Камышинская Нелла Николаевна

Аншлаг

Нелла Камышинская

Аншлаг

К вечеру делалось очень холодно. В десятом часу даже в центре города было безлюдно. Прекрасная площадь на развилке больших магистралей — Крещатик, спуск с Печерска и Владимирский спуск к Подолу — сейчас лежала в оцепенении. Тишина, ветерок, мороз. Одинокий красный глазок, пользуясь сонным безразличием площади, описал круг с завышенной скоростью и покинул ее, затем пешеход, пользуясь тем же, пренебрег подземным переходом и пересек ее сверху. Ночь обещала быть долгой.

И вдруг посыпался снег! Но откуда-то вырвался сильный ветер. И снег перестал идти. Он присыпал большую клумбу в центре площади, частично застряв между комьями. Улегся у подножий деревьев. Ветер менял направление, то врываясь в Крещатик, то уносясь к Днепру за парком, откуда он, собственно, и примчался и где сейчас, вероятно, было весьма невесело. Но вскоре и он унялся.

И все? И больше никаких событий? Тишина, ветерок, мороз.

Нет, в уголочке площади, уже на выходе, уже у спуска к Подолу, приютилось светлое здание, маленькое, старомодное, в два этажа, похожее издали на симпатичный купеческий особняк. Через десять, пятнадцать минут в этом здании откроются двери…

Впрочем, почему же так? Совсем не маленькое. Оно просто поставлено так, оно вышло на площадь торцом. Так необычно. Но вроде бы очень давно, в средневековом городе именно это было вполне обычно, тогда, говорят, брали налог за количество окон, удостоенных чести смотреть на улицу, и все, изощряясь, старались платить, конечно, как можно меньше.

Кажется, что торцовый фасад освещен неверным, будто бы лунным светом. По бокам здания башенки. Рядом с крыльцом и над ним несколько великолепных арочных окон… Мы не будем больше томить, да, верно, в этом здании — филармония.

Постепенно холод набирает силу. И что-то незримое — ночь? зима? — спускается ниже, ниже. И сонное оцепенение площади, домов, улиц так глубоко, что, кажется, дело идет к длинной полярной ночи.

А между тем здесь, в укрытии, за надежными стенами, что там? Бушуют аплодисменты? Или грохочет оркестр? Быстро сюда, к афишам, сколько их тут; так что там у них, вот, четырнадцатое декабря. Так вот что у них: Ференц Лист. Концерт из симфонических произведений Ференца Листа.

Прекрасно.

А в данный момент? Во втором отделении — что? Концерт для фортепиано с оркестром. О, значит, в данный момент там сидит на сцене пианист в черном фраке перед черным роялем, и, поскольку, судя по времени, уже назревает финал, он, соревнуясь с оркестром, извлекает из инструмента самые мощные звуки, оркестр же…

Нет. Это уже было. Это было, вероятно, тогда, когда посыпался снег. Потому что сейчас открылись дубовые двери и вышли люди в зимних пальто, и стали спускаться вниз по ступенькам. Видимо, многие здесь повстречали знакомых. Теперь они, стоя перед домом, прощались, о чем-то уславливались и образовали постепенно толпу, а из дверей выходили всё новые, новые, все в темном, по-зимнему. Говор негромкий. Вот потянулись они вдоль площади и через площадь, и от лиц их, светясь, уплывал в сторону светлый парок. За углом стояли два служебных автобуса, но им предстояло явно здесь ночевать, такси с заведенным мотором, ему предстояло отвезти пианиста, он был гостем, и несколько частных машин, принадлежащих, как видно, кому-то из музыкантов.

Две девичьи фигурки одиноко побрели по Крещатику и, дойдя до троллейбусной остановки, как-то не сразу, нехотя остановились.

Это были Вита Карпухина и Валерия Демич.

Они долго молчали. Кто-то еще стоял поодаль так же, как и они, в ожидании. Обе молчали, ежились. Одна задумчиво осматривала город, другая носком ботинка водила по пятну на асфальте. Наконец, одна из них произнесла:

— Как ты думаешь, сколько ему лет?

Другая пожала плечами: «Понятия не имею».

Из чего только сотканы девочки? Из чего только сотканы мальчики? — как-то так говорится в одной замечательной детской английской песенке. Там — из лягушек, булавок, конфет, улиток… Из чего только сотканы люди? Как хотелось бы нам знать! Но в том-то и дело, что даже целой жизни не хватит на то, чтобы рассказать, из чего соткан один человек. Рассказ получился бы даже длиннее самой жизни того человека, потому что мы живем быстрее, чем рассказываем.

Из чего была соткана Валерия Демич? На этот вопрос нелегко ответить еще и потому, что ей было шестнадцать, а как раз на шестнадцатом в рост пошло воображение, и потому в настоящий момент этот человек представлял собой совокупность идей и желаний, совершенно — в пределах единого целого — непредставимых.

Вероятно, поэтому Демич чаще всего бывала хмурой.

