заросший колючками глухой участок. Затопленные рисовые поля подходили к дому с третьей стороны, и после дождя, когда переполнялись канавы, огораживающие поле, мутная вода затекала под самую веранду дома.

Эдвард занялся садом. Он хотел отвоевать у колючего пустыря место для цветника. Сам вскопал лопатой землю перед низкой верандой, очистил от сорняков и посадил на клумбах европейские цветы: астры, левкои.

В душной сырости тропиков, точно торопясь, в шесть-восемь дней из земли поднялись буйные побеги. Но вместе с цветами вставала опять высокая колючая клагга, кактус, ещё какие-то упрямые серо-зеленые колючки, и через неделю-полторы Эдвардова сада нельзя было отличить от колючей путаницы окружающего пустыря.

Эдвард снова расчистил свой участок. Он выполол сорняки, углубил канаву.

— Если тебе что-нибудь удаётся, продолжай работать, — твердил Эдвард. — Если не удаётся, — всё равно продолжай!

Тринадцать лет прошло с того памятного для Эдварда восемьсот сорок третьего года. Многое изменилось с той поры. Тогда он был беден, безвестен и гол, сейчас занимал почётную должность помощника самого резидента. У него был сад, дом, слуги. Он и лицом и движениями мало походил теперь на прежнего Эдварда. Тот был порывист, робок и быстр, — этот нескор и осмотрителен в движениях. Кто знал когда-то его отца, капитана Деккера, тот нашёл бы сейчас, что Эдвард стал больше похож на отца. Он рано начал сутулиться и привык к трубке. Желтизна легла на его лицо, — желтизна кожи европейца, который слишком долго живёт в тропиках.

Ява, Целебес, снова Ява… Нигде Эдвард не служил дольше полутора-двух лет. Он срывался и просил перевода или его переводили без его просьбы. «Способный чиновник! — говорили о Деккере в Колониальном управлении. — Способный чиновник, но сумасбродный, невыдержанный человек!»

В Пурвакарте[49] был голод, в Менадо[50] — волнения, на Амбойне — восстание. Эдвард везде заступался за крестьян и везде ссорился с властями.

— Ты мне обещал! — говорила Эвердина.

— Да, Эвердина, но разве я сейчас неправ?

— Конечно, Эдвард, ты прав! — И они переезжали в другое место.

Маленький Эдвард родился у них в Менадо на Целебесе, в загородном доме среди какаовых деревьев.

Им дёшево сдали тогда в наём просторный дом на заброшенной плантации. Какая-то болезнь разъедала стволы какаовых деревцов на этой плантации, — должно быть, от паров соседнего вулкана. Плантация стала бездоходной, и владелец оставил её. Они с Эвердиной были одни в большом запущенном доме с деревянными колоннами. Какаовые деревца стояли голые, зато вокруг дома круглый год цвела красная и белая азалия. В Менадо они провели три спокойных года. Потом у Эдварда опять вышло столкновение с властями, и их перевели сюда, в западную провинцию Явы.

Им обоим понравилось в Рангкас-Бетунге. Дом был просторный, стоял в стороне; резной деревянный павлин распускал крашеный хвост на крыше дома.

— Здесь нам будет хорошо, — твердил Эдвард с первого дня приезда. — Ты увидишь, Эвердина, здесь мы отдохнём.

Он окапывал свои клумбы в саду.

— Какая плодородная земля в Лебаке!.. — Он поднимал на лопате блестящие, жирные комья. — Смотри, Эвердина, какая плодородная земля!.. Разве могут люди голодать на такой земле?

* * *

В один из первых дней Эдвард с маленьким Эду до вечера работали в саду. Уже темнело; они собрали совки, лопаты и хотели уже вернуться в комнаты. Тут Эдвард услышал странный звук под забором, точно большой пёс негромко царапался и выл по ту сторону на пустыре.

Эдвард подошёл к забору, и шум затих. Эдвард осмотрел забор, сад, пустырь, — никого не было видно.

На другой вечер шум повторился. На этот раз звук был громче, явственнее, — точно не одна, а несколько собак выли от боли под забором. Эдвард подкрался тихо, как мог; это были люди. Они разбежались, исчезли, как тени. Ни один не обернулся на оклик Эдварда.

Несколько дней спустя Эвердина заметила днём на пустыре незнакомого яванца в цветной тряпке, намотанной на голову. Яванец сидел на корточках на земле, свесив руки с колен. Он был худ и жалок и со страхом смотрел на неё. Эвердина позвала Эдварда, но едва Эдвард сошёл со ступенек веранды, — яванец скрылся.

Он показался и на следующий день. Человек сидел совсем близко, на краю канавы, огораживающей сад, и внимательно смотрел на окна дома. Но едва Эдвард подошёл ближе, яванец убежал.

К вечеру Эдвард вышел в сад. У изгороди он наткнулся на спящего человека. Тот самый яванец! Только сейчас Эдвард разглядел его. Это был старик. Морщины старости и горя собирались в жалостную гримасу на его тёмном безбородом лице. Эдвард коснулся его руки.

Старик открыл глаза.

— Туван! — он отчаянно огляделся и побежал прочь.

— Погоди, старик, погоди! — Эдвард нагнал его. — Скажи мне, старик, зачем я тебе нужен? Зачем ты бродишь, как вор, вокруг моего дома вот уже несколько дней?

Старик лёг в пыль у ног тувана.

— Помоги, туван!

— Что с тобою? Забрали что-нибудь у тебя?

— Да, да! — Старик тряс головой.

— Что забрали? Говори! Рис? Кукурузу?

— Нет! Нет!

— Дом? — спросил Эдвард. — Буйволов?

— Нет! Нет!

— Что же?

Старик поднял к нему запылённое тёмное лицо.

— Сына! — крикнул старик. — Младшего сына!

— Кто же? Кто велел забрать у тебя сына?

Туземец вдруг снова с ужасом оглянулся, быстро сделал «сумба» и убежал. Эдвард не успел спросить ни имени, ни деревни.

— Что это за человек? — спросила у Эдварда Эвердина, когда он вернулся на веранду.

Эдвард прочёл тревогу в её серых глазах.

— Да, Эвердина, — сказал Эдвард. Он отвечал на её мысль. — Да, Эвердина… Кажется, нам и здесь не придётся отдохнуть.

Глава шестнадцатая

РАДЖА

Прошло два дня, и молодой яванец Касим прибежал под окна ассистент-резидента. В каждой руке Касима было по крису, он тряс обоими крисами сразу. Он кричал на трёх языках, мешая второпях вместе голландские, яванские и малайские слова. У него забрали буйволов, только вчера, обоих, — всё, что у него было! Касим громко кричал и бил кулаком землю; твёрдая, как камень, земля у него на поле, ему отвели такой плохой участок, — ему нужен крепкий буйвол, чтобы вести плуг. Парень показывал руки: как он вспашет землю голыми руками, как посеет рис? Что они будут есть? Какую соберут жатву?

— Кто забрал? — спросил Эдвард.

— Раджа Адхипатти, да будет имя его благословенно… Несчастный я!.. Несчастная моя жена!.. Что мы будем делать?

— Раджа Адхипатти?

Эвердина видела, как насторожились у Эдварда глаза, из голубых сделались синими, тёмными.

— Иди домой, Касим, — сказал Эдвард. — Тебе вернут твоих буйволов.

Он велел седлать коня.

До кратона[51] раджи, туземного князя и регента, было четыре индийских паля.

Эдвард спешился у входа и ожидал в тени. Две столетние индийские смоковницы, посаженные, по древнему обычаю, у ворот княжеского дома, покрывали благодатной тенью подходы к каменному кратону.

Кривобокий старик в зелёной кабайе, в плоской шапочке слуги, с пузырём на макушке выбежал навстречу Эдварду. Он лёг в пыль у головы его коня и попросил «высокого, милостивого, справедливого тувана осчастливить его хозяина и войти в дом».

Эдвард переступил порог. Внутри кратона пахло кислым варевом и чадом жаровен. В тесных каменных закоулках копошились слуги. Кривобокий вёл его дальше, во внутренние покои.

В большом круглом темноватом зале, на возвышении, на крытом помосте, сидел коричневый старик с провалившимся ртом.

Голову старика покрывал круглый кусок шкуры, срезанный с головы мёртвого тигра. Сверх полосатого саронга на нём был европейский бархатный камзол, чулки и испанские туфли с пряжками. Босые женщины в распахнутых кабайях, юноши и дети в плоских шапочках сидели на полу вокруг помоста. Женщины держали чаши с крошеным табаком, золотые и медные блюдечки с бетелем,[52] серебряные плевальницы.

— Садись, туван, — сказал раджа. — Ты большой гость у меня!

Раджа кивнул, приглашая Эдварда сесть у своего локтя.

Эдвард не сел. Это была его первая невежливость.

— Адхипатти, — сказал Эдвард, — зачем ты забрал буйволов у Касима?

Раджа слегка потемнел лицом: так начинать разговор было, по его понятиям, неприлично.

Но раджа не показал вида, он был хорошо воспитан.

— Адхиппати, — сказал Эдвард, — ты мудрый правитель! Ты знаешь, что, кто не имеет буйвола, тот не посеет риса. А кто не посеет риса, тот не соберёт жатвы и не уплатит сбора тебе и налога государству. Тогда в Лебаке будет голод и недовольство, и большой начальник — туван-бесар — пришлёт к нам сюда из Батавии войска, и в стране будет раздор и кровь. Ты мудрый правитель, Адхипатти, — зачем же ты забираешь буйволов у беднейшего в твоей стране?

Раджа вздохнул и поник головой.

— Ты новый человек в Лебаке, — кротко сказал раджа. — Ты не знаешь, какой лживый народ в нашей стране. Никто не забирал буйволов у Касима. Подожди, туван, сейчас сам Касим скажет это тебе.

Раджа кивнул кривобокому в зелёной кабайе; кривобокий поцеловал колено раджи и, не распрямляя ног, — он не имел права подниматься с пола в присутствии раджи, — заковылял вприскочку к выходу.

Раджа сплюнул в подставленную плевальницу. Он не понимал нового ассистент-резидента. Старый любил охоту. Предшественник старого любил поесть. Блюдом из риса с мочёными ананасами и особенным соусом можно было добиться полного его расположения. Но этот, кажется, ничего не любит. Он заботится о чужих буйволах. Раджа сплюнул недожёванный бетель. Словно ассистент-резидент не может сам взять себе буйволов сколько ему захочется!..

Неожиданно быстро — точно яванца держали уже наготове — распахнулась дверь, и в зал вполз сам Касим. С головы его была сорвана цветная повязка, криса не было у него в руке. Лицо Касима посерело от страха. Он прополз несколько шагов к помосту, ничком упал на землю и, не глядя на раджу, прикрыл руками лицо: человек низкого рождения, он не имел права видеть близко такое земное великолепие.

Кривобокий ковылял за ним. Он ткнул Касима бамбуковой палочкой в шею.

— У тебя забрали буйволов? — спросил раджа.

Касим привстал и сразу снова приник к полу. Он что-то неуверенно прошептал про себя. Он подбирал слова на «крама».

В присутствии раджи яванец не имел права говорить на своём языке, на «нгоко» — языке низших, на котором он привык разговаривать в деревне, с товарищами и родными. Радже он должен был отвечать на «крама» — языке высших.

— Если великий Адхипатти разрешит, я скажу «да», — запинаясь, выговорил Касим.

Раджа взял новую жвачку бетеля.

— У тебя забрали буйволов? — точно не слыша ответа, переспросил раджа.

— Если великий Адхипатти разрешит, я скажу «нет», — с усилием выдохнул Касим.

Только тут он увидел ассистент-резидента. Капли пота выступили у яванца на лбу.

— Разве ты неправду сказал мне утром? — спросил Эдвард. — Разве у тебя не увели твоих буйволов?

Касим не отвечал.

Женщины замерли со своими блюдечками и плевальницами. Мальчишка в плоской шапочке шумно втянул воздух.

Касим посмотрел на раджу.

— Я сам отдал их Адхипатти, — сказал он.

Регент прикрыл коричневыми веками повеселевшие глаза.

— Ты сам отдал твоих буйволов мне, — ласково сказал раджа. Регент говорил на «нгоко» — он обращался к низшему. — Ты отдал мне их потому, что хотел услужить своему радже. Ты знал, что получишь за них справедливую цену.

— Адхиппати велик и мудр, — нетвёрдо пробормотал Касим. Он с трудом подбирал слова на почтительном «крама» — чужом и непривычном для него языке. Всё, что касалось самого раджи — его особы, его личных качеств, его родни, — требовало на «крама» особенно изысканных выражений.

— Адхипатти велик и мудр! Милость Адхипатти превышает ожидания его слуг. Я сам отдал буйволов моему господину и ещё накануне получил за них трижды справедливую цену, — наконец договорил Касим.

Раджа улыбнулся, показывая красные от бетеля дёсны.

— Ты видишь, туван, — миролюбиво сказал раджа, — лебакские люди не всегда говорят тебе правду.

Раджа увидел, как глаза ассистент-резидента вдруг потемнели, выкатились; он ступил вперёд. Движением руки старик поспешил отпустить Касима.

Яванец поцеловал радже ступню, — для того, чтобы иметь право поцеловать колено, он должен был быть хотя бы мантри (низшее из дворянских сословий). Но Касим был ниже всех, он был простой земледелец, чернь, нгоко, он имел право только на ступню. Не смея подняться с полу под взглядом раджи, Касим пополз к двери. Раджа смотрел ему в спину тяжёлым подталкивающим взглядом.

У самого выхода произошла задержка. Створчатая дверь плотно притворилась; чтобы открыть её, надо было подняться. Яванец не смел, да и не имел права по своему положению распрямить ноги и подняться в присутствии раджи. Он несмело попробовал привстать и снова опустился на пол. Раджа молчал и не сводил с него тяжёлого взгляда.

Эдвард не стерпел; он подскочил и распахнул дверь. Обернувшись, он встретил уже откровенно-злобный взгляд раджи.

— Регент Лебака, твой слуга, будет счастлив, если ты, туван, согласишься поесть риса из одного блюда с ним, — быстро сказал раджа и прикрыл глаза.

Из боковых дверей женщины уже несли глубокие чаши с рисом, плоды в больших медных блюдах; откуда-то из недр кратона потёк запах тушёного в пряностях мяса. Это раджа готовился угостить голландского амтенара.

Может быть, с восточной любезностью он велел заколоть для гостя одного из тех буйволов, из-за которых начался спор.

Но Эдвард не стал дожидаться угощения.

— Прошу тебя, Адхипатти, — сказал он, — отныне вести счёт всем буйволам, которые ты берёшь… — Эдвард запнулся, — которые тебе отдаёт население. И точное число сообщать мне.

Он поклонился и вышел.

Это было объявлением войны.

Глава семнадцатая

УТОПЛЕННИК

На следующий день контролёр Ван-Хемерт прибежал к Эдварду с тревожной вестью: в деревне Тьи-Пурут утопили человека.

— Я сам поеду на дознание, — сказал Эдвард.

Он велел оседлать коня.

Десса Тьи-Пурут, окружённая зелёной изгородью, показалась вдали, как зелёный островок среди однообразного рисового моря. Эдвард проехал прямо к той хижине, перед которой толпились люди. Все расступились перед ассистент-резидентом. В центре толпы лежал мёртвый человек. Обрывок верёвки из пальмовых волокон торчал у человека на шее. Вода ещё блестела на прямых седых волосах, на жёлтых морщинах лица. Эдвард узнал того самого старика, который прятался у него на пустыре.

— Лучше бы ты умер, Мамак, на своей циновке!.. — причитали над стариком женщины. — Лучше бы длиннозубый крокодил утащил тебя в тростники!.. Лучше бы тигр убил тебя!..

Жена старика, старуха Кирьям, сидела над утопленником в неподвижном отчаянии.

— Лучше бы тигр — злой мачанг — снёс тебе голову могучей жёлтой лапой!.. Зачем ты приплыл, Мамак, к родной дессе, с верёвкой на шее, насильственно убитый, как злодей в ночи?..

— Кто из вас нашёл его в реке? — спросил Эдвард.

Ему не ответили. Люди отворачивались под взглядом голландского чиновника.

— Старший твой сын Уссуп, — причитали над мёртвым женщины, — был твой верный помощник. Он любил землю, политую дождём и вскопанную его руками. Он знал время, когда сеять и когда пересаживать рис. Опора твоей старости был твой старший сын… И вот, за Уссупом приехали из самого серанга; его и многих других забрали в деревне. Им сказали, что сам король призвал их на службу к себе. И с тех пор ты, Мамак, больше не видел Уссупа, твоего старшего сына…

— Ай-ай, больше не видел!.. — завыли старухи.

— Второй твой сын, Ардай, был красив и силён. Он знал оперение каждой птицы в лесу и повадку каждого зверя. Гусли согласно пели у него в руках, и в день праздника жатвы, когда умолкали голоса ступок и запевали медные горла гамеланга и молодёжь, нестройно крича, шла на сборище, не было тогда равного Ардаю в дессе… Десять дней назад пришли и за тобой, Ардай… Второго, последнего сына забрали у старого Мамака, а последнего сына не забирают даже по закону белых!..

— Лучше бы крокодил утащил тебя в тростники… Лучше бы злой тигр снёс тебе голову могучей жёлтой лапой… Ты пошёл, Мамак, искать правды у голландского тувана и не вернулся живой назад…

— Что это значит? — уже резко спросил Эдвард у стоящих вокруг.

Люди молчали. Никто не решался взглянуть ему в лицо.

— Я скажу тебе, что это значит! — крикнул вдруг резкий девичий голос. Девушка лет шестнадцати выскочила на порог хижины старика. — Это раджа… Раджа Адхипатти утопил деда!

— Ай-ай!.. — женщины в страхе заламывали руки. Несколько человек бросились к девушке.

— Аймат-Си-Кете!.. Девчонка потеряла разум!.. Ай-ай!.. Держите Аймат, она сошла с ума!..

Старая Кирьям, жена Мамака, подняла голову и сейчас же вновь опустила.

— Погодите! — Эдвард подошёл к девушке.

— Уходите все! — крикнула Аймат. Жёсткие чёрные волосы падали ей на лицо. Она сунула руку за пояс, и волнистое лезвие криса блеснуло у ней в пальцах.

— Повтори мне то, что ты сказала! — Эдвард с силой прижал девушке локоть, и крис упал на порог.

— Словно ты сам не знаешь! У нас забрали Ардая, — не по закону забрали. Дед пошёл жаловаться к тебе, и за это его утопили!

Дьякса, деревенский староста, уже шёл к Аймат. Девочка поменьше и совсем маленький мальчик выглядывали из-за травяных занавесок в полутьме хижины за её спиной.

— Уходи! — Аймат грозилась кулаками: она защищала детей.

— Подожди, Аймат! — Эдвард взял её за руку.

— И ты уходи!

Девчонка кусалась. Дьякса взял её за плечи. Она вырвала у него зубами пуговицу из форменной куртки. Дьякса кивнул головой помощнику.

— Не тронь её! — сказал Эдвард. — Не смей трогать эту девушку без моего позволения!

Дьякса отступил перед голландским амтенаром.

Едва Эдвард отъехал, из-за ближней хижины вышел кривобокий слуга раджи. Точно ветром смело всех людей, стоявших вокруг тела. Они разбежались, исчезли, словно провалились сквозь землю.

Слуга раджи, ковыляя, шёл к Аймат. Она метнулась вглубь хижины, но её вытащили за руки. Дьякса с помощником стояли наготове. Аймат прикрутили руки к поясу. Кривобокий узлом завязал ей жёсткие косы вокруг шеи. В хижине отчаянно заголосили дети. Аймат увели.

* * *

Эдвард перестал объезжать деревни, забросил отчёты, забыл текущие дела. Он зарылся в бумаги за прошлый год. Он замучил контролёра: в двенадцать часов ночи добродушный и заспанный Ван-Хемерт доставал ему из шкафов новые и новые связки дел. Эдвард рылся в бумагах с тревогой и поспешностью, точно не просто собирал данные, а напал на какой-то след. Он уже знал наизусть дела за прошлый, 1855, год и требовал у Ван-Хемерта данных за позапрошлый.

Эдвард действительно напал на след. Он держал в руках конец, и за этот конец он хотел вытянуть всю нить.

«Его высокопревосходительству господину генерал-губернатору, менгеру Ван-Твисту…»

Предшественник Эдварда, ассистент-резидент Ван-Гейм, составлял жалобу на раджу Адхипатти самому генерал-губернатору. Дальше шли наброски, черновики заявлений. Раджа строил дом в Паранг-Кудьянге и незаконно согнал на работу людей из двадцати деревень. На крестьянских полях гнил несобранный рис, люди умирали в пыли на дороге.

Ван-Гейм собирал улики против раджи. Цифры были ужаснее, чем мог себе представить Эдвард: сотни отобранных буйволов, восьмилетние дети на земляных работах. Наброски вдруг обрывались: Ван-Гейм отлучался куда-то.

Потом шли неразборчивые строки, упоминание о Паранг-Кудьянге; пятна, восклицательные знаки и несколько чернильных клякс, в которых ничего уж нельзя было разобрать.

Ван-Гейм ездил в Паранг-Кудьянг в первых числах ноября. После этой даты начинались в записях пропуски, непонятные слова. Несколько раз вполне отчётливо упоминалось о жалобе генерал-губернатору; жалоба была, видимо, составлена и готова к отсылке, но самой бумаги или хоть копии её Эдвард не мог найти нигде.

В конце ноября Ван-Гейм умер. От «затяжной желудочной болезни», как значилось в списках.

Что-то здесь было неясно Эдварду.

Он насел на Ван-Хемерта.

— Что произошло с предыдущим ассистент-резидентом? — в упор спросил он у контролёра.

Ван-Хемерт не ответил. Эдвард прочёл страх в его светлых добродушных глазах.

Тогда Эдвард начал искать разгадки другими путями.

В пристройке на пустыре жила служанка прежнего ассистент-резидента, метиска Кадат. С позволения Эдварда, она осталась доживать свой век в маленькой бамбуковой пристройке за домом. Метиска могла знать больше, чем другие. Эдвард позвал Кадат к себе. Едва он заговорил о Ван-Гейме, у старухи затряслись тёмные ревматические руки. Она ничего не знает, ничего не видела!..

— Ты должна мне сказать, старая, — настаивал Эдвард.

Метиска ничего не говорила. Эдвард видел только расширенные от страха глаза на жёлтом сморщенном лице. Ему стало совестно: зачем он её мучает? Больная старуха, — более ничего. Что она могла знать?..

Но кто же другой мог знать, если не она? Ван-Гейм доверял ей, он брал лекарство только из её рук, перед смертью он просил, чтобы метиску не гнали из дому. Старуха должна знать! Эдвард снова звал её к себе. Он расспрашивал, просил, умолял. Но старуха тряслась, кланялась, складывала руки, делала «сумба» и ничего не говорила.

Глава восемнадцатая

ДЕТИ ЗА ИЗГОРОДЬЮ

Маленький Эдвард откопал в земле толстого красного червяка и шевелил его палочкой:

— Ползи, ползи!..

Червяк не хотел ползти; он тыкался головой в разрытую землю, он хотел домой.

Зелёная змейка обвилась вокруг кривого ствола карликового дерева — маленькая смирная змейка рисовых полей. Эду не боялся змейки: она не трогала людей.

— Шшш, — подразнил её Эду.

Змейка уползла в траву. Эдвард побежал за ней.

— Эду! Сюда, Эду!.. Не уходи никуда!

Эвердина сидела в саду с шитьём. Она ни на минуту не отпускала сына от себя:

— Сиди здесь, Эду. Играй с кошкой!

Здесь, на крохотном цветнике у веранды, было безопасно. Бамбуковый домик старой метиски Кадат прислонился к изгороди со стороны пустыря. Высокий забор защищал их от пыли проезжей дороги и от взглядов прохожих.

Эду не боялся солнца, — часами играл в саду в одной лёгкой шапочке и синих штанишках. И кошка Минтье подолгу играла с ним, не боясь жары, точно и она родилась в Индии.

— Играй здесь, Эду, подле меня!

Они с трудом достали европейскую кошку. Эвердина терпеть не могла яванских, — они были дики, серы, кусались; вместо хвоста у них торчал какой-то короткий безобразный обрубок. Ван-Хемерт привёз ей из Батавии, вместе с печеньем и кубиками для Эду, белую амстердамскую Минтье, учёную и ласковую, с длинной пушистой шерстью.

Эду обнимал кошку обеими руками. Минтье покорно мяукала.

— Жарко, пить хочу, — сказал мальчик. — И Минтье хочет.

— Погодите, сейчас я принесу вам молока!

Эвердина пошла в комнату.

— Погоди, Минтье, сейчас нам обоим принесут молока! — объяснил кошке мальчик.

Но Минтье вдруг, точно почуяв что-то, вся взъерошилась, дыбом выгнулась у Эду в руках и прыгнула в кусты.

— Куда ты, Минтье? Мама не позволила!

Минтье не слушала. Эду бросился за ней.

Он успел взять её на руки, но Минтье отчаянно рвалась и царапалась. Тут Эду увидел: в густой траве у забора стояла другая кошка, худая, дикая. Глаза у ней сверкали, как две жёлтые пуговицы.

«Фррр!..» — Минтье зашипела и вырвалась из рук Эду. Обе кошки встали друг против друга.

«Фррр!..» — изящно изогнувшись, Минтье легонько шлёпнула дикую лапой по голове.

«Гррр!» — задрав обрубок короткого хвоста, дикая кошка бешено наскочила на Минтье.

Минтье стала боком и изогнула шею. Она ещё, кажется, готова была поиграть, но дикая впилась ей в ухо с ужасным рычаньем. Белая шёрстка Минтье полетела над травой.

— Минтье!.. Минтье!..

Минтье погибала. Дикая рвала ей спину, кусалась, терзала лапами. «Гррр!..»

— Минтье!.. Минтье!.. — уже плакал Эду.

— Сюда, Кьяссу!

Дикую кошку позвали из-за зелёной изгородки. Значит, она была не дикая. Она была чья-то.

— Кьяссу, сюда!..

Дикая оторвалась от Минтье, неохотно оглянулась и побежала к изгороди.

По ту сторону, прижав носы к бамбуковым колышкам, стояли двое незнакомых детей, мальчик и девочка, оба коричневые.

Девочка была большая; ей было лет десять. Длинный синий саронг закрывал почти до пят её босые ноги. Мальчик был поменьше, худенький и тёмный, на тонких слабых ногах. На нём была только жёлтая узорчатая тряпка, подхваченная пояском у бёдер.

— Кто ты? — спросил Эду у мальчика.

Мальчик дрожал от страха. Он не отвечал.

— А ты?

