Гребиняк Алексей Владимирович

Мятежные крылья

Пролог

…Теплый летний вечер стремительно таял, словно сливочное мороженое. Солнце уже погрузилось в воды залива, и облака, едва освещенные его последними лучами, из оранжевых быстро превращались в фиолетовые. Казалось, самый воздух, густеет, становясь ночной мглой. Город, однако, не спешил сдаваться сумраку — загорались окна в домах, сияли вывески ресторанов и отелей, сверкали фары автомобилей, а где-то на окраинах вспыхивал в очагах настоящий живой огонь.

Звезды сияли все ярче, словно стараясь помочь людям отпугнуть тьму от своих жилищ. Я неторопливо плутал в лабиринтах улиц своего родного города, шел куда глаза глядят, и с интересом рассматривал дома, прохожих, машины, деревья, памятники — словом, все, что попадалось на пути. Каждый камень вокруг был знаком мне с детства, но все вокруг казалось неуловимо изменившимся. И я как ни старался, не мог понять, что изменилось, и хорошо это или плохо.

Наверное, я слишком давно тут не был…

Задумавшись, я налетел на прохожего, вдруг вынырнувшего из-за угла дома. Неброская одежда, руки в карманах, шляпа надвинута на глаза, в зубах — тлеющая сигарета. И отсутствующий взгляд. Видать, тоже брел куда-то, как и я.

— Эй, поосторожнее! — сердито буркнул он, и я вдруг узнал в нем своего школьного товарища Доменика, весельчака и непоседу. Но теперь он совсем не похож был на того шкоду, каким я знал его раньше. Явно недосыпает, нервничает, затравленно смотрит по сторонам, руки держит в карманах, где, судя по всему, сжимает как минимум кастет. Уж я-то знаю, Доменик с детства любил всякие такие штучки.

— Буду, Браво, — ехидно пообещал я. Доменик напрягся и с удивлением воззрился на меня:

— Откуда ты знаешь мое школьное погоняло?

— Не узнаешь, свиненок? — почти ласково спросил я.

Сумрак скрадывал мои черты, света уличных фонарей не хватало, чтобы разглядеть мое лицо. Наверное, поэтому он и не сразу узнал меня.

— А, Летчик… — наконец с облегчением произнес он. — А я уж думал, кто из полиции…

— Не, мне с ними не по пути, — усмехнулся я. Мы направились к близлежащему парку, откуда доносилось бренчание гитары и чьи-то веселые голоса.

— И слава Богу, — пробормотал он. — Летчик, ты прости, мне надо идти, — он торопливо оглянулся.

— Что стряслось, Браво? — спросил я участливо. Мне бояться было нечего, меня знала вся Гавана. Хотя любили не все, чего греха таить, перешел я кое-кому дорогу… Но все равно, не прийти на помощь парню, с которым вместе учились и дружили, я не мог.

— То же, что и со всеми в нашей стране, — не сразу отозвался он. — Не лезь в политику, это… грязное дело.

И он вдруг исчез в кустах. Я оглянулся — нет, за нами никто не шел. Странно.

— Какая уж тут политика… — хмыкнул я. Мне, конечно, не нравилось, что творил в стране теперешний диктатор Батиста, но мало ли кому чего не нравится… Вон, в Америке до сих пор негров вешают, — и что, увольняется кто-то из армии в знак протеста? Не слыхал такого…

Я был уже совсем рядом с парком, откуда доносилась песня:

Я прошу, целуй меня жарко,

Так жарко, как если бы ночь нам осталась одна.

Я прошу, целуй меня сладко,

Тебя отыскав вновь боюсь потерять навсегда.

Уже совсем стемнело, а свет фонарей не рассеивал ночной мглы. Впрочем, усыпанная гравием дорожка была видна и так, и я двинулся по ней в обход кустов, за которыми раздавалась песня и звучал девичий смех.

Хочу к тебе ближе быть,

Видеть в глазах твоих

Преданность только лишь мне.

Я завтра исчезну,

Но эти мгновения

Будут со мною везде.[1]

Заросли неожиданно расступились, и я увидел юношей и девушек, стоявших вокруг небольшого костерка. Света его едва хватало, чтобы осветить лица ребят, и я подошел еще ближе. И вдруг стал узнавать их одного за другим — мои друзья и подруги, мои школьные товарищи, мои девчонки! Как же так вышло, что все они собрались тут, в этот чудный летний вечер?

— Мишель!!! — завопил кто-то, кидаясь мне на шею. — Вернулся, чертяка!!!

Радости моей не было предела. Я обнимал девушек, здоровался с ребятами, что-то спрашивал и невпопад отвечал. А песня все звучала под сенью густых деревьев. Наконец, я увидел того, кто пел ее.

— Хосе! — обрадованно воскликнул я.

— Он самый, — парень с гитарой поднял голову и взглянул мне в глаза. В его взгляде плясали озорные искорки. — Привет, Мишель!

Он снова тронул струны и запел.

Он был лучшим музыкантом в наших краях. Когда он брал в руки гитару, то заслушивались люди и удивленно затихал ветер.

Трещали сухие ветки в костре, плясали вокруг расплывчатые тени, шумел в листве бриз, — а Хосе продолжал играть. А я смотрел на него, — загорелого парня в соломенной шляпе и простой крестьянской одежде, — и как будто пытался что-то вспомнить. Что-то очень важное, связанное с ним, с простым кубинским пареньком… С ним мы вместе росли, вместе охмуряли девчонок и лазили по старинным крепостям…

— Ты же умер, Хосе! — вдруг осенило меня. — Тебя убили на моих глазах! В казармах Санта-Клары! Помнишь?

Пресвятая Дева, что я несу…

— Я не умер! — широко улыбнулся Хосе, подняв на меня глаза. Они были живые. Живее, чем у многих других людей.

И он снова стал перебирать струны своей гитары, которые так волшебно звучали под его пальцами.

— Но это невозможно! — не выдержал я. — Ты мертв! Тебя казнили в Санта-Кларе, помнишь?

Что я несу?! Мне бы радоваться, что он жив, а я упорствую!

Все вокруг продолжали разговаривать и смеяться, будто не слышали нас. Даже те, кто стоял рядом. Я все больше ощущал нереальность происходящего.

— Нет, — мой друг снова посмотрел мне в глаза. Гитарный аккорд дрожал в теплом воздухе, постепенно затихая. — Я жив. Я пою, и девушки танцуют под мою музыку, — разве могу я быть мертв?

— Но я сам видел, как тебя тащили на расстрел!

— Я жив, — мягко, с улыбкой, возразил Хосе. Он всегда так улыбается, словно знает все на свете. Точнее, улыбался и знал. Потому что его расстреляли пять лет назад, и я сам слышал, как прогремел залп, оборвавший его жизнь.

— Хосе… — прошептал я, чувствуя, что сейчас сойду с ума. — Ты все-таки жив…

Какая-то часть меня кричала: это бред, он не мог остаться в живых! А вот поди ж ты! Если человек во что-то верит слепо и искренне, мало что способно разубедить его.

— Меня помнят, обо мне думают, — поэтому я и жив, — пожал он плечами.

В голове у меня все равно царил кавардак. Я ведь сам видел из окна своей камеры, как его хоронили. И вот теперь он стоит передо мной, как ни в чем не бывало, и играет на гитаре, как тогда, в юности. И даже ничуть не постарел.

Совсем рядом раздалось стучание каблучков. Невидимая пока девушка, похоже, очень торопилась присоединиться к нам.

— А вот и Мария, — сказал Хосе. Я обернулся и онемел от удивления. Моя девочка, моя малышка, в платье своего любимого фиолетового цвета, которое ей так шло…

— Привет, Мишель! — улыбнулась она, обвив руками мою шею. Я почувствовал сквозь рубашку тепло ее тела и упругость ее груди, когда она прижалась ко мне. И меня тут же словно волной накрыло — так хорошо мне не было уже много лет…

— Я скучала, — сообщила она мне, заглянув в глаза. — Я хочу танцевать!

Хосе перебирал струны, явно намереваясь сыграть что-то зажигательное.

— Давай танцевать! — капризно наморщила она носик. — Хосе, музыку!

— Конечно, сеньорита! — усмехнулся мой друг. — Танцуйте, друзья, сегодня великая ночь!

И выдал зажигательнейшую мелодию, какую я слышал. А я не ударил в грязь лицом, хоть и не умел танцевать так же хорошо, как моя девочка. Но музыка будто сама подсказывала как двигаться, а тело с легкостью выполняло самые сложные движения и развороты. Я вел, Мария же двигалась, подчиняясь мне, — как всегда легко и раскованно, словно летела над самой землей.

О, этот танец! Он завораживал и сводил с ума, он пьянил и кружил голову получше, чем молодое вино или затяжной прыжок с парашютом. Это был наш танец, — мы танцевали под сенью деревьев, и я видел желание в глазах Марии, видел ее призывно раскрытый ротик, вдыхал аромат ее тела… Мир исчез, растворился в музыке, время перестало иметь значение — были только я и Мария.

На душе у меня было необыкновенно хорошо — впервые за последние годы. Впервые с тех пор, как меня разжаловали и выбросили из армии за то, что произошло теплым летним вечером.

Точнее, вот-вот произойдет.

— О, пляшете, ребятки? — раздался вдруг из темноты чей-то громкий и хриплый голос. — А я тоже хочу… ик!.. танцевать…

Все очарование вечера рассыпалось, как карточный домик от порыва ветра. Я резко остановился, не доведя очередное движение до конца, сбившись с ритма, и Мария удивленно спросила:

— Что произошло?

В голосе ее мелькнула нотка обиды. Танец затянул и ее, и нелегко моей любимой было опять вернуться в обычный мир. В тот же миг умолкла и музыка: Хосе прижал всей пятерней струны, и они, обиженно взвизгнув, скисли на полуслове.

— Я, ч-черт возьми, офицер или где?! — голос раздался уже из кустов. Принадлежал он капитану Мендесу, — редкостной скотине, к тому же склонной распускать руки. Мы были ровесниками, одновременно окончили летную школу, — но он уже был капитаном, а я все еще лейтенантом. Еще бы — имея папу-генерала, можно было бы уже и майором стать… если не посвящать все свободное время пьянкам да дракам.

— Тихо, дорогая, — негромко сказал я, вставая между ней и кустами. — Не бойся…

Краем глаза я отметил, что Хосе как-то незаметно возник справа от меня. Все молчали, но я кожей ощущал, что ребята взбешены появлением капитана.

Кусты затрещали, и Мендес вывалился на нашу полянку. Он оказался изрядно навеселе, рубаха на груди была порвана и чем-то выпачкана. Разило от господина командира эскадрильи, как от большой помойки в жаркий день. Я поморщился.

— Что все такие невеселые, а? — ухмыльнулся капитан. — Споем что-нибудь вместе! Ля-ля-ля, ну, а?!

Все молчали, и в этом молчании капитан уловил всеобщее презрение. Да, он принадлежит к сильным мира сего, — на Кубе правит диктатор Батиста, и армия — его верная союзница, — но простые люди никогда не станут есть с ним из одной миски. Слишком грязно ведет себя Мендес, слишком самоуверенно, не считаясь с желаниями и горестями других людей. Вот они и платят ему той же монетой. У капитана есть собутыльники, но нет друзей.

— Не понял… — угрожающе произнес Мендес. — Не хотите составить мне компанию?

Ответом ему было все то же красноречивое молчание. И без того красное, раньше времени изборожденное морщинами лицо капитана, налилось кровью:

— Придется вас рас-стормошить. О, лятинант! — узнал он меня. — В-вали отсюда, тут я… танцую… ик… эй, красотка, пляши!

Это он сказал Марии. Я почувствовал, как внутри меня закипает ярость, и начинают чесаться кулаки. Ох, лучше бы он к ней не приставал… Я ведь ударю, и ударю так, что у тебя, Мендес, треснут кости.

— Ну же, детка! — Мендес оттолкнул меня, и прежде, чем я успел что-то сделать, схватил ее за руку. Девушка молча вырвалась, скривившись от боли, — и он рассвирел:

— Ты не хочешь составить мне компанию?! Да я…

— Убери от нее лапы, — угрожающе произнес я, сдавив ему плечо. Я чувствовал, что еще слово — и я проломлю ему череп. Каким бы крепким он ни был.

То, что должно было произойти, вот-вот произойдет. Точнее, оно уже происходит…

— Пошел к черту, л-лейтенант… — отмахнулся он. И зря. Я перехватил его руку и резко выкрутил ее. Вскрикнув от боли, Мендес рухнул наземь. Мария спряталась за спины моих друзей. Отлично. Теперь мы остались один на один с капитаном. Руку я ему выкрутил капитально, — за штурвал самолета он не сядет еще долго. Хотя что ему! — он и так летает лишь из кабака в кабак.

Можно было бы, конечно, врезать в затылок, чтобы он отключился — но мне хотелось хорошенько проучить его.

— Ублюдок! — взревел капитан, поднимаясь на ноги. — Я укокошу тебя!

— Попробуй, — ухмыльнулся я.

Мендес, словно бык, рванул ко мне — и я встретил его прямым в челюсть, а потом добавил хук слева, корежа и уродуя его и без того некрасивое лицо. Еще! Еще! Каждый удар — как ответ на все то зло, что он причинял другим. Никто до сих пор не рисковал дать ему отпор, — и Мендес вконец обнаглел. А теперь он ответит за все!

Он тоже бил в ответ, — но алкоголь притупил его рефлексы, и его удары проходили мимо или задевали меня по касательной, не причиняя существенного вреда. А я бил точно и сильно. После очередной затрещины капитан мешком осел на землю и завалился прямо в костерок. Никто не бросился ему на помощь, хотя на Мендесе тотчас начала тлеть майка. Я перевел дух, ощущая, как начинает саднить разбитые кулаки, и взглянул на Марию. Она восхищенно смотрела на меня.

— Рудольф! — раздался вдруг неподалеку чей-то хриплый бас. Судя по тому, как растягивались слова, обладатель оного был изрядно пьян. — Рудольф Луис Мендес… отзовись! Это я… ик… твой друг!

Еще нам не хватало тут "друзей" этого буйвола… Но бросать такое приятное местечко и искать новое из-за двух пьяниц — это перебор. Как-нибудь выкрутимся… Краем глаза я заметил, что Хосе наблюдает за происходящим, как и остальные, и что если станет жарко — они вмешаются.

Я выволок Мендеса из костра. Его рубаха дымилась, противно пахло паленым, — но капитану, похоже, было все равно. Он пребывал в блаженной отключке. Ну, еще бы — такой удар в висок свалил бы и слона…

— Рудольф! — из кустов заплетающейся походкой вышел лейтенант-танкист Педро Кастилло, давний собутыльник Мендеса. — Рудольф… черт тебя дери… что тут происходит? — вытаращился он на дымящегося капитана, потом посмотрел на ребят, на костер, на меня — и вдруг с неожиданной для забулдыги ловкостью выхватил из кармана револьвер.

— Да тут задета честь офицера! — взревел он.

Я не успел ничего сделать, как вдруг револьвер словно бы сам по себе вылетел из руки лейтенанта, а над окрестностями разнесся жалобный хруст и предсмертный взвизг лопающихся струн, а вслед за тем и крик Педро. Это Хосе с размаха ударил его по руке своей любимой гитарой. Револьвер упал к моим ногамг. Обезоруженный лейтенант, отскочив, споткнулся и, ударившись затылком о мостовую, отключился следом за Мендесом. Я нагнулся и подобрал его револьвер, открыл барабан и высыпал на ладонь желтые патроны. Потом швырнул оружие в одну сторону, а патроны — в другую. Все молчали. Но я знал, — если что, вмешались бы все.

— Спасибо, Хосе! — сказал я. Смерть снова прошла на волоске от меня.

— Не за что, — усмехнулся он.

— Не жалко было гитару?

— Твоя шкура дороже.

Я молчал, не зная, что ответить.

— На сегодня все, ребята, — произнес Хосе. — Никто ничего не видел. Айда по домам…

Его слова всегда обладали какой-то магической силой. Ребята и девчата молча растворились в темноте, кивнув мне напоследок. Не прошло и нескольких секунд, как рядом никого не осталось. Только Хосе и два бесчувственных тела.

Я присел на корточки и собрал обломки гитары. Хосе помог мне. Мы бросили их в костер и стали смотреть, как они горят. Дым костерка быстро стал пахнуть как-то по-особенному — наверное, потому, что дерево было пропитано лаком.

— Струны-то забери, — зачем-то сказал я.

— Заберу, — согласился он.

— А где Мария? — вдруг словно очнулся я. — Она же была тут…

— Она ушла туда, — Хосе махнул рукой вглубь парка. — Догоняй ее, Мишель. Еще увидимся…

Я вскочил и бросился за ней, позабыв попрощаться с Хосе. Он остался сидеть у костра, в котором сгорали остатки его гитары, и грел над ним руки. А я бежал, лавируя среди деревьев, туда, где впереди сливалось с темнотой фиолетовое платье Марии, и кричал, кричал во всю глотку:

— Мария! Подожди! Это я, Мишель! Стой!

Она бежала молча. Просто удивительно, как она быстро бегает на каблуках по парку. Я мчался следом, тщетно пытаясь нагнать ее, — а темнота становилась все более густой и вязкой, ветки хлестали меня по лицу, цеплялись за ноги, и я продирался сквозь тьму и заросли, безнадежно отставая с каждой секундой… Сначала я перестал видеть деревья, мимо которых пробегал, потом погасли звезды, чуть погодя мне стало все труднее становится переставлять ноги, будто бежал я по пояс в болотной тине… И вот, наконец, я понял, что не могу больше двигаться. Я увяз в загустевшей тьме, как в болоте.

— Мария! — крикнул я. Мой голос отозвался эхом со всех сторон, но любимая не ответила. Она пропала в этой тьме бесследно, и даже звук ее каблуков уже не был слышен.

— Мария!

Молчание. Только эхо вдалеке снова и снова повторяет ее имя…

…Я проснулся в холодном поту и, опомнившись, сел на измятой постели. За окном занимался рассвет. В полной тишине я нащупал на столике сигареты и зажигалку и, выйдя на балкон, торопливо затянулся, глянув на гаснущие звезды. Подумал, что кошмар неспроста снится мне уже какой раз. Словно умерший друг хочет меня о чем-то предупредить…

Я последние дни почти не высыпался, и потому стал похож на сонную муху, хотя вроде бы все располагало к отдыху. Побережье Флориды и красивые девчонки — что еще надо холостяку для райской жизни? Однако отдыхать было некогда. Я мотался с друзьями по окрестным аэродромам и аэропортам, разыскивая нужные нам самолеты и запчасти. В ближайшее время мне предстояло покинуть эти берега и отправиться на Кубу, где полным ходом шла партизанская война.