Да тут кто угодно лишится улыбчивости! Преодолевать постоянно, пусть даже и мысленно, какие-то дьявольские расстояния, носиться от крайности к крайности. И не иметь возможности присесть, передохнуть как следует. Шутка сказать, какие концы! Только присел, тут опять — срывайся, несись на зов в какую-то даль, и ведь непременно же в самый, в самый дальний конец, куда-нибудь к черту на кулички. Неудивительно: хмурая. Не то что веселья, тут говорить не захочешь. Чтобы было понятно: она мечтала жить на Крайнем Севере, сражаться с бураном, ходить по улице, держась за канат, и чтобы про нее говорили «рубаха-парень», «это свой парень!», и чтобы совершенно утратить женский облик, ее пленяло мужское братство, оно было ей по душе, как ей подсказывало воображение; но с такою же страстью она мечтала изредка и о крайнем юге, со всеми сопутствующими атрибутами: средневековый уклад в семье, паранджа, многодетность, а что? она бы могла, она подчинялась бы беспрекословно, она работала бы, не разгибая спины, двенадцать, восемнадцать детей, она бы работала в поте лица, чтобы всех накормить, и она бы все успевала, ей нужно было, чтобы «в поте лица». Какую она видела в этом сладость? Но север-юг — это так, пустяки. Это были еще, так сказать, совершенно праздные грезы. Это еще от детства. Но была и действительность. Хотя сейчас ее сверстники бесцеремонно звали ее, как и прежде, Валерой, но это прозвище ей уже не слишком шло, потому что сложилась в ней постепенно холодная и, как чудилось всем, таинственная молчаливость, степенность. Учась хорошо, она хладнокровно сносила провалы в учебе, такое бывало, она хладнокровно сносила обиды, и когда после внезапного инцидента шла хладнокровно на место, ей вслед непременно кто-нибудь шептал, делая жест рукой: «Демич!» — что означало: «Каков стиль! Посмотрите. Только она так может». И ей тоже нравилась эта манера, что давалась легко, видно, была в крови. «Истуканша», — иногда говорили, злясь, ребята. Такая прекрасная, с замедленными жестами, возможно, несколько излишне мрачная, но вполне миловидная «истуканша». Но вот она становилась в очередь — неважно за чем: за железнодорожными билетами, за овощами, — и малейшая искра, оставлявшая всех остальных равнодушными, сжигала ее дотла, вернее, «ту», утвердившуюся, как ей казалось, в ней на века: она вступалась за обиженных, она требовала звенящим голосом справедливости, но она никогда ничего не могла добиться, или почти никогда, ей противно было потом вспоминать свой дурацкий голос, она вспоминала, краснея, лепет, крик, заикания, и всегда, прибегая домой, запиралась в ванной и плакала. Но — опять магазин. И опять все сначала. Из чего была соткана Валерия Демич? Да, да, из разных причуд. Но такая ли уж это редкость? У всех есть причуды. И поостерегитесь к ним относиться пренебрежительно. Они-то, они скорее всего способны выразить человека. Демич, к примеру, страстно любила угощать того, кто входил в их дом, независимо от того, кто попался; бывало, входил человек на одну минуту, и если был не против, она розовела от счастья, у нее дрожали руки. Соседский ребенок, товарищ по классу — какие-то бублики, вишни, прекрасно, конечно, если чай, но можно и горсть дешевых семечек, все, что есть в доме, — чушь какая-то, нелепость, и она розовела не только от удовольствия, она подозревала, она даже знала наверняка, что нелепость, но страсть была сильнее. Она же следила и за разными тюбиками в доме, в том числе и тюбиками с зубной пастой. Устроившись поудобнее, она долго разглаживала тюбик концом зубной щетки, мучилась, удаляя все складки, иной раз мельчайшие, чтобы после разглаженную часть можно было аккуратно свернуть. «Чем ты занимаешься?» — «Но здесь же пропадает такая уйма пасты!» — отвечала она. Никто не знал о ее чудачествах. За исключением, конечно, родителей. В той школе, лучшей в районе, где она училась, к ней относились серьезно. К ней относились спокойно и с уважением. Спокойно, потому что за Демич была душа спокойна, как говорил о ней толковый учитель математики. Она хороший работник, у нее есть рабочая гордость, с ней все ясно, короче, это надежный участок. И еще была весьма лестная для нее формулировка: цельная личность. Что это значит, со всей определенностью мало кто ответит даже из людей, проживших целую жизнь. Не смогла бы ответить и Демич. Но ясно было, что это похвала. И похвала эта тешила ее самолюбие.

Но если цельность означала твердую цель, то тогда это о ней.

Такая цель у нее была. Нет, отнюдь не сверкающие вершины! Хорошо бы, конечно, господи, кто же откажется, просто вершину она еще не выбрала, вообще она с миром еще не разобралась, это дело нелегкое, цель эта звучала весьма прозаически, правда, никто ее не искал и не выбирал, потому что она была тут, она лежала в ней самой, натура так была нацелена, и не звучала она вовсе, поскольку в словах никто не пытался ее выражать, она никого бы не разволновала, да и вряд ли сама Демич отдавала себе отчет в этом, она просто двигалась, двигалась каждый день в одном направлении: работать, работать в поте лица, не покладая рук, не разгибая спины. Как еще у нас говорят? Как вол, не зная ни сна, ни отдыха, не зная меры, больше, круче, больше, всегда. Вот такая натура, как это ни удивительно. Вот таким было тайное, вернее, глубинное ее устремление. Оно отразилось, конечно, на всем. Оно сказалось, пожалуй, даже и в таком пустяке, как походка. То есть речь идет не о жизненной поступи, а о походке как таковой. Но возникает вопрос: можно ли такую женщину любить? Этот вопрос ее волновал. Не часто, но иногда он ее все же, пугая, задевал своей тенью. Она сидела. Она смотрела растерянно перед собой. Ну, и еще — «истуканша»…

Но Вита Карпухина ее же любила?

Вита: такая большая и крепкая! С такими тонкими, как у ребенка, льняными, не вьющимися волосами…

У Виты Карпухиной было очень доброе сердце. И Валерия это знала.

Они расстались в троллейбусе. Валерия вышла.

Вокруг было белым-бело.

Еще из окна троллейбуса они увидели, как падает снег. Теперь она вышла. И обомлела: необычайный и непередаваемый вид. Мимо нее пробежали двое, смеясь. А снег все падал и падал. Первый снег пахнет так сильно, как свежая краска, как море, как свежий хлеб, как что-то очень сильное, думала Лера, Лерок, как называли ее дома и где сейчас, недовольно поглядывая на часы, дожидались ее мама и папа. И она пошла.

Пахнет, как правда. Резко, свежо. Когда-то она ехала днем в троллейбусе, а впереди сидела женщина в черном берете и с нею маленькая девочка. Годика три-четыре, не больше. Они говорили, и Лера услышала… Нет, это было не днем, это был очень светлый вечер, потому что уже стояла луна. Женщина показала девочке: «Посмотри, какая луна!». Девочка ей кивнула: «Да. Она как будто пушистая». Лера тогда удивилась. Девочка долго сидела молча. И вдруг сказала: «Мама, знаешь, на что похожи мысли? На слонов». — «Почему на слонов?» — «У слонов есть клыки? Мысли такие же сильные. И такие же белые». Лере это запомнилось. Тогда она, помнится, ахнула и, разумеется, тут же подумала: «Ну и детки пошли».

А сейчас? Снег пахнет, как правда, а на что похожи те звуки? Снег — это ладно… А на что похоже то, что случилось с нею сейчас?!