— Дакунти, — шёпотом ответила девочка. У неё были чёрные блестящие волосы, стянутые в узел, как у взрослой женщины.

— Ваша кошка сильней нашей! — сказал Эду.

Дети молча кивнули.

— Идите к нам играть! — предложил Эду.

Дети глядели на него испуганными тёмными глазами и молчали. Они ещё никогда не видели таких детей. У этого мальчика были мягкие, как молодой мох, светлые волосы и лицо белое, как кость. Он, кажется, нисколько не стыдился того, что зубы у него не подпилены и не вычернены, как у них. Он улыбался, показывая ровные зубы, белые, как у собаки. Дакунти схватила брата за руку.

— Уйдём! — сказала Дакунти.

— Эду! — раздалось вдруг совсем близко от них. — Где ты, Эду?

Дакунти с мальчиком разом упали в траву, точно потонули.

— Эду!.. Где же ты?.. — Эвердина бежала вдоль изгороди. — Почему ты ушёл?

— Это Минтье, — сказал Эду. — Я за ней побежал.

Минтье давно уползла под веранду зализывать раны.

— Ты с кем-то разговаривал, Эду? Кто здесь был?

— Дети, — сказал Эду.

— Какие дети? — встревожилась Эвердина.

— Коричневые, сказал Эду.

Эвердина потащила Эду к дому.

— Никуда не ходи от меня, Эду! — сказала Эвердина. — Не то я больше не пущу тебя в сад.

Эвердина потеряла покой. Какие-то люди ходили вокруг дома. Но Эдварду она решила пока ничего не говорить.

Он и без того был так неспокоен и грустен все последние дни.

Глава девятнадцатая

РАЗГОВОР В ЛЕСУ

Эдвард терял надежду. Бумаги Ван-Гейма издевались над ним: они загадывали загадку, но не давали к ней ключа. «Надо ехать в дессу, — решил, наконец, Эдвард, — надо расспросить ту смелую девчонку, Аймат-Си-Кете. Может быть, она скажет о радже больше, чем другие».

Эдвард проехал длинной бамбуковой улицей. Десса была пуста. По сторонам стояли одинаковые лёгкие домики. Крыши из листьев водяной пальмы, разворошённые частыми ливнями, протекали во многих местах. К каждому дому был пристроен открытый с трёх сторон навес, веранда на ветхих столбиках. В тёмных контурах из бамбука и прутьев на циновках копошились тихие, совершенно голые дети.

Как найти хижину Мамака? Она ничем не отличалась от других нищих хижин.

Эдвард осмотрелся. У одной хижины, прислонясь к бамбуковой подпорке, сидел крестьянин. Кожа у него была светлее обычного, почти светло-золотистая, какая бывает у панкерана, сына китайца и яванки. Красный пояс был намотан на его тощем, почти голом теле. Все рёбра, туго обтянутые сухой кожей, можно было пересчитать над поясом. Солнце било человеку в закрытые глаза, он тихонько покачивался из стороны в сторону и что-то бормотал про себя.

Эдвард подошёл к крестьянину.

Человек открыл глаза и хотел сделать «сумба».

— Не надо! — сказал Эдвард. Он отвёл его руки. — Скажи мне, где дом старого Мамака?

Крестьянин закрыл глаза и снова стал покачиваться из стороны в сторону. Не раскрывая глаз, он протянул руку и показал на третью от него хижину.

— Вот! — сказал крестьянин.

Эдвард посмотрел на него.

— Что ты тут делаешь? — спросил Эдвард.

— Лапарр!.. Голодный! — сказал человек.

Эдвард дал ему серебряную рупию.

Человек хотел лечь в пыль перед туваном. Эдвард удержал его и быстро пошёл дальше.

Человек снова сел. За поясом у него был крис. Он положил руку на рукоятку криса, и медленная улыбка поползла у него по лицу. Белый туван дал ему серебряную рупию. У тувана доброе сердце, он хотел рупией откупиться за всё, что белые сделали ему, Гудару. За отобранную ниву, за убитых братьев, за погибшую от голода жену… У белого тувана доброе сердце… Гудар пошевеливал рукой вычерненную рукоять кинжала. Он улыбался и что-то бормотал, тихонько покачиваясь под солнцем.

В хижине покойного Мамака было полутемно, дверь открыта настежь. Медный пестик стучал в хижине, — значит, там кто-то есть!.. Эдвард заглянул в дверь. В углу, в тени, сидела старуха. Она толкла рис в ступке медленными размеренными движениями.

— Кирьям! — сказал Эдвард.

Старуха подняла лицо. Эдварда поразило неподвижное, застывшеее выражение её лица.

— Где твоя внучка, Кирьям? — спросил Эдвард.

— Где твоя внучка, Кирьям? — мёртвым голосом повторила старуха.

Эдвард заглянул в ступку. Ступка была пуста. Старуха толкла пестиком пустоту.

— Что ты делаешь, старая? — спросил Эдвард.

— Что ты делаешь, старая? — тем же мёртвым голосом повторила старуха.

Неужели это латта?.. Эдвард взял пучок травы с циновки, чтобы проверить.

Он кинул пучок в угол. Кирьям тоже схватила с циновки пучок травы и кинула его в угол.

Да, это была латта — болезнь старух.

Годы унижений, тяжёлого труда на затопленном водою поле, под солнцем и ливнем, долгие часы у деревянной ступки, у колыбели ребёнка, в дыму очага к концу жизни делали из яванской женщины это слабоумное, покорное, полуидиотское существо. Старуха беззвучно и безвольно повторяла каждое сказанное ей слово, каждое движение того, кто обращается к ней. Это — латта, болезнь, не известная в Европе.

— Где Аймат? — ещё раз спросил Эдвард.

— Где Аймат? — повторила старуха.

Кирьям отставила ступку. Она поднялась и тем же мёртвым покорным жестом поставила глиняный горшок на очаг. Она высыпала в горшок из ступки несуществующий рис. Потом достала из дальнего угла сухой свёрнутый лист, развернула его, осторожно взяла из листа щепотку драгоценной соли и бережно спрятала лист обратно в угол. Над очагом сохранились ещё медные прутья: когда-то здесь висели и коптились тонкие длинные ломтики динг-динга — буйволова мяса. Старуха сыпала в горшок соль, мешала в нём деревянной ложкой. Муж старухи был убит раджой, старший сын, Уссуп, забран в армию, младший, Ардай, тоже уведён куда-то, внуки разбрелись. Пустой горшок стоял на холодном очаге.

— Прощай, Кирьям! — сказал Эдвард.

— Прощай, Кирьям! — ответила старуха.

Эдвард пошёл искать дьяксу, деревенского старосту.

Дом дьяксы он узнал издали по затейливой четырёхскатной кровле. Кровля была выложена тонкими стволами молодого бамбука, расколотыми вдоль на половинки, так что вся она состояла из желобков для стока воды.

Сам дьякса шёл навстречу босой, в синей форменной куртке с блестящими пуговицами. Он присел на землю в приветственной «сумба».

— Где Аймат, девушка из этой хижины? — спросил Эдвард.

— Не знаю, туван, — отводя взгляд в сторону, ответил дьякса.

— Почему так пусто в дессе?

— Мужчины в Серанге, на постройке тюрьмы.

Это был приказ резидента. Эдвард промолчал.

— А женщины, дети?

— Женщин и детей угнали на двор раджи рыть новый колодец.

— Почему погнали? Кто велел? — вскипел Эдвард.

— Адхипатти, да будет имя его благословенно!

Дьякса сел на корточки и приложил ладони ко лбу в почтительной прощальной «сумба». Коричневые глаза дьяксы улыбались. «Не станешь же ты ссориться с самим Адхипатти», — говорили эти глаза.

Эдвард пошёл прочь от дьяксы.

«Спи, маленький, спи…» — услышал он в дальней хижине.

Там женщина укачивала ребёнка:

Спи, маленький, спи…

Закрой свои тёмные глазки,

Спрячь свои чёрненькие зубки,

Белый туван ходит вокруг дома.

Спи, маленький, спи…

У тувана глаза серые, как у рыси,

У тувана зубы белые, как у собаки.

Белый туван заберёт тебя…

Эдвард вздрогнул и остановился. Это о нём поют!..

Всё тот же крестьянин в красном поясе сидел у бамбукового столба крайней хижины. Он почти лежал, прикрыв глаза; должно быть, задремал. Но рука человека и в полузабытьи тянулась к рукоятке криса; он шевелил пальцами, словно проверяя себя.

Эдвард ехал домой узкой полевой дорогой, среди канав. По сторонам лежали рисовые поля: светло-зелёные ростки начинающего всходить риса и поднявшийся золотистый колос. На Яве не знают одного срока для посевов, и зима и лето одинаково жарки и одинаково дождливы; вокруг той же дессы одни режут уже созревший рис, «падди», другие пересаживают молодые ростки, третьи ещё только окапывают своё поле и проводят к нему воду.

Эдвард глядел по сторонам и почти не видел людей. Крестьян угнали на правительственные плантации или на поля раджи. Созревший рис стоял и осыпался, зелёные ростки хирели, не пересаженные вовремя.

Срезая дорогу к дому, Эдвард повернул на узкую тропку. Бамбуковый лесок, весь прямой и частый, рос здесь в нескольких шагах от дороги. Конь шёл тропкой мимо леса. Эдварду показалось вдруг, точно светлая тряпка мелькнула среди тонких стволов. Кто-то пробирался бамбуковым лесом; светлый саронг мелькал всё дальше. Эдвард сошёл с коня. Молодой бамбук рос здесь слишком частыми пучками, тонкие суставчатые стволы столпились на опушке, точно не пуская его. Эдвард пробился с трудом. Дальше стволы поредели, показалась круглая полянка.

Эдвард остановился. На полянке, прикрытые частым строем бамбука, стояли и сидели люди. Они были оборваны и страшны на вид: рёбра под натянутой кожей выступали, как обручи на худом бочонке. Посредине, боком к Эдварду, сидел на земле молодой яванец в полосатой повязке, красной с жёлтым, намотанной низко над самыми бровями. Человек говорил, и на полянке было тихо: его слушали.

— Кровь брызжет из наших глаз! — говорил яванец. — Наших братьев и жён впрягают в плуг, чтобы вспахивать поле белого. Наши дети роют землю во дворе раджи! Слушайте, люди Лебака! — Человек вдруг встал и взмахнул крисом, вынутым из-за пояса. — Большой ветер поднялся над яванской землёй… Притеснителей народа гонят из городов и сел. С плантаций бегут, крестьянин точит крис в своей дессе… Пускай трепещет белый начальник! Пускай трепещет Адхипатти, тигр Лебака, подлый пёс белых, жадный червь, который уже столько лет сосёт наши сердца! Вот что мы готовим для них!

Человек поднял руку с кинжалом, и все увидели рога буйвола, чернью выведенные на серебре рукоятки.

— Ардай! — зашумели голоса. — Ардай из Тьи-Пурута!

— Да, это я, Ардай, сын Мамака! Четырнадцать дней и четырнадцать ночей я бежал с плантаций лесом, разбив камнем цепи; я семь раз встретил грудью течение реки и дважды ушёл от тигра, я ел кору в лесу и ядовитые корни, чтобы не вернуться назад. Что я нашёл в родной дессе? Мой отец убит раджой, дети моего брата разбрелись по чужим людям, мать моя потеряла разум… Десса пуста, мы бродим, как воры, вокруг родной деревни и не смеем снять рис, который посеяли собственными руками. Долго ли мы ещё будем терпеть, крестьяне? Нас много, — легко нам, соединившись, прогнать белых из нашей страны. Пускай поклянётся каждый, что не отступит, когда начнётся бой!..

— Клянёмся, Ардай, клянёмся! — Шум пронёсся по полянке, поднялись руки с отцовскими и дедовскими крисами. — Мы все пойдём, Ардай! — Голоса доносились сверху и снизу. Только сейчас Эдвард увидел, что люди не только на полянке, — кругом люди: в лесу, на земле и на деревьях, между ветвями.

— Клянусь!.. — человек в лохмотьях нищего, более светлый, чем другие, худой, как ствол молодого бамбука, выглянул из ветвей. Это был тот самый крестьянин, которого Эдвард видел в деревне. Должно быть, он успел прибежать сюда более короткой дорогой. Крестьянин стоял под деревом и тряс крисом. Он смотрел в сторону Эдварда, точно видел его, и угрожал ему.

— Клянусь!.. — старик, кривой и тёмный, точно источенный червями корень лесного дерева, лёжа на земле, тоже поднял кинжал. — Мы их прогоним с нашей земли!.. Клянусь!..

Эдварду стало страшно. Ему казалось, что все кинжалы, все взгляды обращены на него. Он тихонько отступил, прячась за стволы.

«Или сейчас, или никогда!» — думал Эдвард, гоня коня дальше через пустыри.

— Эвердина, я решился! — он приехал домой растерзанный и бледный и упал на стул в своём кабинете. — Дольше так продолжаться не может! Надо облегчить страдания лебакских крестьян. Надо убрать раджу, иначе прольётся кровь! Я пишу резиденту, Эвердина! Я буду требовать ареста раджи, облегчения поборов, расследования всех преступлений. Будь что будет, Эвердина, я решился!..

Глава двадцатая

РАДЖА ИДЕТ В НАСТУПЛЕНИЕ

Странные вещи начали происходить в доме Деккеров с того дня, как верховой повёз в Серанг жалобу на раджу.

Раз как-то, засидевшись до позднего вечера в своём кабинете, Эдвард вышел в сад. Было тихо, одуряюще пахли белые цветы. Эдвард спустился со ступенек веранды и прошёл на открытое место, к цветнику. Вдруг стрела просвистела очень близко, у самой его головы. Звук резко пресёкся: должно быть, стрела впилась в ствол дерева рядом. Луна выплыла из-за бамбукового леса, и Эдвард увидел, что перистый кончик стрелы ещё трепещет в лунном свете у ствола, в полутора шагах от него.

Эдвард чиркнул спичкой и осветил ствол. Там, где впился кончик стрелы, светлая кора дерева резко потемнела. Стрела была отравлена.

В саду вдруг появились змеи — большие опасные змеи с дальних болот.

Эвердина окончательно потеряла спокойствие. Она никуда не отпускала сына с открытой лужайки у самой веранды.

Дакунти с маленьким Раятом часто стояли, прижав носы к изгороди, и смотрели.

Сквозь щели они видели дом белого тувана, его сад и веранду.

Белая женщина сидела с мальчиком в саду. Она шила, маленький играл подле неё. У белой женщины были удивительные волосы: они вились, как плющ по дереву. У здешних яванских людей волосы были не такие. Дакунти щупала свои — прямые и чёрные, как птичье перо.

Маленький смеялся, показывая белые зубы, и пил молоко. Дакунти брезгливо морщилась: пить молоко коровы! Это значило стать молочным братом телёнка! У них в деревне никто не пил молока. «Это хуже, чем пить кровь», — говорили старики.

Раз они стояли с Раятом и смотрели. Белая женщина склонилась над шитьём. Маленький отошёл от неё. Он присел на землю, чтобы нарезать твёрдых стеблей клагги. Из полого стебля получалась хорошая дудка.

Дакунти вздрогнула. Змея бесшумно подползла к ребёнку в траве, маленькая голова шевелилась, приподнятая над пятнистым телом. Белая женщина, склонясь над шитьём, не поднимала глаз. Упруго отталкиваясь хвостом, змея скользнула в полуметре от голой ножки ребёнка, подняла голову…

— Улар-лананг! — пронзительно закричала Дакунти. Она метнула палкой в змею. Эду отскочил, ещё не понимая, в чём дело. Палка со свистом пролетела в воздухе, змея, неохотно отклонившись, обвилась пятнистым кольцом вокруг пня.

— Змея! — теперь и Эвердина увидела. — Эду, сюда! — она побежала с ним к дому: — Змея в саду!.. Большая, улар-лананг!.. Эдвард, сюда скорее!.. Змея в нашем саду!..

Эдвард схватил толстую бамбуковую палку и побежал в сад. Змея уже уползла в траву. Эдвард позвал Ван-Хемерта, и они вдвоём обыскали сад. Змеи нигде не было.

Несколько минут спустя Эдвард увидел её. Улар-лананг обвилась вокруг ствола дерева. Это была крупная змея из породы пифонов, с чёрно-жёлтым пятнистым телом и маленькой головой. Она раскачивалась на двухметровой высоте, угрожая каждому, кто пройдёт под деревом. Эдвард с Ван-Хемертом с двух сторон подступили к змее. Длинными палками они скинули змею на землю и разбили ей голову. Издыхая, змея долго ещё шевелилась. Все столпились вокруг. Только тут начали вспоминать, кто первый увидел змею.

— Кто же отогнал змею от ребёнка? — спросил Эдвард.

— Здесь была девочка, — сказал Эду.

— Где?

— Здесь! — Эду показал на угол сада, где к забору с внешней стороны прислонился домик Кадат.

— Какая девочка? — встревожилась Эвердина.

Тут она увидела синий саронг, и Ван-Хемерт вытащил из-за забора смущённую, не успевшую убежать Дакунти и насмерть испуганного маленького её брата.

— Что это за дети? — спросил Эдвард.

— Прости меня, туван! — старая метиска бросилась ему в ноги. — Я спрятала этих детей… Они мне приходятся сродни. Раджа хотел забрать их в деревне, как забрал их старшую сестру, Аймат.

— Аймат-Си-Кете? — быстро сказал Эдвард. — Я помню её. Пускай эти дети живут здесь!

— Их надо прятать, туван! — плача, выговорила Кадат. — Адхипатти разгневается, если узнает.

— Никто не тронет этих детей в моём доме, пока я здесь, — сказал Эдвард. — Пускай они играют в моём саду!

Глубокая канава, которой Эдвард велел окружить сад, не уберегла дом от змей. Улар-лананги переползали канаву или их кто-то приносил в сад. В кратоне раджи умели обращаться со змеями.

Эвердина больше не пускала Эду в сад. Она отослала в Батавию свою малайскую няньку и глядела за ребёнком сама. И всё по дому Эвердина теперь делала сама, не доверяя никому.

В доме не хватало самых необходимых вещей — обувь, бумагу, нитки, даже сахар надо было везти из Батавии. Сахарный тростник рос в этих местах, крестьяне сосали его в зелёном виде, но сахара в Лебаке не варили. Пшеничной муки нельзя было достать на много палей в окружности; население ело лепёшки из кукурузной муки пополам с сушёной травой. Эвердина очень страдала от отсутствия европейского хлеба, но не хотела пускать в дом странствующего торговца, который мог бы приносить им хлеб.

Даже мыла не было у Эвердины. Она стирала песком и больно натирала себе руки. Дакунти, яванская девочка, неожиданно пришла к ней на помощь.

— Зачем песком стираешь, ньо-ньо? — удивилась Дакунти. Она сбегала на пустырь и принесла каких-то мягких светло-зелёных шишек. Размоченные в кипятке шишки дали настоящую мыльную пену.

Дакунти оказалась полезна в доме. Она умела варить краску из орехов, умела от руки разрисовывать ткани. Сидя на полу, на скрещённых ногах, она в полдня сшила Эвердине белую кабайю — просторную яванскую блузу с оторочкой — и сама разрисовала её от руки зелёными и голубыми рыбками.

— Что тебе подарить, Дакунти? — спросила у неё Эвердина.

Дакунти смутилась. Она показала Эвердине на буквы, нарисованные на кубиках Эду.

— Подари мне это, ньо-ньо! — попросила она.

— Ты хочешь научиться читать? — удивилась Эвердина.

— Да, — сказала Дакунти. Тёмные глаза у ней заблестели под припухлыми малайскими веками. — Хочу читать, как ты читаешь!

Эвердина показала девочке голландские буквы, и через неделю-полторы Дакунти уже складывала из кубиков слова.

— Этот народ очень способен к наукам, — твердил Эдвард. — О, если бы только дать им свободу!..

У них по-прежнему не было хлеба; вся семья уже неделю ела кукурузные лепёшки. У Эвердины распухли дёсны.

Незнакомый малаец остановил Эдварда возле дома. Он говорил на языке приморских малайцев, — значит, был городской, тёртый, из приморских мест. Малаец сказал, что у него есть булочная в Серанге и что он может постоянно привозить Деккерам хлеб.

Эвердина разглядела малайца из окна.

— Мне не нравится этот человек, — сказала Эвердина.

Старая Кадат присоединилась к ней. Малаец внушал метиске отвращение. Она встревожилась, когда Эдвард дал малайцу вперёд деньги, но ещё больше испугалась, когда человек принёс в дом два больших пшеничных хлеба.

— Уходи! Уходи! — Кадат прогнала малайца.

— Что это значит? — рассердился Эдвард. Он хотел вернуть человека.

— Нет! Нет! — Кадат схватила его за руку. — Не давай никому есть этот хлеб!

Эдвард смутился.

Ява, страна ядов, знает все виды убивающих средств — и медленные, и молниеносно действующие. Злые соки бродят в растениях её лесов, губительная плесень выступает на серой коре ядовитого дерева анчара; колючий кустарник на склоне горы встречает человека смертельным укусом.

— Объясни мне, что это значит? — Эдвард разломил принесённый малайцем хлеб.

— Нет! Нет! — Кадат упала ему в ноги.

— Хорошо, я сделаю пробу.

Эдвард отломил кусочек хлеба и дал его Минтье.

Прошёл день, другой — кошка была здорова.

— Ты напрасно напугала всех, старая, — сказал он Кадат.

— Подожди ещё, туван! — умоляла метиска.

Прошло ещё два дня, — Минтье сделалась грустна.

Она перестала есть, забилась в угол.

Весь дом ходил за кошкой, как за опасно заболевшей дочерью. Но Минтье не поднимала головы со сложенных лапок.

День спустя она начала визгливо мяукать, кататься от боли. Ужасные рези мучили кошку, изо рта шла кровь и пена.

Старуха-метиска ходила бледная, с расширенными глазами. Страдания Минтье словно напомнили ей о чём-то.

Наконец Минтье издохла в страшных мучениях.

— Вот так он погиб! — зарыдала метиска.

— Кто, Кадат? Кто?

— Он, он, мой туван! — Кадат ломала руки.

— Ты мне всё расскажешь, Кадат, — сказал Эдвард.

Он ушёл к метиске и просидел с нею в её пристройке до темноты.

Он был бледен, когда поздно вечером шёл обратно домой через сад.

В стеблях листьев водяной пальмы есть жёсткие, точно металлические, очень тонкие волоконца. Стебель крошат на куски, и искрошенные волоконца загибаются тоненькими опасными крючками. Крючочки подмешивают в рис или запекают в лепёшку; человек съедает, ничего не замечая: ни вкуса, ни запаха. Два дня он остаётся здоров, на, третий-четвёртый — начинается лёгкая резь в кишечнике. Это загнутые в крючки волокна впиваются в стенки кишок. Боль всё усиливается, кишки начинают кровоточить.

Какие бы ни глотал человек лекарства, — ему становится только хуже; отравленный умирает нескорой, мучительной смертью.

Ван-Гейм, чиновник прямой и совестливый, хотел жаловаться на раджу. У него лежала готовая к отсылке бумага. Он не успел отправить верхового в Серанг,[53] — его вызвали на объезд горного участка Паранг-Кудьянг. В Паранг-Кудьянге ассистента-резидента встретил раджа и зазвал его на обед к своему зятю.

После обеда Ван-Гейм не почувствовал никакой боли, но на третий день у него началось жжение в кишечнике.

Через три недели Ван-Гейм скончался в страшных мучениях. Старая Кадат ходила за ним до последнего часа.

Раджа Адхипатти, регент Лебака, боролся за свои права, за власть над населением, за милость голландских властей, за возможность привольно жить с семьёй и домочадцами на лебакской земле. Раджа не выбирал средств.

«То же самое ты приготовил и нам, Адхипатти!» — с дрожью подумал Эдвард.

Он прошёл к Эвердине.

— Эвердина, — сказал Эдвард, — моего предшественника отравили.

Лицо Эвердины от страха сделалось пепельным.

— Надо уезжать отсюда, Эдвард!

— А мои крестьяне, Эвердина? Я ещё не получил ответа от резидента.

Глава двадцать первая

ПОЕДИНОК ОГНЯ И МЕДУЗЫ

Крытая европейская коляска остановилась у дома.

Грузный мужчина вылез из коляски; став на подножку, он спустил ногу и несколько раз попробовал ею землю, словно не решался ступить сразу.

Это был Брест-ван-Кемпен, резидент всего Бантама.[54]

Провинция Лебак была для резидента, как коварный яванский вулкан: много лет мирно курится на горизонте, все давно привыкли к этому и не боятся извержения. И вдруг — столбы огня и тучи пепла.

Письмо ассистента Деккера из Лебака было первым облачком пара. Резидент выехал в Рангкас-Бетунг, чтобы с глазу на глаз поговорить с ассистентом.

«Этот сумасбродный Деккер!»… — с досадой думал резидент в дороге.

«Сумасбродный» Деккер уже бежал к нему от дома, худой, светловолосый, растрёпанный.

— Господин резидент!.. Очень рад, господин резидент!..

— Очень рад, — бесцветным голосом произнёс резидент. — Какая жара!

Резидент с неодобрением посмотрел на полуразвалившийся дом, на бедную веранду, на заросший сад.

Они прошли в кабинет.

— Я хотел лично переговорить с вами, менгер Деккер…

— Ваш слуга, господин резидент!

Брест-ван-Кемпен сел и расплылся в кресле, как беспозвоночное животное.

— В ответ на ваше отношение от двадцать четвёртого февраля…

— Прошу извинения, господин резидент!.. — Эдвард не мог усидеть в кресле. — В моём отношении была изложена только десятая доля тех преступлений, которые…

Но резидент не слушал.

— В ответ на ваше отношение от двадцать четвёртого февраля, — недовольно дотянул резидент, — хочу поставить вам на вид, менгер Деккер, что обвинения ваши преждевременны…

— Преждевременны? — подскочил Деккер. — Преждевременны, после десятков лет самого подлого угнетения?.. После неслыханных преступлений, совершаемых на глазах у всех, на ваших глазах, господин резидент?!

Лицо резидента, водянистое и расплывчатое, как тело медузы в воде, не изменилось.

— … что ваши обвинения несколько преждевременны и что вам следует взять их обратно! — наконец договорил он свою фразу.

— Обратно? Никогда! — сказал Эдвард. — Я не стал бы ставить на карту семнадцать лет — семнадцать трудных лет службы в колониях, если бы не был уверен в правоте моих обвинений… И я ещё не всё вам написал, господин резидент! У меня в руках есть прямые доказательства того, что мой предшественник, Ван-Гейм, погиб не своей смертью. Его отравили!

— Доказательства? — быстро спросил резидент. — Какие?