И все чаще мне снился тот августовский вечер, когда все пошло наперекосяк…

Гм, какое путаное начало… Складно рассказывать я никогда не умел. И все-таки попробую начать с самого начала…

Быть может, станет чуть понятнее…

Глава первая

…Зовут меня Мишель Альфредо Гарсия. Правда, друзья называют меня просто Мишелем. Родился я в 1925 году в Гаване. Мой отец, Альфредо Гарсия, был военным летчиком, а мать, Дельфина Луис Баррос, — учительницей. Детство мое прошло в гарнизонах, — отца несколько раз переводили с одного места службы на другое. Когда мне было семь лет, мы переехали из Гаваны в Сантьяго-де-Куба, расположенный в восточном конце острова, потом оттуда перебрались в Санта-Клару, город в центральной части страны, после — на юг, в Тринидад, потом снова на восток, в Баракоа… Моими товарищами были сыновья отцовских сослуживцев. Вместе с ними я бродил по окрестностям пыльных военных городков, ловил рыбу, лазил по горам, — словом, занимался всем тем, чем обычно занимаются пацаны в детстве. Не раз и не два наведывались в заброшенные старинные крепости, сохранившиеся со времен испанского владычества, и играли там в войнушку. Представляли себя то пиратами и испанскими идальго, — и сражались всласть. Иногда гроза заставала нас там — и приходилось пережидать ее, спрятавшись в полуразрушенном форте. Снаружи бушевал ливень и сверкали молнии, а кто-нибудь рассказывал под шум дождя страшные, леденящие кровь истории. Любая тень казалась тогда призраком давно сгинувшего испанского солдата, любой шорох заставлял вздрагивать и тревожно озираться…

И, разумеется, мы вместе бывали на аэродромах, где летали наши отцы. Это было так здорово — лежать в траве неподалеку от полосы, по которой разбегались для взлета самолеты, и наблюдать за их полетом. Вот он мчится по бетонке, — огромный, ревущий, пугающий, — и вдруг, оглушительно взревев, проносится над твоей головой, окатив тебя ветром от винтов, и уходит ввысь. Минута, другая — и он уже становится крохотным и едва слышным. Романтика!

Мы наизусть знали все марки самолетов, которые имелись на аэродромах, и по звуку отличали их друг от друга. Самолеты были американскими. Тогда почти все у нас было американское…

Я рос в те годы, когда Куба была формально независима, а в реальности являлась полуколонией США. Испанцы, открывшие остров в конце пятнадцатого века, владычествовали на нем четыреста с лишним лет. За это время благородные гранды и сеньоры успели сделать три свои обычные вещи: понастроить крепостей, истребить коренное население и ввезти из Африки негров для работы на плантациях. Революционеры не раз и не два поднимали восстания против испанцев, но все они были жестоко подавлены. В конце концов, кубинские патриоты все-таки добились своего — после очередной революции испанский премьер-министр пообещал предоставить Кубе автономность (до тех пор она считалась колонией со всеми вытекающими последствиями). Правда, репрессии продолжались. Тут-то янки, улучив удобный момент, и возмутились:

— Нельзя расстреливать мирных борцов за свободу!

— Это не ваше дело, — ответили испанцы.

— Тогда мы пришлем на Кубу свой корабль! — пригрозили американцы.

И прислали целый линкор. В первый же день по прибытии он взорвался прямо на рейде вместе со всеми своими пушками и бравыми моряками.

— Это все испанцы! — возопили на весь мир янки. — Это их ныряльщики взорвали наш корабль!!!

— Это не мы, — удивились испанцы.

Но в общем шуме возмущений их протест показался жалким писком. Хотя, конечно, дело там темное, и вряд ли испанцы утопили тот несчастный линкор, — зачем им лишние проблемы с могущественным соседом? Однако янки быстро сумели убедить весь мир, что виноваты благородные идальго, и этого оказалось достаточно, чтобы потребовать:

— Немедленно прекратите расстрелы и выдайте нам тех, кто взорвал корабль!

— Не лезьте в наши внутренние дела, — ответили испанцы. — А корабль мы не взрывали…

— Тогда — война!

…Она закончилась быстро. Американцы шутя расправились с испанским флотом, а потом добили сухопутные гарнизоны. Остров на долгие годы перешел под их власть. Согласно принятой в начале двадцатого века конституции, они могли контролировать морские порты, имели военные базы (в том числе в Гуантанамо), а также имели право в случае чего вводить на Кубу свои войска.

Со временем янки предпочли сократить прямое военное присутствие на острове, но вмешиваться в наши дела не прекратили. Поставив своих людей на ключевые политические посты, они продолжали держать ситуацию под контролем.

Как военный человек, отец должен был повиноваться приказам вышестоящих начальников. Но как патриот, он искренне негодовал от того бардака, что происходил в стране. А бардак был знатный… Богачи все богатели, а бедняки становились все беднее, многим из них это не нравилось — и потому в стране больше тридцати лет было неспокойно.

Под шумок янки делали бизнес. С удовольствием покупали сигары и сахар — а что, дешево, и везти недалеко… Строили на побережье отели, чтобы отдыхать на наших пляжах. И побаивались, что остров станет базой врагов. Ибо лететь с кубинских аэродромов до американского побережья было всего ничего — даже по меркам неторопливых тридцатых и ревущих сороковых. А уж когда настали реактивные пятидесятые — время это и вовсе сократилось до безобразия.

…Я до сих пор помню, как на моих глазах уводили в тюрьму крестьянина, не сумевшего расплатиться с землевладельцем за арендованный клочок земли. Тогда я мало что понимал — мне всего-то семь лет и было. За ним приехали из города четверо конных полицейских при оружии, арестовали, описали имущество — и увезли прочь. Когда его заталкивали в повозку, он обернулся к односельчанам, — и, клянусь, такого растерянного лица я не видел больше никогда. Помню, я еще быстро посмотрел на тех крестьян, кто сбежался посмотреть на арест. Одни смотрели сочувственно, другие — с явным злорадством.

— Быстрей давай! — прикрикнул на крестьянина полисмен. Парень залез в повозку и сел, ссутулившись, ни на кого не глядя. Его увезли, а в освободившуюся хижину землевладелец уже через несколько дней вселил других арендаторов.

Больше мы того крестьянина не видели; по слухам, он погиб в тюрьме. Он был одним из многих, чья смерть оказалась на совести диктатора Мачадо, прозванного за свою жестокость "президентом тысячи убийств"…

В 1933 году Мачадо был свергнут. Сержант Фульхенсио Батиста, секретарь генерального инспектора кубинской армии, пользуясь тем, что вместе с диктатором бежали в США и его генералы, быстро прибрал к рукам пост начальника генерального штаба, обеспечив себе весьма стремительную карьеру. "Как это так: сержант — и начальник генштаба?" — спросите вы. Да очень просто. Вместе с другими сержантами и капралами, которые знали, что творится в армии, он захватил военные документы — и произвел сам себя в полковники. Что было дальше, по-моему, рассказывать подробно не надо: выборы с понятным результатом — и пост президента. Думаете, на этом бардак закончился? Как бы не так! Он лишь стал чуть более организованным, только и всего!

…Школу я окончил с отличными отметками в 1942 году. Дальше все было понятно (лично для меня) — Гавана, летное училище, военная авиация…

— Тебе лучше стать гражданским пилотом, — сказал отец, узнав о моем решении. — В армии тебе придется слишком часто наступать на горло собственной песне…

— Зато армия быстрее позволит выдвинуться. И потом, это романтика…

— Поверь мне, романтики там не так много.

— Меня это не пугает.

— Что ж, сын, не буду мешать. Напротив, даже помогу чем смогу.

— Спасибо, папа.

В Гаване жил двоюродный брат отца, у которого я и поселился на время экзаменов. Сдать их для меня проблем не составило, но в число кадетов я все-таки прошел с трудом — кроме простых парней вроде меня в эту школу всеми правдами и неправдами поступали и дети более высокопоставленных офицеров. Частенько знания и физическая подготовка какого-нибудь абитуриента меркли перед погонами очередного полковника… Боже, как я тогда про себя проклинал всех этих папенькиных сынков! К слову сказать, некоторые из них потом оказались вполне неплохими летчиками, но большинство все-таки было создано скорее для кабинетной службы, а не настоящей армии.

Я все-таки поступил и выдержал все — суровую дисциплину, физические нагрузки, нелегкую учебу. Четыре долгих года я жил в казарме, терпел измывательства скотоподобных сержантов, спал и ел по расписанию, — и, как оказалось, все это было не зря. В 1945 году мы, уже мало-мальски обтесанные кадеты, начали летать на учебных самолетах. Я впервые видел Гавану с воздуха, — крошечные люди и машины на улицах, старинные дома, крепость, потрясающая по красоте бухта… Здесь я бродил пацаном, — а теперь я летал над этими местами! Всякий раз меня переполнял небывалый доселе восторг, и я с нетерпением ждал нового полета, чтобы снова насладиться видом своего города с высоты. Все казалось таким маленьким, словно игрушечным, и выглядело необычайно интересно.

И вот, наконец, в 1947 я стал настоящим военным летчиком в звании суб-лейтенанта. Как раз тогда мы стали получать из Штатов подержанные самолеты, которые поступали на вооружение наших военно-воздушных сил. Мне, как одному из лучших выпускников, доверили почти новый Р-51D "Мустанг", — и я сразу влюбился в этот поджарый, хотя и немного угловатый истребитель. Может, и были где на свете более скоростные, высотные и лучше вооруженные самолеты, но мне нравился именно он. Превосходный обзор, высокая скорость и неплохая маневренность — вот что я ценил в своем "боевом коне". Ну, и шесть крупнокалиберных пулеметов тоже… Садясь в его кабину, я ощущал себя этаким воздушным рыцарем на крылатом коне, который готов сражаться хоть с чертом, хоть с ангелами во имя своей прекрасной дамы и своих идеалов. Для этого у меня было все — крылья, скорость, оружие, — и вера в себя.

Я стал хорошим летчиком. Пилотаж получался у меня плавным и красивым. Без ложной скромности скажу вам, что я умел чувствовать свой самолет так, как если бы его крылья были моими собственными. Я знал, когда следует прекратить маневр, а когда можно продолжать вираж или "ножницы", балансируя на грани срыва в штопор, — и это не раз выручало меня в учебных воздушных боях. Особенно если против меня играли "Тандерболты", — не слишком маневренные и тяжелые истребители. Если сравнивать самолеты с лошадьми, то "Мустанг" был послушным, хотя и норовистым скакуном, а "Тандерболт" — неуклюжим, но крепким тяжеловозом. Оба создавались, в общем-то, для одних и тех же целей — сопровождать тяжелые бомбардировщики на больших высотах. Только "Мустанг" превосходил "Тандерболт" почти по всем статьям.

Помню, как-то моя эскадрилья участвовала в воздушном параде в Гаване. Мы строем прошли над городом при большом стечении народа и потом крутили фигуры высшего пилотажа на потеху зрителям. От того дня у меня осталось очень хорошее воспоминание. Каждый раз, когда вспоминал те полеты, на душе теплело.

А вот с девушками все было несколько сложнее…

Долгое время я оставался одиноким. Вокруг было полно девчонок, а я был парень что надо (да я и сейчас еще ничего), однако как-то все не находилось той, что могла бы по-настоящему заинтересовать меня. Были мимолетные романы, были затяжные — но все это начиналось и заканчивалось, и я забывал своих подруг, едва узнав. Первое время мне было хорошо с ними, но потом это чувство уходило, и отношения начинали меня тяготить. И я уходил.

Так было, пока я не встретил Марию.

…В тот солнечный июньский день в университетском квартале Гаваны гремела музыка и веселились нарядные студенты, только что получившие свеженькие дипломы. Среди них была и моя кузина, ставшая наконец-то дипломированным переводчиком. Разумеется, я не мог пропустить такое событие в жизни своей любимой сестренки.

Ректорат университета расстарался и устроил все по высшему разряду. Внутренний двор украсили воздушными шарами и цветами, ректор произнес вдохновенную речь, а потом устроил целое шоу из самого вручения. Я не больно-то много понимаю во всем этом, ибо учился в совершенно других условиях, но мне понравилось. Да и сестренка просто-таки лучилась от счастья.

— Мишель, я так рада, — щебетала она, — наконец-то я смогу работать в школе и учить детишек! Боже, ты не представляешь, у меня словно крылья выросли!

— Прямо как у меня после летной школы, — улыбнулся я. — Неужели взрослая жизнь совсем не пугает тебя?

— Ничуть! Я даже рада, что студенческая пора закончилась.

— Это только пока. Ты еще будешь скучать по тем годам.

— Возможно, — тряхнула она кудрями. — Но теперь я смогу жить сама, а это чего-то да стоит, да, Мишель?

— Конечно… — я осекся на полуслове, потому что в этот миг я увидел ее. Девушку, которая раз и навсегда покорила меня. Она проходила с подружкой метрах в пяти от нас, и я мог разглядеть все интересующие меня подробности. Ростом мне по плечо, — а я далеко не малыш, — метр восемьдесят три. Хрупкая, с красивой талией и приятно радующей глаз линией груди. Милое лицо, внимательный взгляд карих глаз — и волна рассыпавшихся по плечам рыжих волос. Элегантное, хоть и простое платье, открывающее взгляду стройные ножки, неброский макияж…

Положительно, я был сражен наповал.

— Ты чего, Мишель? — кузина не сразу поняла, куда я смотрю, а потом оглянулась и тоже увидела ту девушку. — А, это Мария Гонзалес, она тоже переводчик. Ты сейчас куда собираешься?

— Составить тебе компанию. Или поехать домой, если у тебя уже есть кавалер на примете.

— Мишель… — у нее даже глаза округлились от возмущения.

— Ну все, молчу, молчу.

— Мы с девочками сейчас хотим пойти в ресторанчик неподалеку, побудь с нами, ладно? — она взяла меня под руку. Я оглянулся — рыжеволосая красавица удалялась, небрежно глянув на меня. Ну, и ладно. Еще успеем познакомиться. Невежливо было бы сейчас бросать кузину.

— Кстати, одна моя подруга хочет познакомиться с тобой… — таинственным шепотом поведала мне кузина, когда мы подошли к облюбованному ею ресторанчику.

— О-о, — деланно удивился я.

— Не ударь в грязь лицом… — мы уже вошли в кафе, и я издалека увидел сдвинутые столики и множество девчонок, уже сидящих за ними. Кавалеров было совсем немного — какие-то студентики, по-моему. На их фоне я, облаченный в темно-синюю форму Военно-воздушных сил, смотрелся более чем. В тот вечер я просто купался в женском внимании.

Хотя мне куда больше по душе пришлась бы прогулка с сеньоритой Марией Гонзалес…

…Жизнь вновь свела нас вместе уже через неделю. Я поехал по делам в Гавану, и, выходя из книжного магазинчика на Санто-Томас, увидел ее. Она шла куда-то, и на лице ее была написана задумчивость. Хорошенькие губки были чуть надуты.

Я оценил обстановку — и решился.

— Сеньорита, — сказал я, подойдя к ней, — мы виделись на выпускном вечере несколько дней назад.

— Возможно, — она бросила на меня быстрый взгляд и чуть ускорила шаг. Однако я каким-то шестым чувством понял, что она не прочь продолжить общение.

— Меня зовут Мишель, — представился я.

— Мария, — ответила она.

— Я знаю.

— Та девочка вам сказала на выпускном? — чуть улыбнулась она.

— Вы про мою кузину? Да, она.

— Мы учились в разных группах. Я не очень ее знаю.

— А она меня к вам приревновала.

— С чего бы?

— Сам не знаю, — усмехнулся я. — Наверное, побоялась, что я покину ее и помчусь за вами.

— А помчались бы? — ехидно спросила она.

Я лишь улыбнулся в ответ:

— За вами? Да хоть на край земли…

— Ну, раз так, давай перейдем на "ты", — предложила она.

— Идет.

В тот вечер мы гуляли допоздна, разговаривая и любуясь закатом. Потом я проводил ее домой, — как выяснилось, жила она на юге Гаваны, в районе Которро. И даже осмелел настолько, что поцеловал ее на прощанье.

Мы условились встретиться в ближайшее воскресенье.

Всю неделю я с нетерпением ждал минуты, когда вновь увижу Марию. Я стал хуже спать, часто думал о ней, воображал себе ее милое лицо — словом, я влюбился.

В следующий выходной я, купив букет цветов, приехал к ней. Мы снова гуляли и беседовали обо всем и ни о чем.

Я был счастлив как никогда. Настолько, что на третьей встрече предложил Марии выйти за меня замуж.

— Ты слишком торопишься, Мишель, — улыбнулась она. — Ты почти не знаешь меня, а уже хочешь связать со мной свою жизнь.

— Но я люблю тебя!

— Тсс! — приложила она палец к моим губам. — Будь осторожен со словами…

— Мария… — я почувствовал, что задыхаюсь. — Ты любишь меня?

— Не торопись, Мишель… — попросила она.

Но у меня в груди вдруг что-то оборвалось, и я, повернувшись, ушел. Ушел, не прощаясь. Она не позвала меня, и это было вдвойне больно.

…На следующий день я на патрулировании едва не столкнулся в воздухе с ведомым. Шли в тесном строю, и при выполнении правого разворота я слишком резко ушел вбок. Он не успел среагировать, и лишь по счастливой случайности его винт не срезал киль моей машины.

Меня на неделю отстранили от полетов.

Лучше бы меня просто пристрелили… Боже, какой это был позор…

…Прошло время, и жизнь вновь пошла своим чередом. Я летал, дежурил в нарядах по объектам базы, в свободное время читал книги, гулял или просто бездельничал. Иногда мне хотелось бросить все и уехать к Марии, но я убеждал себя: она не ждет тебя, ты был слишком тороплив и отпугнул ее… ехать бесполезно…

Бесполезными оказались как раз такие мысли. Я все равно воображал себе ее, вспоминал, как мне хорошо с ней, и все больше убеждался, что именно она — та, с кем я хотел бы связать свою жизнь.

В одно прекрасное утро я плюнул на все и поехал к ней, в Гавану.

Она с радостью встретила меня, — будто и не было того разговора. Я заключил ее в объятья и долго стоял так молча, наслаждаясь запахом ее волос.

— Мишель… — прошептала она.

— Что?

— Я люблю тебя…

Я поцеловал ее, и она жадно ответила на мои ласки.