Вот что на нее обрушилось! Совершенно случайно, не придавая никакого значения, пожав плечом, она протянула руку и взяла два билета в филармонию, вчера, у встретившегося ей соседа, он не мог пойти, шел продавать, предложил, и Лера сказала: «Хорошо, давайте». Билеты были дешевые, но было прекрасно видно, балкон, первый ряд.

Там было очень удобно сидеть, можно было положить руки, локти, наклониться удобно, положить подбородок на руки. Можно было не слушать, а просто смотреть. Или же делать и то и другое — и слушать, и смотреть. Но музыка оказалась своенравной и очень властной: она не позволила отвлекаться. И она заговорила о том — с удивлением обнаружила Лера, — о чем никогда разговоров не было. Ни соглашаться, ни возражать не хотелось, да ей это было и не нужно, она желала говорить только одна! А тебе предлагалось только сидеть и мучиться.

Лера знала, что композитор жил в девятнадцатом веке, так, значит, это «та» жизнь? Но почему же тогда… Нет, очень быстро сообразила Лера, это вечная жизнь. И музыканты — она даже попыталась их сосчитать — каждый день бывают там? Репетируют, разбирают эту жизнь на отдельные элементы. И что же эти звуки делают с ними? Ничего? Не у кого было спросить. Она наклонилась к Вите: «Здорово. Да?» Вита, нахмурившись, ей кивнула. «Как называется это, ты не помнишь?» — «Нет. Нужно будет купить программку». Все это в голос, не шепотом, потому что иначе они друг друга не могли услышать. Сейчас, вспоминая со стыдом, как они много переговаривались, — но только вначале, в самом начале, и только в первом отделении, а во втором уже кончено, все, онемела, — она поняла сейчас, что это она просто цеплялась за Виту, а вообще нужно было Витке сказать: «Слушай, давай уйдем, неинтересно, зачем это нам!» — и уйти, почему она так не сделала, ведь в прошлом году, когда попали на какой-то квартет, ушли же, и тут, уже в самом начале, ни на кого не глядя, — подумаешь, погуляли бы, тоже мне деньги, ушли бы, ушли…

Потому что потом — и с этим как-то теперь придется справиться — произошло нежелательное.

Белый город приглашал гулять. Не идти домой, а гулять, бродить по улицам. Воздух стал нежен. На Валерии был пуховый платок, и она вдруг сняла его. Ей было жарко. И она повторяла все время: «Спокойно, Демич. Спокойно».

А произошло следующее.

Но сначала, сначала все было так подготовлено, так славно, и так разудало. Великолепно! Музыка ее напугала. И потащила куда-то! И — с концами… Так они говорили. Она распахнула какие-то дали: ни спросить, ни ответить, что за дали? Названия не было. И в эти дали устремилась какая-то сила. Она там, буйствуя, прожила целую жизнь. То молила о чем-то, падая ниц, то, вскочив, грозилась все, все сокрушить, то гордилась своим одиночеством, то молила нарушить его наконец-то. Что это было такое? О чем? И откуда взялись они, эти края? Где именно, где они были? И было видно: темнеет даль, глубоко, настойчиво… Странно: горели люстры. Для тех, кто устроился на балконе, люстры висели перед самыми глазами. Но не смогли помешать. Такая темная. И много полутонов, видеть их было вовсе невыносимо. А сила, ворвавшаяся и вопрошающая, неистово требовала у нее ответа. Но холодная даль была безответна, она звучала сама по себе.

Лера думала: когда это кончится?

Она беспокойно посматривала по сторонам: как остальные? Все как будто бы понимали, что делают. Она же страдальчески не понимала! И среди многого прочего (что было закрыто, что не давалось, что, пугая, мучая, никак не могло разрешиться и, видимо, в принципе было неразрешимым) она не могла понять, почему музыканты соглашаются так жить? И почему им не страшно? Либо привыкли, либо, скорее всего, относятся к музыке несерьезно? Это же не правда, а придумано. Искусство!

В антракте говорить не хотелось, ни о чем, абсолютно, простояли в фойе у стенки. Вита взглядывала на свою подругу и тоже, как и она, хмурилась и не смотрела на окружающих. Вид у обеих был, как у заговорщиков. Хотя еще никакого явного повода не было!

Во втором отделении музыканты снова вышли на сцену. Не глядя на публику, расселись. Дирижер поклонился. И тут легкой походкой вышел высокий молодой человек, он быстро пробрался между сидящими музыкантами, отвесил поклон и сел за рояль.

И когда из-под пальцев его родились первые звуки, Лере стало понятно, что сейчас произойдет. Он сейчас на себя возьмет этот тяжелый труд. Это он сейчас устремится в ту темную даль. Он все повторит, он окажется там, он будет там, в одиночестве, это он будет там вопрошать, тайно и тщетно надеясь, и, не находя ответа, он представит все, что нам надлежит услышать. И увидеть!

А зрелище было, действительно, прекрасным! На балконе перестало быть холодно. Зал стал горячим. Жарко горели люстры и, когда попадались случайно на глаза, бесшумно выстреливали розовыми и голубыми лучиками. Чернел рояль. И человек за роялем не смешивался с остальными. Наконец-то был виден прекрасный живой человек. Светлые пятна лица и рук приковывали взгляды. Публика сделалась очень нарядной. Почему этого раньше Лера не замечала? На верхушках колонн сверкала яркая позолота. А музыка временами становилась игривой и легкомысленной. Но все это было обманчиво! Ничего хорошего это ему не сулило! И совсем он не был молодым человеком. У него было усталое худое лицо. А волосы, как она теперь разглядела, были седыми, во всяком случае, серого цвета, а значит, сплошь пересыпанными сединой. А под конец уже, когда музыка стала и вовсе веселой и победной, его лицо исказилось, лицо покрывала нежная влажная бледность, и потому удивительно были видны все черты, прекрасно видны даже тем, кто смотрел с балкона. Все аплодировали. Он поклонился с улыбкой. Потом еще что-то сыграл «на бис». И больше уже ничего не играл.

Они не спешили. Ушли почти что последние.

Спустились вниз, на первый этаж, где фойе и гардероб…

Но, однако же, как называется то, что случилось с нею сегодня вечером, Валерия Демич и сейчас не могла понять.