— Показания Кадат, старой служанки Ван-Гейма. Раджа отравил моего предшественника, когда он обедал у него в Паранг-Кудьянге. Кадат ухаживала за Ван-Геймом до последнего часа, она знает все обстоятельства его гибели.

— Эта служанка Кадат, — осторожно спросил резидент, — белая?

— Метиска, — объяснил Эдвард. — Дочь голландца и яванки.

— А, вот как! — Брест-ван-Кемпен, успокоенный, откинулся в кресле. — Разве можно, менгер Деккер, давать веру показаниям лиц туземной крови?

Не торопясь, он закурил сигару.

— Зачем вам понадобилось так неосторожно поднимать историю? — уже откровенно сказал резидент. — Здешний туземный регент — очень милый, сговорчивый старик. Без его влияния на народ мы не смогли бы собрать налоги по Лебаку. Когда мне нужны люди, я обращаюсь только к нему.

Брат жены резидента, плантатор Ван-Грониус, арендовал в соседнем округе большую правительственную кофейную плантацию. Ван-Грониусу часто бывали нужны люди, и он доставал их через раджу.

— Вы сделали ошибку, написав мне, — уже откровенно сказал Брест-ван-Кемпен. — Советую вам взять обратно свои обвинения, пока не поздно.

— Нет! — твёрдо сказал Эдвард. — Обвинений своих я назад не возьму. Раджа повинен в том, что население Лебака голодает сильнее, чем народ в других провинциях… Что деревни пусты… Что люди бегут в лампонгские[55] болота… Что несчастные жители, доведённые до крайности, готовы взяться за оружие!.. Я виню в этом туземного регента и ещё виню голландское правительство, которое в своей слепоте…

— Молчите! — поднялся резидент. — Понимаете ли вы, что говорите?

— Да, голландское правительство, которое в своей слепоте довело до голода и вымирания население страны!

— В таком случае, — задёргал подбородком Брест-ван-Кемпен, — мне придётся сделать представления его высокопревосходительству.

— Пишите генерал-губернатору! — заносчиво сказал Эдвард. — Я не боюсь!.. Лучше возить тачку с грузом или бить камень на дороге, чем служить так, как служат ваши чиновники, господин резидент!

Резидент ещё сильнее задёргал подбородком и торопливо начал прощаться.

«Сумасшедший, совершенно сумасшедший!» — морщился резидент весь обратный путь.

* * *

Всё стало непрочным и неверным в этом доме, затерянном в глубине Явы; даже крашеный деревянный павлин на крыше словно облинял и опустил хвост. Контролёр Ван-Хемерт, пухлый и весёлый вначале, теперь помрачнел, похудел и смотрел в сторону: в конце концов, он не хотел лишиться места из-за «сумасбродного» Деккера. Эвердина сделалась недоверчива и грустна. Она никого не пускала ни в комнаты, ни на веранду. Только Дакунти с маленьким братом проходили к Эду и играли с ним целые дни.

Все продукты они теперь запирали в шкаф, всё быстро портилось в закрытом шкафу, в духоте и сырости тропиков. Сахар, крупу, соль, печенье надо было держать в стеклянной посуде. В бумажном мешке соль за несколько дней становилась мокрой, точно её смочили водой; крупа слипалась в комки и покрывалась пятнами плесени.

Сад Деккеров быстро зарос, семья сидела в комнатах и наглухо запиралась на ночь. Дом был старый, половицы гнулись во многих местах; резные украшения на веранде от прикосновения осыпались, как труха. Деревянные дома недолго стоят в вечной сырости индийских тропиков: жучок-точильщик дырявит их перекрытия, древесный муравей ест сердцевину брёвен. Эдвард постукивал по столбикам веранды, они давали гулкий отзвук; проеденные внутри, они грозили обвалом.

В довершение ко всему заболела Эвердина. У ней распухли ноги, пожелтели белки глаз, озноб тряс её по вечерам.

«Неужели лихорадка?» — думал Эдвард.

Лицо Эвердины скоро стало жёлтым, тёмные круги легли под глазами. Озноб возвращался аккуратно после захода солнца. Да, это была тропическая лихорадка.

Эвердина хорошо перенесла сырой климат Целебеса, злая амбойнская лихорадка пощадила её, а здесь, в относительно благополучном Бантаме, она неожиданно слегла.

— Мне холодно! — жаловалась Эвердина. — Согрей меня, Дакунти!

Дакунти укрывала её платком и шалями. Эдвард, раздувая угли, пытался сварить для Эвердины чай на яванской жаровне. Вода кое-как вскипела, но к чаю не было сахара, и Эвердина его не пила. Целыми днями она лежала полуодетая среди разбросанных вещей.

Словно все сговорились против Деккеров — старый дом грозил обвалом; он потрескивал по ночам, точно кто-то ходил вокруг и выстукивал брёвна, ища слабого места. Кто-то разбил на веранде их единственную европейскую лампу, и после шести вечера они сидели в темноте или зажигали яванскую светильню: джутовый фитилёк в масле, налитом в половину скорлупы кокосового ореха.

Ван-Хемерт, выезжая на рассвете на объезд участка, дважды приметил у дома незнакомого человека. Человек стоял на пустыре и внимательно осматривал сад, веранду, изгородь, к которой прислонилась бамбуковая пристройка старой Кадат. Ван-Хемерт не хотел усилить беспокойство в доме и ничего никому не сказал.

Каждый вечер Эдвард осматривал все окна и двери, проверял запоры и клал пистолеты возле своей постели.

Однажды ужасный крик метиски Кадат поднял его среди ночи.

Кто-то проник в её домик снизу, через полуразрушенные половицы приподнятого над землёй пола. В неясной суматохе по другую сторону забора Эдвард различил слабый отчаянный вскрик Дакунти и чей-то резкий голос. Тёмная фигура, едва не задев его, скользнула вдоль забора. Эдвард бросился за ней и наскочил в темноте на человека. Эдвард уже держал его за плечи, но голое, натёртое кокосовым маслом тело скользнуло у него в руках, Эдвард не смог его удержать. Они зажгли с работником свет и обшарили весь дом.

Метиска громко выла на весь двор. Дакунти? Раят? Дети исчезли.

Глава двадцать вторая

ДАКУНТИ

Всю ночь под ними вертелись колёса и тряслось неровное дно повозки. Всю ночь они ехали куда-то, ещё какие-то связанные люди лежали на дне повозки рядом с ними, и дощатое дно подскакивало на камнях и корнях: ехали перелесками, без дороги. Только два раза за ночь останавливались: в первый раз какой-то сердитый человек с длинными волосами, перевязанными лентой на лбу, подбежал к ним, сосчитал всех и велел вознице ехать дальше; во второй раз остановились уже ближе к утру и стояли довольно долго возле каких-то строений.

Возница куда-то ушёл, а потом много людей пришло сразу; они ругались и вели связанных по двое женщин, а позади бежали ещё люди, громко кричали и грозили. Одна связанная женщина с грудным ребёнком за спиной громче других плакала и причитала… Дакунти вздрогнула, она узнала голос: это была Мадья, жена Касима, их соседа по деревне. Это была их десса, Тьи-Пурут, — в темноте она не сразу узнала. Дакунти закричала, но её никто не слышал, потому что все женщины громко плакали и причитали, а мужчины махали крисами и грозились. Мадью с ребёнком и других женщин бросили в заднюю повозку; человек с лентой крикнул вознице, и все сразу погнали лошадей, а люди из дессы бежали за ними, кричали и страшными словами проклинали человека с лентой.

Передняя повозка свернула на большую дорогу, за ней — другие, и люди отстали. Стало совсем светло, и они остановились перед воротами, над которыми торчал сноп рисовой соломы. Это был пасанг-рахан — постоялый двор.

На пасанг-рахане их всех заперли в грязном сарае. Дакунти смотрела в щель в дощатой стене; она видела пустой двор и китайца-хозяина, который хлопотал у конюшен. Потом Дакунти уснула. Сквозь сон ей всё казалось, что кто-то подходит снаружи и стоит у стены сарая, у самой её головы. Раят громко застонал, и Дакунти проснулась. Во дворе теперь было много людей. Человек в полосатой повязке, оранжевой с красным, намотанной низко, над самыми бровями, поил у колодца распряжённых лошадей. Несколько мужчин стояли вокруг него, они совещались о чём-то. Потом человек в полосатой повязке пошёл к сараю.

— Больно, больно!.. — вдруг опять заплакал Раят. — Надо развязать верёвку!..

— Молчи, Раят, сюда идут! — сказала Дакунти, а человек в повязке уже стоял на пороге. Он прошёл прямо к ним.

— Кто это плачет? — спросил человек.

— Верёвка, верёвка!.. — плакал Раят.

Человек вынул крис и разрубил верёвку. В полосе света, упавшей сквозь щель, Дакунти увидела рукоятку кинжала и голову буйвола, чернью выведенную на ней.

— Ардай! — вскрикнула Дакунти и схватила человека за руку. Это был Ардай, родной брат её отца.

— Дакунти! — прошептал Ардай. — Это ты? Молчи, Дакунти, сегодня ночью мы вас отобьём!

Ардай ушёл, и сейчас же пришёл человек с лентой. Он велел раздать людям воды и лепёшек, а потом их всех опять поволокли в повозки. На этот раз с ними была охрана: несколько человек в одинаковых синих кабайях, с карабинами. Человек с ленгой всё время злился на кого-то, беспокоился и всех торопил, чтобы выехать пораньше. Всё же они выехали поздно; скоро стемнело. Местность резко изменилась, пошли заросли, шумели ручьи. Малаец на передке хлестал коней и торопился, а человек с лентой визгливо кричал что-то на непонятном Дакунти языке. Лошадиный топот послышался сзади: за ними гнались. «Ардай с товарищами», — подумала Дакунти. Малаец отчаянно хлестнул по коням, а человек с лентой соскочил с телеги и побежал рядом. Дакунти никогда ещё не видела такой погони: сзади стреляли, а человек с лентой бежал рядом, — наравне с лошадьми, и хлестал кнутом и по людям, и по коням. Сзади всё стреляли, малаец на передке вдруг охнул и провалился куда-то: дикий, задушенный крик донёсся из-под колёс, а человек с лентой вскочил на место возницы и хлестнул коней ещё сильнее. Они резко свернули, погнали по голым холмам без дороги, и погоня отстала. Высокий забор вырос перед ними и висячий фонарь над воротами.

— Наконец-то! — сказал из ворот сонный голос.

— Едва привёз! — ответил человек с лентой.

Всех сняли с повозок и повели. Дакунти с братом посадили куда-то под навес. В темноте она ничего не могла разглядеть. Откуда-то снизу тянуло сыростью, — должно быть, навес стоял на берегу, у самой реки. Солома под ними шевелилась, как живая. Дакунти протянула руку и отдёрнула с отвращением: по соломе ползали черви.

— Где мы, Дакунти? — спросил Раят.

— Не знаю, — сказала Дакунти с болезненно сжавшимся сердцем. — Спи, Раят, завтра узнаем.

Глава двадцать третья

НА КОФЕЙНОЙ ПЛАНТАЦИИ

Солнце ещё не взошло, а Дакунти уже узнала, куда её привезли. В четыре утра её ткнули в спину бамбуковой палкой:

— Вставай!.. На работу!..

Кофейные деревца в белом цвету стояли по склону холма, на одинаковом расстоянии друг от друга. На рыхлой земле между ними нестройно поднимались сорняки.

— Дёргай колючки! — приказал мандур.

К полудню Дакунти свалилась без сил; у неё мутилось сознание. Колючки ободрали ей пальцы, из них сочилась кровь. Солнце изнуряющими прямыми лучами обрушивалось на голову и спину, насквозь прожигало плотную ткань, навёрнутую на макушку. Мандур схватил Дакунти и потащил её с откоса вниз, к реке. Он окунул её дважды в воду и поставил на ноги.

— На ногах стоишь? — спросил мандур.

— Стою, — шатаясь, ответила Дакунти.

— Ступай работать!..

Раят с другими маленькими детьми обирал белого червя со стволов на участке, где росли трёхлетние деревца.

Солнце зашло, стемнело, но работу продолжали при свете бумажных фонарей, укреплённых на длинных и гибких бамбуковых шестах.

Руки Дакунти скоро покрылись незаживающими ранами; она обматывала их тряпками, но колючки протыкали тряпки насквозь и впивались в кожу. Раны за ночь не успевали затянуться.

Скоро заболел Раят. Он всегда был хилым, с самого рождения. Он родился в тяжёлый год, когда пепел из бетехского вулкана чёрным ковром покрыл посевы на много палей кругом на полях не взошёл рис, а голландцы велели тогда дьяксам собрать рисового налога столько же, сколько в другие годы, ни на зёрнышко меньше. Много народу в тот год умерло в Лебаке. Теперь Раят заболел первым из детей-шестилеток, живущих с ними под одним навесом. Он выл, как щенок, всю ночь, а наутро мандур не смог поднять его на работу. Мандур подтащил мальчика к свету и увидел распухший рот, лиловые желваки подмышками и посиневшие ноги.

— Бeри-бeри! — сказал мандур. Он ногой оттолкнул Раята в угол навеса.

— Бери-бери! — испугалась Дакунти. Надо было доставать брату лекарство.

Заболевшим бери-бери становилось легче от сока листьев калади. Дакунти знала это по деревне. Здесь, на плантациях, им не давали есть ничего, кроме воды и лежалого риса. Работая, она высматривала место, где могла бы расти калади или молодой бамбук. По краям плантацию обступил лес; там тоже работали, там пахло дымом: люди корчевали и жгли лесные деревья. По краям леса стояла двойная охрана: с этих участков убегали чаще, чем с других.

Среди цветущих кофейный деревьев, в центре плантации, у проточного пруда, издалека виднелся дом — просторный белый дом голландской стройки. Высокая красная кровля накрывала дом низко, до самых окон. В этом доме под высокой кровлей было всегда прохладно: огромный индийский веер-опахало из пальмовых листьев день и ночь колыхался под потолком; белые водяные лилии стояли на столе индийской веранды в плоских блюдах с водой. Здесь жил главный туван плантаций, арендатор Ван-Грониус.

Каждый день, в семь утра, раскрывались ворота, и главный туван выезжал на осмотр участков.

Он носился, большой и грузный, на рыжей кобыле по разрытым холмам, в жару, с открытой седеющей головой, красный от загара и от водки.

Он объезжал плантацию от центра к дальним участкам, от старых насаждений к новым. Мандуры выпрямлялись под его взглядом, работницы склонялись ниже.

Настал полдень. Дакунти дождалась часа, когда главный туван, седой плантатор, кончил объезд и мандуры притихли, разморённые жарой.

Дакунти побежала западным склоном и тихонько пробралась на самый крайний участок, к опушке леса.

Она искала среди стволов больших, припавших к земле листьев формы сердца. Нет, здесь калади не росла. Дакунти скользнула дальше. Дальше рос бамбук, а молодые мягкие побеги бамбука тоже хороши: от них у больных спадает опухоль и дёсны перестают кровоточить. Вот росток, ещё один, ещё…

— Дакунти! — кто-то звал её.

Дакунти отскочила. Какой-то мальчишка, как показалось Дакунти, растерзанный и злой, с коротко остриженными волосами, поднялся с разрытой земли ей навстречу.

— Аймат! — Дакунти узнала старшую сестру. — Ты здесь, Аймат!

— Уходи, уходи, нельзя!.. — мандур из лесной охраны заметил Дакунти. — Уходи прочь!..

— Как тебя найти? — быстро спросила Аймат.

— Мы под крайним навесом, что над рекою, — успела ответить Дакунти.

У Мадьи из Тьи-Пурута всю ночь кричал под навесом грудной ребёнок. Мандур велел Мадье напоить ребёнка жидким опиумом, чтобы не мешал спать. Пососав опиуму, ребёнок затих. Мадья просидела над ним до утра, не шевелясь, а утром, когда пришёл мандур, громко закричала и вцепилась зубами ему в руку. Ребёнок умер ночью от опиума. Мандур толкнул Мадью, опрокинул на землю, сорвал повязку и за волосы потащил из-под навеса. Второй мандур прибежал к нему на помощь; они уволокли Мадью вниз к реке и привязали к колоде, вбитой в дно реки у берега, на мелком месте. Маленькие крокодилы разбивали воду острыми спинами у самых её ног. Мадья сначала молчала, потом начала кричать и кричала так ужасно, что тот же мандур прибежал и снова избил её. Мадья стояла весь день, оцепенев; маленькие крокодилы мутили воду у её ног и жадными глазами смотрели на её избитое тело, синее от побоев. Вечером от устья реки приплыл большой крокодил и схватил Мадью за ногу. Она истекла кровью в воде.

На следующую ночь Аймат пробралась к Дакунти. Глаза у Аймат светились на похудевшем лице. Она показала Дакунти глубокий порез на плече: это мандур хватил её ножом, когда она пыталась убежать.

— Всё равно убегу! — сказала Аймат.

Она работала на крайнем участке, у опушки. Сюда, на корчёвку пней, сгоняли самых строптивых.

Кругом в лесах бродили бежавшие с работ. Люди не смели вернуться в родную дессу. Многие уже подолгу вели жизнь обезьян, питались плодами и съедобными корнями лесных растений, на ночь забирались высоко в густую листву деревьев. Многие бежали к морскому берегу и оттуда перебирались на ту сторону пролива, в Лампонг.

— Я убегу, Дакунти!

— Возьми и нас с собой, Аймат!

— Вы не дойдёте, — сказала Аймат. — Я убегу далеко, к самому берегу моря.

* * *

Аймат работала у опушки. У ней был нож в руках; Аймат надрубала корни. Она всегда глядела в лес, точно ждала кого-то.

Раз, уже перед самым закатом, она увидела в глубине леса, среди частых бамбуковых стволов, человека в полосатой повязке, оранжевой с красным, намотанной низко, на самые брови. Человек делал ей знаки. Но мандур стоял рядом. Аймат не могла ни отбежать, ни ответить знаком.

Фонарь на бамбуковой палке качался перед навесом всю ночь. Аймат лежала с краю. Вдруг порыв ветра с неожиданной силой сорвал фонарь, стало темно. Чья-то рука протянулась к Аймат из темноты, и, ухватившись за руку, Аймат скользнула за человеком в высокую траву.

— В Тьи-Пуруте началось, — сказал ей в ухо тихий голос.

— Ты, Ардай? — узнала Аймат.

— Четыре деревни ушли в леса. Весь Бадур в огне.

— Нам ждать? — спросила Аймат.

— Ждите знака! Когда нищий в красном поясе прибежит к дому главного седого тувана и бросится в воротах ему в ноги, поджигайте в ту же ночь навесы и склады, бегите в лес. Кто останется, пускай пробирается к морскому берегу. Там, у Андьера,[56] есть переправа в Лампонг.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДОРОГА ВОССТАНИЯ

Глава двадцать четвертая

ПУТЬ В ЛАМПОНГ

В Тьи-Пуруте началось.

Рано утром приехал голландский чиновник. Он собрал старшин и сказал, что их деревне и шести соседним надо сдать половину осеннего риса в государственные амбары, под замок. Он указал дьяксам на здание голландской конторы и просторные амбары при ней.

— Три дня сроку. Отвечать будете вы! — сказал чиновник и уехал.

Весь день шумела десса. А когда стемнело, большое пламя поднялось кверху, над тем местом, где стояла контора.

Оно взмывало к небу, как долго сдерживаемый гнев, который языками пламени прорвался, наконец, из сердца народа.

На свет этого пламени в деревню начали сходиться люди, — все, кто бродил по лесам, прятался в болотах. Все, кто сажал какао и не знал его вкуса, кто растил сахарный тростник и чьи дети умирали без молока матери, кто отдавал свой пот плантатору за четыре медных гульдена в год.

Здесь были вестники и с плантации Ван-Грониуса. Они рассказали крестьянам о Дакунти и маленьком Раяте, о жене Касима, Мадье. О том, как её ребёнок погиб, а она истекла кровью в реке.

Соседи и родные Касима выслушали рассказ. Его самого не было в деревне: по приказу раджи, его давно угнали на запад в Серанг, в солдаты. Крестьяне выслушали рассказ. Десятки рук с кинжалами поднялись кверху.

Люди поклялись отомстить за семью Касима, за детей, угнанных в неволю, за всех замученных плантатором крестьян.

Из общественного дома вытащили древний барабан, и наутро буйволовая шкура, натянутая на деревянный круг, с гулким стуком обошла все хижины. Гудар шёл впереди, нищий Гудар, сын китайца и яванки, бродяга Гудар, который уже много лет не знал ничего, кроме придорожной пыли и костей, брошенных собаке, — Гудар шёл впереди и палками бил в барабан.

Только древние старухи и маленькие дети остались в домах, — мужчины, женщины, подростки, старики ушли за Гударом. Гудар собрал в лесу людей из нескольких деревень.

— Будь прокляты белые!.. Надо гнать их из нашей страны! — кричали крестьяне.

— Будь проклят голландский амтенар и слуги амтенара!..

— Они забирают последнее!.. Они не жалеют наших детей…

— Только хуже стало при новом туване!..

— Напрасно мы ходили к его дому!.. Напрасно мы просили у него милости!

— Нечего ждать от проклятых белых!.. Смерть оранг-бланда! — Старики кричали и размахивали крисами, как молодые.

— Прочь их, прочь из нашей страны. Долой с земли Явы!..

— В Лампонг! — крикнул кто-то. — Братья, кто знает дорогу?.. Все недовольные, все, кто хочет бороться, сейчас собрались в Лампонге. Там много людей и с Явы, и с Суматры, там есть оружие… В Лампонг!..

— В Лампонг! — повторили все.

Это был маршрут беглецов, дорога возмутившихся, великий путь повстанцев, — в Лампонг, на ту сторону пролива.

Откуда-то в лесу вдруг появился Ардай, сын старого Мамака.

Он был не тот, что прежде: в Ардае не узнать было тихого юношу, которого три месяца назад погнали из дессы в солдаты. Красный пояс повстанца перетягивал его почерневшее тело, в руках у него был карабин вместо гуслей.

— Я знаю дорогу в Лампонг! — кричал Ардай.

Маршрут передавали от человека к человеку, — от Андьера на запад, до большого вулкана в море, Кракатоу, а там к северу, мимо двух островков-близнецов… Держать курс всё время на острую вершину на севере, приставать ночью в тени вулкана.

— Большой ветер ходит над нашей землёй!.. — кричал Ардай. — Большой ветер ходит над островами, большие наши силы скопились в Лампонге и угрожают белым… Белые боятся лампонгских лесов, их пушки увязают в трясинах, их солдаты гибнут от демама…[57] Легко нам сейчас, соединившись, ударить белым в лоб и прогнать их с наших островов!..

— В Лампонг!.. — раздавалось, как боевой клич.

Лес вдруг ожил: красным цветом, цветом восстания, запестрели пояса и головные повязки бантамцев.

Тьи-Пурут, Тьи-Монтанг, Сангьер, — деревня за деревней уходили в леса. Весь южный Бантам, как земля вокруг вулкана накануне извержения, сотрясался от подземных толчков.

Глава двадцать пятая

КРУШЕНИЕ

Все поместились в одной лёгкой малайской одноколке: Эвердина с сыном, Эдвард с папкой бумаг, саквояжи, постель, ящик с провизией. Кучер-китаец сел на передок.

Эвердина ещё раз оглянулась на белый дом, на заросший сад, на резного павлина на крыше, облинявшего от дождей.

— Кончено. Едем, — сказал Эдвард.

Эдвард сидел согнувшись, рассеянный, бледный. Толстую папку бумаг он обнимал руками.

Там, позади, осталось всё: спокойное пристанище, честное имя, последний кров, на который он мог рассчитывать на земле Явы.

Резидент сдержал обещание. Он написал генерал-губернатору. Брест-ван-Кемпен изложил всё дело так, что его высокопревосходительство остался недоволен «неосторожным поведением ассистент-резидента Деккера».

Его высокопревосходительство господин Даймер-ван-Твист, правитель Индонезии, прислал Эдварду официальный выговор. Он предлагал ассистент-резиденту Деккеру, «вызвавшему в высокой степени его неудовольствие», переехать в другое место, в восточную Яву, и усердной службой постараться загладить неблагоприятное впечатление, вызванное его деятельностью в Лебаке.

Выговор? Эдвард убежал с письмом генерал-губернатора в сад и метался среди колючих кустов.

Как он работал! Как он боролся за несчастных крестьян, вверенных его заботе! Он хотел защитить бантамцев от раджи, ставленника белых, от жадного червя, который столько лет сосёт их соки!

Эдвард метался по саду, обрывая полами сюртука колючки с кустов. Он плакал от возмущения.

И Эвердина плакала в своей комнате от предчувствия беды, нависшей над их головами.

К вечеру Эдвард успокоился. Он сел писать ответ генерал-губернатору.

«В ответ на отношение Вашего превосходительства от 23 марта вижу себя вынужденным почтительнейше просить Ваше высокопревосходительство об увольнении меня от службы в колониях.

Эдвард Деккер»

В тот день у Эдварда были прежние его глаза, глаза его молодости — синие, непримиримые.

Ответ пришёл очень скоро. Генерал-губернатор принимал отставку Деккера.

Это было крушение. Они уезжали из Лебака без денег, без надежд. Эдвард не знал, под каким кровом он проведёт с женой и сыном предстоящую ночь.

Неширокая речка синела внизу, под холмом. Всегда смирная, речонка сегодня вздулась от ночного дождя.

Китаец остановил буйволов.

— Сердитая вода! — сказал китаец. — Нельзя ехать.

Эвердина вопросительно оглянулась на Эдварда.

— Ничего, здесь безопасно, — рассеянно кивнул Эдвард. — Проедем…

Он сжимал обеими руками свою папку. Здесь были документы: незаконно отобранные буйволы, списки крестьян, угнанных на плантации, отравление Ван-Гейма, все преступления раджи, всё жестокое насилие белых в Лебаке.

Если генерал-губернатор не знал до сих пор, он теперь узнает!

Эдвард ехал в Батавию, чтобы искать правды у самого правителя Индонезии.

Китаец осторожно вёл одноколку через реку. До половины реки всё шло хорошо, потом с буйволами что-то случилось. Не то левый оступился в воде, не то они испугались чего-то на берегу, но оба вдруг резко дёрнули в бок. Китаец потерял управление, палка, продетая над шеями буйволов, скосилась и повисла, и животные, теряя брод, беспорядочно ринулись вниз по течению. Китаец соскочил, чтобы зайти в воде наперерез буйволам, но попал в водоворот, и его понесло в сторону.

Холодная пена и брызги оплеснули лица сидящих. Одноколка накренилась, большая волна перекатилась через колени Эвердины.