Теперь мы встречались каждый день, когда у меня не было полетов или дежурств. Я приезжал к ней, и мы подолгу гуляли по Гаване, обедали в кафешках или каких-нибудь экзотических ресторанчиках. И много разговаривали — о жизни, о танцах, о полетах… Она учила меня танцевать, и у меня даже кое-что получалось. Хотя до нее мне все-таки было далеко.

Мария вообще оказалась довольно замкнутым человеком, — разговорить ее было нелегко. Но с ней мы могли общаться сутками напролет.

Набравшись храбрости, я снова предложил ей руку и сердце:

— Ты самая лучшая девушка в мире! А я — самый завидный жених! Поэтому ты вполне достойна меня! Будь моей женой!

— Вот нахал! — рассмеялась Мария, когда я с улыбкой произнес эти слова и надел ей на палец золотое колечко. — Ну, как тебе отказать?

— Не выйдет… — я нежно поцеловал ее.

Глава вторая

Именно тогда я познакомился с будущим лидером Кубы — Фиделем Кастро.

Он появился на кубинской политической арене еще в 1946, будучи студентом юридического факультета Гаванского университета. Именно тогда Кастро начал активно выступать против правительства Сан-Мартина и его приспешников. Он критиковал коррупцию, разъедавшую чиновничий аппарат, и президента, не выполнявшего своих обещаний. Ему и другим активистам угрожали расправой, но Фиделя не так-то легко было запугать.

— Этот парень далеко пойдет, — как-то сказал мой отец, когда я при нем восхитился решительностью Кастро. — Если его раньше не застрелят…

Он постоянно ходил на волосок от смерти. Его чуть не застрелили в Венесуэле в 1948, когда он ездил на студенческий конгресс. Его едва не убили наемники в 1951, когда он собрал компромат на тогдашнего президента Прио Сораккаса, тесно связанного с мафией. Однако Фиделю везло — его пуля еще не была отлита, а уже имевшиеся летели мимо. Ну, и, наконец, у него были хорошие друзья, вовремя предупреждавшие его об опасности.

Кастро осмелел настолько, что опубликовал материалы, разоблачавшие деятельность Сораккаса, и выставил свою кандидатуру на пост депутата парламента. Правда, его не избрали — правительству были нужны более лояльные люди. Но вот шансы Сораккаса остаться на второй срок таяли, как лед в летний полдень — президент стремительно терял поддержку народа. И в США быстро нашли замену Прио. Это был не кто иной как уже известный нам сержант Батиста.

…Десятого марта 1952 года он совершил второй в своей жизни военный переворот. Без особых проблем взяв под контроль Гавану, Батиста получил поддержку армии, финансовых воротил и прочих крупных шишек. Населению было объявлено, что Прио Сораккас готовился в апреле произвести государственный переворот и, опираясь на армейские штыки, собирался остаться у власти, а Фульхенсио всего лишь сыграл на опережение. А потом Батиста стал закручивать гайки — распустил конгресс, передав законодательную власть совету министров, отменил Конституцию 1940 года…

Фидель снова выступил с критикой власти, заявив, что Батиста ударил из-за угла, как трус, и его переворот нельзя назвать революцией:

— Вы не патриоты, а палачи свободы, узурпаторы, люди вчерашнего дня, авантюристы, жаждущие золота и власти.

Опубликовать статью с такими заявлениями в те дни не рискнула ни одна кубинская газета, — жить хотелось всем…

Кастро не угомонился и потребовал привлечь Батисту к суду, требуя для него сто лет заключения за совершенные преступления. Его, в общем, просто проигнорировали: Батиста счел молодого адвоката не слишком опасным противником.

Тогда Фидель решился на вооруженное выступление. Он был уверен — в случае успеха его поддержит вся Куба, и диктатор будет вынужден отречься от власти. В ночь на 26 июля 1953 года Кастро во главе ста тридцати трех добровольцев попытался захватить казармы Монкада близ Сантьяго-де-Куба. Увы, атака провалилась. Бой шел более двух часов, и, в конце концов, ошарашенные поначалу солдаты сумели отразить нападение. Немало партизан было убито той ночью, а оставшихся в живых несколько дней ловили по горам. Вскоре все были взяты в плен и предстали перед судом.

Фидель отказался от адвоката и защищал себя сам.

— История оправдает меня, — заявил он. — Ваш приговор не имеет значения.

Его осудили на 15 лет тюрьмы. Остальным достались сроки поменьше — кому полгода, кому несколько лет…

В большинстве своем офицеры армии встретили возвращение Батисты настороженно, но вскоре их сомнения рассеялись. В конце концов, армии все новведения особо и не коснулись. Все-таки на армию Батиста опирался, и потому не рисковал шутить с ней. Но я следил за происходящим и все больше понимал — мне не по пути с этим сержантом. Пойду за ним — превращусь в рыцаря, у которого отобрали все, оставив лишь возможность зарабатывать деньги. Проще говоря, в банального вояку-ландскнехта.

Я уже начинал подумывать о том, чтобы уйти в отставку и стать пилотом гражданских авиалиний, ибо там хорошо платили, но вскоре жизнь все решила за меня. Это произошло спустя два месяца после атаки Кастро на казармы Монкады.

Ну, собственно, эту нехитрую историю про меня и Мендеса вы уже знаете… До нашей с Марией свадьбы оставалось всего три месяца, когда произошла та драка. На следующее утро нас с Хосе арестовали и швырнули в тюрьму — за нападение на вышестоящих офицеров. Тот факт, что офицеры был в стельку пьяны и приставали к моей невесте, никого не интересовал. Ну, еще бы: Мендес — сын генерала, а я всего лишь майора…

Сначала мы с Хосе сидели в гаванской тюрьме. Кормили из рук вон плохо, но пытали от души. Потом мой отец сумел добиться нашего перевода в Санта-Клару. Там у него были знакомые, и он рассчитывал, что так будет легче вытащить меня.

— Я обязательно вытащу тебя, сынок, — пообещал он мне, когда нам разрешили увидеться.

"Папа, папа, как ты постарел!" — думал я. "Тебе чуть за сорок, а ты уже почти седой…".

— Спасибо, отец, — сказал я. — Но нужно и Хосе выручить. Он спас мне жизнь, когда Кастилло едва не застрелил меня.

— И его вытащим! Держись, Мария просила передать тебе, что любит тебя…

— Я тоже люблю ее, папа. Так и передай ей!

…В Санта-Кларе охранники нас пытали еще похлеще, чем в Гаване. Просто от нечего делать. Хосе погиб в марте пятьдесят четвертого. Когда его волокли на расстрел мимо моей камеры, я с трудом узнал его — избитый и искалеченный, он не был похож на того загорелого паренька, которого я знал все эти годы.

Из окна своей сырой камеры я видел, как его расстреляли и зарыли на тюремном кладбище. В тот день я плакал, не стыдясь своих слез. Про себя я поклялся разрушить эту тюрьму — в память о Хосе и всех тех, кого убил Батиста со своими прихвостнями.

Потом меня отправили на остров Пинос, в ту самую тюрьму, где уже сидел Фидель и его товарищи.

Там я с ним и познакомился.

…Кастро запомнился мне, как неуемный энергичный человек, чья деятельность, впрочем, не носила броуновского характера. Напротив, он был весьма целеустремленным и располагающим к себе человеком, которого я бы никогда не назвал суетливым.

Фидель и в тюрьме много читал и размышлял. Помнится, как-то он написал письмо домой, и там была такая строчка: "Какая хорошая школа — тюрьма… Чувствую, что мое решение бороться до конца только крепнет…".

Он продолжал и политическую борьбу. Именно в тюрьме он задумал и начал создавать революционную организацию "Движение 26 июля", сокращенно названного "М-26" ("Мовименто де ла Джулио 26"). Почему именно "26 июля"? Ну, вы даете! — это же день нападения на Монкаду!

А что я? Я тогда просто сгорал от бессильной злобы. Меня осудили ни за что, наглядно показав, что в нашей стране и не пахло той демократией, о которой столько говорили. Бал правили те, у кого было больше денег и связей. Я к таким не относился, — и, значит, мог быть сброшен в грязь и растоптан. Я и был смешан с грязью ни за что. И хотел отомстить. А еще хотел, чтобы все стало по-честному. Чтобы деньги не играли решающей роли в учебе, продвижении по службе, чтобы у власти стояли достойные, а не богатые.

Разумеется, я примкнул к Движению 26 июля…

…В 1955 году Батиста был вынужден под давлением общественного мнения принять закон об амнистии осужденных, сидящих в кубинских тюрьмах. Закон распространялся и на "политических", к которым относились участники атаки на Монкаду. Таким образом Фидель снова оказался на свободе. На Кубе он, впрочем, задерживаться не стал, — диктатор не оставил оппозиции шансов на легальную борьбу за власть.

— Видит Бог, я не хочу гражданской войны, — сказал Кастро. — Но видимо, иным путем свободы мы не добьемся.

В июле того же года он вместе с братом эмигрировал в Мексику, где начал готовить новое выступление против режима Батисты. Много позже я узнал, как они создавали свою тщательно законспирированную и обширную революционную организацию, налаживали связи с надежными поставщиками, закупали вооружение и снаряжение и обучали будущих солдат. Тогда же об этом знали единицы, и я в их число не входил…

…Из тюрьмы я вышел в августе того же пятьдесят пятого, — голодный, озлобленный, лишенный офицерского звания, да к тому же больной лихорадкой. Периодически накатывали приступы, и тогда я лежал, лязгая зубами — так сильно меня трясло. Но это можно было терпеть, тем более, что лихорадка, в отличие от душевных ран, лечилась.

Лишь перед самым освобождением мне передали письмо от Марии. Судя по грязному конверту, оно долго искало меня.

"Дорогой, любимый мой Мишель, — писала она, — я до сих пор не верю, что ты в тюрьме. Вот уже какой месяц от тебя нет вестей. Но я не верю, что ты забудешь меня. Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, потому что только с тобой я буду счастливой. С тобой я в безопасности, и мне не нужен никто другой…

Я вынуждена уехать в другой город. Адрес здесь писать не буду, это опасно, но девушка, с которой ты был на выпускном, знает его.

Люблю тебя. Твоя Мария".

С тех пор я носил это письмо, куда бы меня ни бросала судьба.

…Сестренка дала мне адрес, по которому нужно было слать письма Марии, но на них никто не ответил. Уехать к ней сразу я не мог — не было денег. А обузой на ее шее я быть не хотел. Родители едва сводили концы с концами, так что я перебивался с хлеба на воду, грузил ящики с фруктами в доках, а потом разгружал вагоны, чтобы прокормиться. Вечером я засыпал с надеждой, что завтра наконец узнаю, где она, и все наконец-то наладится, а утром просыпался и снова шел грузить ящики…

Накопив немного денег, в октябре я собрался с силами и поехал в Сантьяго, где должна была жить Мария. Но дверь мне открыли совершенно чужие люди, которые и слыхом не слыхивали ни о каких Гонзалесах.

Дом Марии в Гаване давно был занят чужими.

Я вернулся домой и снова стал работать где придется.

Так продолжалось еще месяца три. Потом люди из "Движения" помогли мне перебраться в Мексику, где уже полным ходом шла подготовка бойцов для предстоящего вторжения на Кубу. Жизнь наконец-то стала обретать смысл. Вместе со всеми я теперь стрелял по мишеням на тайных стрельбищах, до изнеможения бегал с полной выкладкой по горам, обливаясь потом, и постигал хитрости партизанской войны. Руководил подготовкой полковник Байо, ветеран гражданской войны в Испании, которому тогда было уже за шестьдесят. Однако крепкий как бук старикан и не думал унывать.

— Не ввязывайтесь в затяжной бой без нужды, — учил он нас. — Вы — партизаны, ваша задача — ударить и отойти. Изматывайте противника множественными ударами тут и там, и он, в конце концов, станет бояться собственной тени.

Он знал, что говорил — в свои годы ему пришлось воевать против марокканских партизан. И он как никто другой из нас знал, что это такое — партизанское движение. К тому же, он оказался военным летчиком, и у нас с ним нашлось, о чем поговорить.

Фидель тем временем заручался поддержкой простых кубинцев. Он не стеснялся открыто говорить о революции. Выступая в Нью-Йорке на собрании кубинской общины, он заявил:

— В 1956 году мы будем или свободными, или мучениками. Эта борьба началась для нас десятого марта пятьдесят второго года — и закончится она только с падением диктатуры. Мы боремся не за какие-то абстрактные свободы и права, — мы стремимся к тому, чтобы каждому кубинцу была гарантирована хорошая жизнь.

Он выступал на множестве митингов и собраний — и всюду его слова встречали аплодисментами, а потом жертвовали деньги на будущую революцию.

— Пусть каждый гражданин пожертвует один песо, пусть каждый работающий пожертвует зарплатой за один день, — и мы увидим, как тирания рухнет быстрее, чем вы это себе можете представить, — говорил Кастро. — Другие просят деньги для себя, предлагая в залог землю и дома. Мы же просим деньги для Кубы, предлагая взамен наши жизни.

Молодой человек с небольшими усами говорил это столь решительно и убежденно, что люди заражались его энтузиазмом. Даже клеветническая кампания, развернутая лояльными Батисте журналистами, не смогла опорочить его. Кастро ответил статьей в газете "Боэмия", в которой заявил, что порывает со всеми партиями и политическими группировками, озабоченными лишь дележом политического Олимпа, а не судьбой Кубы. Он продолжал готовить вторжение и внимательно наблюдал за обстановкой на Кубе, выбирая удобный момент для этого.

А обстановка все накалялась. Против Батисты уже открыто выступали отдельные группы офицеров и молодежи. Выступления эти жестоко подавлялись верными диктатору войсками, что еще больше ухудшало его репутацию. Фульхенсио сам копал себе могилу.

Фидель внимательно следил за происходящим, соображая, когда и где нанести удар. Расчет был сделан на то, что небольшая группа десантников во главе с ним высадится на Кубе — и одновременно с этим в разных концах страны поднимут восстание группы активистов "Движения". Дальше власть в стране должна была перейти в руки революционеров. Вторжение было назначено на 30 ноября; к этому времени Кастро с товарищами рассчитывал добраться до острова. Специально для этого еще в октябре была куплена прогулочная яхта "Гранма", которая, по расчетам Кастро, добралась бы от Мексики до Кубы за пять дней. Когда ненастной ноябрьской ночью мы отплыли из мексиканского порта Тукспан, мы всерьез считали, что все пойдет по плану.

Глава третья

Увы, перегруженная сверх всякой меры яхта (82 человека с оружием вместо максимально допустимых конструкцией 12) добралась до Кубы слишком поздно. Восстание, которое подняли в Сантьяго-де-Куба патриоты, уже было подавлено батистовцами… Да и сама высадка была больше похожа на разгром. Во-первых, мы пристали к берегу совсем не там, где рассчитывали: берег оказался не песчаным, а топким и болотистым. Во-вторых, очень быстро нас стали окружать правительственные войска. Мы спешно уходили вглубь острова, пробираясь к горам, где им было бы труднее нас найти и уничтожить, но они не отставали. Вдобавок, с самого начала мы имели дело с вражескими самолетами, которые, воспользовавшись летной погодой, обстреливали нас с воздуха. Наверняка то были и мои однокашники или знакомые. Не знаю точно — никого из них мы тогда не сбили, а разглядеть лицо вражеского летчика в пролетающем над головой самолете очень сложно…

Выжило нас лишь 17 человек, в том числе Фидель и Рауль, я, а также аргентинский врач Че Гевара. Да-да, тот самый Че. Хотя он и был ранен, но не сдался врагам и продолжил воевать. Разделившись на две группы, мы растворились в горах Сьерра-Маэстры. Так начался последний этап войны за независимость.

Сначала мы нападали на небольшие гарнизоны, накапливая ресурсы и зарабатывая, так сказать, призовые очки за милосердие. Потом, осмелев, стали отваживаться на все более серьезные военные операции. Постепенно под нашим контролем оказался большой район, в котором Фидель поделил землю между крестьянами и установил новые порядки. Там была налажена почти что мирная жизнь — разве что часть урожая шла на питание нашей армии.

Забыл сказать о милосердии. Раненным каскитос Че оказывал посильную медицинскую помощь; кроме того, у нас не добивали раненных врагов. Это играло на руку облику Фиделя, утверждавшего, что он воюет не с армией, а с Батистой.

— Мне жаль, что мы видим в наших прицелах простых солдат, а не тех, кто посылает их на смерть — министров, сенаторов, диктаторов, — говорил он.

Американские газеты искажали происходящее там, представляя президента добрым малым, а оппозицию — чертовски кровожадными уродами. Хотя их техники обслуживали самолеты FAEC[2], приземлявшиеся на американской базе в Гуантанамо для заправки и пополнения боезапаса. Американские бомбы, подвешенные к кубинским самолетам руками янки, падали на деревни и хутора, где, по данным военной разведки, были партизаны, — а мы ничего не могли им противопоставить. У нас не было зенитных орудий и пулеметов даже для защиты главного лагеря. Поэтому поделать с вражескими самолетами мы ничего не могли. До поры до времени.

Однажды Фидель пригласил к себе в горы одного проверенного и смелого журналиста. Тот побывал в нашем лагере и написал потом о нас большую статью. Вслед за ним в Сьерра-Маэстре побывало еще несколько акул пера. Дурили мы их, конечно, не без этого — пока вели журналиста к Фиделю, делали несколько кругов по лагерю и проводили мимо одного и того же пулеметного гнезда, а незаметно менявшиеся часовые каждый раз спрашивали пароль… и журналист думал: "Ого, какой большой лагерь у партизан! Наверное, много их тут! Конец Батисте, точно конец…".

Наконец-то в американских газетах стала появляться правда о нас. Мир узнал, что у янки у самих рыльце в пушку. При этом Фидель воздерживался от резких выпадов в сторону северного соседа, что делало честь его дипломатичности.

Так мир знакомился с загадочными и неуловимыми партизанами Кастро.

Тогда нас уже знали под прозвищем "барбудос" — "бородачи". Регулярно бриться в горах было тяжело, и многие отпускали роскошные бороды, служившие заодно как бы опознавательным знаком "свой". Правительственные военные, прозванные "каскитос" — "носящие каски", — бород не носили…

…До определенного момента авиация нам была не нужна — войска диктатора мы и без того били вполне успешно. Вопрос о снабжении боеприпасами, продовольствием и медикаментами тем или иным путем частично решался на месте, но, увы, большая часть припасов шла из-за рубежа, — в основном, из Мексики. Естественно, "импортные" поставки также были оплачены кубинскими деньгами, а не являлись "гуманитарной помощью" сочувствующих правительств. Закупкой всего необходимого ведали доверенные люди Фиделя. Многих я не знал и не знаю, но в Штатах, насколько помню, этим ведал Хэйди Сантамария. Все, что они доставали для нас, перевозилось на Кубу попутными кораблями.