Первым делом она решила, что пойдет на его сольный концерт, который должен был состояться через несколько дней, восемнадцатого декабря. Завтра она прямо к двенадцати часам благоразумно, прямо к открытию кассы, поспешит и купит себе билет. Благо завтра воскресный день (да и деньги, что там, ничтожные).

И вдруг она поняла: она влюблена. Она быстро оглянулась, не идет ли кто сзади. Потом остановилась и посмотрела наверх: окна еще горели, кое-где. Она развернула платок — это никуда не годится: снег на голове уже лежит холодной лепешкой — и вдруг закрыла лицо платком и заплакала. Но, закусив губу, перестала, стряхнула снег с волос, продолжая, однако же, всхлипывать, надела платок и пошла, нет, потащилась домой.

Она думала лихорадочно. Не что тут придумаешь? О том, что влюбленность пройдет, может быть, даже через несколько дней, об этом никто ведь не думает. Все ведь думают, что это и есть то, что навеки, и не знают, что делать, когда жжет, когда горит в груди. И Валерия Демич, изнемогая от этого жжения, несносного, странного, словно жгут холодом, совершенно серьезно ломала голову, что же ей, несчастной, делать. Известно, что это проходит. Но не у всех? Как же можно думать заранее, что это пройдет (и только представьте, что будет, когда все будут думать именно так). Нет уж, скажем вслед за Валерией, это никуда не годится. Надо думать… Но что? И что же делать?

Прежде всего: еще раз увидеть.

Войдя в свое парадное, она поднялась на третий этаж, собралась с духом и отперла дверь.

Петр Онуфриевич, отец Валерии, уже спал. Мать вышла в переднюю, приподняла очки и, щурясь, пыталась, не задавая лишних вопросов, оценить все «на глаз». Наконец сказала:

— Ну как?

— Интересно, — сказала Лера.

— Ну слава богу. А что ж так поздно?

— А первый снег на дворе.

Анна Ивановна продолжала следить за движениями дочери. Та снимала с себя вещи, платье начала стаскивать по дороге в свою комнату, уходя, погасила в передней свет, спросила: «Ничего, что я погасила в передней свет?». — «Ничего», — терпеливо ответила мать, продолжая следить за ней из полутемной передней. Но, направляясь в ванную, Лера не выдержала и улыбнулась:

— Ну что ты смотришь?

— В чем была Вита Карпухина?

— Как я.

— Я считаю, что это неуважение. Это рабочее платье. Я считаю, не знаю, даже к артистам, которые трудятся. Можно подумать, что вам больше нечего надеть.

— А я считаю, что неуважение носить бриллианты. И артисты, мама, кстати, ни о чем не думают. — Тут она с силой захлопнула дверь в ванную, которая в последнее время стала плохо прикрываться. — А если и думают, то совсем о другом,

— Хорошо. Я тоже ложусь спать, не шуми. Чтобы в доме, пожалуйста, было тихо.

— Будет тихо.

Только душ шумел. Стоя под струями, не отстраняя лица от обильно льющейся горячей воды, Валерия слушала, что происходит с ее сердцем. Оно вздымалось высоко, перед глазами возникала сцена, музыканты, рояль, но картина была неустойчивой и растворялась, сердце падало.

Тихо прошла она в свою комнату и легла. Лежала на спине, положив под затылок руки. Оказалось, одна тема запомнилась, она звучала, и внутренний слух неустанно слушал ее.

«Вя-че-слав… — проплыли слоги под звуки оркестра, они были воздушны, прозрачны. И не мешали смотреть, как на сцене все по-прежнему в сборе, все музыканты неимоверно точны, и дирижер всеми очень доволен. — Я даже не знаю, как вас зовут… — медленно плыли слова. — Вячеслав Иванович? Вячеслав Семенович? Видите, как на афишах пишут. Как мне сказать вам несколько слов? Я была на музыкальном концерте впервые в жизни. Нет, я и раньше бывала! Но ничего не запомнилось. Почему? Сейчас даже трудно сказать. У меня нет музыкального образования. Меня никто не учил. И я в музыке, честно говоря, не нуждаюсь. Вам стыдно слушать меня? Я не буду о себе рассказывать. Но скажите: разве музыку кто-нибудь понимает? Ее невозможно понять. И я никому, никому не верю. Кроме вас. Когда я смотрела на вас… Что случилось со мной, когда вы стали играть! Если б вы знали, что со мной случилось! Я так жалела вас. Да, не удивляйтесь. И я подумала, что если вы так понимаете музыку, то вы должны жить отдельно. Потому что как же вы с людьми разговариваете? Ведь люди говорят совсем о другом. Так как же вы?.. Но тут уж не я должна говорить, а вы. А вы молчите…» Тут ее мысль, попав как бы в тупик, вдруг извернулась, сделав рывок к свободе, и Валерия, немного помедлив, удерживая себя в неподвижности, вскочила, нажала на кнопку настольной лампы и села к столу.

Так появилось письмо к Вячеславу Виннеру.

Нет, нужно сразу сказать: в него вошли другие слова! Оно было только продиктовано теми же чувствами, но текст письма ни в коей мере не совпадал с текстом ночного, интимного, вышеприведенного разговора. Оно начиналось словами «Уважаемый Вячеслав Виннер!». Иного выхода не было. Письмо было крайне сухим, сдержанным. Боже упаси, никакой развязности. В нем была мужественная фраза: «Мне шестнадцать лет». Правда, ближе к концу. В нем была выражена несколько раз самая искренняя, но, однако же, сдержанная благодарность. Короче, насколько письмо отличалось от первоначального, устного текста, можно судить хотя бы по такой приписке, помещенной в постскриптуме:

«Может быть, Вы захотите увидеть меня? Я могу после концерта прийти в артистическую. Если да, сыграйте «на бис» седьмой вальс Шопена. Но, может быть, он у Вас не готов? Тогда любой другой вальс Шопена. С уважением Валерия Демич».

Приписка в общем тоне письма звучала вполне непринужденно, даже небрежно. Но ради этого звучания было исчеркано несколько страниц. И вообще ради этой приписки и было, по всей видимости, все затеяно! Когда Валерия Демич начала об этом слабо догадываться, ей захотелось провалиться сквозь землю, и чем быстрее, тем лучше. Но, в основном, она не намерена была ни о чем догадываться. И говорила себе: «Ничего особенного».