— Я боюсь, мама! — заплакал Эду.

Эдвард точно очнулся. Он схватил сына на руки.

— Спасите, тонем! — кричала Эвердина.

Большая волна налетела на них, сильный толчок — и одноколка, ломая колёса, уже ложилась на бок.

— Спасите, тонем!..

С той стороны реки, с плоского берега в воду бежали люди. Худой яванец в полосатой повязке бежал впереди.

— Помогите! — крикнул Эдвард.

Люди и без того шли на помощь. Передний, в полосатой повязке, оранжевой с красным, смело зашёл в воду наперерез буйволам и взялся за конец палки. Другие повисли с боков, закричали, выправили животных, вывели на берег. Китаец выплыл на берег ниже по течению и, отряхиваясь от воды, уже бежал к ним. Он начал вновь налаживать упряжку.

— Спасибо, добрые люди! — сказал Эдвард.

Крестьяне обступили его. Это были все старые знакомые из соседних деревень; Эдвард узнавал лица. Вот Абьен из Сурата, и старый Сибун, и Матье…

— Спасибо, соседи! — растроганно сказал Эдвард. Крестьяне не кланялись, не улыбались, не делали «сумба». Они обступили одноколку и хмуро глядели на него.

Китаец уже наладил упряжку, укрепил сдвинувшиеся ящики с постелью и провизией. Можно было трогаться.

— Подожди! — сказал человек в полосатой повязке. Он подступил к одноколке и кинжалом перерубил верёвку, на которой держались саквояжи.

— Разбойники! — ахнула Эвердина.

Только сейчас Эдвард заметил: у крестьян было оружие. Пистолеты торчали из-за рваных поясов; кой у кого были и старые двустволки. У людей были мрачные, раздражённые лица; что-то знакомое видел Эдвард в выражении этих глаз. Несмотря на разницу одежды, оружия, головных повязок, одна мысль, одна воля, одна злоба вела этих людей.

«Повстанцы!» — понял Эдвард.

Он уже видел эти лица, такие же, на Суматре, на Амбойне, на Целебесе.

Яванец в полосатой повязке передал саквояж стоящему рядом; тот раскрыл его и начал выкидывать вещи.

— Ничего нет, Ардай, — сказал второй.

Крестьяне внимательно осматривали каждую вещь, но ничего не брали.

«Обыск!» — догадался Эдвард.

Обида захлестнула ему сердце. Он ступил вперёд.

— Крестьяне! — сказал Эдвард. — Я боролся за вас! Меня лишили службы и крова за то, что я хотел вам добра… Я еду к самому туван-бесару, к большому белому господину в Батавию. Я хочу заступиться за вас… А вы обыскиваете меня, как вора на большой дороге!

— Ты едешь к большому тувану? — сказал Ардай. — Своих прав ищи у него, а наши…

Он передал один пистолет товарищу, второй сунул за пояс себе.

— А наши права, — договорил Ардай, — мы сами пойдём искать!

Эдвард замолчал, потерянный, бледный. Саквояжи положили на место, увязали, китаец поднял свою плеть.

— Прощай, туван, доброй дороги! — вежливо поклонился Ардай. — Можешь ехать дальше, мы не тронем тебя.

Глава двадцать шестая

ПОБЕГ

В центре плантации, на старых насаждениях, шёл сбор. Женщины подстилали циновки под деревья, на циновки гроздьями валилась спелая кофейная ягода, похожая на вишню. В глубоких корзинах женщины несли ягоду к большим белым чанам. Там мужчины мяли ягоду ногами, промывали её сильной струёй воды. Освобождённая от мякоти косточка кофейной ягоды распадалась на две твёрдые части, похожие на половинки боба. Косточки рассыпались по деревянному настилу; они сохли на солнце и становились светло-оливковыми. Девочки с деревянными граблями ходили вдоль настилов и ворошили зёрна.

Ван-Грониус глядел насупившись на работниц. Сегодня Ван-Грониус был всем недоволен. Неизвестный нищий в красном поясе кинулся на землю перед его лошадью, когда он утром выезжал из ворот. Рыжая кобыла рванулась в сторону и едва не понесла. Мандур бросился ловить неизвестного нищего, но тот уже бежал обратно к лесу, с криком, разнёсшимся далеко по плантации.

Неизвестный нищий испортил Ван-Грониусу настроение. Какие-то бродяги шляются возле его дома, — плохо же смотрят мандуры!

Ван-Грониус носился от участка к участку. Его красное лицо мелькало то на свету, то в тени. Женщины гнулись над сорняками, мужчины взрывали землю железной мотыгой. Они молчали. Что значил этот неподвижный взгляд коричневых яванских глаз?.. Душа яванца темна. Кто знает, не готовит ли он своему хозяину удар крисом в тропической ночи?

На крайнем участке, у самого леса, Ван-Грониус вздрогнул. Девушка-подросток в упор смотрела на него непонятным и непрощающим взглядом. Она была в белом саронге с зелёной каймой. Развёрнутые малайские ноздри трепетали на её тёмно-золотистом лице. Нож для рубки корней она держала в руках, как оружие.

— Кто? — спросил Ван-Грониус у мандура.

— Аймат-Си-Кете, от раджи, из Лебака.

Аймат смиренно прилегла на земле и сделала «сумба», сложив ладони.

Ван-Грониус нахмурился и проехал дальше. До вечера не давал ему покоя этот взгляд, это лицо, детское и свирепое.

В ту же ночь столбы огня и дыма поднялись над сушильнями, над навесами, над складами для кофе. Преданные хозяину мандуры цепью встали вдоль леса, до самого спуска к реке, и гнали бегущих обратно в огонь. Мандуры проглядели многих, — в темноте, в суматохе пожара десятки и сотни проскочили и рассеялись по лесу.

Плантатор выбежал из дому полуодетый, пьяный.

— Спустить собак! — приказал плантатор.

Аймат бежала, держась за руку Ардая. Вдруг целая свора псов кинулась наперерез, люди метнулись в сторону и, сама не зная как, Аймат выпустила руку Ардая.

Впереди и позади бежали люди. Аймат уже не понимала, где свои и где чужие, она запуталась на бегу в жёстких висячих корнях какого-то дерева, ноги её скользнули в яму, вырытую у самого ствола. Аймат невольно поползла ниже и почти вся с головой скрылась в яме, покрытой сверху сплетением корней. Над нею бежали, свистели, улюлюкали мандуры.

Так Аймат просидела несколько часов.

Лесные звери, испуганные пламенем пожара, отошли в ту ночь далеко, и Аймат никто не тронул. Когда небо начало бледнеть, она выползла из своей ямы и огляделась. Никого вокруг не было: ни мандуров, ни своих. Свои ушли далеко, их было уже невозможно догнать.

Аймат закрыла глаза. Когда её не досчитаются в бараке, Дакунти и Раята выведут на склон холма… Им перетянут назад маленькие коричневые руки, их будут бить палками по спине, по затылку, по пяткам, их будут пинать в лицо ногами.

«Где Аймат, ваша старшая сестра?» — спросят у них.

Но впереди был Лампонг, там боролись, и Аймат пошла вперёд.

Глава двадцать седьмая

К МОРСКОМУ БЕРЕГУ

Аймат не знала дороги. Облако дыма над горящей плантацией осталось позади, на востоке; значит, надо было идти прямо вперёд, туда, где заходит солнце, к морскому берегу. Она знала только, что море далеко, что до него несколько дней пути.

Скоро Аймат вышла из тропической чащи на открытое место. Здесь пришлось идти высокой травой. Сквозь траву идти было не легче, чем сквозь чащу леса: трава, не расступаясь, тугой зелёной стеной вставала перед нею и плотным навесом смыкалась над головой; по босым ногам скользили ящерицы. Ещё задолго до полудня Аймат остановилась на отдых. Она привалила к земле травяные стебли и легла на них. Она поискала сладкого тростника и не нашла; пожевала немного травы. Травяные стебли были жёстки, безвкусны и не утоляли жажды. Отдохнув, Аймат встала, чтобы идти дальше. Вдруг она увидела над высокой травой две конские головы, невдалеке от себя. Головы не двигались. Осёдланы ли лошади? Есть ли при них люди? Высокие метёлки травы мешали ей разглядеть. Аймат тихонько скользнула, сквозь траву поближе к лошадям и увидела на земле возле них человека. Это был голландский сержант.

Он спал полулёжа на траве. Конец конского повода был брошен подле него. Казалось, он спал крепко, но, услышав шорох, тотчас проснулся и сел. Он, видимо, обрадовался тому, что увидел живое существо.

— Яванская девушка! — сказал сержант. — Очень хорошо. Яванка мне укажет дорогу.

Аймат не ответила. Она плохо знала голландский язык, но слова сержанта поняла.

— Форт Кастеллинг, — сказал сержант, — недалеко от Андьера. Знаешь ли ты, в какой это стороне?

Аймат неуверенно показала на север.

— Неправда, девушка! — сказал сержант. — На севере только зыбучий песок и море. На север я не поеду.

Он был ленив и добродушен на вид, но что-то было у голландца в глазах, что не понравилось Аймат. Она отступила было назад в траву, но тут сержант быстро подскочил к ней и неожиданно ловким движением обвил конец повода вокруг её плеч.

— Я возьму тебя с собой, — сказал сержант.

Он поднял её и посадил на одну из лошадей.

Аймат рванулась прочь.

— Придётся тебя привязать, девушка! — спокойно сказал сержант и туго прикрутил Аймат к седлу. У него были сильные злые руки.

— Форт Кастеллинг, — повторил сержант. — Мне кажется всё-таки, что это в той стороне.

Он указал на запад.

Потом вскочил на второго коня и погнал обоих вперёд.

— Проклятая трава! — сказал сержант. — Я из-за неё сбился с дороги.

Аймат молчала, он продолжал говорить:

— Не найду свой собственный форт. Веду из Серанга коня для начальника и потерял дорогу.

Он оглянулся на Аймат.

— Откуда ты шла? — спросил он.

Аймат молчала.

— Ты понимаешь наш язык? — спросил сержант.

Он не дождался ответа.

— Нам велено всех яванцев, кто ушёл без разрешения с плантации или из своей деревни, ловить и доставлять в форт, — сказал сержант.

Он гнал коней вперёд. Скоро трава поредела, открылась песчаная ложбинка. По ней, почти укрытый камышом, протекал быстрый ручей.

— Ага, кажется, я нашёл дорогу! — обрадовался сержант. — Этот самый ручей я видел ещё, когда скакал из форта в Серанг.

Сержант напоил лошадей. Они переправились через ручей и поднялись по песчаному склону.

— Скоро пойдёт мощёная дорога, — сказал сержант.

Аймат молчала. Она запустила пальцы глубоко в кожаный узел ремня, пытаясь его развязать. Но узел был затянут крепко.

«Паранг!» — подумала Аймат. Короткий нож для обрубания ветвей на плантации — паранг — был спрятан у неё на животе, под саронгом. Но локти перетягивал крепкий ремень. Она вся изогнулась, пытаясь достать свой нож. Сержант живо оглянулся.

— Сиди смирно, девушка! — сказал сержант. Он показал ей на конец повода, который держал в руке, грозясь связать и ноги.

Аймат затихла в седле, с ненавистью глядя на затылок сержанта.

Скоро показалась мощёная дорога, правее ясной синевой засияло море.

Отсюда начиналась цепь фортов, построенных генералом де Коком вдоль всего западного побережья Явы лет за тридцать до того. Голландские власти испугались в то время восстания яванских крестьян во главе с Дипо Негоро и бросили большие средства на укрепление западного берега. Мощёное белым камнем шоссе соединяло форты между собою и доходило до самого Серанга.

Впереди, правее дороги, виднелось небольшое селение.

Аймат приободрилась. Быть может, им встретится кто-нибудь, кто поможет ей убежать от сержанта.

Камышёвые хижины селения приближались. Аймат выпрямилась в седле, глядя на них. Сержант точно почувствовал что-то. Он оглянулся.

— Не смотри! — сказал сержант. — Там никого нет. Крестьяне ушли.

Да, селение было пусто. У домов не видно было людей. Кокосовые пальмы росли почти у каждой хижины, стебли огромных пальмовых листьев были надрезаны, и из стеблей в подвязанные сосуды сочился сладкий белый сок; здесь делали пальмовое вино. Но никто сейчас не собирал сока; он стекал на землю из переполненных сосудов.

— Ушли крестьяне. Бунтуют, — сказал сержант.

Дальше пошли голые выжженные поля, без единого ростка риса. В пересохших канавах орошения резвились быстрые ящерицы.

Запах гари обжёг ноздри Аймат. Далеко впереди, левее шоссе, она увидела большое стелющееся над равниной тёмное облако. Языки чёрного пламени трепетали внутри облака, во все стороны летели клочья смрадной коричневой гари.

«Что такое?» — подумала Аймат.

Смрад полз уже близко, над шоссе, почти над самыми их головами. Наискосок через шоссе летели опалённые птицы, бежали суслики. Несколько крупных черепах выползли на камни дороги, точно тоже спасались от пожара.

— Сахар горит, — сказал сержант. — Крестьяне подожгли сахарный завод.

Аймат потянула в себя воздух и ощутила запах жжёного сахара.

Сержант неодобрительно помотал головой:

— И сахарный тростник сожгли на корню; не хотят убирать. Всё равно, говорят, сахар увезут в Голландию.

Ещё долго ехали они мимо пожара. Аймат видела дымное облако слева и языки чёрного пламени над горящим сахарным заводом.

Шоссе повернуло направо, и море ушло из глаз. По правую руку, у самого шоссе, начинался глухой частокол, огораживавший чью-то большую плантацию. По углам над частоколом высились старинные деревянные сторожевые башни.

Аймат слышала голоса за частоколом, движение людей. Душный горьковатый запах зреющих плодов какао донёсся до неё.

— Вон они где, крестьяне, — сказал сержант, указав на плантацию. — Плантатора прогнали, сторожат урожай. Ждут, когда созреет какао, чтобы собрать его для себя.

На деревянной вышке стоял часовой. Он смотрел в дальний конец шоссе. На нём была одежда яванского крестьянина: тростниковый пояс и рваная повязка, но на голой груди скрещивались кожаные солдатские ремни, а из-за плеча торчала двустволка.

Навстречу им проскакало несколько конных, потом прошёл пеший голландский отряд. Пешие помахали сержанту и смеясь крикнули ему что-то, чего Аймат не поняла.

— Давай быстрее! — сержант стегнул обоих коней. Они поскакали быстрее.

Позади затрещали выстрелы.

— Ходу! — сказал сержант.

Шоссе резко поднялось в гору, и море снова показалось. Выстрелы позади затихли. Поднялся свежий ветер. Лёгкие белые гребешки запенились на синих волнах, море точно закипало.

— Скоро форт! — сказал сержант.

За новым поворотом Аймат увидела в море, на довольно большом расстоянии от берега, дома, стоящие на толстых сваях в воде.

Это была большая свайная деревня, каких много на Яве.

Мостки, ведущие от берега к домам деревни, были сняты, на тростниковых крышах стояли и сидели люди; но несколько больших тупоносых прау — малайских лодок — были привязаны у каждого дома, маленькие лодки сновали от порога к порогу. Издалека слышались голоса, удары вёсел по воде.

— Повстанцы! — хмуро сказал сержант.

У Аймат забилось сердце.

— Всю деревню заняли, — сказал сержант. — Ждут своих из Лампонга.

Деревня была большая, домов на двести или больше. Аймат внимательно вглядывалась, ей казалось, что она видит среди повстанцев знакомые лица.

Их тоже увидели. Выстрел прогремел над водой, пуля звонко щёлкнула о большой камень в нескольких шагах впереди.

Сержант встрепенулся:

— Они достали карабины! Эй, ходу!..

Новый поворот шоссе скрыл их из виду, и тут прямо перед ними, шагах в двухстах, показались голые белёные стены голландского форта.

Почти у самого форта сержант спрыгнул со своего коня, снял Аймат с седла, посадил её на траву у шоссе, в тени высокой насыпи, расседлал второго коня и начал медленно прогуливать его взад и вперёд.

— Майору надо привести коня незапаренного, свежего, — объяснил сержант. — Иначе обругает и погонит за другим.

Аймат глядела на голландский флаг на высоком шесте у ворот форта, на пышные метёлки кокосовых пальм за стеной. У неё затекли руки, она глазами указала на них сержанту, прося развязать.

— Хорошо, — сказал сержант. Он снял ремень с рук и связал им ноги Аймат. — Иначе удерёшь, — сказал он. — Твои ведь близко.

Так он и втащил её в форт, со связанными ногами, и снял ремень только тогда, когда за ними закрылись железные ворота форта.

— С добычей! — сказал сержант, показывая на Аймат товарищам.

Аймат отвели в кордегардию.[58] Из раскрытой двери она увидела ряд длинных бараков, поставленных на большие угольные камни, как на точки опоры на топкой земле, грязноватый ручеёк посредине. Несколько солдат-яванцев черпали вёдрами воду из ручейка и носили к конюшням. К Аймат подошёл переводчик, молодой парень смешанной крови.

— Ты откуда? — спросил переводчик.

Аймат ничего не ответила.

— К майору! — сказал переводчик.

Аймат повели к майору.

Майор сидел за большим столом. У него были длинные светлые усы и усталые глаза.

— Спроси, из каких мест, — лениво приказал майор переводчику.

— Откуда пришла? С каких посадок? Убежала из деревни? Из каких мест? — бойко начал спрашивать переводчик.

Аймат молчала.

— Если ушла без разрешения из деревни, отправим под конвоем назад, — сказал переводчик.

— А если ушла с плантаций, отправим в тюрьму, — добавил майор.

Аймат не шевельнулась.

— Должно быть, она с восточных островов. Не понимает языка Явы, — лениво сказал майор.

— Отправим в тюрьму! — крикнул переводчик в ухо Аймат на мадурском языке.

Аймат по-прежнему молчала.

— А язык Суматры ты понимаешь? — спросил майор. — Может быть, ты пришла с той стороны пролива? Из лампонгских болот?

Майор говорил на языке суматранских малайцев лучше, чем переводчик. Он много лет прожил на Суматре.

— Верно ли, что лампонгские бунтовщики готовят флотилию, чтобы приплыть сюда и захватить весь западный берег? — спросил майор. — Что ты знаешь об этом, девушка?

Он уставился в Аймат недобрым тусклым взглядом.

Это был майор де Рюйт, бывший начальник Натальского гарнизона и участник многих боёв с лампонгскими и иными повстанцами на Суматре.

Лет за пять до того де Рюйт, устав от вечно неспокойной и бунтующей Суматры, попросил перевода на Яву.

Ему не повезло. Ява только издали казалась спокойной. Яванцы хорошо помнили, как их отцы и старшие братья ещё недавно сражались с иноземцами при Дипо Негоро, как большая часть острова была отбита у голландцев, как Дипо Негоро диктовал требования повстанцев самому генералу де Коку, наместнику голландского короля.

Второй год серьёзные волнения потрясают притихшую было, но всегда ненадёжную Яву. Искра перекинулась сюда с той стороны пролива, из лампонгских болот. Десятки лет в Лампонг на Суматру стекаются все беглецы, все недовольные, и с Явы, и с Мадуры, и даже с дальних восточных островов. Там они живут в непроходимых лесах, добывают себе оружие, вместе с повстанцами Суматры нападают на голландские посты, бьют регулярные голландские войска и, хлебнув свободы, возвращаются на этот берег уже законченными бунтовщиками. Плантации сахарного тростника горят на десятки миль вокруг: крестьяне поджигают их, чтобы не снимать урожая для плантатора. Они разрушают сахарные и индиговые заводы, гонят и убивают голландских чиновников, угрожают даже прибрежным голландским фортам. В последние дни так осмелели, что заняли пустые дома свайной деревни, чуть ли не рядом с фортом. С утра до ночи звучит оттуда их малайский барабан — вестник восстания. Они пригнали туда много лодок, поют песни и, видимо, ждут только подкреплений из Лампонга, чтобы напасть на форт.

Майор уже с досадой глядел на Аймат. Он хотел покоя, а его поставили на самое опасное место: форт Кастеллинг, у самой переправы в Лампонг.

— Верно ли, что лампонгцы достали большие суда, оснастили свои прау парусами и готовят набег на самую Батавию?..

Аймат не поняла. Она не знала языка суматранских малайцев. Но майор прочёл столько насмешливого вызова, столько зрелой ненависти в её тёмных глазах, что не стерпел и потянулся за пистолетом.

— Говори! — крикнул он. — Ты с той стороны пролива? Говори!..

Он стукнул рукоятью пистолета по столу.

— Прошу прощенья, господин майор! — сказал тут переводчик.

Последние две минуты переводчик молчал и только очень внимательно вглядывался в лицо и руки Аймат.

— Прошу взглянуть, господин майор!

Он взял правую руку Аймат и быстро повернул её ладонью вверх.

— Кофейная ягода! — закричал переводчик. — Она не из Лампонга! Она с кофейных плантаций, господин майор!

Крепко держа руку Аймат в своей руке, он приблизил её ладонью вверх к лицу майора.

Коричневая мякоть кофейной ягоды за долгие месяцы работы неотмываемой желтизной въелась в кожу ладони девушки.

— Да, кофейная плантация… — сказал майор. — Но какая?

— Я полагаю, что это Лебак, господин майор.

— Разве и в Лебаке?.. — майор поднял брови.

Переводчик утвердительно кивнул головой.

— Да, бунтуют.

Аймат с ужасом глядела на переводчика. Как он мог, человек, наполовину принадлежащий её народу, так предавать своих?..

— Если мы вернём девушку плантатору, он заплатит за неё казне пятьдесят гульденов серебром, — сказал майор. — Но мы ещё не знаем, с какой она плантации.

Пятьдесят гульденов серебром — это была правительственная цена за работника, поставляемого властями хозяину плантации. Пятьдесят серебряных гульденов платили за работника; четыре гульдена медью в год — самому работнику.

— Но мы ещё не знаем, с какой она плантации, — раздельно повторил переводчик, наклоняясь к Аймат и берясь за её кабайю.

Быстрые руки метиса пробежали по её телу и тотчас нащупали нож, спрятанный под саронгом.

— Вот! — сказал переводчик и бросил нож на стол перед майором.

Майор лениво посмотрел.

— Паранг, — сказал майор, — обыкновенный малайский нож.

— Это нож для обрубания ветвей на плантации, господин майор! — сказал переводчик. — Посмотрите, на нём есть буквы!

На рукояти ножа были чернью выведены две буквы: «В» и «Г».

— Ван Грониус! — объяснил переводчик. — Крупнейший плантатор в Лебаке.

— Очень хорошо! Теперь мы знаем, куда нам надо отправить девушку, — сказал майор. — Пока пусть она посидит у нас.

Он хотел вызвать стражу.

— Прошу прощения, господин майор! — сказал переводчик. — Девушка пришла из Лебака, а в этой свайной деревне, что подле нас, есть много людей оттуда. Может быть, она что-нибудь знает об их планах? У них сегодня большое движение в деревне. Похоже, что они готовятся встретить своих из Лампонга, с того берега пролива.

— Девушка ничего не знает, — отмахнулся от него майор. — А что касается повстанцев, то мы должны быть готовы ко всему. Если они ждут подмоги, мы эту подмогу должны перехватить.

— У меня есть план, господин майор, — сказал переводчик.

— Доложишь потом, — хмуро ответил майор.

Он вызвал стражу. В помещение вошёл дежурный сержант, за ним — двое конвойных, туземных солдат.

Оба стали, вытянувшись у двери.

Аймат вздрогнула.

Она увидела, что стоящий справа в упор смотрит на неё. Платок, повязанный поверх фуражки, по форме солдат колониальной армии, слегка сполз ему на лоб; человек как-то неестественно сжал губы, точно сдерживая возглас, и смотрел на неё изумлённым взглядом.

«Касим!» — едва не вскрикнула Аймат.

Это был Касим из Тьи-Пурута, их сосед по деревне, угнанный в армию месяца за два до того.

Касим стоял вытянувшись, не смея шевельнуться. Он смотрел уже мимо неё, в лицо майору.

— В малайскую клеть, под стражу! — приказал майор, обращаясь к сержанту.

Оба солдата, повернувшись на босых пятках, по команде сержанта повели Аймат в глубину двора, за крайние бараки. Грязный ручеёк, протекавший по двору, расползался здесь в мутную зловонную лужу.

Низкое каменное строение с железной дверью и узким забранным решёткой прорезом над ней стояло над самой лужей, боковой стеной прислонясь к конюшням.

Строение было ниже человеческого роста, его черепичная крыша приходилась девушке по плечо.

Аймат втолкнули внутрь.

— Не бойся, я к тебе приду, — успел шепнуть ей Касим. Заскрипел наружный засов на двери, и Аймат осталась одна.

Вскоре она услышала движение во дворе форта; хлопнули створки ворот, и конный проскакал по двору. Потом стало тихо. Долго прислушивалась Аймат; за стеной конюшни тихонько храпели кони; в дальнем конце двора перекликались часовые. Много времени спустя она вновь услышала движение. На этот раз несколько человек проскакало по камням двора. С лязгом раскрылись и захлопнулись железные ворота, — и всё затихло.

Луна взошла; лунный свет положил на пол отражение решётки, закрывавшей прорез над дверью. Снаружи слышались ровные шаги часового. Он останавливался иногда, и Аймат видела через прорез сбоку его тяжёлый нос, белобрысые волосы и ободок фуражки; это был голландский солдат.

Зловонная жижа текла по каменному полу её тюрьмы; пол, в сущности, был продолжением каменного настила двора: грязь затекала сюда снаружи. Аймат всё время стояла скорчившись у стены, не решаясь ни сесть, ни лечь на влажные грязные камни. Ей показалось, что она слышит шорох за стеной, у которой стоит; она приникла ближе к стене и тут почувствовала, что чьи-то пальцы коснулись её босых ног. Аймат не закричала, она наклонилась и стала слушать шёпот, доносившийся снизу. Строение было поставлено прямо на камни двора, без настила пола, и низ стены в этом месте неплотно прилегал к круглым камням. «Не бойся, это я, Касим! — донёсся до неё отчётливый шёпот. — Жди второй половины ночи… майора нет, к нему верховой прискакал с каким-то приказом, и майор, взяв охрану, поспешно ускакал в Серанг. Оставил вместо себя лейтенанта, а он пьян. Жди второй половины ночи; после двух часов, когда зайдёт луна, тебя будет сторожить солдат-яванец, мой друг. Я приду за тобой, не бойся…» — Часовой под дверью задвигался, и шёпот затих. «Слышу, слышу!..» — торопливо ответила Аймат, но за стеной уже никого не было.