Но к концу 1957 года Батиста все-таки догадался блокировать наши морские перевозки. Его пограничные корабли стали перехватывать и топить наши суда. На одном из них погиб мой старый друг Хуан Ривьеро. Его шхуну вместе с экипажем и грузом потопили близ острова Пинос пограничные катера. Это все, что мы смогли узнать о нем. Даже точное место боя было неизвестно, — не то что подробности. Хотя какой там бой… Наши суда не имели вооружения, и все, что могли противопоставить пограничникам Хуан с товарищами, — это несколько винтовок да пулемет.

Я запомнил Ривьеро таким, каким видел его перед тем злосчастным рейсом. Он тогда был в приподнятом настроении, — с его родины, из Пинар-дель-Рио, пришла весть, что его невеста и родители живы-здоровы. До того дня Хуан ходил довольно угрюмый, так как ничего не знал о них аж с 1955 года, когда ему пришлось покинуть страну. А тут он просто цвел:

— Луиза жива! И ждет меня!

— Поздравляю, — меня снова лихорадило, и чувствовал я себя совсем неважно. — А старики твои как?

— Тоже живы! Слушай, Мишель, вернемся с войны — приходи на свадьбу! — хлопнул он меня по плечу.

— Приду, — пообещал я.

— Ну, бывай! — он исчез. А я прилег, лязгая зубами — снова навалилась лихорадка.

Той же ночью шхуна ушла в Мексику, — а через неделю мы узнали, что Хуан погиб в бою с пограничниками. Я про себя поклялся отомстить за друга и его бойцов, но случая все не представлялось. В бой меня не пускали, сколько я ни просил.

— Ты слишком ценный кадр, — ухмылялся Фидель в ответ.

— У нас все равно нет самолетов, — возражал я.

— Будут.

И он говорил это с таким видом, что я не понимал, шутит он или нет.

Однако когда наступил новый 1958 год, проблема с оружием и медикаментами начала обостряться. Повстанцы продолжали теснить отряды Батисты, но пока что им удавалось лишь выбить их из отдаленных селений и небольших городков. Крупные же города и железные дороги пока что были под контролем правительственных войск. А барбудос очень нуждались в патронах и вооружении. Нередко бывало так, что их отряд располагал гранатометом, но к нему не было снарядов, а бойцы были вооружены лишь ружьями и винтовками. Автоматы же по большей части были очень старыми, то и дело заклинивали при стрельбе. Фидель распорядился закупить несколько партий автоматического оружия и боеприпасов, но часть этих поставок снова была перехвачена каскитос.

Видимо, тогда он и вспомнил про наши с ним перебранки. А может, он и раньше просчитывал эту возможность. Как бы то ни было, весной Движение получило-таки свою авиацию.

Началось все с того, что в конце марта Сантамария нанял в Майями двухмоторный транспортный самолет С-46 "Коммандо". Официально он предназначался для доставки оружия в Коста-Рику, но на деле не улетел дальше Кубы. 30 марта наш пилот, Педро Луис Ланс, вылетел из Майями и приземлился в провинции Ориенте, близ городка Циенгуилла. Увы, метеоусловия были весьма сложными, и при посадке он подломал шасси. В тех условиях починить самолет было невозможно, и потому мы сожгли его после разгрузки, чтобы он не достался врагам.

— Жалко терять такой самолет… — вздохнул Педро, когда партизаны спешно уходили с места посадки, оглядываясь на пылающий транспортник. Над полем поднимался столб черного дыма, и военные уже наверняка спешили сюда.

— В другой раз будем аккуратнее, — отозвался его радист.

Педро вздохнул еще раз и, поудобнее повесив на плечо винтовку, зашагал следом за остальными. Словно прощальный салют, прогремел на поле взрыв — огонь добрался до баков…

Известие о потере транспортника Фидель воспринял стоически — в конце концов, оружие все-таки было спасено. Поблагодарив участников операции, он занялся своими делами. А двенадцатого апреля 1958 года появился приказ о создании Повстанческих военно-воздушных сил, сокращенно названных FAR. Их командующим был назначен гражданский летчик Орестес дель Рио Геррера, который с позволения Кастро начал забирать под свое командование всех партизан, мало-мальски знакомых с авиацией — летчиков, механиков, стрелков.

— Опять ты у меня бойцов отбираешь… — шутливо пенял Фидель, когда Геррера подавал ему на утверждение очередной список нужных людей.

— Самолеты ведь сложная штука, — так же шутливо возражал Орестес. — Механиков им опытных подавай, пилотов, бензин получше, запчасти подходящие…

— Полосы подлиннее, погоду поспокойнее… — поддакивал Фидель.

— Угу, и это тоже.

Первыми нашими самолетами стали три "Пайпера" и одна "Цессна", — легкие транспортно-пассажирские самолеты, поднимавшие максимум двух-трех человек. Для бомбардировок их никто применять и не пытался — машины было решено использовать для доставки небольших грузов из США на Кубу. Одиночным самолетам было проще прорваться к партизанам, нежели кораблям. Специально для них к 19 июня был оборудован небольшой полевой аэродром близ городка Сагуа де Танамо, что на северо-востоке острова. Увы, уже через пару дней его разбомбили самолеты правительственных ВВС (сокращенно по-нашему называемых FAEC). Тогда же мы потеряли "Цессну", которую Геррера вместе с Гиллермо Вердагуэром пытались ночью перегнать из Майями на Кубу. У них в воздухе заглох мотор, и при вынужденной посадке Геррера вдребезги разбил самолет. К счастью, летчики уцелели; Орестесу за тот полет даже присвоили звание капитана, — парни садились на пересеченной местности, изобиловавшей оврагами, деревьями и валунами, и уцелели только благодаря мастерству Герреры.

На некоторое время мы остались без аэродрома. Приходилось использовать любые подходящие площадки, чтобы принимать самолеты; при разгрузке мы рисковали попасть под удар правительственной авиации или быть окруженными солдатами Батисты. К счастью, удача все время оказывалась на нашей стороне.

Я в те дни уже числился в рядах FAR, но еще не летал.

— Извини, Мишель, — разводил руками Геррера. — Я бы рад дать тебе самолет, но… Фидель приказал оставить тебя в резерве. Если у нас появятся военные самолеты — их некому будет пилотировать.

— Черт вас дери, коллега, вас, гражданских пилотов в ВВС теперь хоть пруд пруди, — ругался я. — А я, военная косточка, сижу на земле!

— Приказ Фиделя…

— Понимаю…

Пришлось ждать. Вместе со мной сидел в резерве и лейтенант Адольфо Луис Диаз, также летавший на "Мустангах", но выпускавшийся из школы в Гаване позже меня (кажется, в 1952 или 1953 году). Изредка нам удавалось уговорить Герреру взять нас на разгрузку самолетов, и тогда мы помогали другим парням, — но чаще всего приходилось днями напролет сидеть в лагере. От нечего делать мы стали обучать молодое пополнение. Вместе с ними мы стреляли по мишеням и бегали с полной выкладкой по горам вокруг лагеря, как когда-то в Мексике. Это помогало нам не закиснуть со скуки и поддерживать себя в форме. Еще мы постоянно вспоминали руководства по летной эксплуатации знакомых нам самолетов, вплоть до самых мелочей — что и как делать при той или иной ситуации в полете, какие действия предпринимать при отказах тех или иных систем, как стрелять и как садиться, если отказал мотор…

Глава четвертая

…К концу лета правительственные войска потерпели поражение в горах Сьерра-Маэстры. Блицкриг войск Батисты захлебнулся уже в третий раз. Тогда же были открыты Второй и Третий фронты: один — в горах Эскамбрай провинции Лас-Вильяс, расположенной в центре острова, другой — в провинции Пинар-дель-Рио на западе Кубы. Партизан, которым предстояло воевать в Эскамбрае, возглавил Эрнесто Че Гевара; те, кто шел дальше, на самый запад Кубы, подчинялись Камило Сьенфуэгосу. Ход войны был наконец-то переломлен в пользу революционеров.

Не знаю, почему, но я тогда как-то сразу понял: скоро и мне придется воевать. И очень обрадовался этому — мне, кадровому военному, стыдно было сидеть в тылу в то время, как мои друзья воевали.

Оказалось, я был прав. К концу августа повстанцы захватили небольшой аэродром близ городка Майяри-Арриба, расположенного к северу от Сантьяго-де-Куба. Взлетная полоса оказалась в хорошем состоянии, поэтому Фидель с Орестесом решили использовать это место в качестве базы для самолетов Повстанческих ВВС.

В начале сентября Фидель вызвал меня к себе и без обиняков попросил напомнить, какими типами самолетов я умею управлять.

— "Пайпер Кэб", "Тексан" и "Мустанг", — ответил я.

— "Мустанг"… — задумчиво произнес Фидель и потер переносицу. — Это истребитель, верно?

— Верно.

— Но он может нести и бомбы?

— Да, конечно.

— Отлично! — обрадовано воскликнул он. — Кто у нас еще умеет управлять "Мустангами"? Адольфо Диаз?

— Да, он самый, — я снова поразился превосходной памяти Фиделя. Он всегда держал в голове десятки имен и цифр, и почти никогда не ошибался.

— Отлично! Поедешь в Штаты вместе с ним, там люди Хэйди помогут тебе достать эти самолеты. Подчиняться будешь человеку по имени Дональд МакАллен, он отвечает за закупку запчастей для самолетов. По всем вопросам обращайся к нему. Все! — хлопнул он ладонью по столу.

— Есть!

— Вечером тебя и Диаза переправят в Штаты. Пока что отдыхай.

Сердце было готово выпрыгнуть у меня из груди, когда я шагал в свою палатку. Неужели? Неужели наконец-то?!

…Пока Вердагуэр вел нашу маленькую "Цессну" на север, я размышлял о том, что нам предстояло сделать. Необходимо было достать не только самолеты, но и запчасти, вооружение, патроны… Все это надо будет доставить на Кубу. Положим, с перегоном я справлюсь, хоть и не сидел уже за штурвалом шесть лет. А вот обслуживать самолет сам не смогу. Нужны будут механики. Хорошо бы узнать, есть ли среди наших бойцов люди, знакомые с "Мустангом"…

Поздно ночью наш самолет приземлился в Майями. На пустынной стоянке возле здания аэропорта стоял одинокий легковой автомобиль, рядом курил водитель. Я подошел к нему и, поздоровавшись, сказал как бы между прочим:

— Прохладно у вас тут вечером… А днем на болотах такая жара…

— Это да, — согласился водитель и затушил сигарету. — А вы по краешку ходили, или вглубь забирались?

— Вглубь, конечно, — пожал плечами я. — Что на краю ловить?

— Понятно. Ну, поехали, амигос…

Он услышал от нас пароль, мы от него — отзыв. Беспокоиться больше было не о чем. Нас разместили в небольшом отеле на окраине Майями, — и уже следующим утром мы занялись поиском самолетов.

Я вижу, вы удивлены — как это мы так запросто собрались купить истребители. Придется сделать небольшое лирическое отступление…

…Когда закончилась Вторая Мировая, практичные американцы стали распродавать излишки техники и вооружения. Любой человек, имевший несколько лишних сотен тысяч долларов, мог без особых проблем прикупить себе какой-нибудь списанный истребитель или бомбардировщик. Разумеется, без вооружения и кое-какого бортового оборудования. На предложение охотно откликнулись пожарные службы, авиаперевозчики, а особенно заинтересовались правительства южноамериканских стран. Сотни переоборудованных бомбардировщиков тушили теперь лесные пожары в Орегоне и Калифорнии; десятки истребителей, переделанных в скоростные пассажирские самолеты, возили бизнесменов по стране. Некоторое количество машин приобрели коллекционеры, интересовавшиеся военной историей. Ну, а остальное скупили южноамериканские диктаторы, у которых не хватало денег на реактивную технику. Немало списанных американских и канадских самолетов несло теперь службу в военно-воздушных силах Кубы, Сальвадора, Гватемалы и еще ряда стран. FAEC располагало приличным парком, состоящим из сорока с лишним истребителей Р-47 "Тандерболт", десятка с лишним Р-51 "Мустанг", нескольких тяжелых двухмоторных истребителей Р-38 "Лайтнинг", а также полутора десятков фронтовых бомбардировщиков В-26 "Инвейдер", большого количества вспомогательных невооруженных аэропланов — "Цессны", "Пайперы", и так далее. Из Великобритании, по данным разведки, должна была прийти партия истребителей "Фьюри". Эти превосходили "Мустанги" и "Тандерболты" в вооружении, — не шесть пулеметов калибра 12,7 мм, а четыре 20-мм пушки, — и были более скоростными и маневренными. И еще в бытность мою лейтенантом FAEC ходили слухи, что вот-вот из США прибудут реактивные машины — F-80 "Шутинг Стар" или даже более современные F-86 "Сейбр". Насколько я знал, в 1955 или в 1956 году Батиста отправлял учить первую партию пилотов для этих машин в США, но вот получили ли FAEC сами истребители — мне было неизвестно. ВВС располагали и несколькими вертолетами — сногсшибательная и очень дорогая новинка в те годы. Но они использовались лишь для перевозки правительственных чиновников да высшего генералитета, в войсках их почти и не видели.

Несмотря на успехи партизан на земле, в воздухе Кубы пока господствовала FAEC. Нам надо было переломить ситуацию в свою сторону, — а для этого предстояло раздобыть старые истребители.

Увы, покупка четырех "Мустангов" в Венесуэле сорвалась. Пришлось искать самолеты в Штатах. Чтобы не привлекать внимания американских спецслужб, была создана фирма "Метеор", якобы собиравшаяся открыть новые маршруты авиаперевозок. От ее имени мы и работали, присматривая подходящие самолеты.

Руководил фирмой один из сочувствующих Фиделю людей — Дональд МакАллен, высокий голубоглазый шатен, угрюмый и скрытный. Я знал о нем лишь то, что он был военным летчиком, дрался с фрицами в Европе, а потом вернулся в США и стал бизнесменом. МакАллен подчинялся Хэйди Сантамарии и отвечал за закупку самолетов и запчастей для повстанцев.

Первый наш "Мустанг" мы приобрели у фирмы "Ливард" в Майями. Она занималась ремонтом и перепродажей подержанных самолетов. Истребитель, выпущенный в 1945 году, до 1951 года использовался в частях американских ВВС; потом его списали и продали частным владельцам. "Ливард Аэронавтикал Сейлз" выкупили его после аварии — предыдущий владелец не справился с управлением на посадке и поломал шасси.

— Мы все отремонтировали, — заверил меня хозяин "Ливарда", плотный лысеющий мужчина лет сорока, когда я наведался к нему и заявил, что хочу купить эту машину. Я прикинулся этаким бизнесменом-плейбоем, сделавшим состояние на поставках армии в годы корейской войны и увлеченным самолетами.

Истребитель стоял в одном из ангаров на краю летного поля; я осмотрел его и нашел, что он вполне пригоден для наших целей.

— Машина хорошая, — сказал хозяин. — Вы ее как пассажирскую использовать хотите?

— Не совсем, — ответил я. — Думаю создать небольшую коллекцию старинных самолетов. Маленький частный музей, в котором все летало бы. С детства мечтаю о таком.

— Дело хорошее, — согласился хозяин.

Он хотел за машину сто двадцать тысяч долларов. Я предлагал всего сто с небольшим. Сошлись мы на ста семи тысячах, после чего машина стала моей (формально, разумеется).

Второй истребитель мы отыскали там же, в Майями. Одному местному коллекционеру старых самолетов срочно потребовались деньги, и он выставил "Мустанг" на торги. Мы с Дональдом приехали к нему и расспросили об истории самолета и его техническом состоянии. Выяснилось, что истребитель выпущен в 1946 году, до 1952 стоял на вооружении канадских ВВС, потом был списан и продан коллекционерам, после чего дважды менял хозяев.

— В авариях не бывал, состояние идеальное. У него даже бронирование кабины сохранилось! — похвастался хозяин, желая, видимо, набить цену.

— На кой черт оно мне? — хмыкнул МакАллен.

Он лукавил. Броня была бы нелишней в предстоящих боях, и ее наличие на покупаемом самолете было для нас немалым плюсом. Но хозяину самолета это было знать необязательно. Кроме того, он мог оказаться провокатором, работавшим на ФБР, ЦРУ или что-то еще в том же духе.

— Я не вру! — коллекционер с обиженным видом полез в кабину. Мы забрались на крыло следом за ним.

— Видите? Вот бронеспинка! — указал он на стальной лист, защищавший спину пилота от пуль. — Тут еще и система наддува баков нейтральным газом осталась…

Это было похоже на сказку — нам в руки шел почти готовый к бою самолет! Такая система обеспечивала нагнетание в баки азота по мере выработки топлива, и если в бою бак оказывался прострелен, то бензин не загорался, поскольку кислорода в нем было ничтожно мало. Разумеется, эта система была нам необходима. Но умница МакАллен продолжал ломать комедию.

— Мне все эти навороты ни к чему… — задумчиво почесал он в затылке. — Лишний вес, — лишний расход топлива, а я не Крез. Надо подумать…

— Да вы же можете снять это после покупки и продать! — убеждал его хозяин. — Замените на более легкие, делов-то… Я с вас даже не возьму за эти штуки лишних денег. Я бы и сам снял, но мне оно ни к чему, а возиться с демонтажом и продажей не хочу.

— Что думаешь, Мишель? — с тяжелым вздохом обратился ко мне МакАллен.

— Самолет нам, в принципе, подходит, — с важным видом сказал я, критически осматривая истребитель. — Броню, конечно, снимем, как и систему. Странно, что военные не демонтировали ее при списании… Ну, и второе кресло надо ставить. Работы на пару дней — и машина выйдет на линию.

— Вот и чудненько, — просиял коллекционер. — Давайте пройдем ко мне в офис и все обговорим…

С ним мы сторговались на ста трех тысячах.

…Разумеется, мы с МакАлленом облетали самолеты, чтобы удостовериться в их пригодности. Замечаний у нас не оказалось — состояние "Мустангов" действительно было отличным.

…Поздним ноябрьским вечером мы перегнали самолеты на главный аэродром Майями — и сразу спрятали от любопытных глаз в дальнем ангаре. Там нас уже ждали проверенные техники-кубинцы, которых потом также должны были перебросить на Кубу.