Она переписала письмо начисто красивым твердым почерком. Оно ей понравилось. Она видела, как Вячеслав Виннер читает его. Кое-где намечалась его улыбка, приподнимались брови, она видела и другие предполагаемые гримасы. Но упорно твердила себе: «Что такое? Ничего особенного».

Но вот когда занялся торжественно новый день — он смел все, не оставив даже и следа от этой наивной игры. Она проснулась другим, особенным человеком. И дни потекли — особенные дни.

Она была влюблена.

Она взглянула на письменный стол. Стопка книг и общих тетрадей на столе заставила ее сурово поджать губы, взгляд ее выражал: мне не до вас. День намечался необычайно хмурый. Над двором, куда выходило ее окно, лежало низкое серое небо, стоял туман, а с крыш потихоньку капало. За окном на градуснике было плюс три. В большой комнате был настежь раскрыт балкон, отец счищал с балкона снег. На балконе стояли два ящика с яблоками, купленными по дешевке, сейчас же яблоки очень подорожали, и отец по какой-то хитрой системе собирался их уберечь, как он говорил, до весны. Они были укрыты старыми пиджаками и плащами. Холод это ничего, говорил отец, но вот сырость, она, действительно, может погубить всю затею. Быстро позавтракали. Быстро потому, что именно в этот воскресный день хотели снести в приемный пункт бутылки и банки, но уж пораньше, пока не скопился народ. Отец только что перенес грипп, помочь должна была ему Лера. Они спустились с грузом во двор. В сугробе лежала бутылка из-под вина. Отец подумал, поднял ее и засунул в сумку. Лера хмыкнула иронически, но беззлобно. «Логично, — сказал отец. — Она лежит, мы несем. Логично!» — «Я не смогу там стоять с тобой, — сказала Лера. — Мы только донесем с тобой, и я уйду. У меня дела».

Отовсюду лилась вода. Но, казалось, на количестве снега это не отражается. Высокие мокрые хребты тянулись вдоль мостовой, теснимые колесами троллейбусов, кто-то пытался их объезжать, машины буксовали. То здесь, то там попадался дворник с лопатой. Снегоочистительные агрегаты еще спали. В общем-то, не такая уж редкая картина для киевской зимы. Правда, туман был уж слишком плотен.

Лера и Петр Онуфриевич, помогая друг другу советами, кое-как добрались до угла. Здесь — в переулок. Но здесь Лера упала. «Это хорошо, что не ты», — сказала она. «И хорошо, что не вместе, — сказал Петр Онуфриевич. — Эх, как бы они сейчас покатились!» «Знал бы ты, куда я иду», — подумала Лера. «Слушай, а куда тебя несет сейчас?» — спросил Петр Онуфриевич. «Да хочу еще раз сходить на концерт». — «Это в такую рань?» — не поверил отец. «Нет. Билеты куплю».

Они посмотрели в глаза друг другу. Сумки были поставлены в снег. Они разогнулись и посмотрели друг другу в глаза. Близкие люди не часто смотрят друг другу в глаза. Живут, общаются, главным образом, так… На ощупь. Ни он, ни она не спросили: «Кто здесь последний, товарищи?». О чем они думали, глядя с улыбкой? Но вот улыбка на лицах потихоньку погасла. Эта минута оказалась столь затяжной и все поглотившей, что когда подошедший спросил: «Вы здесь будете крайними?», Петр Онуфриевич молчал. Но вскоре ответил: «Да, мы. То есть я, я».

Скользко было! Все шли с опаской. Но Лера шла, обгоняя семенивших прохожих, чувствуя все еще боль в бедре и уже не наступая на скользкие крышки канализационных люков. Троллейбус быстро примчал ее в центр. Так, с какой гостиницы будем начинать? Его определенно поместили где-нибудь здесь, в центре В одной из лучших. «Театральная», «Интурист». «Украина» или же поближе к филармонии: «Москва», «Днепр»… Лучше выйти вот здесь. Она начала с «Театральной».

Проходя через вестибюль, Валерия мельком глянула в зеркало, тут она пожалела себя острой жалостью, но, подумав, что все самое лучшее в жизни у нее еще впереди, заставила себя не раскисать, собраться, быстро подошла к окошку администратора и, страдая нещадно от звуков собственного голоса, спросила:

— Скажите, пожалуйста, в вашей гостинице остановился Вячеслав Виннер?

— Кто?

— Вячеслав Виннер, — подробно выговорила она, наклопившись, приблизив лицо к окошку.

Ей было страшно произносить такое громкое имя. Ей казалось, что все сейчас встанут из кресел, переглянувшись, все, кто сидели здесь в ожидании номера, или наоборот, в ожидании автобуса, отвозящего в аэропорт, или же просто так, неизвестно для чего, коротали время. Они встанут и направятся к ней: «Вы знаете Вячеслава Виннера? О! Вы его ищете? И он сейчас выйдет к вам? Ну, теперь мы на него посмотрим!..»

Она поэтому, цепенея от страха, погасила саму интонацию, занизила ее, уж как смогла. Она, повторяя имя, специально думала, что Вячеслав Виннер — это такой себе маленький человечек, стоматолог из Винницы, он должен приехать, она его поджидает, он должен быть здесь, он не слишком и нужен, но все-таки, знаете, гость, неудобно, человек обидится… И так далее, и все в секунду, как водится.

Но, отойдя от окошка, она увидела, что никто на нее не смотрит. Люди живут другим, подумала Лера. Другим… И сейчас, как будто впервые увидев обычных людей, подумала: не приведи господь так жить.

Выйдя на улицу, она поежилась. Низкая температура донимает тем сильней, чем выше влажность, это известно.