Долго ещё не уходил из прореза над дверью лунный свет и не сменяли часового. Наконец луна зашла, повеяло свежестью, наступала вторая половина ночи. Аймат слышала, как у двери тюрьмы сменили часового.

Она дождалась: осторожные шаги послышались по двору, часового тихонько окликнули на её родном языке.

— Иди, — сказал часовой.

Он отодвинул засов. Аймат вышла, и тотчас Касим накинул ей солдатскую куртку на плечи, чтобы белая кабайя девушки не так заметна была в темноте.

— Беги! — сказал Касим. — Тут есть выход. — Взяв за руку, он провёл её в конюшни. Здесь было тепло, крепко пахло навозом; кони жевали сено, постукивали копытами о деревянный пол.

К ним подошёл конюх-яванец.

В боковой стене конюшни была узкая запасная дверь на внутреннем засове.

Рука конюха уже легла на засов, но тут же замерла.

— Подождём, — сказал конюх. — Слышишь?..

Ровный топот слышался правее конюшен, звонкий чёткий шаг по камню, точно большой отряд проходил по двору к главным воротам. Аймат различила звуки команды на голландском языке. Затем тяжело звякнули ключи, хлопнула дверь — и что-то звонко шлёпнулось и рассыпалось по камням.

— Вёсла! Они берут с собой вёсла! — взволнованно прошептал конюх.

— Их отправляют на Черепаший остров в засаду! — сказал Касим. — Это метис придумал, я знаю!

— Они хотят перехватить тех, кто переплывает сюда из Лампонга! — сказал конюх.

— Проклятый метис!..

— Надо поскорее сообщить нашим, в свайную деревню, — быстро сказал конюх.

— Сейчас пойдёт обход по казармам, мне не уйти; хватятся и подымут шум. Беда! — сказал Касим.

— Это сделает девушка! — сказал конюх.

— Беги, Аймат! — Касим сжал руки девушки. — Сообщи нашим! Мы доверяем тебе.

— Скажи: мы все здесь готовы. Мы ждём, — прошептал конюх, наклонясь к уху Аймат.

Отряд прошёл. Они слышали, как отворились и вновь захлопнулись ворота. Потом всё затихло.

— Время! — сказал конюх.

Он отодвинул засов. Не охраняемая никем боковая дверца конюшен выводила Аймат прямо на волю, за стены форта, к морскому берегу.

Она побежала вдоль стены, держась тени, чтобы её не увидел часовой, стоявший у главных ворот, добралась до песчаного берега, а здесь бросилась прямо по песку и ракушкам, вдоль воды. Она видела огни свайной деревни на море и бежала к тому месту, откуда крайние дома деревни были ближе всего к берегу. Здесь она остановилась. Из воды торчали остатки убранных мостков, примятый тростник. Ни лодки, ни бревна. Аймат измерила глазами расстояние, скинула солдатскую куртку и пустилась вплавь.

Метрах в тридцати от берега она почувствовала, что очень устала и ослабела. Саронг намок и облепил ей ноги, мешая плыть; солёная волна захлёстывала лицо, затрудняя дыхание. Аймат плыла, борясь с волной, загребая изо всех сил. Дома деревни были уже близко. На свае у крайнего дома сидел часовой с двустволкой. Аймат плыла прямо на часового. Кажется, он кричал ей что-то, она не слышала из-за волны, плескавшейся в уши. Она загребала воду всё слабее; силы оставляли её. Часовой пошёл по свае к ней. Последним усилием Аймат рванулась к концу сваи, но не смогла дотянуться и начала опускаться на дно. Она уже теряла сознание, когда что-то сильным ударом обожгло ей макушку; она пришла в себя и почувствовала, что чьи-то руки тащат её кверху.

Часовой посадил её рядом с собой на сваю. «Ты кто? Откуда взялась?» — спросил часовой.

Аймат перевела дыхание. Она откинула мокрые волосы с глаз и вгляделась в часового.

— Гудар! — закричала Аймат.

Это был Гудар, барабанщик Гудар, которого она знала с детских лет, — частый гость у них в деревне.

— Да, я Гудар. А ты кто? — недоуменно спросил Гудар.

Мокрые волосы, облепившие лоб и щёки Аймат, сильно меняли её лицо.

— Я Аймат, — ответила девушка. — Аймат, дочь Уссупа.

— И внучка Мамака! — закричал Гудар. — Как же я не узнал тебя?.. Ай-ай, а мне пришлось стукнуть тебя веслом по макушке, чтобы ты не теряла сознание и не опускалась на дно.

Узенький челнок с двумя брошенными в него вёслами качался на волне тут же, привязанный к свае.

— Я из форта, у меня большие новости, — торопливо сказала Аймат. — Меня прислали к вам. Ардай здесь?

— Здесь! — ответил Гудар. Он толкнул Аймат к челноку, сам прыгнул вслед за нею и быстро подгрёб к самому большому свайному дому, стоявшему в центре деревни.

— Аймат! Аймат из Тьи-Пурута! — На сваях дома толпились люди из её деревни и многие ещё не знакомые ей, все вооружённые, у каждого по два криса, у многих карабины. Ардай вытащил её из лодки, обнял и повёл внутрь дома. Здесь все окружили её, и Аймат рассказала то, что ей поручили.

— Черепаший остров? Это не больше полутора палей отсюда, — сказал Ардай.

— Ночь идёт к концу; надо действовать сейчас же, не откладывая ни на час, — подхватил Гудар.

Мужчины бросились к лодкам.

— Сбор!.. Сбор!.. — прокричал Ардай.

Гудар уже нёс откуда-то барабан — такой знакомый Аймат старый чёрный барабан, с узором из полосок цветной кожи. Изо всех домов в челноки, в длинные лодки, в большие тупоносые прау прыгали вооружённые люди, и флотилия повстанцев уже выходила в море.

— Ты останешься здесь, Аймат, ты устала! — сурово сказал Ардай, вглядевшись в лицо Аймат.

Какие-то женщины дали ей тёплых лепёшек и уложили в углу свайного дома, на груду гороховых стеблей. И она тотчас уснула.

Когда Аймат проснулась, было уже ясное утро. Флотилия повстанцев с пальбой, с победными криками возвращалась обратно. Они тянули за собой на канате целую связку голландских шлюпок.

Было ещё темно, когда повстанцы подошли к острову. Они шли очень осторожно, и голландцы не забили тревоги. Ардаю с товарищами, плывшими на первой лодке, удалось сразу подобраться к канатам, которыми были привязаны шлюпки голландцев. Прежде всего они обрубили канаты и отвели шлюпки подальше. Только потом открыли пальбу. Когда голландцы опомнились, они увидели, что окружены и что бежать им с острова не на чем. Бой был короткий; голландцы отдали больше сотни карабинов и немало патронов к ним. Сейчас они лежат на островке обезоруженные, связанные и неуклюжие, как большие водяные черепахи.

— Пока мы захватили с собою только одного сержанта, — Гудар смеясь показал на дно шлюпки.

Аймат заглянул в шлюпку и увидела белобрысый затылок и опухшую красную щёку того самого сержанта, который привёз её в форт.

— Остальных привезём завтра! — сказал Ардай. — А сейчас скорее к берегу. В форту остались почти одни только яванские солдаты.

— Скорее, пока не узнали в Серанге и не прислали в форт подкреплений! — подхватил Гудар.

Вся флотилия повстанцев, ударив вёслами по воде, двинулась к форту.

Глава двадцать восьмая

КОНЕЦ НАДЕЖДЕ

Адъютанты, приближённые и секретари окружали генерал-губернатора Даймер-ван-Твиста в его Бейтензоргском дворце. Сюда не доходили ни тревожные сигналы с западного берега, ни доклады о «брожении» на восточных островах.

Дворец индийского наместника свита превращала в недоступную для смертных резиденцию. Приёмы обставлялись с провинциальной пышностью. Скучая в тропиках, вдали от Европы, свита Даймер-ван-Твиста очень точно соблюдала все подробности европейского дворцового этикета. На большой приём в Батавию генерал-губернатор выезжал только раз в месяц. Аудиенции к нему надо было добиваться неделями. Замкнувшись от всего света, не видя и не замечая того, что происходит в колониях, свита генерал-губернатора играла в маленький королевский двор.

Эдвард письмом испросил у генерал-губернатора короткой аудиенции по важному делу.

— Его превосходительство болен и не принимает, — ответили ему.

Даймер-ван-Твист действительно был болен: у него вскочил гнойный прыщ на ноге.

Эдвард выждал неделю и попросил аудиенции второй раз.

— Его превосходительство едва оправились после болезни и принимает исключительно по важным делам, — объяснили Эдварду.

Минуя всех чиновников, Эдвард пошёл к самому личному адъютанту генерал-губернатора — барону Ван-Хеердту.

Он просил о получасовом разговоре с его высокопревосходительством.

Этого разговора было бы достаточно, чтобы разъяснить всё дело, решить судьбу его и его семьи, освободить Лебак от регента Адхипатти, принять меры к облегчению положения туземцев в этом округе.

Прямая и резкая манера Эдварда разговаривать, худоба и нервность лица, настойчивость его просьбы произвели впечатление на барона.

— Кажется, у этого Деккера из южного Бантама действительно важное дело, — сказал барон генерал-губернатору. — Может быть, вы, ваше высокопревосходительство, не откажетесь его выслушать?

Его высокопревосходительство подумал с минуту. Если бы это была просьба о переводе на лучшее место или о повышении оклада, генерал-губернатор выслушал бы Деккера. Но этот человек восставал против всей системы, против системы, на которой держались могущество Голландии в колониях, её спокойствие, её доходы.

— Отказать! — сказал Даймер-ван-Твист барону.

На рейде в Танджонк-Приоке проверял свои котлы «Маршал Дандельс», готовясь принять на борт наместника голландского короля. Даймер-ван-Твист уезжал — срок его наместничества кончался, через несколько дней он отбывал в Европу.

— Несколько минут! — просил Деккер. — Несколько минут для важного разговора сегодня вечером или хоть завтра утром, перед самым отъездом.

— Отказать! — сказал генерал-губернатор. — В лебакских делах не вижу причины для беспокойства.

Даймер-ван-Твист уехал, не выслушав Эдварда.

Эвердина была больна; её нельзя было брать в переезд через два океана.

Эдвард отослал Эвердину с маленьким Эдвардом в Рембанг, к брату Яну, на табачную плантацию. Он уезжал в Европу один.

Той же дорогой, что семнадцать лет назад, по насыпному шоссе, среди болотистых зарослей, Эдвард пешком прошёл из Батавии в Танджонк-Приок.

— «Батавский колониальный листок!», «Последние известия!» — выкликал мальчишка-газетчик на пристани перед самым отходом судна. Эдвард купил газету.

Он развернул её уже на борту. «Вся провинция Лебак охвачена восстанием», — прочёл он сообщение из западной Явы.

Глава двадцать девятая

ФОРТ КАСТЕЛЛИНГ

Майор де Рюйт вёл своих людей из Серанга к форту Кастеллинг.

С ним был недавно сформированный 27-й пехотный голландский полк, почти в полном составе, и артиллерийская часть под командой капитана Ван дер Фроша.

Артиллеристы прибыли из самой Батавии. Де Рюйт выпросил их у генерала в Серанге, так как предвидел, что операция будет трудна.

Неслыханные вести дошли до Серанга из форта Кастеллинг. Метис-переводчик бежал оттуда в самый день взятия форта и рассказал: повстанцы налетели с моря, воспользовавшись тем, что почти весь голландский состав отъехал на Черепаший остров, беспрепятственно вошли в форт, приветствуемые туземными солдатами, связали и обезоружили десяток-полтора голландских солдат, которые ещё оставались в форту, связали и посадили в малайскую клеть ещё не проспавшегося с ночи и не протрезвившегося лейтенанта, убрали с шеста над воротами голландский флаг и вывесили свой — флаг восстания: зелёный с белым.

Люди шли форсированным маршем, с одним коротким привалом в самые жаркие часы дня. Левее всё время гремела пальба; до них доносились отзвуки отдалённого боя: это за Рангкас-Бетунгом взбунтовался 2-й Бантамский полк и теперь пробивался к берегу, занимая все селения на пути, призывая к мятежу и другие части туземной армии.

— Как бы они не поспели в форт Кастеллинг раньше нас. Надо торопиться, — твердил майор.

Его раздражало спокойствие Ван дер Фроша.

Капитан — прежде лейтенант — Ван дер Фрош, знакомый нам ещё по Батавии, давно не гонял рикш по Королевскому Лугу. Он сам слишком отяжелел для этого. Ван дер Фрош почти никогда больше не вспоминал о неприятном разговоре с безродным мальчишкой Деккером, вступившимся за туземца. Он добился повышения в чине, хорошего оклада, самой богатой невесты в Батавии — Каролины Ферштег. И сейчас Ван дер Фрош очень недоволен был тем, что его посылают вглубь страны с таким хлопотным поручением: усмирять мятеж на западном берегу Явы.

* * *

Восстание разгоралось. На сотни миль по берегу форт за фортом занимали восставшие крестьяне и солдаты. Крестьяне в селениях прогоняли голландских чиновников, убивали плантаторов. Голландцы стекались в город, ища защиты у резидента. Но и дому самого резидента угрожали повстанцы.

Не только побережье охватило пламя восстания. Огненная волна шла дальше, вглубь Явы. Она подступала уже к её внутренним областям, к давно замирённой, на тридцать лет притихшей Джакарте.[59]

Майор торопил своих людей. К концу вторых суток марша полк вышел на мощёную дорогу, в непосредственной близости к форту.

Майор выслал вперёд лазутчиков.

Лазутчики вернулись и доложили: форт полон людей, крестьяне из всех соседних селений сошлись к повстанцам, у защитников форта есть и пушки, и боевое снаряжение.

Майор пошёл совещаться с Ван дер Фрошем.

Ван дер Фрош советовал выждать и попросить у генерала в Серанге ещё людей на помощь.

Но майор был за решительные действия. Он назначил штурм форта на утро следующего дня.

Люди расположились на отдых. Всю ночь вокруг них в лесу шныряли какие-то тёмные фигуры, в ветвях деревьев слышался то крик совы, то хохот обезьян, а наутро орудия, шедшие на конной тяге, оказались неподвижными, так как во всех орудийных упряжках были перерезаны постромки, а из фур с боевыми припасами непонятным образом исчезли восемь ящиков патронов последнего образца.

Шоссейная дорога на подходах к форту шла по высокой насыпи, похожей на плотину. Слева к насыпи почти вплотную подступало море, с правой стороны тянулся лес.

Ван дер Фрош склонен был не выводить людей на шоссе, чтобы не подставлять их под огонь фортовых пушек, а попытаться приблизиться к форту лесом.

— Лес в этих местах топок, по лесу не пройдут ваши орудия, капитан, — возразил де Рюйт.

Ван дер Фрош располагал четырьмя девятидюймовыми мортирами. Для пробития бреши в толстой фортовой стене мортиры не годились, зато ядра их, летя по крутой дуге, перелетали через стену и навесным огнём могли причинить большие разрушения внутри форта.

— Я полагаю, что надо выйти на шоссе, — сказал де Рюйт. — Вооружение форта я знаю хорошо: мятежники располагают только двумя старыми, оставшимися в этих местах ещё от португальцев пушками; эти пушки бьют не дальше, чем на двести шагов. А ваши мортиры достанут их и за четыреста, капитан!

Майор приказал людям выкатывать мортиры на дорогу.

Они не успели установить орудия и навести прицел.

В обеих башнях форта повернулись стволы пушек, грянул двойной залп, и пушечные снаряды разворотили насыпь в двух шагах впереди вышедших на шоссе артиллеристов.

— Вот так чёрт! У них дальнобойные пушки! — удивился майор.

— Неужели бантамцы успели присоединиться к ним?

Он приложил к глазам бинокль.

Длинные стволы гаубиц торчали из фортовых башен, а над стеной он увидел сотни голов в военных фуражках.

Майор готов был бы поклясться, что он различает значок 2-го Бантамского полка над козырьками.

— Значит, они успели пробиться в форт!.. Огонь! — скомандовал майор.

Повстанцы ответили новым залпом, убили двух артиллеристов и вывели из строя мортиру.

— Их орудия сильнее наших! — озабоченно сказал Ван дер Фрош.

— Построить завал и открыть огонь! — приказал майор.

Сапёры и часть пехоты вышли на дорогу впереди пушек. Они быстро разобрали камень шоссе, сложили низенькую стенку, залегли за нею и открыли ружейный огонь.

Но повстанцы были хорошо укрыты. Головы на стене попрятались. Голландцы почти никого не могли достать за крепкой стеной, а из амбразур в ответ им полетели меткие пули.

Трупы десятка голландских солдат скоро устлали шоссе впереди орудий.

— Бантамцы хорошо стреляют. Издавна славились! — вздохнул Ван дер Фрош.

— Содержать туземную армию в этой стране — то же самое, что хранить порох в подвале собственного дома, — пробурчал майор.

Он приказал пехотинцам отойти обратно в лес.

— Я попробую с ними поговорить, — сказал де Рюйт. — Надо узнать, чего они хотят.

Он выслал вперёд сержанта с белым платком на шесте.

В форту поняли сигнал. Стрельба прекратилась, много людей сразу поднялось на стену, потом, по чьему-то знаку, все ушли; остались только трое: два темнолицых невысоких малайца в зелёных саронгах — майор готов был бы поклясться, что уже видел их среди мятежников Суматры, — и посреди них третий, повыше и посветлее лицом, повидимому начальник, в красной с оранжевым повязке и солдатском поясе.

— Пускай кто-нибудь из вас выйдет к нам сюда для переговоров! — крикнул де Рюйт.

Он увидел улыбку на смуглом лице яванца.

— Мы не выйдем к вам, — сказал яванец. — Наши отцы и старшие братья ещё хорошо помнят, как ваш генерал де Кок зазвал к себе для переговоров в лагерь нашего Дипо Негоро, вождя повстанцев, как он обманул его и предал.

— Да, да! Многие ещё помнят!.. — десятки голов поднялись над стеной.

— Не ходи, Ардай! Не ходи к ним!.. — зашумели голоса.

Майор хотел, выругаться, но промолчал.

— Спросите, чего они хотят, — шепнул ему Ван дер Фрош.

— Чего вы хотите? — раздражённо крикнул майор.

Повстанец в солдатском поясе ступил вперёд.

— Убирайтесь прочь с нашей земли! — громко, на голландском языке ответил повстанец.

Это был Ардай, яванский крестьянин, прошедший через службу в туземной армии и кабалу голландской плантации.

— Мы требуем свободы, — продолжал Ардай, — ухода чужеземцев из нашей страны.

— Это невозможно! — сказал майор. — Неужели вы думаете, что вы, бунтовщики, можете ставить такие требования нам, хозяевам этой страны?

— Возвратить землю крестьянам, — сказал Ардай. — Прогнать плантаторов. Весь урожай какао, сахара, риса, кокосовых орехов разделить между теми, кто его растил.

— Да, да!.. — руки поднялись над стеной, снова показались головы.

— Вы все рехнулись! — закричал майор. — Завтра сюда придут новые войска. Вас сотрут в порошок. Сдавайте форт, если хотите спасти свои головы. Знаете ли вы, что в Батавии уже заседает военный совет?

— Мы не знаем Батавии. Мы знаем нашу старую Джакарту, — ответил ему спокойный голос. — Там тоже живёт наш народ. Он не даст стереть нас в порошок.

Вялые светлые глаза майора вдруг сделались бешеными.

— Коричневый, слушай, эй, коричневый! — закричал майор. — Я расстрелял на Суматре сотни таких, как ты. На что ты надеешься, бунтовщик? У нас, голландцев, вся армия, все пушки, все военные суда… — всё на нашей стороне. В Европе большие заводы работают на нас, чтобы отливать пушки, ядра, начиняют бомбы — всё для вас, для борьбы с вами. Мы можем, если захотим, нанять солдат в Испании, в Португалии, во всей Европе: у нас много денег. Наши друзья англичане, если мы попросим, пришлют нам суда из Сингапура, рабов из Африки, солдат из Бирмы. Вам, бунтовщикам, всё равно не дадут добиться своего!..

— Нас много!.. Нас больше, чем вас! Сколько есть в океане островов, — это всё наши братья, родные нам племена, — закричали в ответ майору. — А вся ваша Голландия, говорят, поместится в самом маленьком уголке Суматры или Явы.

— Она вся поместится в нашем Лампонге и, пожалуй, увязнет в нём! — крикнул насмешливый голос.

— Огонь! — бешено закричал майор. — Огонь по мятежникам!..

Его люди не успели второй раз зарядить карабины. Сотни повстанцев поднялись на стену, тесно плечом к плечу, с карабинами на прицеле, и одновременно раскрылись настежь железные ворота форта; глухой, гулкий, ненавистный уху майора стук барабана понёсся навстречу, и из ворот хлынула колонна повстанцев.

— В атаку!.. Братья!.. Смерть чужеземцам!..

Они ринулись на шоссе, со штыками наперевес, с длинными копьями, с крестьянскими пиками.

Майор видел: стрелять уже поздно; они слишком близко, они напирают. «Смерть оранг-бланда!»

Глаза горят ненавистью, и эти крисы в руках, остро отточенные малайские волнистые кинжалы, ужас голландцев.

— Тесни их к морю! — кричит тот, что в солдатском поясе. Голос его далеко слышен с высокой насыпи. — Тесни их к морю!.. Загоняй в воду!..

Майор сам не знал, как это произошло, но точно ветром сдуло его солдат с шоссе. Их кололи пиками, сгоняли штыками, скатывали с насыпи дороги, доставали кинжалами, загоняли в лес, в топь, теснили к морю. Со стен форта стреляли, стреляли и откуда-то сбоку, с воды, из свайной деревни, оттуда стреляли женщины, и кажется, даже дети, — майор не успел разглядеть хорошенько; он бежал с другими прочь с насыпи, к воде, мимо деревни, к морю. Кто бросался в высокий тростник, кто к лесу, кто кидался вплавь. Некоторые отстреливались, некоторые ещё оборачивались назад и шли врукопашную. Последнюю горсть оттеснили к самой воде, с ними и майор. В отчаянии солдаты бросались на песок. Майор, разглядев какой-то утлый челнок в прибрежном тростнике, побежал к нему.

— Остановитесь, майор, остановитесь! — кричал ему Ван дер Фрош.

Майор увидел лицо Ван дер Фроша, белое от страха, потом повернулся к морю.

Группа малайских лодок шла, разрезая тупыми носами волны, к берегу.

Малайцы гребли стоя в лодках; их длинные вёсла все разом, взлетая, скрещивались высоко в воздухе и снова погружались в воду. Гулко бил на передней лодке барабан войны; люди стоя раскачивались по ходу лодки, откидываясь назад и далеко забрасывая в воду окрашенные в белое вёсла. Только глухой яростный крик слышал майор и мерный стук — стук барабана народной войны.

— Лампонг!.. Лампонг!.. — различал он позади себя ликующие крики.

Это повстанцы соседних селений шли на соединение с повстанцами Явы.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

«МАКС ХАВЕЛААР»

Глава тридцатая

СТРАНСТВУЮЩИЕ КОМЕДИАНТЫ

В маленькую бельгийскую деревушку, у самой границы с Голландией, накануне пасхальной ярмарки пришла странная компания.

Впереди шёл немолодой, сильно исхудавший и бледный человек с рассеянным взглядом, с беспорядочно лёгшими на лоб светлыми волосами, в старом бархатном сюртуке и измятой шляпе. Он вёл за руку испуганного шестилетнего мальчика. За ним шла такая же бледная, измученная женщина с непокрытой головой, в индийской блузе с ярким поясом. Последней тащилась тёмно-жёлтая старуха-яванка с маленькой девочкой на руках.

Они пришли на постоялый двор и попросили у хозяина ночлега.

— Труппа комедиантов приехала на ярмарку! — разнеслось по деревне.

Весь день к окнам заезжего дома липли мальчишки.

Коричневая старуха, должно быть, гадалка; маленький будет ломаться на трапеции, а большой? Что будет делать большой, хозяин труппы?

«Хозяин труппы» открыл крашеный индийский сундучок.

Мальчишки за окном замерли. Что у него там? Учёные мыши? Пляшущие змеи?..

«Хозяин» вынул бумаги, связки, папки. Он завесил окно, разложил свои бумаги. Это был Эдвард Деккер.

Эдвард писал письмо генерал-губернатору.

Списки отобранных буйволов, замученных крестьян лежали перед ним. Он вывез их из Лебака.

В доме было шумно. Эдвард вынес свой столик на задний двор и пристроился здесь под большим вязом, у нонюшен. За стеной, в конюшне, громко фыркали лошади. Большая, никогда не засыхающая лужа блестела у забора.

Он готовил письмо, как обвинение, которое он бросит в лицо правителю островной Индии.

«Девятнадцать лет тому назад я поступил на службу в Нидерландско-Индийское колониальное управление…

Я занимал много различных должностей. Я служил в Батавии, на Суматре, в Пурвакарте, в Багелене, в Менадо на Амбойне и, наконец, в Лебаке.

С первых же дней, как я приехал в Лебак, я увидел, что жители здесь находятся в особенно тяжёлом положении. Ко всем поборам и несправедливостям голландских властей в Лебаке присоединялись ещё неслыханные злоупотребления, чинимые регентом Лебака, раджой Адхипатти Катта Негара.

Проверив факты, я счёл долгом своим написать об этом бантамскому резиденту…»

Эдвард отложил перо. Что только может вытерпеть человеческая семья!..

Он оставил тогда Эвердину на Яве и уехал в Европу один. Эвердину приютил Ян у себя на табачной плантации. Там, в Рембанге, у неё родилась девочка, маленькая Эвердина. Эдвард скитался по городам Голландии, не показываясь друзьям, стыдясь родных. На хлебах у Яна жить было нелегко. Эвердина скоро приехала к Эдварду в Европу. Из Голландии, наделав долгов, они перекочевали в Бельгию. Второй год скитались они с двумя детьми и яванской нянькой по постоялым дворам, по гостиницам, без денег, без надежд на будущее. Дети болели. Эду просил еды, маленькая Эвердина — игрушек. Нянька не понимала языка, она пугалась всех, она и летом зябла в своём лёгком саронге под сырым голландским ветром. Эвердина продавала последние платья; Эдвард прятался от хозяев; они переезжали, не заплатив… Много горя перенесли они с того дня, как его уволили из Лебака.

«… Со мной обошлись несправедливо, экселлентье… Но не обо мне в этом письме речь. Речь о яванцах, которых угнетают в их собственной стране.

Прочтите документы, которые я прилагаю к этому письму, и Вы узнаете об этом, — если не знали до сих пор или притворялись, что не знали.