— Парни, осмотрите каждый винтик, — сказал я, вылезая из кабины. — Потом будет не до этого.

— Сделаем, сеньор, — ухмыльнулся старший техник.

Они управились за двое суток. Самолеты было не узнать — их отмыли и выкрасили в серый цвет, обновили черную краску на капотах, а облезлые коки винтов сделали ярко-желтыми. Рули направления раскрасили под цвет кубинского флага: широкие горизонтальные полосы (три синих и две белых), поверх которых был нарисован красный треугольник с вписанной внутрь белой звездочкой. Такой же флаг мы нарисовали на фюзеляжах. Вооружение устанавливать пока не стали — это уже грозило серьезными проблемами с американской полицией. А вот пока мы летали без оружия — придраться было не к чему.

Напоследок техники большими черными цифрами написали на бортах машин взятые с потолка номера: мне достался "400", а Диазу — "401".

— Все-таки под гражданской одеждой не скрыть солдатской выправки, — философски заметил я, наблюдая, как наши машины преображаются на глазах. — А под веселенькой раскраской не спрятать боевой камуфляж… Вот нам потребовалось, — и этот самолет снова стал боевым. И хоть как ты его покрась и переоборудуй, он останется тем, чем был — Истребителем!

Во мне уже плескалось двести грамм коньяку, и потому я был весьма остроумен. Меня просто распирало от обилия оригинальных мыслей.

— И что это такое? — хмыкнул трезвый и усталый Диаз, поглядев на пестро расписанные хвосты самолетов.

— Невежа! — возмутился я. — Не знать такого! Это же наш национальный флаг!!! Три синие полосы намекают на количество провинций, на которые разделили Кубу испанцы. Белые полосы символизируют чистоту наших революционных устремлений. Красный треугольник означает пролитую в борьбе кровь. А белая звезда — стремление к полной независимости… ик…

— Я в курсе, — смутить Диаза было нелегко. — Не боишься, что это привлечет излишнее внимание?

— Лететь под знаками каскитос еще более глупо, — хмыкнул я. — Их вряд ли обманем, еще и свои не поймут и обстреляют на посадке…

— А почему нельзя было лететь вообще без окраски или под какими-то нейтральными знаками?

— Потому что это тоже привлечет нездоровое внимание, — пожал плечами я. — Я прикидывал… мы и так по скорости делаем всех над Кубой… а без вооружения и с неполными баками еще быстрее полетим.

Я слегка лукавил. Если бы мы встретились с реактивными истребителями Ф-86 "Сейбр" или даже Т-33 "Шутинг Стар", нам была бы крышка. Эти птички могли догнать даже "Мустанг". Однако об этой маловероятной возможности я предпочитал не думать.

— А если тут кто увидит? — продолжал настырничать ведомый.

— А тут не увидят, — победно икнул я. — Дональд не зря самый дальний ангар снял… и полетим в потемках…

Через день мы должны были улетать на Кубу. Для нас там уже был приготовлен аэродром Майяри Арриба на северо-востоке Кубы, о чем меня известил МакАллен.

— Я остаюсь тут, — сказал он напоследок. — Буду покупать новые самолеты и искать запчасти к уже имеющимся.

Мы тепло попрощались с ним. Потом вместе с Диазом я рассчитал маршрут и наметил ориентиры.

— Пойдем на бреющем, — решил я. — Так нас не засекут радары. Держись меня по пути, — нам нельзя теряться.

— Хорошо, Мишель.

— И запомни… что бы ни случилось, не паникуй. Делай как я.

— Если вдруг увижу что подозрительное…

— …тихонько доложи мне.

— Понял.

— Ну, с Богом…

Глава пятая

Было еще довольно темно, когда мы надели парашюты и забрались в кабины истребителей. Вряд ли кто-то мог в сумерках разглядеть наши необычные опознавательные знаки. А к тому времени как окончательно рассветет, мы уже будем у своих.

Надеюсь, что все-таки будем…

— Санчес, Рамирес — на крыло, — приказал я. — Эй, парни, от винта!

— Есть от винта!

Я нажал кнопку стартера. Стрельнув цилиндрами и пыхнув пламенем из выхлопных патрубков, заработал двигатель моего "Мустанга". Кашлянув, присоединился к нему мотор второй машины. На крыло моего истребителя забрался механик Рамирес, к Антонио влез Санчес. Обзор из кабин наших самолетов, оснащенных хвостовым колесом, не позволял при рулении по земле видеть, что происходит впереди, и потому летчики прибегали к помощи механиков. Они при рулении сидели на крыле и знаками предупреждали летчика о помехах на пути.

Остальные ребята спешно откатывали в стороны створки ворот ангара. Я начал выруливать на взлетную полосу. Диаз следовал за мной. Мы неспешно прокатились мимо выстроенных в ряд и зачехленных самолетов, свернули на рулежную дорожку и вырулили на взлетную полосу. Аэродром на ночь закрывался, и потому на диспетчерской вышке никого не было. Помешать нам могла только охрана. Но она сейчас наверняка мирно дремала.

Рассвет тлел за нашими спинами, а взлетать предстояло на запад, в кромешную тьму.

Я обернулся, знаком приказал механикам слезать с крыльев и показал Адольфо оттопыренный большой палец. Он кивнул и повторил мой жест. Я захлопнул фонарь кабины и медленно двинул вперед рычаг управления двигателем. Мотор басовито взревел, набирая обороты. Отпустив тормоза, я начал разбег. Все быстрее росла скорость, все быстрее убегали назад огни взлетной полосы — и вот машина взмыла в воздух. Я перевел дух и довернул к югу.

К полосе уже неслась одинокая машина с желтыми мигалками на крыше. Похоже, машина охранников не завелась, и они позаимствовали Followmecar в надежде перехватить нас. Ха! Поздно, ребята, спите дальше…

Я обернулся, отыскал взглядом самолет ведомого, идущий чуть выше и позади — и, покачав крыльями, снизился до сотни футов. На такой высоте надо было быть особенно внимательным. Мы летели над западными окраинами Майями, подернутыми дымкой предрассветного тумана. Аккуратные домики быстро убегали назад; мы проносились над ними словно вихрь, оглашая окрестности ревом двигателей, и меня очень забавляла мысль, что я порчу американцам их сладкий утренний сон.

— Хе-хе, — ухмылялся я. — Сахарку хотели? Выкусите!

Минут через десять город остался позади. Под нами теперь мелькали поля, рассеченные ниточками автострад. Потом закончились и они. Промелькнул под крылом мыс Ки-Уэст. Мы снизились до шестидесяти футов. Перед нами расстилался зеленоватый океан.

Только теперь очухались американские диспетчера:

— Внимание, неизвестные самолеты, следующие курсом ноль-девять-ноль, немедленно назовите себя и следуйте курсом ноль-два-ноль!

"Ага, разбежались…" — ухмыльнулся я про себя.

Мы чуть довернули к востоку. Небо чуть левее нас неуловимо светлело с каждой минутой. Потом там заалел огонек зари, быстро охватившей полгоризонта. Я уже видел место, откуда должно было вынырнуть спасительное для нас с Диазом солнце.

Вскоре впереди и справа стал виден остров Коко, потом появились из-за горизонта и другие острова архипелага Камагуэй, лежащего у северного побережья Кубы. Дальше наш путь лежал вдоль побережья, мимо подернутых туманом холмов, сонных деревенек и старинных крепостей. До прибытия в Майяри-Аррибу оставалось еще с полчаса, и я уже приготовился к идиллическому полету вдоль романтичного морского побережья, как вдруг Диаз негромко сказал:

— Глянь вправо…

Я похолодел. Пара коричнево-зеленых "Тандерболтов", похожих на грязных бегемотов, летела вдоль побережья, почти наперерез нам. Мы быстро сближались — я уже мог разглядеть белые звезды с красной окантовкой, нарисованные на их бортах. Черт подери, это же истребители FAEC!

Мысли неслись со скоростью света. "Мы шли ниже радаров, — размышлял я, — следовательно, нас пока не видел никто кроме этих двоих… Патруль? Навели с земли? Кто-то сообщил наш маршрут? Кто? Предатель? Диаз? Ерунда, маршрут он узнал перед вылетом, сообщить бы не успел, никуда не отлучался… Или это американцы передали, что два каких-то самолета летят на Кубу? Или все-таки патруль? Да, пожалуй, все же патруль… Каррамба!".

Наши рации были предусмотрительно настроены на частоту переговоров правительственных войск. Поэтому, едва нас вызвали по радио, я услышал в наушниках решительный голос:

— Внимание, неизвестные самолеты, следующие курсом один-ноль-ноль, назовите себя! Прием!

Гм, в школе я считался неплохим актером… Рискнем!

— Вы чего, парни, мы же свои! — ухмыльнулся я, нажав тангенту. — Майор Иглесиас, эскадрилья воздушных охотников. Моего ведомого зовут лейтенант Рамирес. Теперь ваша очередь представиться. Кто вы такие? — я постарался придать своему голосу металлические нотки.

До того момента, когда наши курсы должны были пересечься, оставались считанные секунды.

— Лейтенант Васкез, шестая истребительная эскадрилья ВВС Кубы, — прохрипела рация. — Никакой эскадрильи охотников не знаю. Следуйте курсом два-два-ноль и не дергайтесь, иначе я из вас решето сделаю. На месте разберутся, кто вы такой.

— Не лезьте не в свое дело, лейтенант, — процедил я сквозь зубы, доворачивая к востоку. — Мы охотимся на партизанские транспортники с оружием…

Теперь мы летели на параллельных курсах. Нас разделяло всего сто футов. Я видел лица вражеских летчиков за плексигласовыми фонарями.

— Повторяю, снизьте скорость и следуйте за мной, — бесстрастно отозвался лейтенант.

Меня вдруг словно током ударило. Скорость! Да их "Тандерболты" ведь не угонятся за нашими "Мустангами"! Мы куда легче их, — у нас меньше топлива, нет оружия, — а у каскидос наверняка стоят старые двигатели. Мы выжмем на прямой и триста миль в час, а эти до зубов вооруженные бегемоты — хорошо если двести пятьдесят. Значит, мы легко можем оторваться от преследования. Или нагнать их. Эти бравые вояки ведь не знают, что мы безоружны!

— Идите к черту! — ухмыльнулся я, убирая газ и выпуская закрылки, чтобы сбросить скорость. Не давая батистовцам времени опомниться, я резко бросил свой "Мустанг" вправо и вниз, подныривая под истребители противника. Пронеслось вплотную к крылу грязное брюхо вражеской машины, — и в следующее мгновение я выскочил позади и правее "Тандерболтов", как чертик из табакерки. Вот они, гроза кубинских небес, в пятидесяти футах от меня! Эх, мне бы хоть два пулемета, — ух, я бы вас разделал!

— Ну куда же вы, ребята?! — издевательски ухмыльнулся я, когда в следующую секунду "Тандерболты" разошлись в разные стороны. Маневр их был прост и незатейлив, — последуй я за одним в надежде сбить его, как второй сразу бы зашел мне в хвост.

Оторваться от преследования теперь можно было без проблем!

— Диаз, полный вперед! — крикнул я, переводя самолет в пологое пикирование и двигая рычаг управления двигателем вперед до отказа, до срыва красной пломбы, означавшей самый предельный режим работы. — Как понял, прием?!

— Понял, понял!!! — ответил он. Я бросил взгляд через плечо — "Тандерболты" неторопливо разворачивались в нашу сторону, готовясь атаковать. Ага, сейчас! Догоните сначала!

Моторы ревели, как черти в аду, и мы с Альфонсо неслись вдоль побережья на скорости в триста с лишним миль в час, едва не касаясь винтами воды. "Тандерболты" постепенно отставали, а вскоре мы прикрылись кстати подвернувшимся облаком, и они потеряли нас. Теперь нам оставалось только не проскочить точку, после которой следовало поворачивать к аэродрому…

Я никогда не забуду этот бешеный полет на бреющем вдоль побережья. Крошечные рыбацкие деревушки, суденышки у причалов и в море, зеленые холмы, синее небо, яркое солнце впереди и зеленовато-голубая вода под крылом, — и все это под монотонный аккомпанемент мотора. Вот и мыс Лукресия, — отсюда до базы оставалось всего ничего. Мы обогнули его и повернули на юг, где находился аэродром Майяри Арриба. Под нами промелькнули полуостров Антилья и бухта Нипе, в которой стояло две или три рыбацких шхуны. Я уже видел впереди устье реки Майяри, выше по течению которой стоял нужный нам городок. Аэродром располагался чуть западней него. Я довернул туда, заметил знакомые ориентиры — и стал сбрасывать скорость, готовясь к посадке. И вот, наконец, впереди показалась взлетно-посадочная полоса.

Еще издали я разглядел обгорелые остовы двух больших самолетов, которых не было тут, когда я улетал в Штаты. Спустя полминуты, когда мы с выпущенными шасси на минимальной скорости приближались к полосе, я краем глаза заметил, что справа от нее стоит грузовик с установленными в кузове спаренными зенитными пулеметами. За ними сидел человек. Еще несколько бойцов, стоявших рядом, поднимали вверх свои винтовки и автоматы (или что там у них было). Стволы пулеметов также быстро разворачивались в нашу сторону.

— Адольфо, газу! — заорал я, двигая вперед рычаг управления двигателем — и сразу вслед за тем зенитчики открыли огонь. Я услышал противный торопливый визг рикошетящих пуль. Самолет слегка тряхнуло, и в фонаре появилась приличная дыра, окруженная лучистыми трещинками. Потом мотор обиженно заревел, набирая обороты, и понес меня прочь от зенитчиков. Их очереди теперь полосовали небо где-то за моей спиной.

— Диаз, ты жив?! — крикнул я.

— Жив! — возбужденно ответил ведомый. — Какого черта они по нам стреляют?!

— Не знаю. Сядем — разберемся.

— А это точно наши?

Вопрос был не лишен здравого смысла. Поскольку полосу мы уже проскочили, нам пришлось уходить на второй круг, и я смог присмотреться к аэродрому повнимательнее. Грузовик стоял на прежнем месте, но пулеметы его молчали. Возле него откуда-то появился джип, из которого вылез человечек. Видимо, командир, — теперь он наверняка распекал своих подчиненных, в красках расписывая им, кто они и чего стоят.

— Вроде наши… — с сомнением произнес я. Человечек обернулся к нам и выстрелил в небо из ракетницы. Зеленый искрящийся шарик повис в воздухе, — нам разрешали посадку.

— Садимся! — решил я. Лететь нам все равно больше было некуда, — разве что обратно в Штаты со всеми вытекающими последствиями.

Мы снова зашли на посадку. Когда колеса моего "Мустанга" с легким взвизгом коснулись грунта, я расстегнул кобуру с пистолетом и нащупал в кармане гранату. Если аэродром захватили каскитос, — самолеты они не получат. Мы с Адольфо улетим или взорвем машины. Топлива у нас еще по сотне галлонов, — жахнет так, что в Гаване слышно будет…

— Не вырубай двигатель, пока я не разрешу, — приказал я Диазу по радио. — Если что — лети назад в Штаты.

— Угу.

…Мы остановились и, не выключая моторов, стали ждать, пока к нам подъедет тот человек на джипе. Я отметил, что пулеметчик даже не пытается теперь взять нас на прицел. Хороший знак.

Джип затормозил рядом с нами — и я с радостью узнал в водителе Герреру. Значит, аэродром по-прежнему был в наших руках.

— Хола, барбудос! — поприветствовал я его. — Теперь у нас есть боевая авиация!

— Здорово, летун! — ухмыльнулся Орестес, забираясь на крыло. Мы обменялись рукопожатиями, после чего я заглушил двигатель и махнул Диазу. Спустя мгновенье над аэродромом повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом травы, которую колыхал ветерок.

— Как долетели? — осведомился командующий.

— Нормально, — слабо улыбнулся я, чувствуя, как накатывает усталость. Слишком много за этот час было впечатлений. Я расстегнул ремни и выбрался из кабины, потянулся, разминая затекшее тело. Осмотрел цепочку пробоин, тянувшихся от кабины к хвосту. Мне здорово повезло — пули не задели радио, баки и тросы управления, а обшивку легко можно было залатать.

— Эк вы меня… — протянул я, глядя на пробоины.

— Нас утром бомбили, — извиняющимся тоном сказал Геррера. — Причем незадолго до вашего прилета… Вот ребята и перетрусили малость, когда вас увидели…

— Мы ж с выпущенными шасси подлетали… — усмехнулся я.

— У страха глаза велики, — пожал плечами Орестес. — Я уже распорядился наказать виновных…

— Не стоит, — мягко сказал я. — У Батисты тоже есть "Мустанги". И они также могли прилететь сюда. Не наказывай зенитчиков…

Командующий кивнул. Я вернулся в кабину:

— Лучше давай обсудим сигналы, которые мы будем подавать перед заходом на посадку. И, кстати, надо бы убрать самолеты в укрытия… Не хочу, чтобы их сожгли, как эти… — я кивнул на остовы сгоревших транспортников.

— Будет сделано. Мои ребята покажут тебе, куда рулить.

— По рукам!

Мы с Диазом снова запустили двигатели и зарулили в импровизированные капониры, вырытые в холмах на краю поля. Теперь я был спокоен — с воздуха наши "Мустанги" не было видно, да и на случай бомбежки они были защищены.

Как выяснилось, меры предосторожности оказались совсем не лишними — уже после обеда пара "Тандерболтов" появилась над полем и сбросила несколько бомб. Зенитчики дали по ним несколько очередей, но батистовцы не стали делать второго захода и поспешно ретировались. Мы наблюдали за налетом из выделенной нам Геррерой хижины, расположенной на холме в четверти мили от полосы. Все было видно как на ладони.

— Хулиганье… — презрительно резюмировал Диаз. — Нашкодили и смылись…

— Это они сейчас так, — Геррера неторопливо раскурил трубку. — А раньше обрабатывали нас капитально так… да… видели там, на поле сгоревшие самолеты?

— Да, — кивнули мы.

— Обычные пассажирские "Дугласы". Я сам на таком успел между Гаваной и Сантьяго полетать. Их в начале ноября ребята Рауля угнали, — думали войска и припасы возить… да куда там! Через несколько дней каскитос пронюхали, что мы их тут держим — и давай нас бомбить… Самолеты сожгли, нескольких наших ранили… — лицо командующего на миг исказила гримаса боли. — Вот тогда мы и подготовили те укрытия для остальных самолетов…

— А как их угнали… ну, те транспортники? — спросил Адольфо.

— Обыкновенно, — неожиданно резко ответил Геррера. — Как обычно самолеты угоняют? Пилоту ствол к голове — и полетели, куда надо…

— А пассажиры?