У парадного входа гостиницы «Интурист» стоял действительно мощный автобус, и к нему несли, пыхтя, чемоданы. Какая-то дама в шубе, но без головного убора, что-то кричала, жестикулируя, по-английски. Лера прошла со скучающим видом, удовлетворившись тем, что она все понимает, просто скука, что называется, тоска зеленая. Она углядела еще двух юнцов, стоящих у раскрытых дверей автобуса, тоже почему-то полураздетых, правда, в автобусе будет тепло, но… Но разве здесь может жить Вячеслав Виннер?! Его там и не оказалось. Ее спросили: «Он из Союза?» Что за дикая формулировка…

До «Украины» — длинный квартал, почти пустынный. Сумрачно было настолько, что, казалось, дело близится к вечеру. Тоска разливалась в душе. «Что-то вы сейчас поделываете, Вячеслав Виннер? И знаете ли вы, как горячо к вам стремится сейчас чье-то сердце… Как кто-то бродит по улицам, жаждет найти вас, думает только о вас, мечтает к вам подойти, заглянуть в глаза, ловит в своих воспоминаниях каждое ваше движение, видит вас снова и снова, а, даже найдя вас, должен будет уйти… Но — это пока. А там… Если вы догадаетесь, если вы прочитаете между строк, как бьется мое сердце, если ваше сердце подскажет, если оно вам подскажет, что нет человека ближе, чем я, мы с вами одной породы, да! И нет нужнее, чем я, вы посмотрите!.. Только впустите меня. Вы сами увидите, сами поймете это со временем… И если вы догадаетесь..» Тут ее мысль, разумеется, обрывалась. Вот в такой тоскливой мольбе, молитве, погружаясь в которую мы вообще перестаем воспринимать окружающий мир, и тумана не нужно, и так живем, как в тумане, она шла, плыла по туманной улице, зашла сначала туда, где неподвижный швейцар сказал ей, что нет, не то, тут ресторан, а потом туда, где снова сидел за стеклом администратор над раскрытыми книгами, да что там, обычная администраторша, и Лере было уже привычнее проговорить:

— Скажите, у вас остановился Вячеслав Виннер?

— Да.

Помолчав некоторое время, Лера холодно выразила свою просьбу:

— Скажите, я могу узнать, в каком он номере?

— Да, сейчас, — охотно сказала женщина. И стала водить, листая, по книге пальцем, нашла строку и сказала: «В триста втором», сняв трубку с тихо задребезжавшего телефонного аппарата.

Стараясь не бежать, Лера вышла на улицу.

Вот и не нужно больше никуда заходить.

Она спустилась по бульвару к Крещатику и направилась не спеша, можно даже сказать, что очень медленно, туда, где площадь, к филармонии, но поначалу все ближе и ближе приближаясь к зданию Главпочтамта.

Может, не делать? Ничего не делать! Может, уйти домой?

Нет, она была совсем не в восторге от того, что затеяла.

Она не знала, хватит ли у нее сил выдержать такое испытание. Тот ли она человек? Она представляла, какого страху она натерпится… Она полюбила — кого? Человека? Обычного? Как все это делают? Нет! Он был для всех — а для нее и подавно — недосягаем! Его слушали тысячи! Он был совершеннейшим мастером, он владел огромными силами и был так прекрасен, когда вступал в единоборство с ними. И был всегда победителем, мастерство все побеждает. Она понимала, что хочет пробить какую-то брешь. Чтобы он впустил ее. Вот какое она нашла словечко, и не было слов точнее. А что если все эти темные силы воспротивятся? Но она чувствовала, чуть не плача, как ее тянет туда и что вся ее несчастная душа захвачена жаждой видеть, видеть и обладать этим чудом, и ради этого, она поняла, она ничего и никого не пощадит.

Она зашла на Главпочтамт. Сняв сумку с плеча, нашла конверт с письмом, надписала «Киев, гостиница «Украина», номер триста второй» и опустила письмо в почтовый ящик.

После этого стало легче. Снег растоптали тут, образовались не то чтобы лужи, а громадные топкие участки, которые требовалось своевременно обнаруживать и обходить. Люди шли зигзагообразно. Теперь — опять по Крещатику.

В подземный переход, нырнуть, пробежать под площадью…

Она быстро поднялась на крыльцо.

Дверь не открылась. Лера дернула посильнее, двумя руками. Нет, открылась. Еще было рано. Она и сама хорошо знала, что рано, часы на руке. Но она подождет. Во всяком случае, она будет первой.

Вошел молодой человек в длинном черном пальто.

— Еще закрыто? — подумал он вслух, не глядя на Леру.

— Да, но еще рано, — сказала Лера.

— Что вы хотели? — стукнув, открылось окошко кассы.

Это была неожиданность.

— Будьте любезны, мне билет на концерт Вячеслава Виннера, на восемнадцатое число, — сказала Лера, раскрывая сумку и поспешно шаря по дну.

— На восемнадцатое нет ничего, — сказала женщина с крупным лицом и низким, весьма деловитым голосом.

— Совсем ничего?

— Совсем. Поищите в кассах города… Да нет. Сомневаюсь.

— Но, позвольте, сегодня только пятнадцатое число!

— У нас есть любители музыки, — вдруг появился в окошке мужчина, видимо, гость кассирши, — которые ждут пианиста по полгода, по году!

— Так что, за год покупать билет?!

— Абонемент, — поправил мужчина. У него было тоже большое лицо, эти две физиономии в рамке окошка не помещались и потому то так, то этак перекрывали друг друга.

— Абонемент, — повторила подавленным голосом Лера

— Простите, у вас все? — поинтересовался молодой человек в длинном пальто.

— Нет, — ответила Лера. Но отодвинулась.

— Так заканчивайте! Я вам не мешаю.

— Что мне заканчивать?

— Что она будет заканчивать? — засмеялся и тот, за окошком.

— Не знаю, — подыграл ему тип в длинном пальто. — Курсы, техникум… Что-то надо заканчивать, девушка, — и он попросил два билета (которые тут же и получил) на что-то бессмысленное. На что-то бесцветное, то есть такое, что к накаленной, к общей судьбе Валерии Демич и Вячеслава Виннера не имело никакого касательства.

Она не заметила, как он ушел.

— Послушайте, но мне нужно. Мне нужно быть на концерте! — твердо сказала Лера.

— Вы из консерватории?

— Нет.

— Афиши висят с восьмого числа! — снова вмешался веселый приятель кассирши. — С восьмого!

— Все может быть, но…

— Вы пианистка?

— Нет.

— Какая она пианистка? — тихо сказала кассирша.

— Девушка! Вы очень хороший человек, и я это вижу, — снова завелся этот болтун. — Вы замечательная девушка, я это вижу. И вы мне очень симпатичны, поверьте, и я бы в другой ситуации, честное слово, я бы для вас, я бы сделал для вас все что угодно, — но у нас аншлаг.

— Аншлаг, — повторила Лера.

— Да. Вы знаете, что это такое?

— А входной билет? А нельзя ли прийти мне в антракте?! А?