Нельзя заставлять яванца отдавать саду белого господина тот пот, который принадлежит его собственной пашне, нельзя заставлять людей, которые сами голодают, кормить лошадей белого…

И никто не смеет выступить и рассказать другим, что творится в колониях, во стыд нидерландскому правительству! И порядок остаётся прежним, и никто не думает о том, что предстоит.

А предстоят страшные вещи… На Яве идёт вторая, тайная жизнь, о которой почти ничего не знают в Совете Индии. Настаёт час взрыва…

И если этот взрыв потребует кровавых жертв, это дело Ваших рук, экселлентье!..»

Эдвард отослал своё письмо.

Прошло больше месяца; ответа от генерал-губернатора не было.

«На Яве уже льётся кровь, — думал Эдвард. — Неужели правители островной Индии не понимают, что надо коренным образом изменить положение крестьян в колониях?..»

Ему принесли гаагские газеты.

«Чтобы сломить сопротивление повстанцев Западной Явы, голландским войскам пришлось окружить и сжечь восемь селений в районе Тангкас-Бетунга», — сообщалось в газетах.

«Тревожные сведения доходят из Пурвакарты.

Население округа возмутилось и открыто выступило против голландских властей. Начались бои в районе Паракан-Салака…»

— Бои, Эвердина! — взволнованно твердил Эдвард. Если я честный человек, я должен поехать к ним, обратно на Яву. Я должен биться на их стороне.

— У тебя нет денег даже на то, чтобы расплатиться с нашим хозяином, — с горечью отвечала Эвердина. — Как же ты сможешь доехать до Явы?

Они задолжали хозяину постоялого двора за шесть недель.

У Эвердины был выигрышный билет, оставленный когда-то матерью ей в наследство, пополам с сестрой. На долю Эвердины приходилось двести пятьдесят гульденов.

Билет хранился у Генриетты. Эвердина написала сестре, — та давно уже жила в Гааге, в покойном, богато убранном доме, с мужем, успевающим купцом, Паулем Ван-Хеккереном.

Двести пятьдесят гульденов!.. Это могло выручить всю семью. Эвердина просила Генриетту выслать ей всю причитавшуюся на её долю половину, с тем, чтобы через три года, когда билет выйдет в тираж, все пятьсот гульденов из банка целиком получила Генриетта.

Если бы Эдвард был человеком тупым или бездарным, если бы он не сумел удержаться на колониальной службе из-за отсутствия способностей, если бы он просто заболел или сломал ногу, Ван-Хеккерены простили бы это Эвердине. Но её муж за три года до пенсии отказался от службы из-за «убеждений», он заставил семью голодать, заступаясь за чужих крестьян!

«Ваш муж — неуравновешенный человек, дорогая Эвердина, — ответил за жену Пауль Ван-Хеккерен. — Мы не можем рисковать нашими деньгами».

Хозяин требовал денег. Эдвард целые дни просиживал под деревом во дворе, за конюшнями, чтобы не попадаться на глаза хозяину. Он ждал ответа от Даймер-ван-Твиста.

«Он не посмеет не ответить!» — думал Эдвард.

Прошло больше двух месяцев. Ответа не было.

Ван-Твист счёл недостойным для себя ответить на сумасбродный вызов бывшего ассистент-резидента.

Эдвард вновь разложил свои документы. Он напишет о том, что делается в колониях. Это будет письмо, адресованное всему миру. Он напишет книгу.

Глава тридцать первая

ЭВЕРДИНА

Не приветливый город Антверпен, — ни одного друга или знакомого, сердитый хозяин гостиницы, проливной дождь.

Девятый день вся семья Деккеров сидела в номере, на увязанных чемоданах, и не могла двинуться дальше.

В деревне один старый знакомый Эдварда по колониям случайно заехал переночевать на тот же постоялый двор, где третий месяц томился без денег Эдвард с семьёй. Эдвард взял у приятеля сто гульденов в долг — он не решился взять больше. Этого хватило как раз на то, чтобы заплатить долг хозяину постоялого двора и переехать в Антверпен. Здесь они снова сидели без денег. Потеряв терпение, хозяин гостиницы запретил слугам подавать Деккерам в номер еду. Он не разрешил им выносить свои вещи за пределы гостиницы. Эдвард не мог продать своего чемодана, чтобы купить детям хлеба и кипятку.

Эвердина уже готова была поехать с детьми в Гаагу к Генриетте, а Эдварда оставить в номере с вещами, как залог того, что деньги будут уплачены. Но у них уже не было денег на билеты до Гааги.

Несколько последних дней Эвердина лежала неподвижно в постели; что-то словно окаменело у ней в лице.

Настало ещё одно утро; Эвердина поднялась, наконец, и начала решительно одевать детей.

— Я еду в Гаагу, — сказала Эвердина.

— А билеты? — спросил Эдвард.

Эвердина ничего не ответила. Она достала из чемодана своё последнее шерстяное платье, принарядила детей. Она лихорадочно суетилась.

— У тебя нет денег на билет, дорогая, — осторожно сказал Эдвард.

Эвердина снова промолчала. Она продолжала суетиться с той же напряжённой торопливостью в движениях. Эдвард смотрел на неё с грустью. В первый раз за все годы Эвердина предпринимала что-то одна, на свой страх, не поделившись с ним.

Пароход уходил в два часа дня. Семья разлучалась. Эвердина с маленьким Эдвардом и маленькой Эвердиной уезжали. Эдвард большой оставался в номере, залогом для хозяина.

День был свежий и бессолнечный. Эвердина села с детьми на палубе. Она взяла у няньки девочку. Не отрываясь, она глядела на сумрачную воду.

— Ваши билеты? — подошёл к ней контролёр.

Не поворачивая лица, Эвердина достала свою дорожную сумку. Она раскрыла сумку, и лицо её выразило удивление. Она порылась в ней и испуганно вскочила.

— Я потеряла билеты! — сказал Эвердина.

— Придётся, мефрау, купить другие, — вежливо сказал контролёр.

Маленькая Эвердина испуганно заплакала.

— У меня пропало всё, — сказала Эвердина, — билеты, деньги, всё. У меня выпал кошелёк из сумки!

На них смотрели. Бледная дама с двумя детьми, необыкновенная коричневая нянька в широкой узорчатой юбке… Ни билетов, ни денег…

Контролёр колебался. Дама была прилично одета.

— Я пойду к капитану, — сказал контролёр.

Пассажиры смотрели с любопытством: высадят на берег эту даму с двумя детьми или не высадят?

— Если мефрау обещает заплатить за билеты в Роттердаме, можно оставить, — распорядился капитан.

— Я заплачу, — сказала Эвердина.

Она не спустилась вниз, в каюту. Она осталась с детьми на палубе, под холодным ветром.

В Роттердаме у Эвердины не было никого: ни родных, ни знакомых. Случайно она помнила название одного трактира — «Серебряная сельдь». Эдвард как-то останавливался в «Серебряной сельди» и очень хвалил хозяина.

Берега Голландии поворачивались перед нею, каналы в низких оградах, тучные зелёные луга, кирпичные мельницы с тёмными, медленно машущими крыльями…

— Мама, отчего здесь пальмы такие некрасивые, неровные, мохнатые? — спрашивал маленький Эдвард.

— Это не пальмы, Эду, это сосны, — отвечала Эвердина.

Они и к вечеру не спустились вниз, в каюту. Все остались до утра на палубе. Эвердина укутала детей.

«Что с ними будет в Роттердаме? И как они из Роттердама доберутся до Гааги?..»

Ветер дул с моря непрерывной настойчивой струёй, продувал насквозь мантилью и платье, студил открытую голову.

У Генриетты в Гааге, должно быть, покойный, богато убранный дом, с гостиной, с дубовой столовой, с высоким голландским изразцовым камином, с половиками у входа. И паркетные шашечные полы натёрты так, как умеют натирать только в Голландии; и горничная у парадной двери просит приходящих вытирать ноги, потому что в доме чисто, как только может быть чисто в голландском доме…

И у них с Эдвардом был на Яве свой спокойный дом, они мирно жили и помогали всякому, кто приходил к ним за помощью, и делали людям много добра. Эдвард был безумен. Разве яванцам легче стало от того, что они так скитаются сейчас?..

— Мама, отчего здесь так холодно? — плакал маленький Эду.

— Здесь север, детка.

— Мама, накрой меня ещё чем-нибудь. Мне холодно, мама!

Эвердина сняла свою лёгкую шёлковую мантилью и прикрыла ею мальчика.

Эдвард безумен! Он не подумал о собственных детях. Чужое несчастье было ему ближе своего.

Сердце Эвердины ожесточалось против Эдварда.

* * *

Хозяин «Серебряной сельди» очень удивился, когда увидел незнакомую бледную даму без шляпы с двумя детьми и няньку цвета медового пряника.

Сзади шёл служащий парохода в форменной куртке с галунами. Капитан велел сопровождать даму, чтобы та не ушла, не заплатив.

— Мой муж, Эдвард Деккер, несколько раз останавливался у вас, — заторопившись, сказала Эвердина. — У меня пропали все деньги в дороге, — не можете ли вы дать мне пятнадцать гульденов на билеты?

— Труде, — повернулся трактирщик к жене, — что ты скажешь? У нас сегодня хорошая выручка, — я думаю, мы можем дать мефрау Деккер на билеты.

— Я очень хорошо помню менгера Деккера, — спокойным певучим голосом ответила Труде. — Он был такой любезный всегда и такой весёлый…

Она вынула из кассы пятнадцать гульденов.

— Знаешь, Труде, — сказал трактирщик, — бедная мефрау, видно, очень устала. Дадим уж ей все восемь гульденов на проезд железной дорогой до Гааги.

И трактирщик умолк, потрясённый собственной добротой.

* * *

Через несколько часов они были в Гааге.

У Генриетты был покойный, богато убранный дом, с дубовой столовой, с натёртым до блеска полом, с высоким камином, выложенным изразцами. «Счастливый приют», — написано, было на медной начищенной дощечке у входа. Горничная у парадной двери попросила их обтереть ноги. Пауль Ван-Хеккерен раскланялся с ними на лестнице, вежливо и сумрачно, ничего не сказав. «Ваш муж — неуравновешенный человек, дорогая Эвердина», — вспомнила Эвердина фразу из его последнего письма. Наверху их встретила удивлённая Генриетта.

— Не думаешь ли ты, сестра, что Пауль может взять на себя содержание второй семьи? — сказала Генриетта.

Она накормила их всех обедом. Потом дала Эвердине двадцать гульденов и попросила её ехать дальше.

Они заночевали у Яна, в дачном доме, в Бруннене, в нескольких милях от Гааги. Ян и его жена встретили Эвердину сердечнее, чем Генриетта, но у них тоже нельзя было оставаться: Ян разорился на табачных делах и сам искал заработка.

Эвердина уложила детей, но сама не легла. Она села писать письмо Эдварду. Только поздно ночью она, наконец, запечатала своё письмо.

Утром к ней приехала из Гааги Генриетта.

— Мы с Паулем всё обсудили, — сказала Генриетта. — Мы готовы выплатить тебе вперёд твою половину в выигрышном билете.

Должно быть, они с мужем испугались того, что Эвердина, прожив несколько дней у Яна, снова вернётся просить приюта.

— Мы выплатим тебе вперёд твои двести пятьдесят гульденов, — сказала Генриетта. — Но прежде ты должна написать одно письмо. Ты должна написать своему сумасбродному мужу, что ты отказываешься от него.

Ни одной слезинки не выступило на сухих, воспалённых от бессонной ночи глазах Эвердины.

— Какое совпадение! Сегодня ночью я уже написала это письмо! — ответила Эвердина.

* * *

«Эдвард, ты был безумен! До сих пор я поддерживала тебя во всём, что ты делал! Я была слепа… Но дальше так продолжаться не может. Теперь я вижу, что ты был безумен, Эдвард. Ты поступал преступно по отношению к собственным детям. О яванцах, ты думал больше, чем о них. И сейчас, когда мы все на краю гибели, ты не делаешь ничего, чтобы восстановить положение семьи. Честный человек на твоём месте, вместо того чтобы носиться с новыми безумными планами, искал бы место матроса или стюарда на пароходе…»

Эдвард метался по своему номеру. Он ничего не понимал.

Всё тот же дом виднелся в окно гостиницы, белый, с коричневым переплётом узких ставней. В сотый раз Эдвард останавливался у окна и глядел на дом.

Эвердина отказывалась от него, чтобы спасти детей… Значит, Ван-Хеккерены обещали ей за это помощь? Но почему же тогда штемпель на конверте Бруннен, а не Гаага?..

Эдвард снова тупо останавливался у окна.

«Честный человек на твоём месте, вместо того чтобы носиться с новыми безумными планами, искал бы место матроса или стюарда на пароходе…»

«Надо мною будут смеяться, Эвердина, если я, в тридцать восемь лет, измождённый, усталый, с больной печенью, пойду наниматься в матросы!..»

Эдвард снова перечитывал письмо. Нет, она не могла так думать. Любовь сквозила в каждом её слове. Это письмо надо было читать всё наоборот. Вместо «я отказываюсь от тебя»: «я всегда с тобой». Она не осталась у Генриетты!..

Через час пришёл перевод на сто гульденов.

— Нет, всё ясно! Ван-Хеккерены дали ей денег ценой такого письма!

Теперь Эдвард мог расплатиться с хозяином и уехать. Он был свободен. Но куда ехать? К Эвердине? Он не знал, что ему делать.

Поздно вечером, с последней почтой, Эдварду принесли в номер ещё одно письмо.

«Дорогой Эдвард! Прости меня. Меня заставили написать это ужасное письмо. Я ни одной секунды не думала действительно отказываться от тебя. Пиши свою книгу. Из денег, данных Генриеттой, я помогу тебе. Но никто не должен знать, что я не порвала с тобой».

Он так и думал! Эдвард расплакался в своём номере от радости и облегчения.

Он расплатился с хозяином, получил свои чемоданы и уехал.

Эдвард так никогда и не узнал, что был такой вечер, когда Эвердина была малодушна.

Глава тридцать вторая

МУЛЬТАТУЛИ

В трактире «Принц Бельгийский», на улице де ла Монтань, в Брюсселе, нашлась для Эдварда под крышей маленькая комнатка.

Почтовое отделение находилось прямо напротив «Принца», и почтовые кучера часто заходили в нижний зал выпить кружку пива.

Наверху было тихо.

Эдвард расположился в своей чердачной комнате. Окно в небо, широкий подоконник, козлы вместо кровати. Здесь он напишет свою книгу.

Он вновь разложил свои бумаги. У него было всё, от переписки с резидентом до точного списка буйволов, отнятых у крестьян в провинции Лебак за январь, февраль и март 1856 года.

Он начинал издалека:

«Я — маклер по продаже кофе, и живу на Лавровой набережной, 37…»

Кофейный маклер Дроогштоппель, делец с Лавровой набережной, заказал молодому служащему Штерну книгу о кофейной торговле. Дроогштоппелю поднесли рукопись, но в ней оказались такие вещи, которых маклер никак не ожидал.

«Я расскажу людям правду о колониях!» — думал Эдвард.

Он забыл обо всём. Он не знал утром, что он будет есть вечером. Чтобы сберечь керосин, он писал, не зажигая лампы, до последней слабой полоски света, падающей из окна. У него сводило пальцы от переутомления и холода: на уголь не хватало денег.

Вот письма, которые он слал за это время жене:

«Уже много дней я занят работой над одной вещью, которая может разрастись до трёх томов. Ты спрашиваешь: о чём я пишу? Дорогая, это очень странная книга».

«Здесь так холодно, что трудно писать. Это очень большая помеха».

«Я пишу свою книгу в форме романа. Есть у меня один герой — Дроогштоппель, кофейный маклер с Лавровой набережной. Ты будешь смеяться, когда прочтёшь про него, Эвердина».

«Третьего дня я, наконец, купил себе ящик угля, — от холода невозможно было писать… Вот мой ящичек уже пуст, и я не знаю, смогу ли купить ещё угля».

«Я не могу объяснить тебе в немногих словах, что это за книга. Она не похожа ни на какую другую в мире».

«Эта книга будет ответом и таким людям, как Пауль Ван-Хеккерен».

«Я уже шесть недель здесь и ещё не подводил счётов с хозяином. Я думаю, что должен ему около ста пятидесяти франков. Со мной ещё вежливы, но долго так продолжаться не может».

«Моя книга должна нас спасти. Всё дело в том, выживем ли мы, дождёмся ли её выхода в свет».

«У меня нет топлива, и это очень тяжело».

«Я пишу эту книгу с целью облегчить участь яванцев в колониях.

Я хочу бороться за угнетённые народы колоний, это стало моей миссией, задачей моей жизни.

Я не хочу ставить на книге своё настоящее имя. Я назовусь «Мультатули»; это значит по-латыни: тот, кто много перенёс. Это имя легко запоминается, на него обратят внимание».

«Я уверен, что книга моя будет иметь успех. Она должна иметь успех».

«Я уверен, что её будут цитировать целыми кусками. И люди будут спрашивать: кто такой этот Мультатули?»

«Мне принесли ящик угля в долг. Всё-таки люди ко мне добры».

«Я думаю, Даймеру-ван-Твисту книга моя не понравится.

Мою книгу будут читать даже те, кому она придётся не по нутру».

«Я не могу писать больше шестнадцати-семнадцати страниц в день: я начинаю слепнуть, и у меня дрожат руки».

«Вчера мне пришлось одолжить у мальчика десять сантимов, чтобы купать бутылочку чернил. Если я не отдам этих десяти сантимов, то буду вором. Я удивляюсь сам, как у меня ещё хватает мужества писать чернилами, купленными на чужие деньги».

«Немало слёз осталось на моей рукописи. Были дни, когда я не мог писать — так много мне вспомнилось…»

«Пишу неясно. Я окончательно испортил глаза. Скоро, скоро кончу свою книгу. Совсем уже ничего не вижу. Врач говорит, что мне надо не работать несколько недель. Это смешно: я не вижу того, что пишу…»

Глава тридцать третья

ЗЕМЛЯКИ

В Серанге расстреливали повстанцев, взятых после долгих кровопролитных боёв в форту у переправы в Лампонг.

— Не больше одного заряда на человека! — приказало начальство. — Это не Европа, где на каждого бунтовщика отпускают по дюжине патронов!

Худого и жёлтого Гудара первым вытолкнули к столбу.

— Тебе стрелять! — кивнул сержант крайнему в шеренге. Крайний ступил вперёд.

Это был уже немолодой солдат, босой, в форменной кабайе. Концы цветного яванского платка, как кроличьи уши, отведённые назад, торчали у него из-под высокого кивера. Солдат поднял карабин.

Гудар вгляделся в солдата.

— Уссуп! — сказал Гудар.

Карабин дрогнул в руке Уссупа. Но он ещё не узнавал.

— Уссуп из Тьи-Пурута! — сказал Гудар. — Ты не узнаёшь меня? Я — Гудар, сын Диуна, твоего соседа.

— Гудар! — сказал солдат.

— Наше поле было рядом с вашим, помнишь, Уссуп?

— Помню, — сказал солдат.

— Помнишь, как тигр днём вдруг выбежал на опушку леса и мы все вместе бежали в дессу, и ваш буйвол сломал ногу… как убивалась тогда твоя мать, Уссуп!..

— Помню! — сказал солдат.

— Она ещё жива. А твоего отца Мамака нет в живых, и твоей жены…

— Стреляй! — крикнул сержант.

— Мой брат? — спросил солдат.

— Твой брат, Ардай, был с нами, — торопясь договаривал Гудар. — И твоя девочка Аймат!.. она молодец, твоя девчонка, она с Ардаем ушла в Лампонг. Там много наших, они ещё борются. Они добьются победы.

— Стреляй! — бешено крикнул сержант.

Уссуп навёл карабин. Он медленно целился в Гудара, земляка, соседа, товарища…

— Не промахнись! — крикнул сержант. — Приказ знаешь? По одному заряду на человека.

Дуло карабина дрогнуло. У солдата тряслись руки, человек раскис, он никуда не годился.

— Давай мне! — рванул сержант у него карабин.

Он медленно поднял дуло, целясь.

— Не промахнись, туван!.. По одному заряду на человека, — усмехаясь, сказал Гудар.

— Молчи! — раздражённо крикнул сержант. Он отвёл дуло и начал целиться снова.

— Курьянг-кирье!.. Немножко левее!.. — сказал Гудар.

— Молчи, жёлтый дьявол!.. — сержант выстрелил.

Он промахнулся. Гудар стоял у своего столба.

— Придётся тебе, туван, истратить ещё один заряд, — сказал Гудар.

— Обойдусь! — крикнул сержант.

Он подбежал и двумя бешеными ударами приклада разбил Гудару голову.

Глава тридцать четвертая

КНИГА О ПИРАТАХ

Гантье, сын хозяина, тихонько взошёл по деревянной лесенке и приложился глазом к щёлке в двери. Чердачный жилец всё писал и писал. Гантье постоял, потом легонько стукнул в дверь. Чердачный жилец всегда просил говорить ему, когда в нижний зал приходят музыканты.

За дверью не ответили. Гантье стукнул ещё раз.

— Менгер Деккер!..

— Войди!

— Менгер Деккер, там внизу музыканты пришли.

Жилец не сразу повернул голову. Он писал, пригнувшись к широкому подоконнику. Подсвечник с огарком свечи стоял у его левой руки. Но жилец не зажигал огня.

На постели, на полу, на табурете — всюду листки, листки, листки…

«Здесь, должно быть, ещё холоднее ночью, когда ветер ударяет о крышу», — подумал Гантье., — Менгер! — смелее сказал Гантье. — Там внизу музыканты пришли.

— Спасибо, Гантье, я сейчас сойду.

Гантье постоял ещё, поёжился.

— Холодно у вас, менгер, — сказал он.

— Очень холодно, Гантье, — сказал жилец.

— Тот ящик с углём уже кончился, менгер?

Жилец не отвечал. Он писал согнувшись.

— Поди вниз, Гантье. Я сейчас приду, — сказал жилец.

Минут пятнадцать спустя он сошёл вниз, без пальто и шарфа, весёлый. Гантье видел это по глазам.

Музыканты устраивались за крайним столом.

— Швабскую! — попросил хозяин.

Музыканты сыграли весёлую.

Жилец сидел за столиком в углу.

Он не стучал по столу, не просил ни кофе, ни пива. Он веселел и отогревался в светлом зале, в тепле, в музыке.

Старик музыкант приложил скрипку к подбородку и заиграл, а мальчик отложил бубен и запел старинную фламандскую песню.

За столиками притихли.

— Ещё! — попросил хозяин.

Мальчик пел новую:

Над рейнскою струёю,

Над светлым током волн

Раскинулся по склону

Старинный город Кёльн…

Жилец качал головой в такт песне. Он задумался. Хозяин с участием смотрел на него; он уже привык к тому, что чердачный жилец не спрашивает ни еды, ни пива.

Мы с матушкою жили

На рейнском берегу…

Жилец подсказывал слова.

— Хорошая песня! — вежливо сказал хозяин. — Вы знаете её?

— Это слова Гейне, поэта Гейне, — сказал жилец.

Музыканты кончили песню. Старик наклонился над столиком и пододвинул к себе кружку с пивом. Мальчик укладывал скрипку в футляр.

«Сейчас он пойдёт по столикам с шапкой», — подумал Гантье и увидел, как вдруг забеспокоился чердачный жилец. Он торопливо ощупал карманы.

Мальчик обходил столики. Серебряные монетки, как улов мелкой рыбы, блестели у него в шапке. Через два столика сидел жилец. Он обвёл присутствующих глазами. И весёлость, и задумчивость — всё пропало. Гантье больно кольнуло в сердце, — такое смущённое и несчастное лицо было у него.

— Менгер Деккер! — Гантье тихонько подбежал к жильцу. — Вот у меня есть!

Он положил у его руки двадцать сантимов.

— Спасибо, Гантье! — сказал жилец.

Он бросил монетку в шапку музыканта.

— Спасибо, Гантье, милый, — сказал он ещё раз. — Сегодня я не мог без музыки.

Гантье слышал, как он что-то невнятно пел, взбегая по своей лестнице.

Попозже вечером Гантье ещё раз поднялся к двери чердачной комнаты.

Жилец зажёг, наконец, свою свечу. Он писал быстро, склонясь над подоконником. Он громко говорил и смеялся, один, сам с собой.

— Жилец сошёл с ума! — Гантье в испуге приник ухом к скважине замка.

«Но довольно, мой добрый Штерн!.. Теперь я, Мультатули, берусь за перо!..

Знайте же все: яванец стонет под гнётом!..

Я буду протестовать!..»

Жилец кричал.

«Сошёл с ума!.. — терзался под дверью Гантье. — Заболел от истощения и холода!..»

— Я буду протестовать против походов и геройских подвигов в борьбе с несчастными людьми, которых насилием принудили к восстанию… в борьбе с жертвами постоянного и подлого разбоя!..

Правда, повстанцы — это бедные, изголодавшиеся люди, а пираты — «почтенные» люди Голландии.

Мне не поверят?

Тогда я переведу свою книгу на те немногие языки, которые я знаю, и на те многие, которым я ещё могу научиться, и я потребую у Европы того, чего не нашёл в Голландии.

И во всех странах мира будут петь песню с припевом:

Между Фрисландией и Шельдой

Лежит пиратская страна.

А если и это не поможет?

Тогда я переведу свою книгу на малайский, яванский, сунданский, альфурский, бугинейский, баттайский языки…

И я научу военным напевам тех мучеников, которым я обещал помочь.

Тебе посвящаю я свою книгу, Вильгельм Третий, король владетель прекрасной страны, островной Индии…

Тебя спрашиваю я: такова действительно твоя воля, чтобы тридцать миллионов подданных именем твоим заставляли голодать и терпеть насилие?..

Жилец стонал. Гантье застучал в двери:

— Менгер!.. Что с вами, дорогой менгер?.. Может быть, вы…

Но жилец вдруг поднял мальчика к самому потолку чердака, встряхнул в воздухе и поцеловал.

— Гантье! — сказал жилец. — Я кончил свою книгу!

Глава тридцать пятая

ЭТО ЕЩЕ РУКОПИСЬ

— Хорошо написано, — сказал менгер Ван-Леннеп.

— Тем более опасно, — возразил менгер Рошуссен.

— Несмотря на ужасный почерк, на бледные разбавленные чернила, на всё увеличивающуюся слабость зрения, я прочитал её в одну ночь!

— Дроогштоппель!.. Это так талантливо!..

— Я так смеялся! — сказал Рошуссен.

— Тем хуже, если талантливо, — хмуро сказал Ван-Леннеп. — Это не рукопись — это бомба, начинённая порохом.

— Пока это рукопись, это ещё никому не приносит вреда.

— Рукопись может стать книгой!..