— Всех отпустили потом. Не волнуйся, — усмехнулся Орестес и встал из-за стола. — Мишель, пойдем, выйдем, поговорить надо.

Вставая из-за стола, я бросил взгляд в направлении аэродрома. Партизаны уже засыпали землей и гравием воронки от бомб. Видно, им было не привыкать к таким налетам, — работали они быстро и споро…

…Мы вышли на улицу, и Геррера, выколотив пепел из своей трубки, спросил:

— Тебе сколько пулеметов надо?

— Двенадцать.

— Сколько? — поперхнулся командующий.

— Двенадцать, — повторил я и, увидев его лицо, уточнил:

— Можно и восемь.

— Восемь тоже многовато… — протянул он.

— По четыре на самолет, — пожал я плечами.

— Ладно, уговорил. Пишу приказ… — он стал размашисто писать на чистом листке бумаги. — Пишу: "Выдать подателю сего восемь пулеметов…"

— "Кольт-Браунинг", пятидесятого калибра, — подсказал я.

— Ага, что еще?

— Шесть тысяч патронов.

— Сколько?! — у Герреры аж дыхание перехватило. Я испугался, что сейчас он проглотит трубку, и повторил, слегка отодвинувшись от него:

— Шесть…

— Нет, ты положительно рехнулся…

— Я сразу с запасом беру, — возразил я. — У меня на каждой машине будет стоять четыре ствола, полный боекомплект — четыреста патронов на ствол…

— Откуда я столько патронов наберу?!

—…а это тысяча шестьсот патронов на самолет. А самолетов у меня два. Итого три тысячи двести патронов, и этого при самом лучшем раскладе хватит на один-два боя…

— Стреляй поэкономнее, черт тебя дери!

—…а еще мне надо установить пулеметы и отрегулировать их, и на это тоже потребуются патроны, так что четыре тысячи — это минимальный запас. Понимаешь, — ми-ни-маль-ный! — я ткнул указательным пальцем в небо.

— А ты стреляй поаккуратнее! — воскликнул Геррера. — Поточнее! У меня нет патронной фабрики! Что смогу — сделаю, но не более…

Гражданский летчик, каррамба! Что он понимает в моих проблемах? Ему только бензин, грузы да накладные подавай!

— Самолет — не снайперская винтовка, — хмыкнул я.

— Поговори мне еще… — пробурчал командующий, но написал-таки заветную цифру "6000". Расписался в конце за себя и за Фиделя — и отдал листок мне.

— Подожди, это еще не все, — сказал я. У Орестеса от удивления поползли вверх брови:

— Еще что-то хочешь?

— Хочу. Записывай — четыре тонны хорошего высокооктанового бензина, шесть противотанковых гранатометов марки "базука" и побольше ракет к ним… подожди, это не все! Не смотри на меня как солдат на вошь! Еще провода, электрика всякая, пара рукастых ребят… записал? И два листа фанеры. И прицелы.

Повисло молчание.

— Ты меня прости, но фанера-то тебе на кой? — тихим голосом спросил вконец удивленный Геррера.

Что характерно, про гранатометы вопроса не возникло. Уже прогресс.

— Мишени сделаю. Чтобы пулеметы пристрелять, как установим, — пояснил я.

— А без нее никак, что ли?

— Флаг тебе в руки! — хлопнул я его по плечу. — Не будем мы искать пулеметы, базуки, бензин, — лучше выспимся и поразвлекаемся. Но… — я сделал театральную паузу, — когда Фидель прикажет поднять в воздух мои самолеты, а я доложу, что они не готовы из-за тебя, накажут тебя, а не меня.

Снова наступила тишина. Потом Орестес хмыкнул, кивнул и дописал на листок то, что я сказал.

— Бери джип и езжай в город, — произнес он. — Придешь в арсенал — предъяви эту бумагу коменданту. Пусть выдаст тебе все, что написано.

— А если у него не хватит припасов?

— Еще можешь съездить в Ольгин и Альто-Седро. Мы уже там прочно сидим. Если какие проблемы — звони мне. Пистолет есть?

— Есть.

— Автомат еще возьми. Мало ли чего…

— Лады.

Если с Орестесом говорить достаточно убедительно, — он становился весьма покладистым. Но за усы его все-таки лучше было не дергать. Его не зря прозвали Порохом — вспыхнуть он мог по любому поводу. Впрочем, и отходил быстро.

— Кстати, у меня для тебя хорошая новость. Я нашел двух техников, которые знают "Мустанг". Думаю, им самое место в твоей эскадрилье.

Он сказал именно так — "эскадрилья", — хотя у меня было всего два самолета. По старым меркам, даже не звено… Хотя звучало неплохо. Я так ему и сказал.

— Это хорошо, что у нас теперь есть твои истребители. Теперь у нас всего...

— Кстати, у нас еще и бомбардировщик есть! — похвастался он, когда мы вернулись в теплую хижину.

— Откуда? — удивился я.

— Трофейный, — подмигнул он. — В конце октября захватили.

— Расскажи, как, а?

— Да просто все, — усмехнулся Орестес, разваливаясь в кресле. — Это наблюдательный самолет, но вооружен пулеметами и может нести бомбы. Двое каскитос летали на нем на разведку, и у них мотор забарахлил. Сели на нашей территории. Пытались сжечь самолет, — да наши ребята подоспели, спасли машину. Куда пилотов девали, не знаю, а самолет мы сюда перевезли. Двигатель, правда, менять пришлось, но зато теперь летает.

— Уже воевали на нем? — спросил я.

— Угу, — кивнул командующий. — Табладу знаешь?

— А то!

Сильвио Табладу у нас все знали — все-таки самый старший из военных пилотов, сражавшихся на стороне повстанцев, да еще ветеран Второй Мировой. Ему уже было что-то под тридцать шесть. Веселый был дядька, много всего знал и умел. Батиста ему подрезал крылья и упрятал в тюрьму — якобы за участие в подготовке военного переворота, — за что Сильвио имел на него немалый зуб. Выйдя из тюрьмы в 1955 году, он примкнул к Движению 26 июля и уехал в Мексику, потом храбро сражался в рядах партизан в Сьерра-Маэстре. Когда Кастро предложил ему место пилота в FAR, Таблада долго не раздумывал — и вскоре стал одним из первых летчиков-повстанцев.

— Вот он на нем и летает сейчас. Седьмого ноября наши Ла Майю штурмовали, город взяли, а казармы не смогли. А там две сотни каскитос засело. Наши прикинули, что потери большие будут, ежели штурмовать эти казармы — и решили солдатам на психику надавить. Таблада с техниками как раз успел самолет отремонтировать, повесили ему две бомбы, пулеметы зарядили — и полетел он бомбить казармы с Пайяном. Ну, ты Пайяна знаешь, тот еще чудак…

Пайяна я тоже знал. Редкостный храбрец был, но с причудами. То молодого крокодила на поводке выгуливает, как собачонку, то на дереве спит…

— И как они отбомбились?

— Удачно. Солдаты думали, самолет к ним на помощь летит, стали флагом махать, — а Таблада бомбы точно в центр плаца положил, да еще обстрелял все из пулеметов. Гарнизон сразу сдался.

— Лихо, черт побери! — восхитился я.

— Еще бы! С тех пор, правда, тихо. Только оружие да своих ребят возим.

— Ну, мы сейчас свои машины подготовим — если что, хоть прикроем.

— Дай-то Бог… — вздохнул Геррера.

На аэродроме партизаны заканчивали засыпать воронки от бомб.

Глава шестая

…В начале декабря FAR располагали двумя истребителями, одним бомбардировщиком, одним штурмовиком и некоторым количеством разнообразных легких гражданских аэропланов — всего десятью самолетами. Все это великолепие обслуживали сто семь человек, из которых шестеро были техниками, десять — пилотами, а остальные охраняли нас, чинили полосы, готовили еду, собирали по складам запчасти и патроны, — то есть обеспечивали наше существование. Также мы располагали четырнадцатью пригодными к использованию грунтовыми аэродромами и взлетно-посадочными площадками.

FAEC имели куда больше самолетов и летчиков, в их распоряжении были хорошие ВПП с бетонированным покрытием, радары, метеорологические службы, большие запасы горючего, вооружения и запчастей. Вот только боевой дух правительственных войск стремительно падал, сопротивление их становилось все более вялым. Война шла к концу, и все это чувствовали.

Атаки самолетов FAEC были довольно редкими, летчики Батисты предпочитали воевать в одиночку, разведка у них толком была не налажена, а связь с наземными войсками, по-моему, в принципе отсутствовала. Поэтому случись чего, самолеты FAEC появлялись с запозданием, и порой сыпали бомбы прямо на своих.

— Ничего, — говорил Геррера. — Ничего… Скоро мы им наваляем окончательно.

Я считал так же.

…Две с лишним недели я колесил по провинции, заезжая во все городки и деревни. Где-то хитростью, где-то наглостью, где-то просто волшебным листком с подписью Фиделя я добывал оружие и патроны. Пулеметы и патроны найти удалось без проблем. Сложнее оказалось с гранатометами, — их нашлось всего три, а ракет к ним — всего семь. Поэтому от идеи с превращением наших машин в "убийцы танков" пришлось отказаться.

Я вижу, вы удивлены. Придется пояснить еще одну маленькую техническую тонкость. "Мустанг" кроме пулеметов мог нести под крыльями пару авиабомб, два бака с напалмом или две связки из трех гранатометов. Ракеты, выпущенные из них, прожигали броню любого танка, — что легкого, что тяжелого. Имея такое оружие, я бы с легкостью подбил любые из имеющихся у Батисты танков, — достаточно было зайти на них сзади, полого спикировать и прицелиться в корму, где располагался двигатель… Увы, пришлось довольствоваться пулеметами. Где-то удавалось достать один или два ствола, где-то — тысячу патронов.

Я был рад и этой малой толике. Она приближала нашу победу.

И, разумеется, я искал среди встреченных женщин Марию. Однако все было тщетно. Я видел молодых, и старых, красивых и страшненьких, — но среди них не было ее.

— Где же ты? — думал я, когда мой джип катился по улицам старинных городков и мимо тростниковых плантаций. — Как мне найти тебя?

Мои вопросы исчезали в пустоте.

Один раз я проезжал мимо старинного монастыря, и лицо встретившейся на пути монахини показалось мне странно знакомым. Меня как молнией ударило — она была похожа на Марию! Едва не врезавшись в стену дома, я затормозил и, выскочив из джипа, бросился к ней, позабыв о приличиях,

— Сеньора, простите ради Христа, ваше мирское имя не Мария?

— Нет, — испуганно отвечала она, опустив взгляд и пряча лицо под капюшоном. Но я был неумолим; преградив ей дорогу, я сдернул с ее головы капюшон, — и понял, что ошибся. Марии должно было быть двадцать лет, а этой монахине было хорошо за тридцать. Но Боже, как она была похожа на нее!

— Простите, сеньора… — смущенно пробормотал я. — Вы очень похожи на мою невесту…

И прежде, чем она успела возмутиться, я метнулся к джипу и уехал прочь.

…Когда все необходимое было собрано, мы принялись устанавливать вооружение на самолеты и регулировать его. Два дня пролетели незаметно. Мне помогали техники Альфонсо и Педро Джованьоли, братья-близнецы. Отец их был итальянцем, а мать — кубинкой, поэтому ребята получились еще более взрывными и горячими, нежели чистокровные кубинцы. Впрочем, это не мешало им хорошо разбираться в самолетах и особенно в "Мустанге", который они знали до последнего винтика. Мы установили пулеметы в специально предназначенные для них гнезда в крыльях и буквально на коленке соорудили все необходимое электрическое хозяйство. Теперь из всех четырех пулеметов можно было стрелять одновременно, нажав всего одну кнопку на ручке управления.

— Лучше, чем с завода! — одобрил я.

На третий день началось шоу с пристрелкой вооружения. Мы выкатили "Мустанги" из капониров, подставили под хвост деревянные козлы для пилки дров, — и стали короткими очередями стрелять по фанерным мишеням, установленным в нескольких сотнях метров от нас. Постреляв, мы прикидывали разброс пуль, регулировали пулеметы — и снова стреляли. И так до тех пор, пока пулеметы на каждой машине не стали бить более-менее кучно. То есть, почти в одну точку. Сколько мы там расстреляли патронов, я особо не считал, — наверное, что-то под полторы тысячи. Учитывая, что я собрал по арсеналам всего лишь четыре с лишним тысячи патронов пятидесятого калибра, это было для нас немало.

— Геррера нас убьет… — жалобно сказал Адольфо, стоя по щиколотку в стреляных гильзах возле своего самолета. В холодном декабрьском воздухе кисло пахло сгоревшим порохом.

— Не убьет, — уверенно сказал я. — Самолеты-то готовы.

Меня распирало головокружительное чувство собственного всемогущества. Казалось, я голыми руками могу свернуть горы или в одиночку победить все правительственные ВВС. Однако я ограничился тем, что доложил командующему о готовности истребителей к бою.

Был вечер восемнадцатого декабря.

— Полностью готовы? — уточнил Геррера, с задумчивым видом глядя в свой блокнот.

— Так точно, — я налил себе стакан горячего чая и принялся неторопливо помешивать сахар.

— А бомбы?

— Бомб нет.

— Бомбы нести смогут, говорю?

— Смогут, — ответил я. С самолетов еще при списании в Штатах были сняты пилоны для подвески бомб и баков, но наши слесаря сумели изготовить новые по моим чертежам. Получились они даже лучше, чем заводские. Подвесив на них цементные макеты бомб, найденные на одном из захваченных складов, я испытал их в деле. Сброс происходил без проблем.

— Ну и отлично, — Геррера погрыз карандаш и что-то чиркнул у себя, потом перелистал странички. — Бомбы со дня на день будут. А пока для вас работы нет.

— Неужели? — усмехнулся я и сделал большой глоток чаю, отогревая подстывшее горло.

— Плохая погода. Авиация противника последние дни сидит на земле. А наземных целей, ради которых вами… э-э-э… можно было бы рискнуть… пока нету.

— Да ладно? — усомнился я. — Так-таки и нету? А колонны на земле? А разведка? А устрашение вражеских войск, наконец?

— Нет. Это как из пушки по воробьям. За самолеты плачено столько долларов, что твоя задница, по сути, на вес золота. И вообще, секретность соблюдать надо! — рассердился он. — Зачем всем знать, что у нас есть такие самолеты?

— Будешь сильно удивлен, но Батиста это и так знает, — поморщился я, вспомнив свой драп вдоль северного побережья.

— Да и ладно. Не стоит дразнить его, и так вон "Дугласы" сожгли…

— Ладно.

— Кстати, тут пришел приказ Фиделя передать наземным подразделениям все твои патроны… Извини, дружище, там, на фронте они нужнее…

Меня словно обухом по темечку огрели. Я аж ложечку выронил.

— Ты что? Чем я стрелять-то буду, если что? Оставь хоть тысячу штук!

— Пятьсот, и не больше! — отрезал Геррера. — На оба самолета.

— Да это курам на смех! — взорвался я. — У меня четыре ствола стоит, этих патронов мне на одну очередь-то не хватит!

— Так я тогда забираю все? — невинным голосом уточнил командующий.

— Иди ты…

Я вышел и от души хлопнул дверью. Внутри меня все кипело. Я столько времени и нервов потратил, чтобы раздобыть эти пулеметы и патроны — и вот у меня снова отбирают мой пропуск в небо. Конечно, пехоте наших запасов хватило бы на день-другой боев, а то и больше — но все равно было очень обидно…

Нам все-таки оставили тысячу патронов. Я распределил их поровну между нашими истребителями и лично проконтролировал то, как заряжены пулеметы. Случись теперь бой, — нам было чем бить каскитос.

Если взлетим.

Хотя, учитывая скорострельность пулеметов, этих патронов хватило бы мне на две очереди, — не больше…

…Пока мы возились с вооружением, парк FAR пополнился еще несколькими машинами. Через два дня после нашего прибытия в Майяри-Аррибу приземлился легкий пассажирский самолет "Райан-Нэвион", которым управлял пилот-перебежчик Марио Диаз. А в начале декабря из Майями прилетел двухместный учебно-тренировочный аэроплан "Троян", который при желании можно было использовать как легкий штурмовик (требовалось лишь установить на него вооружение). Пилотом этого самолета был кубинский эмигрант Джордж Триана; вместе с ним прилетел врач, имени которого я не запомнил. Это было кстати — медиков у нас не хватало.

Почти весь декабрь самолеты стояли на земле. Пехота справлялась и сама, — летчики лишь изредка перевозили оружие, да пару раз эвакуировали нужных людей из отдаленных местечек.

Девятнадцатого декабря снова отличился Таблада, бомбивший на своем трофейном самолете "Кингфишер" правительственные казармы, — на этот раз в Сагуа-де-Танамо, что к востоку от Майяри-Аррибы. Его прикрывал на своем "Трояне" Триана. К счастью, им не встретились "Тандерболты", и парни остались живы. Сильно сомневаюсь, что Триана смог бы отразить атаку.

Изо дня в день я приходил к Геррере и слышал от него одну и ту же фразу:

— Жди, Мишель. Приказа пока не было. Может, после обеда потребуетесь…

Но наставал вечер, а мы по-прежнему сидели без дела. По слухам, наши активно теснили каскитос на всех фронтах, и война шла к концу.

От нечего делать я достал немного краски и нарисовал на носах наших истребителей зубастые акульи пасти. Для начинающего художника, каковым я являлся, получилось неплохо. Машины стали выглядеть куда более устрашающими, чем прежде.

— Догоню и закусаю, — прокомментировал Диаз, увидев мои художества. — Последние каскитос в ужасе разбегутся, увидев тебя в воздухе…

Я завидовал ему. Он крутил роман с какой-то местной девчонкой, влюбленной в него по уши. А я все никак не мог найти Марию…

…В полдень тридцатого декабря нас подняли по тревоге, — разведчики доложили о вражеской колонне, двигающейся в нашу сторону. У Диаза почему-то не сразу запустился двигатель, так что я принял решение атаковать в одиночку. Поднявшись на три тысячи футов, я направился на северо-запад, туда, где разведка засекла передвижения противника. Еще издалека я разглядел поднимающиеся над дорогой дымы.

— Кузнец, я Молот-один приближаюсь к наковальне… — произнес я. Кто придумал эти идиотские позывные?

— Молот, я Кузнец, да мы тут уже сами в принципе все сделали… — флегматично отозвался сквозь хрипы помех радист. Слышно было, что рядом с ним и правда стреляют. — Правда, они еще не сдаются, мы им три машины пожгли, а они залегли и отстреливаются… — после короткой паузы он продолжал:

— Командир просит пройти над колонной и обстрелять их. Если не сложно.