Болтун заливисто расхохотался.

Пришлось отойти от окошка.

Куда: домой? Кому здесь можно кинуться в ноги? Это нужно уметь. Что же придумать? Ничего. Так, считать, что это судьба? Можно попробовать так считать. Спокойно. Спокойно выйти на улицу, достигнуть дома, добраться до своего жилья. Сейчас мы посмотрим, как это можно проделать, подумала Лера.

— Идите сюда, — крикнули сзади.

В дверях, которые вели в фойе филармонии и в которых обычно в вечерней кутерьме стоит контролерша, уже немолодая, но с ярко набеленным лицом и с ярко-алой помадой на тонких губах, а сейчас было тихо и темно, стоял белобрысый человек с небольшим, совершенно обычным лицом и, чем-то размахивая, поджидал ее.

— Вот. Берите. Знайте мою добрость, как у нас в Киеве говорят. Первый сорт, — Он вдруг, сощурившись, стал наступать на нее. — Но что такое, а? Что вам так нужно? А? Вы мне понравились. Вы хотите его подстеречь? Вы хотите посмотреть, с кем он придет. Слушайте, плюньте на него! Он вас не стоит. Слушайте, пойдемте ко мне в кабинет. У вас есть время? Пойдемте, поговорим по душам… — он простодушно, он искренне звал ее, он не завлекал ее!

Лера слабо улыбалась. И никуда не шла.

В руке у нее был билет. Она была счастлива. Она была благодарна.

Это была судьба. Вот это и впрямь было очень похоже на ее поступь. Кто б мог подумать иначе?

Первый снег поджидала в городе неудача. Поверженный, растоптанный, он источал пахучую сырость, и пахло, как никогда, пахло весной. Тонкие запахи, дробясь, множась, неслись отовсюду. Можно было, закрыв глаза, безошибочно говорить: это кафе, пахло слегка подгорелым кофе и тортом; магазин «Крым», удушающе пахли яблоки, но это всегда, в любую погоду; ломбард — нафталин, сундуки, печально пахло ненужностью; гастроном; парикмахерская. И где-то еще была подворотня, пахли ворота: железо, ржавчина. Но над всем поднимался волнующий запах, он вынуждал отставить игру и открыть глаза, это запах будущего! Он увлекал, он вынуждал устремиться за ним, и взгляд устремлялся так далеко, вперед и наверх, что ломило в глазах — от больших расстояний, от яркого света за тучами?

Все! Замечательно! Все самое трудное позади.

Теперь только решить, что я скажу ему. Вот я зашла, поздоровалась… Тихо. Нет никого вокруг, только я и он. У нас будет возможность сказать друг другу… Что я скажу? Я скажу… Но почему обязательно нужно вести разговоры о музыке? Господи, боже мой… Он — человек. И я — человек. Я скажу… Я сначала скажу: это — я, написала письмо… А дальше?

Нет, музыки я не знаю. Действительно. И это его удивит. Ведь это вся жизнь его. О чем еще он захочет со мной говорить, действительно, и на каком другом языке сможет он со мной говорить? Если бы он знал, что я ни-че-го не знаю: жизнь прожила без этого, это люблю, понимаю, чувствую, но как-то сумела прожить без этого. И прожила. Одобрит ли он? Да и сможет ли он говорить с такой? Он просто, возможно, не будет и знать, бедняга, как, он просто не сможет придумать способа сделать это! Если б он знал, что я никаких названий не знаю, а этот вальс — это счастье какое-то — я случайно запомнила, когда в прошлом году сидела в парке и слушала радио. Он, наверное, будет думать, что это мой любимый вальс. А я… Авантюристка! Нет у меня самой любимой сонаты. Как у некоторых. Да и просто… Я ведь прелюд не могу отличить от ноктюрна. Что же он скажет мне? И что я скажу ему?

Я глазами скажу. Я буду молчать. И он поймет! Я посмотрю и скажу: «Хотите, я умру ради вас! Хотите, я брошу все и поеду в Москву? Хотите, я буду любить вас всю жизнь — здесь, в Киеве? Но, хотите, я буду всю жизнь — до конца моих дней! — вести все хозяйство! Я быстро, я это сумею, я очень быстро научусь все готовить. А хотите, я буду делать все, что вы захотите? О чем попросите? У вас же есть простые желания, которые есть у каждого простого человека? И я это буду делать, не споря, и очень, очень хорошо, вы будете мне благодарны. А я буду целыми днями слушать — и ходить никуда не нужно, — целыми днями слушать, как вы играете. Это такое счастье! Допустим, стою на кухне… Нет, поливаю цветы на балконе, стою на балконе, а в комнате — музыка. Где же еще мне музыку слушать? Где и как? И какой в этом смысл? Только так. Стоя у вас на балконе. А когда наработаюсь, а когда захочу отдохнуть, я войду, я тихо, скромненько сяду в сторонке, без фасона, я ничего не нарушу и буду слушать, о чем говорят ваши гости. И если вы захотите, вы всегда сможете посмотреть в мою сторону и встретить мой взгляд, самый преданный и понимающий в комнате. И никого не будет счастливее нас. Даже страшно подумать…»

Между тем возле гастронома «Диета» стояла машина и выгружали ящики с расфасованным мясным фаршем. Уже собралась небольшая очередь. Прохожие раскрыли зонты. Начал моросить дождь. «Я сошла с ума, — удивленно заметила Лера. — Нет, послушайте меня, я сошла с ума!». Она прибавила шагу. Очень удачно вскочила в троллейбус (в самый последний момент). Через час она была дома.