Оба менгера стояли друг против друга. Они были не похожи друг на друга: Ван-Леннеп — пожилой, в бакенах, с тростью, с лошадиными зубами, в гороховом длиннополом сюртуке старого помещика; Рошуссен — помоложе, гладко бритый, пухлощёкий, в котелке, сдвинутом на ухо, в городском костюме.

— Если эта книга выйдет и получит распространение, — сказал Ван-Леннеп, — позор ляжет на голову нашего короля.

— Если эта книга выйдет, — сказал Рошуссен, — мой табачный контракт в Индонезии может лопнуть.

— Надо принять меры! — сказал Ван-Леннеп.

— Я дам автору приличную сумму денег и попрошу его отказаться от издания.

— А если он не согласится? Он может предложить свою книгу во Франции. Это будет ещё хуже!

Внизу позвонили.

— Вот он идёт!

— Что же вы предлагаете, менгер Ван-Леннеп?

— Начинайте вы. Если у вас не выйдет, тогда я… Я приберёг одну штучку.

— Какую?

Эдвард уже входил. Он был бледен и едва держался на ногах.

За ним прислали через два дня после того, как он оставил свою рукопись для прочтения Ван-Леннепу, известному в Амстердаме покровителю литературы, всеми уважаемому человеку. Прислали для «срочных переговоров».

Эдвард увидел замешательство на лицах обоих менгеров. Ван-Леннеп отошёл к окну. Сердце у Эдварда оборвалось.

«Плохо!» — подумал он.

Конечно, его работа никуда не годится. Это был бред, горячка, наспех подобранные слова. Воспаление мозга от истощения и холода… Рукопись не подошла, это ясно…

Сейчас они ему это скажут, и он уйдёт, и всё будет кончено.

— За мной посылали, менгер Рошуссен, — нетвёрдо начал Эдвард. — Значит… значит, менгеры уже прочли мою рукопись?

Он боялся спросить прямо: понравилась ли она, помогут ли они ему напечатать её.

— Менгер Деккер! — твёрдо сказал Рошуссен. — Я человек прямой и люблю начинать прямо с дела. Сколько вы возьмёте за то, чтобы ваша рукопись никогда не появилась на свет?

— Я не понимаю вас, менгер Рошуссен, — едва выговорил Эдвард. — Моя книга плоха?

— Ваша книга вредна! Она не должна выйти в свет!.. Это позор для моей страны!.. Это ущерб кофейной и сахарной торговле!.. Это опасный бред, за который Голландия может слишком дорого заплатить!

— Понимаю! — сказал Эдвард. — Значит, книга моя не так плоха.

Эдвард сел. Его плохо держали ноги. Он провёл рукой по лбу, точно проверяя себя.

— Никаких денег я не возьму, — сказал Эдвард.

— Что же вы хотите, менгер Деккер? Может быть, место? Приличное место в колониях или здесь? У меня есть связи в Амстердаме.

— Резиденство! — дерзко сказал Эдвард. — Резиденство на Яве!.. Любое, в восточной или западной, мне всё равно. Я требую резидентства, в котором мне будут даны все полномочия… Полная свобода проводить реформы, облегчать положение туземцев, как я найду это нужным.

Рошуссен посмотрел на Ван-Леннепа.

— Долгое пребывание в жарком климате повлияло, должно быть, на мозг менгера Деккера, — с сокрушением сказал Рошуссен. — Недаром поют песню: «Не гуляй слишком долго под пальмами».

Эдвард вскочил.

— Я забираю рукопись! — сказал Эдвард. — Я издам её во Франции.

— Не торопитесь, менгер Деккер! — властно вмешался в разговор Ван-Леннеп. — Не торопитесь предлагать вашу книгу в Париже.

Ван-Леннеп не знал, что у Эдварда нет денег не только на поездку во Францию, но даже на путешествие в лодке в соседний квартал города.

— Не торопитесь ехать во Францию, — сказал Ван-Леннеп. — Я издаю вашу книгу здесь!

«Старый собачник сошёл с ума!» — подумал Рошуссен.

— Я беру на себя все расходы по изданию, — сказал Ван-Леннеп, — и плачу вам тысячу двести гульденов.

— Тысячу двести? Я согласен! — торопливо сказал Эдвард.

Только он один да ещё Эвердина знали, как ему нужны деньги.

Он наполовину ослеп от истощения. От Эвердины приходили отчаянные письма.

— Очень хорошо! — заторопился Ван-Леннеп. — Половину денег можете получить хоть сегодня. Но для того, чтобы я мог свободно вести все переговоры с издателями, подпишите вот эту бумажку.

— Хорошо, — сказал Деккер. Он подписал.

«Бумажка» была договором, по которому все права на издание и переиздание рукописи Деккера отходили к Ван-Леннепу и его наследникам.

— Деньги — половину — можете получить внизу, — сказал Ван-Леннеп.

— Спасибо, менгер!

Эдвард поклонился и вышел.

— Вы действительно собираетесь печатать этот антиправительственный бред? — с возмущением спросил у Ван-Леннепа Рошуссен.

— Собираюсь! — сказал Ван-Леннеп. — Я напечатаю пустяки — несколько сот экземпляров. Ровно столько, сколько я обязан напечатать по голландским законам.

— Ну? — сказал Рошуссен. Он начинал понимать.

— И поставлю точку. Все права на дальнейшие издания книги — за мною. Никто другой не сможет её издать.

— Понимаю! — сказал Рошуссен. — Это и есть ваша «штучка»?

— Это и есть!

— Блестяще! — сказал Рошуссен.

— А эти… эти несколько сот экземпляров, по-вашему, не принесут вреда, менгер Ван-Леннеп? — с беспокойством спросил Рошуссен минуту спустя.

— Нет! — сказал Ван-Леннеп. — Я всё обдумал!.. Я назначу высокую цену за книгу: четыре гульдена золотом. Я попрошу моего издателя не выставлять её на витрине. Книга дойдёт только до тех, кто нам не опасен. До людей богатых и образованных, — для них она будет даже полезным предупреждением.

— Крепко придумано!

Эдвард бежал по улице. Земля под ним горела.

Шестьсот гульденов!..

Он спешил на почту, чтобы перевести деньги Эвердине.

«Эвердина, моя книга увидит свет!.. Я не напрасно так мучился, Эвердина!..»

Бессонные ночи, холод, слепнущие глаза — всё это было не напрасно!..

«Моя книга будет жить!..»

Он бежал на почту по набережной канала, по Броверс-Грахту, по старым, знакомым улицам Амстердама.

Вон, за углом, мостик с бронзовыми оленями. Лина Ферштег сидела здесь когда-то верхом на олене и болтала ногами.

Эдвард завернул за угол. Где-то здесь недалеко было почтовое отделение; ещё мальчишкой он бегал сюда с письмами из конторы.

Он сочинял текст телеграммы на бегу:

«ПЕРЕВОЖУ ПЯТЬСОТ ГУЛЬДЕНОВ. СКОРО ПРИШЛЮ ЕЩЁ. МУЖАЙСЯ ДОРОГАЯ, ЦЕЛУЮ ТВОЙ ЭДВАРД».

«Моя книга выйдет, Эвердина!.. Это будет удар грома, который дрожью отзовётся по всей стране».

Глава тридцать шестая

«МАКС ХАВЕЛААРр»

В мае 1860 года в Амстердаме вышла книга: «Макс Хавелаар, или Кофейные аукционы Нидерландского Торгового общества». Это — было как удар грома, который отозвался по всей стране.

Голландии бросили в лицо обвинение в разбое.

Все знали о том, что кофе везут с Явы, какао — с Суматры, гвоздику — с Целебеса. Все знали, что великолепные дома на Роттердамской набережной, нарядные виллы в окрестностях Амстердама, новые паровые суда в порту — всё это создано и построено на доходы с кофейной и сахарной торговли. И вот нашёлся человек, который сказал: «Это разбой. Каждый мешок кофейных зёрен — это обездоленная семья. Каждый ящик сахара — умирающие дети».

— Неужели это правда? — ужасались люди, никогда не бывавшие в колониях. — Может быть, автор всё это выдумал?

Пятьсот экземпляров книги разошлись с молниеносной, невиданной для Голландии быстротой.

Ван-Леннеп плохо рассчитал.

Вместо «осторожного предупреждения людям избранным и образованным», книга превратилась во всенародное позорище для его родной страны.

Между Фрисландией и Шельдой

Лежит пиратская страна!..

Иностранные газеты забили тревогу. Вот как получают голландцы своё какао!.. Бельгия забывала о своём Конго, французы — об Индокитае, англичане — о своей Британской Индии. Печать Лондона, Парижа, Брюсселя подняла шум. Голландия, страна сыров и сельдей, недаром выходит на первое место по какао и сахару. Вот как обращаются голландцы с населением своих островов!

Книга дошла до Явы, и в Батавии, Сурабайе,[60] Джакарте уже пели эту песню.

Между Фрисландией и Шельдой

Лежит пиратская страна!..

«Действительно ли малайцы, яванцы, сунданцы в наших колониях подвергаются столь жестокому обращению, или это измышления автора книги?» — запрашивали в голландском парламенте.

Кто же он был, автор книги, этот неизвестный человек, спрятавшийся за странным именем, этот Мультатули, который смело заговорил о том, о чём молчали все?

Говорят, он сам служил в Индонезии. И как раз в том самом Лебаке, о котором он пишет.

Что за странное название для книги: «Макс Хавелаар»! Это значит: Макс нищий. Говорят, автор сам был нищий, когда писал эту книгу.

— Кто станет слушать такого человека? — волновались купцы. — Кто поддержит этого сумасбродного Деккера? Его выгнали со службы в колониях. От него отказались его собственные родные. Его книгу больше не будут печатать.

Эдвард не мог пройти по улице, на него оборачивались. На Эвердину показывали пальцами: про неё тоже было написано в книге. Но там она называлась Тиной.

А Дроогштоппель? Кого автор осмеял под фамилией Дроогштоппеля?

— Не меня!.. И не меня! — открещивались амстердамские купцы.

Один Дроогштоппель даже отозвался — напечатал в газете возмущённое письмо: как можно так издеваться над отечественной торговлей!

— Нет, нет, этого человека никто не поддержит. Он одинок! — утешали себя кофейные торговцы.

Они ошибались. Эдвард не был одинок. Его книгу читали. Она воздействовала на умы. Её читали студенты, молодёжь, рабочие в доках, грузчики в порту. Слава, настоящая народная слава пришла к Эдварду. Его останавливали на улице. Ему писали письма. Его подстерегали под дверьми, просили у него книгу.

«Макса Хавелаара» у самого Эдварда не было.

Пятьсот экземпляров разошлись, и новых издательство больше не выпускало.

— Пока я жив, мои богатые соотечественники могут быть спокойны, — сказал Ван-Леннеп. — Больше ни одного экземпляра книжки в свет не выйдет.

Глава тридцать седьмая

СОРОК ГУЛЬДЕНОВ ЗА КНИГУ

— Помнишь, в Гааге?

— Да, в Гааге, — сказала Эвердина.

— Я получил твою телеграмму в двенадцать часов ночи: «Эду серьёзно болен, дифтерит, врач опасается самого худшего». У меня не было ни стюбера… Я писал тогда свои «Идеи»… У меня было много идей и мало денег… Я пошёл по городу собирать деньги, чтобы поехать к вам. В Гааге у меня было много знакомых и ни одного друга… Я стучался к почти чужим людям в первом часу ночи. Многие готовы были выругать меня, но, увидев моё лицо, молчали. Кое-где мне отвечали, что хозяин ещё в пивной, и я ходил ночью, усталый, по пивным, чтобы достать ещё два-три гульдена. Кое-где мне вовсе не открывали дверей… Всё-таки я набрал нужную сумму и утром сел в поезд…

— А в поезде ты встретил бродячих музыкантов, которые ехали из Гааги без гроша, и отдал им половину денег, — сказала Эвердина.

— Как можно было сделать иначе, Эвердина? Они хотели продать свою скрипку, чтобы пообедать.

— Ты был так горяч всегда, Эдвард, и так неосторожен! — сказала Эвердина.

— Должно быть, я слишком долго жил в Индонезии, — сказал Эдвард. Он улыбнулся. — Какой-то я не такой, как все здешние люди. «Не гуляй слишком долго под пальмами», — поётся в песне.

— А раньше? — сказала Эвердина.

— Да, раньше!.. В детстве я прыгал в канал за книгой.

Он кивнул в окно. В низкое, срезанное крышей чердачное окно комнаты виден был город, каналы, западные доки, суда, и снова каналы, — Амстердам, город, забредший по колено в море.

— Это было недалеко отсюда, на Броверс-Грахте, — сказал Эдвард.

Он всё улыбался синими, как в детстве, глазами.

— И всё-таки я не такой, как они, — сказал Эдвард. — Я не могу быть с ними.

Он сидел у окна у перевёрнутых козел, с настланными поверх досками.

Эдвард сам пристроил себе для работы эти козлы вместо письменного стола.

Десять лет голландские купцы могли спать спокойно. Ван-Леннеп был жив и охранял их от новых изданий «Макса Хавелаара».

— Кто купил дом, тот имеет право разрушить его. Я купил эту книгу, чтобы её уничтожить, — сказал Ван-Леннеп.

Эдвард судился, требовал, писал письма в газеты, — ничего не помогло.

Закон есть закон, — книга принадлежала Ван-Леннепу.

— Я счёл бы преступлением своим перед родиной, если бы допустил, чтобы такая книга получила широкое распространение, — заявил Бан-Леннеп на суде. Суд вынес решение в его пользу.

Эдвард оглядел свою комнату, получердачное окно, разбитую деревянную постель, козлы у окна.

— Помнишь, как я писал свою книгу, Эвердина? Я и сейчас такой же нищий.

Он кочевал из Амстердама в Брюссель, из Гааги в Антверпен, без часа покоя, без верного крова. Он работал на постоялых дворах, в трактирах. Эвердина тайно переезжала из города в город, спасаясь от кредиторов. Эду и Нонни годами жили у чужих людей. Часто Эдвард не мог выйти на улицу из-за рваных сапог, слишком изношенного платья. У него не хватало двадцати стюберов на керосин, на почтовую марку. Он закладывал зонтик за десять сантимов, чтобы выкупить на почте нужное доплатное письмо. Он крал репу и горох с крестьянских огородов, чтобы не умереть с голоду.

— Голландцам будет стыдно! — сказала Эвердина. — Когда-нибудь…

— Да, — сказал Эдвард. — Когда-нибудь…

Тень прошла по его лицу. Но он уже снова улыбался.

— Зато за эти десять лет я успел придумать посвящение ко второму изданию.

— Какое? — спросила Эвердина.

Эдвард написал на бумаге, протянул ей листок.

«Верной подруге, — прочла Эвердина, — героической матери, благородной женщине…»

— Кто это? — спросила Эвердина.

— Догадайся сама! — сказал Эдвард.

Почтальон шёл по двору.

— К нам, Эвердина!.. Письма!.. Много писем!..

С почтой пришли письма из Брюсселя, из Лондона, из Индии. Много писем и одна телеграмма из Гааги.

Эдвард распечатал телеграмму. Он прочёл, и листок задрожал у него в руке.

— Что такое? — спросила Эвердина.

— Ван-Леннеп умер, — сказал Эдвард.

Наследники уступали за две тысячи гульденов право на переиздание «Макса Хавелаара». Издательство Шадда телеграфировало Эдварду об этом. Оно покупало у наследников книгу.

— Видишь, Эвердина! — сказал Эдвард. — Я не напрасно придумал моё посвящение.

Он взял стул и сел, стараясь успокоиться.

— Теперь мы вздохнём, Эвердина… Теперь мы с тобой, наконец, вздохнём.

Издательство обязывалось выплатить Эдварду половину доходов с издания — около трёх с половиной тысяч — в течение ближайших двух лет.

— Я буду писать, Эвердина… У меня ещё тысяча книг в голове!..

Эдвард взял письма.

Ему писали из Лондона, Парижа, Батавии. Он был уверен, что «Макса Хавелаара» читали на Яве, на Суматре, в Сингапуре. Немногие выпущенные экземпляры ходили по рукам. Их перепродавали за двойную, за тройную цену. В Баталии за книгу платили сорок гульденов. Её читали яванцы, мадурцы, сунданцы.

Глава тридцать восьмая

КОФЕ ПО-ЯВАНСКИ

Ван-Грониус держал на ладони десяток светло-оливковых зёрен, плоских с одной стороны, выпуклых с другой, как потерявшие друг друга половинки неизвестного орешка. Босая коричневая служанка раздувала у веранды жаровню. Лист железа, натёртый оливковым маслом, тихо подогревался на ровном огне. Ван-Грониус осторожно ссыпал на лист свои зёрна. Он ворошил их серебряной лопаткой. Плодородная яванская земля взрастила эти зёрна; они впитали в себя жар тропического, солнца, благодатные соки этой красной, богатой железом почвы… Это был кофе, яванский кофе, один из лучших в мире.

Зёрна темнели медленно, из оливковых они становились светло-коричневыми, потом тёмно-коричневыми, почти чёрными.

Ван-Грониус любовно пошевеливал зёрна лопаткой. Всё его благосостояние, годы упорной работы были в этих зёрнах. У него на плантации вырастал лучший в Бантаме сортовой кофе… Зёрна слегка подпрыгивали на накалённом листе и темнели. Ван-Грониус взял одно зерно и попробовал на зуб. Можно было снимать лист с огня.

Зёрна остыли. Так же бережно, прислушиваясь к хрусту зёрен, ставших душистыми и хрупкими, Ван-Грониус размолол их в ручной мельнице. Он всегда сам готовил себе кофе. Потом сложил крупно истолчённый коричневый порошок в сотейник с решётчатым дном, затянутым редкой тканью, посолил и осторожно, по капельке, начал проливать сквозь порошок холодную воду. Это был яванский способ приготовления кофе. За двадцать минут в подставленную кастрюльку набралось не больше трёх-четырёх ложек кофейного настоя чудовищной крепости. Ван-Грониус дал жидкости постоять немного в прикрытой кастрюльке. Потом налил себе одну ложку настоя в фарфоровую чашку и заварил крутым кипятком. Кофе был готов.

Ван-Грониус расположился в кресле. Душистый пар поднимался над фарфоровой чашкой. Перед тем как отпить, Ван-Грониус поднял глаза и ещё раз обвёл глазами свои владения: просторную веранду, разовые орхидеи, подвешенные к столбам в половинках скорлупы кокосового ореха, широкое опахало под потолком, цветник перед домом, дальние склады, сушильни, кофейные деревца в цвету. И вдруг Ван-Грониус отставил чашку.

Участок трёхлетних деревьев был пуст. На нём не работал ни один человек. Даже мандуров не было видно.

Ван-Грониус сорвался с кресла. Он спрыгнул со ступенек веранды. Не вызывая никого, он бежал на участок. Он хотел сам узнать, в чём дело.

Кофейные деревца стояли в белом цвету. Ни одной головы не мелькало среди них. Ван-Грониус огляделся.

Густые зелёные заросли близко подходили к южному краю участка. Ван-Грониусу показалось, что он слышит в зарослях голоса.

Он подкрался ближе. Он пробирался сквозь заросли согнувшись, не желая спугнуть людей раньше времени. Ползучий стебель, толстый, как фламандская трубка, ударил его по носу. Ван-Грониус припал к земле.

На тесной полянке в глубине зарослей сидели, собравшись в кружок, все рабочие и работницы с участка. Даже мандуры были здесь. Они сидели на земле, скрестив ноги, и слушали.

«Правда, повстанцы — это бедные, изголодавшиеся люди, а пираты — «почтенные» люди…»

Ван-Грониус шире раздвинул ветви. Это читала Дакунти, работница Дакунти, много лет назад привезённая из Лебака, та самая Дакунти, которая научилась грамоте в доме ассистент-резидента Деккера.

«… Я переведу свою книгу на малайский, яванский, сунданский, баттайский языки…

И во всех странах мира запоют песню с припевом;.

Между Фрисландией и Шельдой

Лежит пиратская страна!..

И я научу военным напевам тех мучеников, которым я обещал помочь».

Люди слушали, не смея перевести дыхание. У рабочих были необычный, напряжённые лица.

Ван-Грониус помнил. Точно такие лица были у них совсем недавно, лет шесть назад, перед тем как они сожгли его плантацию и ушли бунтовать. И раньше, давно, когда он был ещё совсем молод, когда Дипо Негоро вёл их против голландских солдат. Ван-Грониус помнил, как горели тогда какаовые и кофейные посадки на много миль кругом, как крестьяне всю землю внутренней Явы объявили своей и защищали её упорнее, чем собственную жизнь.

«И это будет ещё и ещё, — с ужасом думал Ван-Грониус. — Что делать с ними? Как их усмирить?». Он подбирал людей, вооружал мандуров, заковывал в цепи недовольных, требовал солдат из Батавии. Всё равно они бунтовали. Сейчас на плантации оставались, кроме надсмотрщиков, почти одни только женщины и смирные дети, — и всё равно покоя не будет. Они будут бунтовать. Самая кровь этого народа загоралась, как порох, от новых притеснений. Не только в людях, в самой земле здесь точно таилась угроза, — в плодородной красноватой земле Явы, словно окрашенной кровью её несчастных крестьян…

«Они не смирятся, — думал Ван-Грониус. — Они не смолчат».

Ван-Грониус выпустил ветви из рук. Он пополз назад. Сила этих слов точно выталкивала его отсюда.

На участке он выпрямился и осмотрелся вокруг.

Всё было тихо. Деревья стояли в цвету. Просторный дом Ван-Грониуса, прочной голландской стройки, дремал под высокой крышей. Белый пар от солнца поднимался над цветником.

«… И я научу военным напевам тех мучеников, которым я обещал помочь», — вспомнил Ван-Грониус и вдруг почувствовал, что под его плантацию, под цветники, под белый дом голландской стройки подложили заряд динамита.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Сигнал Селимгура не был последним салютом восставших. Повстанцы уходили из Дели полные решимости продолжать борьбу. Вспыхивали пожары на плантациях, взлетали на воздух склады и мосты. Страна ещё в течение двух лет озарялась огнём восстания. Борьба перекинулась в Ауд, охватила Центральную Индию. На смену павшим против колонизаторов вставали новые бойцы. С помощью больших вооружённых соединений англичане смогли нанести поражение восставшим, но борьба не окончилась. Гнев и ненависть хранили индийские сёла и кварталы Калькутты, вновь завоёванные, но не покорившиеся. Индиец склонял голову перед саибом, но ненавистью горели его глаза. Он выжидал и собирал силы. Он верил в окончательную победу народа.

Поражение сипайского восстания было неизбежно, так как, несмотря на поддержку крестьянства, у восставших не было такого надёжного руководителя, каким мог быть только рабочий класс. Феодалы-помещики боялись своего народа больше, чем иностранных захватчиков, и в самый критический момент предали народ. К тому же Индия была расчленена религиозными и кастовыми перегородками. Колонизаторам в этих условиях удалось натравить на повстанцев ряд племён и народов другого вероисповедания и организовать дворцовый заговор. Всё это облегчило им разгром восставших. Но сипайское восстание навечно вошло яркой героической страницей в историю Индии.

Середина XIX века была ознаменована грозными событиями борьбы народов против иноземных завоевателей почти во всех странах Востока. Колонизаторам пришлось вновь утверждать своё господство в этих странах, так же как и в Индии.

«Пока что англичане снова завоевали Индию, — писал Карл Маркс в то время. — Но это вторичное завоевание не усилило власти Англии над умами индийского народа… Напротив, они сами признают, что как среди индусов, так и среди мусульман наследственная ненависть к незванным пришельцам-христианам теперь сильнее, чем когда-либо».

С тех пор, как последние силы восставших под руководством Нана-саиба и Лакшми-бай дали бой у холмов Лошкара и ушли в неприступные горные цепи Гималаев, прошло почти сто лет. Эти сто лет господства англичан в Индии хранят память о неслыханных бедствиях райота и ткача, индуса и мусульманина, жителя горных селений Раджпутаны и городов Бенгалии. Голод и эпидемии холеры захлёстывали страну, уносили миллионы людей. Когда на улицах Калькутты сотнями и тысячами гибли истощённые индийцы, когда крестьяне продавали детей в рабство, бросали поля и уходили в печальное шествие нищих по стране, в это время английские лорды, заседая в Лондоне, произносили длинные речи о «великом благодеянии» Англии в деле «культурного прогресса и развития» Индии. В Дели на стене древнего дворца шаха Джехана, раскачиваясь от ветра, висел огромный и яркий рекламный плакат с кричащим названием книги «За что индийцы должны благодарить королеву Великобритании». Тут же под плакатом, корчась в агонии, умирал седой старик в одежде райота, прижимая к груди уже застывшее тело внука. За это ли должен быть благодарен индиец королеве Великобритании?

Всё так же саиб и раджа угнетали и грабили индийца. Разорившийся райот бросал землю и шёл на промышленные предприятия, которые англичане начали создавать в стране. Колонизаторам это было выгодно, они никогда так дёшево не оплачивали труд рабочего, как можно было платить индийцу. В семье пролетариев бывший райот научился чувствовать локоть товарища, отстаивать свои права, бороться с предрассудками — кастовыми и религиозными запретами, стал интересоваться всем, что творится в мире. А в мире росло мощное революционное движение.

Великая Октябрьская социалистическая революция открыла угнетённым народам путь к свободе и счастью. Указывая на советскую Россию, миллионы и миллионы борцов за народное счастье говорили во всех уголках земли: «Вот наш путь!» Видел ли кто-нибудь раньше в Калькутте такие массы народа, какие собирались теперь на митинги и демонстрации, видели ли в Бомбее забастовщиков и над их рядами гордо развевающееся красное знамя? На смену Индии каст и религиозных распрей, заговоров и одиночных, разрозненных выступлений вставала новая Индия, Индия, где рабочий класс борется в союзе с крестьянской массой и всеми, кто хочет видеть свою родину свободной от империалистов, великой и процветающей державой.

В 1941 году Гитлер напал на советскую страну. Советский народ, разгромив немецких и японских захватчиков, спас народы мира от фашистского порабощения. Победа Советского Союза в Великой Отечественной войне вызвала к жизни новую волну национально-освободительного движения в колониальных и зависимых странах. После окончания второй мировой войны в Индии вновь разгорелась борьба против английских империалистов. Всюду проходили забастовки, демонстрации, поднимались крестьяне, горели дома ненавистных помещиков и колонизаторов.