— Понял. Молот-два, прием.

— Слышу.

— Взлетел?

— Нет еще. Выруливаю.

— Рули обратно. Я тут сам. Не жги топливо зря.

— Черт… Как скажешь… — в голосе Диаза чувствовалась досада. Еще бы — наконец-то настоящее дело, и то в бой не пускают… А ведь его к этому готовили много лет… Я понимал его.

Впрочем, то, что произошло потом, боем я бы не назвал. Колонну, зажатую на участке дороги между холмов, методично уничтожали наши пехотинцы. Шедший первым бронетранспортер пылал как свечка, замыкающий грузовик стоял, уткнувшись бампером в впереди стоящий бензовоз, остальные полтора десятка машин сгрудились на дороге и в кюветах. Наши засели на склонах и вершинах холмов, и колонна была у них как на ладони. Судя по тому, что я видел, сопротивление им оказывали не слишком сильное — солдаты Батисты были ошарашены нападением, и уцелевшим офицерам вряд ли удалось организовать отпор нашим барбудос.

Я снизился и прошел над колонной, строча из пулеметов. По мне никто не стрелял — и наши, и враги приняли меня за своего. Еще два или три грузовика вспыхнули, кто-то, взмахнув руками, упал, — а потом колонна осталась позади, и я стал набирать высоту. Какой-то особой злости на тех, в кого стрелял, не было — они казались мне лишь мишенями.

— Достаточно, они сдаются, — сообщил радист. — Спасибо за помощь.

Я сделал круг над полем боя, глядя вниз. Наши бегом спускались с холмов, и, похоже, никто уже не стрелял им навстречу. Стало быть, я тут уже не нужен.

Оглядевшись, я сделал прощальную бочку и улетел на базу.

— Поздравляю! — хлопнул меня по плечу Геррера, когда я, заглушив двигатель, вылез из кабины. Он был искренне рад тому, что и я смог внести свой вклад в победу. Я улыбнулся в ответ, но на душе было как-то пусто. Я ожидал большего. Чего именно? Ну, не знаю, азарта охоты, выброса адреналина, злости на врагов и чувства выполненного долга, наконец. А их не было. Как на полигоне — отстрелялся и улетел. Ничего особенного. Как будто каждый день летаю на такие задания.

— Это надо осветить в нашей газете! — воскликнул командующий. — Боевой путь нашей славной первой истребительной эскадрильи! Звучит?

— Не знаю, что там у нас славного, — буркнул я. — Пока весь наш боевой путь состоит из героического драпа из Штатов, да обстрела этой несчастной колонны…

— Мишель, ну, что ты так? — обиделся Геррера. Я почувствовал укол совести: он пытался меня утешить, пусть и не очень умело, а я его дразнил в ответ.

— Извини…

…В тот же день, где-то часа в три дня, когда день уже клонился к закату, наши наблюдатели заметили одиночный бомбардировщик, летящий со стороны Сантьяго. Ничем хорошим это не пахло — свежи еще были воспоминания об октябрьских и ноябрьских бомбежках. Торопливо запустив двигатели, мы с Диазом пошли на взлет.

— Направление один-семь-ноль, удаление около десяти миль, — сообщили с земли.

— Принял, — сухо отозвался я.

Мы развернулись навстречу нежданному гостю, набрав около тысячи футов высоты. Вскоре на горизонте возникла быстро увеличивающаяся черная точка. Еще немного — и я уже мог различить вражеский самолет, идущий чуть ниже нас. Двухмоторный, с тонким фюзеляжем и объемными мотогондолами двигателей, с высоким килем. Под крыльями — неуправляемые ракеты. Похоже, "Инвейдер". С этим шутки плохи, у него только в носу шесть или восемь пулеметов, да еще две турели в хвостовой части…

Мы сближались так быстро, что вот-вот должны были разойтись на встречных курсах.

— Что будем делать? — спросил Диаз.

— Делай как я!

Сходиться с бомбером лоб в лоб было не с руки. Во-первых, толком прицелиться не успели бы, во-вторых, имелся риск получить в ответ в два раза больше пуль, чем сам выстрелишь. Поэтому я взял ручку на себя и, прибавив газу, стал набирать высоту.

— Первый, валим его? — снова поинтересовался ведомый.

— Сначала припугнем. Не уйдет — завалим.

Сумрачное декабрьское небо быстро набегало навстречу. Я следил краем глаза за высотомером: тысяча пятьсот… две тысячи… три тысячи… хватит! Я плавно двинул ручкой управления, одновременно нажимая левую педаль, — и мой "Мустанг", зацепив крылом нижнюю кромку облаков, послушно вошел в разворот. Теперь мы оказались позади и выше бомбардировщика, который, проскочив под нами, шел к нашему аэродрому.

Диаз несколько запоздал с маневром и оказался в облаках, но, выскочив из них, стал нагонять меня. А я полого пикировал, настигая "Инвейдер", чей грязно-зеленый силуэт с броскими эмблемами на крыльях отлично был виден на фоне земли.

Его стрелок не дремал — когда мы оказались в двух сотнях футов от самолета, и я уже прицеливался, по нам стегнула сдвоенная очередь — заработали пулеметы верхней турели. К счастью, смертоносные светляки трассеров прошли выше — стрелок неверно рассчитал упреждение. Я ощутил знакомый прилив адреналина.

В следующий момент я дал очередь так, чтобы она прошла прямо перед носом "Инвейдера". Потом еще одну. Потом я чуть отдал ручку управления от себя и ушел под бомбардировщик, в каких-то десяти-пятнадцати футах позади него. Меня ощутимо тряхнуло струей воздуха от его винтов.

Оказавшись под противником, я взял ручку на себя и практически свечой выскочил перед ним. Диаз пока в бой не вступал, держался позади, выше и чуть в стороне, подальше от пулеметов бомбардировщика. Правильно, нечего рисковать, пусть лучше страхует, если вдруг тут еще и истребители появятся…

Впереди уже виднелась наша взлетная полоса. Пилот бомбардировщика явно был настроен решительно, иначе с чего бы он так упрямо пер вперед? Видимо, получил строгий приказ уничтожить полосу любой ценой. Или пообещали кучу денег. Или и то, и другое… Все могло быть.

Перевернувшись через крыло, я снизился и, пристроившись впереди и правее "Инвейдера", там, где меня не могли достать его пулеметы, уменьшил скорость, чтобы удержаться рядом. Посмотрел на кабину вражеской машины. Там, за стеклом, виднелось лицо пилота. Он глядел прямо на меня.

Я знаком приказал ему убираться из нашего воздушного пространства. Пилот в ответ показал неприличный жест, который иначе как "отвали" не трактовался, и сделал вид, что сейчас направит самолет на меня. Я пожал плечами и, двинув вперед сектор газа, стал набирать высоту.

— Диаз, валим его.

— Как скажешь.

Он спикировал на бомбардировщик сверху и сзади, как коршун, а я, сделав вираж, вышел противнику в хвост. Мы поочередно всадили в "Инвейдер" по две-три очереди, и он, так и не долетев до Майяри-Арриба, отвернул со снижением на восток, волоча за собой черный шлейф дыма. Диаз прострелил ему левый двигатель, а я изрешетил хвостовое оперение и, по-моему, убил или ранил стрелка, сидевшего в хвосте. Во всяком случае, в ответ по нам больше никто не стрелял.

— Добьем? — деловито спросил Диаз. Я чувствовал, что ему не терпится сбить первого своего противника, но нам нельзя было зря тратить боеприпасы и горючее. Их и так было маловато.

— Нет. Возвращаемся.

— Жаль. Ну, ладно.

Проводив подранка взглядами, мы направились на базу. Нас встретили как героев — все видели, что вражеский самолет, дымя, улетел прочь. Да и бой можно было увидеть в бинокли, а их у нас уже было достаточно.

— Ищи бумагу для газеты! — ехидно сказал я Геррере. — Истребители уже делают по два вылета в сутки!

— Ну ты и скажешь, — отозвался главком, но я видел, что он доволен нашими успехами.

Вечером я пересчитал патроны. Их у меня оставалось всего по сто на ствол, у Диаза — чуть побольше.

— Негусто. Но еще на вылет хватит, если будем экономить… — вздохнул я.

Глава седьмая

…Наступило тридцать первое декабря. Я полночи не спал, взахлеб читая Ремарка, и уснул лишь под утро. Снились мне какие-то странные пыльные города, по улицам которых бродили погруженные в себя люди; я обращался к ним, спрашивая, не видел ли кто мою Марию, — но меня никто не слышал. Они шли мимо, что-то бормоча про себя, а если я стоял перед ними, смотрели сквозь меня невидящим взглядом. Отчаявшись что-то выведать у них, я забрел в какой-то сумрачный парк и присел на скамью, — и тут мне на плечо легла чья-то рука. Я обернулся — передо мной стоял человек в плаще, лицо которого скрывал капюшон.

— В Санта-Кларе идет бой, — глухо сказал он. — Нашим парням нужна помощь. Надо разбомбить казармы.

— Но у нас нет бомб и патронов, — возразил я. Язык едва повиновался мне, и я с трудом выдавливал из себя слова.

— Все у нас есть. Проснись, засранец!

При этих словах видение померкло, и вместо него я увидел перед собой лицо Адольфо. Он тряс меня за плечо:

— Вставай, осел, нам надо лететь!

— В Санта-Клару? — спросил я, протирая глаза. Это был город в центральной части Кубы. Я знал, что там уже какой день идут кровопролитные бои, и наши понемногу теснят противника, но чтобы нас подняли для удара по городу…

— В нее самую! — он сунул мне под нос исписанный листок. Я узнал почерк Герреры и подпись Кастро. Да, действительно, предписывалось как можно быстрее вылетать в Санта-Клару, на подлете к городу связаться по радио с наводчиком и уточнить у него координаты цели. Позывные и частоты связи Геррера с Фиделем также любезно сочинили для нас.

— Да туда же почти полчаса лету… — пробормотал я.

— И что?

— Говоришь, все есть? — я окончательно проснулся и принялся зашнуровывать ботинки.

— Все. Полный боекомплект на каждого, плюс четыре бака с напалмом, — Адольфо явно распирало от восторга. — Все уже зарядили и подвесили.

— Ого! Где взяли-то?

— Скажи спасибо ребятам Рауля — сперли с американских складов в Гуантанамо.

Я просто не смог найти слов! Украсть у американцев оружие — это еще надо было постараться!

— Давай быстрее! — поторапливал меня ведомый. — Я на улице буду, в джипе.

Я накинул куртку и, застегиваясь на ходу, выбежал следом. Мы запрыгнули в потрепанный джип, стоявший у хижины, и Адольфо нажал на газ. Пока машина скакала по ухабам, приближаясь к аэродрому, я успел отобрать у ведомого планшет с картой, на которой был нанесен наш маршрут, и прикинуть ориентиры. В этих местах я в свое время успел полетать, так что был знаком с местностью.

Погода была не ахти — накрапывал мелкий противный дождик, небо было закрыто облаками. Нижняя их граница начиналась метрах на восьмиста, а может, и ниже. Но "Мустангам" это, в общем-то, было не страшно. Да и мне — я был уверен, что долечу до города и вернусь назад даже теперь.

— Пойдем на бреющем, — сказал я. — Зайдем на цель с востока. Над окраиной города сделаем горку и спикируем на крепость. Сбросим баки — и по ситуации сделаем второй заход, постреляем для острастки…

— Понял!

— Как увидишь, что я бросаю — тоже бросай. Тогда сразу накроем большую площадь.

— Ясно.

Адольфо затормозил возле капониров, из которых уже выкатывали наши самолеты. Я осмотрел подвешенные под крыльями каплевидные баки с напалмом, потом забрался в кабину и рявкнул:

— От винта!

Через несколько минут мы уже неслись над безлюдными плантациями на запад, к Санта-Кларе.

…Наши "Мустанги" здорово потяжелели с тех пор, как мы перегоняли их из Штатов. Баки с напалмом весили несколько десятков килограмм, плюс еще пулеметы, патроны, бензин… Я отгонял назойливую мысль, что если появятся вражеские самолеты, — придется сбрасывать баки почем зазря и вступать в бой. С баками мы бы слишком проигрывали каскитос в маневренности, которая у "Мустанга" на малых высотах и так была не ахти. О чем я еще тогда думал? О том, как бы не промахнуться и не зацепить своих. О том, как бы не пропустить ориентиры, которые укажет наводчик. О том, как потом возвращаться в Майяри-Аррибу.

Прости, Мария, — тогда я не думал о тебе…

Нам повезло — мы добрались до Санта-Клары без приключений. В городе шли бои, — небо над ним было заволочено дымами пожаров, которые мы разглядели еще на подлете. Я увидел в стороне ниточку железной дороги, вившуюся между холмами, и очертания вражеского бронепоезда, сошедшего накануне с рельс после того, как по приказу Фиделя пути были повреждены бульдозерами. А впереди уже вставала гора Капиро, — господствующая над городом высота.

— Полная задница, — резюмировал Диаз. Мне пришлось согласиться с ним, — картина действительно была удручающей.

— Хитрец-один, Хитрец-один, ответьте Лопесу! — вдруг забубнила рация. — Хитрец-один, прием!

Вызывали нас. Это мне такой позывной достался — Хитрец-один. Интересно, это дань уважения за тот случай с "Тандерболтами"? Или в штабе просто первое попавшееся слово выбрали?

— Хитрец-один на связи, Лопес, — отозвался я. — Яиц полная корзина. Что стряслось?

— Будьте осторожны, в воздухе замечены самолеты противника.

Оп-па! Вот только этого нам и не хватало…

— Лопес, какие, можете сказать?

— "Мустанги".

Главное, что не "Фьюри". Себе подобных завалим без проблем.

— Хитрец, вы заходите с востока, как и было условлено?

— Да, — судя по компасу, мы с Диазом шли точно с востока на запад.

— Хорошо. Цель прямо по курсу, пройдете окраину города — доложите.

— Понял!

Я прибавил газу, аккуратно взял ручку на себя и стал набирать высоту. Стрелка высотомера неторопливо отсчитывала футы, — девятьсот… тысяча… тысяча пятьсот… две… В городе внизу явно шло жестокое побоище — на улицах пылали подожженные танки и бронемашины, копошились люди, перечеркивали пространство огненные пунктирчики трассеров. С высоты всего разобрать было нельзя, да я и не пытался — все внимание было поглощено выходом на цель.

— Это Хитрец-один, я над восточной окраиной, высота две тысячи, курс прежний, к работе готов — доложил я.

— Цель — казармы на западной окраине, прямо по вашему курсу, — отозвался Лопес. — Сейчас я обозначу их… Начинайте заход!

Я плавно двинул ручку от себя, наклоняя нос самолета, и убавил газ. Мотор стал завывать на повышенных тонах; стрелка указателя скорости поползла вперед по шкале. Далеко впереди, заволоченные дымом, виднелись старинные казармы, где засели упорно сопротивляющиеся каскитос. По зданиям хлестнули пунктиры очередей, разбавленных трассирующими пулями, — несколько наших тяжелых пулеметов били по позициям правительственных войск. Потом с нашей стороны выстрелили то ли из пушки, то ли из базуки, потому что вслед за этим в крепости что-то взорвалось, да так, что облако огня и черного-пречерного дыма было видно даже мне. Не иначе, арсеналы.

Мы с Диазом пикировали на казармы под углом в сорок-сорок пять градусов, так что могли видеть свою цель прямо над капотами наших машин, сквозь бешено вращающиеся винты. Я уже прикидывал, в какой момент времени сбросить баки так, чтобы огненный вихрь вспыхнул именно в казармах. Дальше все было просто — прибавить газу и набрать высоту, а там уже как наводчик попросит.

Никаких мыслей уже не было в моей голове. Так же я себя чувствовал десять лет назад, на учебных бомбометаниях. Цель приближалась, и я уже приготовился отсчитывать про себя время до сброса.

— Хитрец, указываю цель! — прокричал наш наводчик. — Два пулемета, работают одними трассерами! Трассера! Слышите? Ориентируйтесь на трассера!

Я уже видел скрещивающиеся на цели пунктиры трассеров. Счет пошел на даже не на секунды, — на мгновения!

— Вижу, Лопес! — крикнул я, отсчитывая про себя последние мгновения до сброса. "Четыре… вон там я сидел в камере, а там похоронен Хосе… я пришел, Хосе, слышишь?…три..".

Вот сейчас я дерну эту ручку, баки с коротким металлическим лязгом отделятся от пилонов и полетят вниз. Секунда-другая, — и они ударятся об землю, и напалм расплескается вокруг. А потом разверзнется ад… потому что напалм — это коктейль из сгущенного бензина, придуманный самим дьяволом. Он горит так, что плавится даже толстая стальная броня, его очень трудно потушить, и им очень просто выкурить из укреплений солдат противника. Гореть он будет несколько часов, сжигая все, что окажется рядом. А когда пламя погаснет, в казармах не останется никого, кто смог бы обороняться…

"Два…".

Моя рука, затянутая в кожаную перчатку, крепко держала рукоятку сброса.

— Отставить сброс!!! — вдруг завопил Лопес. — Отбой! Они сдаются, не бомби их!!!

— Отбой! — крикнул я, но рука моя дрогнула, и вслед за тем ощутимо дрогнул самолет, когда два тяжелых бака отделились от пилонов. Спустя мгновение мы с ревом пронеслись над казармами на высоте в сто футов и полого ушли ввысь. Я поглядел через плечо вниз — там словно бы взорвался вулкан. Там пылала даже земля. В зданиях, где засели обороняющиеся, бушевало пламя. Ничто живое не могло там уцелеть.

— Карамба! — только и сказал наводчик. — Я же попросил не бросать!

— Поздновато отбой дали.

— Хитрец-один, я второй, баки не сбросил, — сообщил Диаз.

— Молодец. Держись рядом, вдруг еще цели будут.

— Хитрец, покрутитесь над городом, Хитрец! Город еще не взят целиком, можете понадобиться.

— Понял.

— Будьте осторожны, два "Мустанга" замечены к западу от города.

"Да и хрен с ними!", — почему-то подумал я.

Мы еще полчаса барражировали над Санта-Кларой, ожидая приказа разбомбить какое-нибудь укрепление каскитос, но потом получили приказ улетать.

— Пока, Лопес, — я осторожно покачал на прощанье крыльями и повернул на восток, к Майяри-Аррибе. Баки с напалмом все еще оттягивали крылья Диаза.

— Хитрец-один, это я… — раздался в моих наушниках неуверенный голос ведомого. — А с этой хренью вообще приземляться можно?

— Можно, — ответил я, а про себя подумал: "Но лучше не надо".

— Ладно… попробую… — сказал Адольфо.

— Оставляю это на твое усмотрение, — сказал я. — Сбросишь — никто не скажет ни слова. Только смотри, на пустырь там или в водоем какой, не в город…

Я крутил головой, стараясь не прохлопать приближение противника — сообщение о барражировавших над городом самолетах Батисты мне изрядно попортило настроение. Но их не было видно. То ли улетели, то ли не заметили нас (а мы их). Ну и ладно…

…Баки Адольфо не сбросил. И не струсил — сел-таки с этой смертью под крыльями. И я сел. А что нам еще оставалось?

Когда я заглушил мотор и вылез из самолета, ко мне подошел Геррера. Он уже слышал, что я, несмотря на приказ не стрелять, залил казармы напалмом.

— Я понимаю, слишком поздно дали отбой, — сказал он. Я кивнул.

— Именно так.

— Но в следующий раз все-таки постарайся не делать так.

Я снова кивнул. Мне было все равно, сколько и кого я там убил. Хосе был отомщен, остальное значения не имело.

…Ночью мне опять приснился тот вечер, когда Хосе последний раз играл нам на гитаре. Только в этот раз разговор был другим.

— Я отомстил за тебя, — сказал я.

— Я знаю. Даже под землей было жарко, — он закинул гитару за спину, словно винтовку, и улыбнулся. Она у него всегда была с перевязью, чтобы удобней было играть, не держа инструмент на весу.

— Куда ты теперь? — спросил я.

— Как куда? Дальше… туда, где еще не слышали моей гитары… — и, повернувшись, навсегда исчез в темноте. Я попытался пойти за ним, но опять увяз в густой мгле, как тогда… и проснулся.

И больше он никогда мне не снился.

Мой друг-психиатр, которого я встретил чуть погодя, сказал, что меня просто перестал мучить комплекс вины, и все. Я и в самом деле вспоминал теперь о Хосе не с болью, а лишь с теплой радостью на душе, так что, может, он был прав.

А утром война закончилась.

…За кулисами остались все те интриги, которыми было окутано ее окончание. Газеты всего мира сообщили, что 1 января 1959 года президент Батиста бежал в Доминикану на самолете, а страна перешла под контроль Фиделя Кастро.

На деле все было не совсем так. Фидель к этому времени вел переговоры с генералом Кантильо, командиром расквартированного в Сантьяго полка, о переходе правительственных войск на сторону повстанцев и захвате в плен Батисты. Был разработан соответствующий план, согласно которому гарнизон Сантьяго должен был поднять восстание против Батисты, которое поддержали бы и горожане, и другие войска. Однако хитрожопый генерал, как оказалось, играл в двойную игру. Батиста собирался передать власть военной хунте, в которой этот генерал занял бы не последнее место, а сам рассчитывал покинуть страну. Что он и сделал 1 января 1959 года, передав свои полномочия судье Верховного суда Карлосу Пьедре. Кантильо был назначен военным министром.

— Трусливое предательство! — выругался Фидель, узнав об этом. — Это же новый переворот! Нет, на таких условиях брататься с войсками нельзя! Мы опорочим себя в глазах народа!

По радиостанции, расположенной в Пальма Сориано, Кастро связался с Че Геварой и остальными командирами повстацев и велел ни в коем случае не прекращать боевых действий и не объединяться с регулярными частями.

2 января на всем острове началась грандиозная забастовка. Встал транспорт, закрылись магазины, перестали работать заводы и фабрики. Отряды Че Гевары и Сьенфуэгоса, реквизировав множество автомобилей, направились в Гавану. Фидель тем временем вел переговоры с офицерами расквартированных в Сантьяго частей. Вечером того же дня он с братом сумел убедить военных перейти на свою сторону — и въехал на джипе в освобожденный город. Его горячо приветствовали горожане — машину Кастро просто-таки засыпали цветами.

— На этот раз мы действительно победили! — сказал Фидель на митинге. — Американцы больше не будут тут хозяевами.

Сантьяго стал временной столицей новой Кубы. Объединенное войско, состоявшее из партизан и военных, выступило в поход на Гавану. Колонна, состоявшая из десятков грузовиков, танков и бронемашин, прошла от Сантьяго до Гаваны за несколько дней. Это был уже не рейд — скорее, просто переброска войск. Никто не стрелял в наших бойцов, никто не помышлял уже о сопротивлении. Фидель выступал в городах, рассказывал, как и что теперь будет по-новому устроено, встречался с делегациями, — словом, ковал железо, пока горячо.

Восьмого января Кастро с триумфом вступил в Гавану. Он въехал в город на танке при большом стечении народа, и люди радостно приветствовали его. Ярко светило солнце, звонили колокола церквей и гремели победные залпы батарей, а в гавани ревели сирены кораблей. Барбудос праздновали победу.

Мы тоже участвовали в этом празднике — наши самолеты прошли строем над городом. Два истребителя и "Кингфишер", следом — четыре вспомогательных "Цессны" и "Пайпера". Сверху я видел огромные толпы народа, заполнившие улицы. Все они, запрокинув головы, с восхищением смотрели на нас. Я был до крайности горд — я снова стал настоящим воздушным рыцарем, каким был когда-то, пока у меня не отобрали крылья. Радость переполняла меня настолько, что я отстал от товарищей и прокрутил над кварталами родного города серию бочек и петель — за что и был примерно взгрет по возвращении Геррерой.

— Бензин тратишь почем зря! — возмущался он.

— Еще чего! Это в честь нашей победы!

— Ну-ну, — сердито пробурчал он, но я видел, что в глубине души он понимает меня.

Через несколько дней мне показали американскую газету с большой статьей о Кастро и революции. Была и пара фотографий наших "Мустангов" в полете и на земле. В частности, там было сказано следующее:

"…в ходе военных действий партизаны использовали захваченные у правительственных войск военно-транспортные, вспомогательные и даже боевые самолеты. В этом им помогали дезертировавшие из ВВС пилоты. Известно, что они неоднократно бомбили позиции своих бывших товарищей, а также охотились на беззащитные пассажирские самолеты. Партизаны располагали как минимум одной эскадрильей, вооруженной трофейными истребителями. Эти самолеты вчера пролетели над Гаваной на параде, устроенном повстанцами в честь своей победы. Судя по свежим пробоинам, которые видны на одной из машин, правительственные войска храбро сопротивлялись еще долгое время после свержения президента…".

Я лишь от души посмеялся над этим бредом. Полеты пассажирских самолетов прекратились уже в марте 1957 года, еще до появления у нас первых аэропланов, поэтому даже теоретически я не мог сбить мирный лайнер. А дырки в фюзеляже моего "Мустанга" и вовсе наделали свои же, когда я перегонял его из США. С тех пор у нас так и не нашлось возможности залатать пробоины, — да и опасности они не представляли. Летает — и ладно.

Кстати, тот "Инвейдер" мы записали себе как сбитый. Разведка сообщила, что он разбился на посадке в Сантьяго, и восстановлению уже не подлежал. Поэтому я с чистой совестью разрешил Диазу намалевать силуэт бомбера на борту его "Мустанга". Нарисовали его и на моем, хотя я и не просил этого.

— Это надо для пропаганды! — настоял Геррера. — Пусть знают, что ты не даром хлеб ел.

— А грузовики мне тоже рисовать? — съязвил я.

— Как знаешь, — увильнул он.

Разумеется, страдать такой ерундой я не стал.

…Мы понимали, что теперь, с победой революции, забот у нас не убавится. На плечи Кастро легли проблемы целой страны. Ему предстояло восстановить разрушенное и разграбленное в годы войны, наладить жизнь, провести множество реформ — и, чего греха таить, удержать завоеванное. Ведь с севера над нами нависали Штаты, к западу и югу лежали страны, где также сильно было их влияние — и лишь на востоке у нас был океан. В этом враждебном окружении следовало проявлять известное благоразумие в словах и делах, чтобы не развязать ненароком новой войны.

…Я жил теперь в доме своих родителей, переехавших в Гавану еще в пятьдесят втором, когда отец вышел в отставку. Все эти годы батя внимательно следил за тем, как Кастро двигается к власти, и, как и прежде, про себя восхищался его целеустремленностью. И, разумеется, сочувствовал его идеям. Тогда, в пятьдесят шестом, узнав, что я уезжаю из страны, чтобы примкнуть к движению Фиделя, он благословил меня и сказал:

— Мы с мамой будем молиться за тебя. Не будь трусом, н постарайся остаться живым.

— Хорошо, пап, — сказал тогда я и ушел из дома, чтобы темной ночью пересечь залив на рыбацкой шхуне и оказаться в Мексике.

Домой я вернулся только в начале января, когда пал режим Батисты. У мамы в волосах уже блестела седина. Папа еще больше постарел, но держался молодцом.

— Я знал, что ты не пропадешь, сынок! — с гордостью сказал он, когда я переступил порог нашего дома и обнял его. — Молодец!

Это было высшей похвалой для меня.

…Тринадцатого января я возвращался с аэродрома на джипе. До Гаваны доехал быстро, а вот на окраине пришлось постоять в пробке — впереди перевернулся грузовик с досками, и люди расчищали дорогу. Из-за этого в город я въехал на полчаса позже, чем рассчитывал — уже темнело. Я жал на газ, стараясь поскорее доехать до дома, ибо замерз — было весьма прохладно, а джип — машина открытая. Торопясь, я совсем позабыл, что дорога мокрая, а резина у моего "Виллиса" почти лысая…

На перекрестке улиц Виа Бланка и Инфанта Авеню мою машину занесло, и я вылетел с дороги на тротуар. Прежде чем неуправляемый джип врезался в стену, я успел поблагодарить Господа за то, что в это время улицы пустынны. Потом последовал такой удар, что меня едва не выбросило из салона через лобовое стекло. К счастью, ремень удержал меня на сиденье.

Мотор обиженно взвыл и заглох. Я выключил зажигание и вылез из машины.

— Нда, отъездился… — только и смог я сказать, глядя на разбитый передок джипа. — Ну, что ж, пойду пешком, а там позвоню на базу и попрошу забрать его…

До дома оставалось всего ничего. Я неспешно шел по едва освещенным гаванским улочкам, размышляя о том, что сделано и что еще надо сделать, как вдруг заметил идущую навстречу девушку. Походка ее показалась мне странно знакомой. Чем ближе я подходил к ней, тем больше убеждался, что не ошибся. Лица было не разглядеть в сумраке, но это мне и не было нужно.

— Мария? — спросил я, когда нас разделяло всего несколько шагов. Она вздрогнула и взглянула на меня:

— Кто вы?

— Не узнаешь? — усмехнулся я. — Мишель Гарсия…

— Мишель? — с удивлением переспросила она. И вдруг, не дожидаясь ответа, бросилась мне на шею. Я, не веря своему счастью, обнял ее.

— Мария…

— Мишель…

Я приник к ее губам и позабыл обо всем на свете.

— Где ты теперь живешь? — спросила она наконец.

— На Монте-авеню.

— Вот как! А я на Санта-Феличии…

— Совсем рядом!

— Да, совсем рядом! — рассмеялась она.

— Бешеной собаке семь верст не крюк!

— Ага, — глаза ее светились счастьем. — Мишель, неужели ты вернулся…

— Вернулся, Мария, вернулся! — обнял я ее. — Пойдем, провожу.

— А где ты теперь работаешь?

— Ой, это долгая история… пойдем, нам надо обо всем поговорить…

…В эти дни произошло и еще одно знаменательное событие.

— Капитаном ты свое давно отлетал, — заметил Геррера. — Еще на войне. И потому за выдающиеся заслуги перед Отечеством я присваиваю тебе звание "майор".

— Служу революции! — отсалютовал я с улыбкой. В принципе, по возрасту мне давно было пора носить майорские погоны — в FAEC я почти дослужился до капитана, да и с тех пор немало хлебнул лиха на войне.

Надо было разбираться с тем, что досталось нам в наследство от Батисты. А добра было немало: десять "Тандерболтов", двенадцать "Фьюри", четырнадцать "Инвейдеров", семь реактивных Т-33 (по сути — учебная двухместная версия истребителя F-80 "Шутинг Стар"), плюс двадцать разнообразных транспортников и еще несколько десятков вспомогательных машин — "Тексаны", "Пайперы", "Де Хэвиленды", вертолеты… Далеко не все из вышеперечисленного можно было поднять в воздух и уж тем более бросить в бой, но это уже было кое-что!

А еще были аэродромы, здания, автомобили… Все это надо было обслуживать и охранять. Поначалу не хватало летчиков и техников, радиометристов, — словом, всех тех, от кого зависела наша работа. Пришлось рекрутировать оставшихся в стране военнослужащих FAEC. Далеко не все разделяли взгляды Кастро, некоторые были настроены к нам откровенно враждебно, но большинство все-таки согласилось сотрудничать.

Увы, уже в феврале было арестовано свыше 60 летчиков, механиков и стрелков, служивших в FAEC при Батисте. Это была часть устроенного Фиделем суда над военными преступниками. Не спорю, были среди них и откровенные выродки вроде майора Бланко, пытавшего в застенках наших партизан и сочувствующих местных жителей — но ведь были и невиновные! Кроме того, на мой циничный взгляд, часть из тех, кто бомбил нас или готовил самолеты к вылету, заслужил помилования за то, что отныне служил делу революции. Нам нужны были военные специалисты, а Фидель в угоду общественному мнению готов был обезглавить ВВС.

Я не мог этого допустить, и потому на суде резко осудил действия Фиделя, потребовав отмены смертной казни для большинства авиаторов. В ответ в отношении меня было заведено дело о трусости в бою — припомнили тот случай, когда я не добил вражеский бомбардировщик, атаковавший нашу базу. Да-да, тот самый, что потом разбился на посадке.

Понимая, что дело пахнет керосином, я принял решение покинуть Кубу. На этот раз — навсегда. Я уже понимал, что Фидель утвердил свою власть на много лет, и вряд ли что-то тут изменится теперь, пока я жив.

Я уехал не тайно, а вполне официально. Но родителей и Марию из страны не выпустили. Уезжая, я пообещал им, что скоро вернусь за ними.

Пришлось начинать все с нуля, в который уже раз…

Мне повезло — я быстро нашел себе работу, несмотря на свое прошлое. Меня охотно взяли на службу в транспортную авиакомпанию, которая занималась доставкой различных грузов и почты. Целый год я не вылезал из-за штурвала своего DC-3, летая и по Америке, и в Канаду, и в Мексику… А потом я взял отпуск и таки вытащил своих с Кубы.

Авантюра, которую я ради этого затеял, в чем-то затмила даже историю с "Мустангами". Я арендовал легкий самолет, способный взлетать и садиться откуда угодно — хоть с лесной поляны. Незадолго до того я через верных людей передал отцу письмо, в котором были такие слова:

"В ясный день, когда ветер будет едва колыхать ветви деревьев и гнать по морю легкие волны, приходите к полудню на Воронью скалу и посмотрите на север. Я в это время встану на побережье Флориды и посмотрю на юг. Так мы хоть на минуту, но снова будем вместе".

Вороньей скалой назывался участок морского побережья восточнее Гаваны; там действительно имелась черная скала, на вершине которой иногда можно было видеть ворон. В этом месте проходило довольно широкое шоссе, на которое я мог совершить посадку, чтобы подобрать своих родных.

Ну, а вся белиберда про день и ветер, ясное дело, была ни чем иным, как метеосводкой…

Единственное, чего я боялся — так это того, что прилетев, не обнаружу там своих близких. Всякое могло быть — отец мог все-таки не понять моего намека, мог заартачиться и решить остаться на Кубе. Наконец, письмо все-таки могли перехватить контрразведчики Кастро. Однако я все-таки решил лететь. Шанс, что меня собьют еще на подлете, был невелик — по моим подсчетам, военным потребовалось бы не менее двадцати пяти минут на то, чтобы засечь мой самолет и выслать на перехват истребители. Значит, к исходу этого времени я должен буду уйти в нейтральные воды.

Я прилетел к Вороньей скале и, сделав круг, приземлился на шоссе. Отец, мать и Мария ждали меня. Я остановился неподалеку от них и, не выключая мотора, выскочил из кабины. Перекричать рев двигателя мне было не под силу, да это и не потребовалось — меня сразу узнали. Времени радоваться встрече, увы, не было — к месту моей посадки уже спешил грузовик с людьми.

Я все-таки успел взлететь прежде, чем он доехал до нас. Удача была на моей стороне — перехватчики так и не появились.

А потом я осел на Багамах, — катал туристов над островами и возил почту.

— Не слишком впечатляющий финал для такой карьеры! — усмехнетесь вы.

А мне уже приключений с головой хватило…

…Вот она, Мария, — тихонько спит на кровати за моей спиной. Мое маленькое кареглазое счастье, моя танцующая на облаках фея, моя муза и мое сокровище. Сейчас я допишу эти строки, захлопну опостылевшую тетрадь, наполненную воспоминаниями, и лягу рядом с тобой. И усну, обнимая тебя и чувствуя твое ровное дыхание. А утром я проснусь первым и сварю тебе кофе.

Много лет я шел, летел, бежал к простому человеческому счастью. И вот теперь оно здесь, рядом со мной, каждый день. Говорите, приедается?

— Да вы просто ничего не знаете о счастье, господа… — счастливо смеюсь я. И ставлю большую, жирную точку.

Я счастлив — и этим все сказано.

Послесловие

…В 1961 году, когда в Заливе Свиней на южном побережье Кубы высадились американские наемники, Фидель наверняка пожалел о том, что натворил двумя годами ранее. Лишь немногие из кубинских самолетов смогли дать отпор вражеским бомбардировщикам. Среди них был и мой "Мустанг". К счастью, американцы не дали своим наймитам достаточного количества самолетов, да и эти оказались устаревшими, — и это спасло Кастро от поражения.

Жаль, что на стороне наемников сражались некоторые мои бывшие соратники. Так, Педро Луис Диас Ланс, бежавший за рубеж почти в одно время со мной, впоследствии разбрасывал с бомбардировщика листовки, призывающие свергнуть режим Кастро, а несколько других пилотов бомбили Гавану в 1961.

Бог им судья…

2008-2010

Примечания

1

Песня Besame Mucho.

2

FAEC - Fuerza Aerea El Cuba - правительственные ВВС Кубы в то время. FAR, соответственно -- повстанческие ВВС.

Content

Гребиняк Алексей Владимирович Мятежные крылья

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Послесловие

Примечания