Летом 1946 года по улице Садов древней столицы Дели бежал мальчик с пачкой газет подмышкой. «Последние новости! Смута в Теленгане! — радостно кричал он. — Крестьяне делят земли помещиков. Последние новости…» Прохожие расхватывали газеты и торопились прочесть. Из-за угла вышел английский офицер. Газетчик умолк и хотел было проскочить мимо. «Ты чему радуешься, паршивец?» — офицер схватил мальчика за плечо. «Саиб, сегодня хорошо покупают газету и я заработаю…» «Я вот тебе заработаю!» — пробурчал офицер и со злостью ударил газетчика. Мальчик упал на тротуар. Кто-то помог ему встать, собрать газеты, и он медленно пошёл дальше. Вечером, сидя на пороге разрушенной хибарки, мальчик смотрел в звёздное небо и улыбался. Он радовался событиям, происходившим далеко в Теленгане, верил, что наступит день и не будет проклятых саибов.

Борьба в районе Теленгана провинции Хайдерабад была особенно упорной. Крестьяне с оружием в руках изгнали помещиков, отразили натиск войск хайдерабадского низама и стали осуществлять самоуправление.

Одновременно с крестьянами Теленганы знамя свободы и национальной независимости подняли восставшие моряки Бомбея. И хотя эти восстания были подавлены, они не на шутку встревожили колонизаторов и их приспешников. Чтобы сохранить свои позиции, колонизаторы расчленили страну на две части — Индию и Пакистан, предоставив им права доминионов. Расчленяя страну, английские власти надеялись на то, что, натравливая одну часть страны на другую, они будут по-прежнему властвовать в Индии.

Но не суждено было сбыться планам колонизаторов. Летом 1947 года глава правительства нового доминиона Джавахарлал Неру поднял над древней крепостью в Дели оранжево-бело-зелёный национальный флаг Индии. Флаг был поднят над крепостью Лал Кила — последним оплотом восставших сипаев в Дели. Развевающееся знамя звало народ на борьбу для достижения полного освобождения. Индийский народ победил в этой борьбе. 26 января 1950 года Индия была провозглашена независимой республикой.

Освободившись от колониального ига, Индия включилась в борьбу за мир во всём мире, против войны и угнетения одного народа другим.

У молодой республики много врагов, которые вновь хотели бы поработить её народ, но ещё больше у неё друзей, готовых оказать ей помощь в нелёгкой борьбе с наследием колониального режима, за мирный расцвет жизни всех народов.

У индийского народа много трудностей. У него нет ещё своей промышленности, но она постепенно начинает создаваться. У крестьян не хватает земли и не на все поля проведены оросительные каналы, дающие жизнь растениям в засушливые годы. Освободившийся от колонизаторов народ ведёт борьбу за улучшение жизни. Пусть на отдельные поля, но уже пришли машины. Строятся государственные электростанции, и отводные каналы дают воду крестьянским посевам. Так зарождается новая жизнь в новой Индии. В этих начинаниях молодой республике помогают её друзья.

За годы своего независимого существования индийский народ хорошо узнал, кто его друзья и враги. Когда палящее солнце сожгло посевы и многие районы охватил голод, американские толстосумы стали сбывать в Индию гнилую пшеницу. Только от стран, где народы сами хозяева своей судьбы, пришла искренняя, дружеская помощь. Советские корабли везли пшеницу и рис. В портах Калькутты и Бомбея разгружались пароходы, — на мачтах которых гордо развевался пятизвёздный красный стяг Китайской Народной Республики.

Прибывшие в конце 1955 года в Индию, по приглашению индийского правительства, руководители советского государства Н. А. Булганин и Н. С. Хрущёв посетили старинный город Агру, тот самый город, куда уходили отряды Лелы — дочери Инсура — продолжать борьбу. Обращаясь к жителям этого города, ко всему индийскому народу от имени народов Советского Союза, Н. С. Хрущёв сказал: «Мы ваши друзья не только в приятную погоду, когда ласково светит солнце. Мы — друзья при любой погоде, и, если подует какой-нибудь ветерок, сквозняк, вредный для здоровья индийского народа, — вспомните о нас, а мы вас никогда не забудем».

Восставшие сипаи мечтали видеть свою родину свободной от иноземцев, и их мечта воплотилась в сегодняшней Индии. Но ещё многие важнейшие отрасли промышленности в руках иностранцев, ещё всюду не хватает своих технических кадров. Чтобы освободиться от экономической зависимости, Индия должна создать свою промышленность, свою индустрию — основу для защиты национальной независимости и процветания народа. Советский народ, который хочет видеть Индию могучей, экономически сильной державой, оказывает ей огромную бескорыстную помощь в этом великом начинании. Советские инженеры и рабочие строят для Индии первый металлургический завод. Силами и средствами Советского Союза будет сооружён технологический институт для подготовки индийских инженеров. Советское государство продаёт Индии машины и оборудование, сырьё и материалы, которые способствуют созданию индийской промышленности.

Как выражение благодарности за братскую помощь советского народа звучит сегодня во всех уголках Индии — от древних стен изумительного памятника индийского зодчества мавзолея Тадж-Махал до кварталов кашмирских ремесленников — многомиллионный возглас: «Хинди — руси бхай, бхай!» — «Индийцы и русские братья!»

Азия проснулась. На её огромных просторах народы многих стран распрямили плечи и скинули ненавистное колониальное иго. Сто лет тому назад пламя народного гнева пронеслось над Индией, оно зажигало сердца тайпинов в Китае, оно поднимало народ тысячи островов — Индонезии. Эта борьба тогда не принесла свободы народам, но она вдохнула в них уверенность в грядущей победе.

Шли годы. Давно не стало ни Дакунти, ни Ван-Грониуса, ни его плантации, сожжённой во время новой вспышки народного гнева. История дописывала страницы книги Мультатули («много пережившего»), и эти страницы наполнялись другим содержанием.

Смелый голос Деккера разорвал завесу молчания, скрывавшую страшные дела европейских колонизаторов. Его книга была принята на вооружение пролетариатом Голландии, ибо голландские трудящиеся знали, что «народ, порабощающий другой народ, куёт свои собственные цепи» (Карл Маркс).

Над книгой склонялись яванцы и жители Суматры, рабы на плантациях Лебака и кули Джакарты. Она учила их понимать, кто друг, а кто враг.

Книгой Мультатули интересовался великий Ленин — вождь и учитель трудящихся всего мира, человек, показавший всем народам путь к свободе и счастью.

И едва утихали выстрелы карателей, как вновь взвивался в небо флаг восстания и горы отдавали эхом военные напевы тех мучеников, которым обещал помочь Эдвард Деккер.

Проходили десятилетия, и с каждым годом тревожнее становилось во дворце «большого тувана» в Джакарте.

Росли в Индонезии промышленные предприятия, закладывались новые шахты, рудники — и рос пролетариат, самый революционный класс в истории, который плечом к плечу с многомиллионным крестьянством встал на борьбу за счастье, свободу и независимость родины.

Залпы героического крейсера «Аврора» возвестили на весь мир о начале новой эры. Вдохновлённые примером героического рабочего класса России, пролетариат и крестьянство Индонезии вновь и вновь поднимались на борьбу с колонизаторами.

Во главе освободительного движения стояла коммунистическая партия Индонезии, которая в тяжёлых условиях подполья готовила народ к новым боям.

В 1941 году, когда пламя второй мировой войны охватило бассейн Тихого океана и японские войска начали оккупацию Бирмы, Малайи, Филиппин, Индонезии и других стран, коммунистическая партия Индонезии повела народ на борьбу с японскими захватчиками. Благодаря доблестной победе Советской Армии над Японией индонезийцы добились освобождения, за которое боролись Ардай, Аймат и многие тысячи неизвестных героев на протяжении столетий. И в Лебаке, и в Лампонге, и в Джакарте к власти пришел народ. 17 августа 1945 года была создана Индонезийская республика.

Но империалисты США, Великобритании и Голландии хотели вновь надеть на индонезийский народ ярмо рабства. В их планах подготовки новой войны эта страна занимает особое место. Недра её богаты нефтью, углём, железной и никелевой рудой, медью, золотом, а на плантациях произрастает каучуковое дерево. Индонезия даёт 38 процентов мировой добычи натурального каучука. Всё это является важным сырьём для военной промышленности. А многомиллионное население Индонезии колонизаторы хотят превратить в наёмные войска.

Когда в Индонезии была провозглашена республика, англо-американские агрессоры отдали приказ уже капитулировавшим японским частям до прихода их войск подавлять народное движение.

Вскоре в страну вторглись вооружённые до зубов английские, а за ними и голландские войска. Вновь запылали пожарища, начались зверские расправы с коммунистами, началась война.

США оказали щедрую помощь агрессорам, но колонизаторы не могли сокрушить мощь народной армии и решили изменить тактику. В лице крупной буржуазии и помещиков — потомков раджи Адхипатти, боявшихся своего народа, — они нашли верных слуг. Изменники пошли на сговор с империалистами и стали вместе с голландской армией вести борьбу против народа.

«Мердека, тетап мердска!» — («свобода, всегда свобода!») — прозвучал грозный призыв. В далёких джунглях, в горах собирались отряды. Народ продолжал борьбу за независимость.

Почти весь остров Целебес и большинство районов Суматры находились в руках партизан. Вечерами, когда спускались сумерки, собирались вокруг костра партизаны. Они вспоминали подвиги своих дедов и прадедов, всколыхнувшие Лампонг и потрясшие Джакарту. Они рассказывали о подвигах своих товарищей. С озера доносилась народная песня:

«На озере — там, где далеко

Свой путь проложила луна.

Поёт эту песню гребец одинокий,

На лодке скользя по волнам».

Затихали звуки её, и новая песня об уверенности народа в победе — «песня о красном цветке» — гремела в душном ночном воздухе.

Народ, который знает, за что он борется, непобедим. Он не одинок в своей борьбе.

Голландские солдаты отказывались воевать против индонезийцев. 25 мая 1950 года в Гааге состоялся судебный процесс над голландским юношей Питом ван Ставереном. Его судили за то, что он отказался стрелять в народ, который борется за свою свободу.

Когда полк, где служил Пит, направляли в Индонезию, голландские власти прибегли ко лжи, сказав, что солдаты едут помогать индонезийцам строить новую жизнь. Увидев обман, Пит не колеблясь перешёл на сторону борющегося народа.

Когда-то Эдвард Деккер поехал искать заступничества к «большому тувану», но ничего не добился. «Своих прав ищи у него, а наши права мы сами пойдём искать», — сказал ему руководитель восставших Ардай.

Не у туванов искал правды Пит. Он знал, что они никогда не придут на помощь народу, и пошёл вместе с народом добывать в бою эту правду и свободу.

Пит перевязывал раненых, ходил с рацией, а по сигналу тревоги плечом к плечу с индонезийскими братьями сражался за их освобождение. Изменники из кучки богачей, предавших свой народ, схватили Пита и выдали его голландским властям.

И вот Пит ван Ставерен предстал перед верховным военным судом… На этот процесс пришло много простых честных людей Голландии, сочувствовавших Питу. В зале суда звучали песни о свободе.

Двадцатишестилетний молодой человек сидел на скамье подсудимых. Его обвиняли в том, что он нарушил присягу, перешёл на сторону «мятежников».

Худой, с лицом, исполосованным ударами полицейских громил, Пит спокойно смотрел на своих судей. Выслушав обвинение, он встал и громко сказал, повернувшись к залу: «Не я нарушил присягу и обещание. Это голландские должностные лица, вплоть до министров, нарушили свои обещания жить в мире и сотрудничестве со свободным индонезийским народом. Правительство надо судить, как клятвопреступника, а не меня. То, что сделал я, сделал бы каждый честный голландец ради своей родины, которую он хочет видеть свободной и счастливой».

«Правильно, их надо судить! Свободу Питу!» — пронеслось по залу.

С негодованием встретил голландский народ приговор о заключении Пита ван Ставерена в крепость Лейварден на семь лет. В защиту Пита подняли голос Говард Фаст и Густа Фучикова, Мартин Андерсен Нексе и Хьюлетт Джонсон, компартия Голландии и весь голландский народ, который хочет жить в мире и дружбе со свободной Индонезией.

Братская солидарность простых людей всего мира воодушевляла народы Индонезии, и они добились смещения правительства реакционеров. Индонезийская республика вновь обрела силу и решимость в борьбе с наследием колониализма. Пройдите по улицам Джакарты, Бандунга, городов Суматры и Целебеса, и вы редко встретите надписи на иностранных языках, — индонезийцы в своей стране наконец-то смогли говорить и писать на родном языке. Зайдите в театр, музей, и вы увидите, как прекрасно народное искусство театра теней и классической драмы, как берегут и любят индонезийцы памятники своей многовековой культуры.

Но Индонезия живёт не только памятью старины. Её неутомимый и героический народ занят напряжённой борьбой за своё настоящее и будущее. И эта борьба не из лёгких. Ещё более тысячи плантаций в руках иностранцев, ещё на части острова Новая Гвинея — Западный Ириан — царит режим голландских колонизаторов. Империалисты не хотят примириться с потерей колоний и вооружают банды, которые, действуя в индонезийских джунглях, хотят вернуть народ на положение колониальных рабов.

Иногда империалистам и их приспешникам — потомкам раджей и султанов — удаётся добиться временных успехов, но их дни сочтены. Новое в Индонезии победило и с каждым днём утверждает свои завоевания.

В маленьком опрятном и красиво расположенном городе Бандунге на Яве в начале 1955 года собрались на свою первую в истории конференцию представители двадцати девяти стран Азии и Африки. Они торжественно провозгласили стремление большей половины человечества бороться за уничтожение колониализма. Бандунгская конференция, где приняли активное участие представители могучего строителя социализма в Азии — Китайской Народной Республики, — делегаты освободившихся от ига колониализма Индии, Индонезии, Бирмы, Египта и других стран, стала крупнейшим фактором в борьбе за мир и счастье всех людей.

Через несколько месяцев после закрытия конференции в Бандунге индонезийский народ проводил первые выборы в национальный парламент. Вопреки стараниям реакционных кругов и партий, поддерживающих колонизаторов и реакционные банды, индонезийский народ большинство голосов отдал тем, кто будет стоять на страже интересов независимой и демократической Индонезии. Двадцать процентов всех избирателей отдали голоса героической наследнице революционных традиций трудящихся масс — Коммунистической партии Индонезии.

Пусть знают голландские колонизаторы и их империалистические покровители из США, что если они опять попытаются надеть на индонезийский народ ярмо рабства, то пламя народного гнева вновь охватит острова Индонезии и сметёт все преграды, которые поставят на его пути слуги империализма.

Р. Итс

1

Райот — индийский крестьянин.

2

Раджа — местный властитель, индийский князь.

3

3аминдары — владельцы более мелких поместий, подчиненные радже, его чиновники или слуги.

4

Совары — туземная кавалерия.

5

Ямс — растение с мучнистыми клубнями, которые употребляются в пищу.

6

Линия — улица на военной станции; в линиях располагаются Индийские войска, по тростниковым хижинам. Солдаты-европейцы живут в казармах.

7

В Центральной Индий, в местах, бедных водою, в каждой деревне есть старик, выбранный деревенской общиной для охраны запасов воды в водоеме.

8

Чангрис — индусская самодельная грелка из медных или железных прутьев. Распространена в Кашмире и в горной Индии, где ночи бывают очень холодны.

9

Шах Джехан — один из старых мусульманских властителей Дели, талантливый архитектор. Делийский дворец и подземный ход под реку Джамну построены по плану, начертанному шахом Джеханом.

10

Сварадж — своя, народная власть.

11

Свадхарма — своя вера, вера отцов.

12

Саньяз — служитель в индийском храме, брамин по рождению.

13

Чокедар — сторож при дворе раджи.

14

Рани — правительница.

15

Пурбийцы или «пурби» — так в Белуджистане называют жителей Верхней и Центральной Индии.

16

Контрапроши — подкопы.

1

Райот — индийский крестьянин.

2

Раджа — местный властитель, индийский князь.

3

3аминдары — владельцы более мелких поместий, подчиненные радже, его чиновники или слуги.

4

Совары — туземная кавалерия.

5

Ямс — растение с мучнистыми клубнями, которые употребляются в пищу.

6

Линия — улица на военной станции; в линиях располагаются Индийские войска, по тростниковым хижинам. Солдаты-европейцы живут в казармах.

7

В Центральной Индий, в местах, бедных водою, в каждой деревне есть старик, выбранный деревенской общиной для охраны запасов воды в водоеме.

8

Чангрис — индусская самодельная грелка из медных или железных прутьев. Распространена в Кашмире и в горной Индии, где ночи бывают очень холодны.

9

Шах Джехан — один из старых мусульманских властителей Дели, талантливый архитектор. Делийский дворец и подземный ход под реку Джамну построены по плану, начертанному шахом Джеханом.

10

Сварадж — своя, народная власть.

11

Свадхарма — своя вера, вера отцов.

12

Саньяз — служитель в индийском храме, брамин по рождению.

13

Чокедар — сторож при дворе раджи.

14

Рани — правительница.

15

Пурбийцы или «пурби» — так в Белуджистане называют жителей Верхней и Центральной Индии.

16

Контрапроши — подкопы.

17

Батавия — голландское название древней столицы Индонезии — Джакарты.

18

Резидент — высший государственный голландский чиновник, стоявший во главе отдельной области Индонезии.

19

Верхний Паданг — область на западном побережье Суматры.

20

Кампонг — малайский посёлок в горных местах Суматры

21

Десса — деревня на Яве.

22

Совет Индии — орган, назначаемый голландским правительством для управления колониями.

23

Наталь, Танабату, Томп — селения на западном бережье Суматры, севернее Паданга.

24

Амтенар — чиновник.

25

Экселлентье — ваше превосходительство.

26

Менгер — господин.

27

Дату — деревенский старшина у баттаков.

28

Сумпитан — род рогатки.

29

Африканский Наталь расположен на восточном побережье Южно-Африканского Союза.

30

Туван — господин.

31

Арабы появились на индонезийских островах в X-XI веках, в 1205 году основали султанат Атьен. С момента захвата островов Голландией находились с нею во враждебных отношениях, но во время народных восстаний султан поддерживал, колонизаторов.

32

Мандуры — надсмотрщики, старосты, часто подрядчики, эксплуатировавшие рабочих.

33

Оранг-бланда — белый человек. Малайцы так называли голландцев.

34

Кабайя — полотняная блуза без воротника, с цветной оторочкой.

35

Баттаки — одно из малайских племён на Суматре.

36

Паль — мера длины у малайцев — около полутора километров.

37

Менанги — одно из малайских племён на Суматре.

38

Самбел — тропическое растение с мучнистыми сладковатыми листьями.

39

Гамбир — цветок с пряными листьями, напоминающими вкусом табак.

40

В данном случае речь идёт о Нидерландской Индии, то есть Индонезии.

41

Стюберы, гульдены, зильбергроши — голландские монеты разных достоинств.

42

Стюбер — монета, равная 15 центам.

43

Саронг — полоса цветной ткани, обёрнутая вокруг тела, нечто вроде короткой юбки без шва.

44

Тангеран — селение в двадцати пяти километрах к востоку от Джакарты.

45

Рембанг — район на северо-восточном побережье Явы.

46

Лебак — княжество в западной части Явы.

47

Юфрау — молодая женщина.

48

Амбойн — один из Молуккских островов в восточной части Малайского архипелага.

49

Пурвакарта — селение в семидесяти пяти километрах на юго-восток от Джакарты.

50

Менадо — район в северо-восточной части острова Целебес.

51

Кратон — дворец, в котором жила семья яванского князя.

52

Бетель — растение из семейства перечных. Старинный обычай жевания бетеля играл большую роль в жизни малайцев. При заключении мира после ссоры, заключении брака и прочего угощение бетелем и жевание его являлось обязательным.

53

Серанг — главный город резидентства Бантам, в семидесяти пяти километрах к западу от Джакарты.

54

Бантам — область в западной части Явы.

55

Лампонг — район в юго-восточной части Суматры.

56

Андьер — селение на побережье Зондского пролива в западной части Явы.

57

Демам — лихорадка.

58

Кордегардия — помещение для караула.

59

Джакарта — древняя столица Индонезии, ныне главный город Индонезийской республики.

60

Сурабайя — крупнейший порт на северо-восточном побережье Явы.

Content

Эмма Иосифовна Выгодская
Опасный беглец. Пламя гнева

Э. И. Выгодская (Критико-биографическая справка)

ОПАСНЫЙ БЕГЛЕЦ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОБЕГ ИЗ ПЕТЛИ Глава первая ИНДУССКИЙ ТЕЛЕГРАФ

Глава вторая ИСКРЫ ЛЕТЯТ ДАЛЕКО

Глава третья ЧАНДАЛА

Глава четвертая УЗОР НА ПЛАТКЕ

Глава пятая БОЛЬШОЙ КОЛЕСНЫЙ ПУТЬ

Глава шестая ДЖЕЛХАНА

Глава седьмая ГЛАВНЫЙ ПАНДИ

Глава восьмая КРАСНЫЙ ЛОТОС

Глава девятая ДЕЛИ, СЕРДЦЕ ИНДИИ

Глава десятая НАЧАЛОСЬ

Глава одиннадцатая В СТЕНАХ КРЕПОСТИ

Глава двенадцатая ПЯТЬ МЕРТВЫХ ГЕНЕРАЛОВ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В ДЕЛИ Глава тринадцатая ДЖЕННИ ГАРРИС

Глава четырнадцатая ШОТЛАНДЕЦ МАКФЕРНЕЙ

Глава пятнадцатая КАЛЬКУТТА

Глава шестнадцатая УХОД ПАРИИ

Глава семнадцатая В КАЛЬКУТТЕ ТОЖЕ НЕСПОКОЙНО

Глава восемнадцатая ВЕСЕЛЫЙ ТОЧИЛЬЩИК

Глава девятнадцатая ВЕСТНИК ИЗДАЛЕКА

Глава двадцатая ПУШКА «ПОЛКОВНИК ВИЛЬСОН»

Глава двадцать первая «СТАРЫЕ БЕЛЫЕ РУБАШКИ ЛОРДА ЛЭЙКА»

Глава двадцать вторая ЧЕМБЕРЛЕН-САИБ

Глава двадцать третья ОРУДИЙНЫЙ ПОЕЗД

Глава двадцать четвертая ТОЩИЙ САИБ

Глава двадцать пятая ГОВОРЯЩИЙ БАМБУК

Глава двадцать шестая ИОГ С ПИСТОЛЕТОМ

Глава, двадцать седьмая ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В ДЕЛИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СИГНАЛ СЕЛИМГУРА Глава двадцать восьмая НЕУЖЕЛИ ДЕЛИ ЕЩЕ НЕ ВЗЯТ?

Глава двадцать девятая ДЖЕННИ В ПЛЕНУ

Глава тридцатая СНОВА ШОТЛАНДЕЦ

Глава тридцать первая БАХАДУР-ШАХ

Глава тридцать вторая ПЯТЬСОТ РУПИЙ ЗА ГОЛОВУ ПАНДИ

Глава тридцать третья ФАКИР ИЗ ФАКИРОВ

Глава тридцать четвертая СОВЕТ ПРИНЦА

Глава тридцать пятая ВО ВРАЖЕСКОМ ЛАГЕРЕ

Глава тридцать шестая НОЧЬ В ДЕЛИ

Глава тридцать седьмая ФАКИРСКАЯ ПОЧТА

Глава тридцать восьмая ИЗМЕНА ВО ДВОРЦЕ

Глава тридцать девятая БОЛЬШИЕ ПУШКИ ПЕНДЖАБА

Глава сороковая ШТУРМ

Глава сорок первая ЗАЩИТНИКИ ДЕЛИ

Глава сорок вторая СИГНАЛ СЕЛИМГУРА

Глава сорок третья ГДЕ ЖЕ ПАНДИ?

Глава сорок четвертая БЕЗЫМЕННЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ

Глава сорок пятая СЕКРЕТНЫЙ ПРИКАЗ

Глава сорок шестая ДОЧЬ ПАНДИ

ПЛАМЯ ГНЕВА ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ОСТРОВА ПРЯННОСТЕЙ Глава первая ЧОРТОВА ПАНОРАМА

Глава вторая НОВЫЙ КОНТРОЛЕР

Глава третья КТО СИЛЬНЕЕ ТИГРА

Глава четвертая ДОПРОС С ПРИСТРАСТИЕМ

Глава пятая ЭТО ХУЖЕ, ЧЕМ ВОЙНА

Глава шестая НОЧЬ В ПАДАНГЕ

Глава седьмая ЛЮДИ ПЛЕМЕНИ БАТТА

Глава восьмая ТОСКА ПО РОДИНЕ

Глава девятая РАБОТА НА СУШЕ

Глава десятая АМСТЕРДАМ — МАГАЗИН СВЕТА

Глава одиннадцатая СЕМЬ СТЮБЕРОВ

Глава двенадцатая «УТРАТА ЧЕСТИ»

Глава тринадцатая КОНЕЦ КАРЬЕРЫ

Часть вторая РАДЖА ЛЕБАКА Глава четырнадцатая ЭВЕРДИНА ВАН-ВИНБЕРГЕН

Глава пятнадцатая НА НОВОМ МЕСТЕ

Глава шестнадцатая РАДЖА

Глава семнадцатая УТОПЛЕННИК

Глава восемнадцатая ДЕТИ ЗА ИЗГОРОДЬЮ

Глава девятнадцатая РАЗГОВОР В ЛЕСУ

Глава двадцатая РАДЖА ИДЕТ В НАСТУПЛЕНИЕ

Глава двадцать первая ПОЕДИНОК ОГНЯ И МЕДУЗЫ

Глава двадцать вторая ДАКУНТИ

Глава двадцать третья НА КОФЕЙНОЙ ПЛАНТАЦИИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ДОРОГА ВОССТАНИЯ Глава двадцать четвертая ПУТЬ В ЛАМПОНГ

Глава двадцать пятая КРУШЕНИЕ

Глава двадцать шестая ПОБЕГ

Глава двадцать седьмая К МОРСКОМУ БЕРЕГУ

Глава двадцать восьмая КОНЕЦ НАДЕЖДЕ

Глава двадцать девятая ФОРТ КАСТЕЛЛИНГ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ «МАКС ХАВЕЛААР» Глава тридцатая СТРАНСТВУЮЩИЕ КОМЕДИАНТЫ

Глава тридцать первая ЭВЕРДИНА

Глава тридцать вторая МУЛЬТАТУЛИ

Глава тридцать третья ЗЕМЛЯКИ

Глава тридцать четвертая КНИГА О ПИРАТАХ

Глава тридцать пятая ЭТО ЕЩЕ РУКОПИСЬ

Глава тридцать шестая «МАКС ХАВЕЛААРр»

Глава тридцать седьмая СОРОК ГУЛЬДЕНОВ ЗА КНИГУ

Глава тридцать восьмая КОФЕ ПО-ЯВАНСКИ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1