Дни потекли, побежали — и масса событий произошла за эти оставшиеся четыре дня: разнообразных, но, в общем-то, будничных, как бы знакомых на вкус. Они все и сейчас сохраняли свое значение. Но это Валерия фиксировала по старой привычке. Потому что стоило ей вспомнить, что ее ждет, как эти значения, нет, они не исчезали, они воспламенялись, вступая в противоречие с новым, родившимся в ее жизни значением, которое было туманным (как и положено любви), но это, однако, нисколько ему не мешало, как говорила Лера, сводить ее с ума. Стоит ли перечислять все события? Мы, во-первых, не сумеем оценить их по достоинству, если уж самой Лере это не удавалось, и не успеем оценить, потому что время ускорило свой ход и события, толкаясь, оттесняли друг друга, не давая толком к ним присмотреться. Ну, во-первых, она потеряла билет. Да, вот тогда, когда вышла из троллейбуса и в счастливом неведении, а заодно и в счастливом тумане, описанном выше, направилась к дому. Она обнаружила: нет, как и не было. Она сунула руку в карман. («Почему положила в карман?») Она вообще уже утратила способность что-либо остро воспринимать. Она довольно спокойно, меланхолично начала возвращаться, прошла квартал, и второй, и третий, и нашла его. Белая узенькая бумажка, клочок с сероватым оттенком лежал у сугроба такого же цвета. Лера нагнулась и подняла его. Чудеса… А в понедельник оказалось, что у одной Валерии Демич работа по физике (у одной на весь класс) написана на пятерку, на что желчная Марья Давыдовна сказала: «Демич! Ты моя радость!» — а затем перевела свой тяжелый взгляд, задержав его в первую очередь на «мужицких» лицах. А она так и говорила обычно. Она сказала: «Ну, а вы что? Мужики!» Анна Ивановна в один из этих же дней начала шить для Валерии платье. Ни о чем не советуясь. Да, на свое усмотрение — ткань, фасон. Лера ее пожалела: «Ну, кто сегодня шьет платье? Все покупают готовое». — «А кто сегодня ходит в театр в рабочей, коричневой форме? Ты бы еще фартук надела. Ты это мне назло? Лучше белый! Вот бы народ потешался». Заболела Вита Карпухина. Каждый раз звонила и своим постоянно сорванным голосом болтала о всяких пустяках, а потом: «Ну, что?». Помолчав: «Ты идешь?». Валерия отвечала еле слышно: «Да». — «Что ты наденешь? Это нужно хорошенько обдумать. Послушай, мы ведь совершенно его не знаем, что он за человек, но ты мне скажи, если он вдруг повезет тебя в гостиницу… Ты мне скажи: ты поедешь?» — «Я не хочу ни о чем говорить», — говорила Валерия и, чувствуя, что умирает, вешала трубку. Непосредственно в среду почему-то взялись кухню белить. Пришли со смены в три. И с ходу — белить. Лере хотелось крикнуть: «Слушайте! Оставьте меня все в покое!» Но она почему-то рьяно взялась помогать. «Уроки! Уроки!» — вытесняла ее Анна Ивановна. «Да она еще куда-то собралась! — восклицал отец, стоя под потолком. — Ты идешь?» Отвечая, что она успевает, Лера все ж отлучалась не раз и сложила книги на завтра, но с каким-то щемящим чувством, будто прощалась, впопыхах решила, что наденет сарафан и белую блузку (да! но мамину, мамину блузку!), которая вдруг оказалась в баке с грязным бельем, и Лера спешно ее постирала хозяйственным мылом и развесила на горячем змеевике, а затем уже, успокоенная, вернулась на кухню и под мамино «ну, ты видел такое? но почему? почему? что, ей нечего надеть? слушай, она никогда не выйдет замуж! у нее уже замашки старой девы», принялась приводить в порядок окно, вынимая кнопки, снимая газеты, поскольку отец уже переместился к дверям, и, чувствуя, как отнимаются руки, сознание, сердце, повторяла себе еще изредка: «Спокойно, дорогая моя, спокойно», которое звучало уже откуда-то издали, потому что весь мир уже отдалился и померк.

— Как вы думаете, можно гладить на моем столе? Я говорю о стекле.

— Не поленись и сними!

— А почему ты решила идти одна? Мне не нравится, что ты ходишь поздно ночью одна.

— Поздно ночью!

— Ты все-таки слушай, что мама говорит.

— Но она совершенно еще мокрая. В тех местах, где потолще. Карманы, швы. Что это за ткань?

— Это прежде всего допотопная кофта. И допотопная ткань! Слушай меня, надень что-нибудь человеческое…

— Стоит ли говорить о таких пустяках?

— У Лерки своя арифметика. Ну что ты, действительно, жужжишь, жужжишь…

— Но ведь люди смеяться будут… А что на ногах? Там люди снимают обувь? Может, ты туфельки свои возьмешь? Мы завернем их в кулечек. А?

— Кто снимает. А кто не снимает.

— Так что, завернем?

— Нет, мама, я ничего в зубах нести не намерена.

— Все у нее «в зубах»… Все «в зубах»!

— Да пусть себе идет человек, как хочет и в чем хочет!

— Нет, эта кофточка — прелесть! Папа, ну посмотри на меня. Ну, скажи мне, почему ей не нравится?

Этот разговор стоял у нее в ушах, пока она шла по улице, лицо у нее было суровым, она шла, даже как-то скособочась, ссутулившись, шла и решала очередную задачу: почему человек притворяется? Да… Почему?

Этот город! И эта «зима»! К среде все окончательно растаяло, высохло, чисто и сухо. Миллион фонарей! Люди? Как дураки, не иначе, в шубах и зимних пальто.

Но зачем человек притворяется? Почему сейчас она делала вид, что ничего особенного не происходит? «Прелесть! Прелесть!» И откуда она брала этот голос и эту улыбку? С ней происходит. Но почему окружение нас заставляет…

Ее поразило это умение, как оказалось, корчить что-то из себя и щебетать, и отвращение к этой возможности, как к западне, вогнало ее, что нередко бывало с ней по разным причинам, в состояние холода и суровости, в то удивлявшее всех состояние, когда с места Демич не сдвинешь, когда слова из Демич не вытянешь, а только мрачный и неподвижный взгляд, за которым — бог весть что.

Опустевший троллейбус подвозил ее к площади, а сам приближался к концу своего маршрута. Она достала из сумки пудреницу, протерев зеркальце, посмотрела внимательно, подпудрила нос, затем облизнула губы, как это делала обычно мама, потом проверила, все ли в сумке в порядке, и, наконец, стала спокойно невидящим взором смотреть за окно и думать, как грустно, как грустно все на всем свете, чего ни коснись, и эта жалость к себе и ко всему вокруг была почему-то приятна, все казалось непоправимым, но менять ничего не хотелось.

— Ах-ах, какая подача… Мне нужен очень большой аргумент! — звонко сказала, сверкнув глазами, красивая женщина у самых дверей. Мужчина, стоя за ней, что-то лукаво бурчал, уткнувшись носом, губами в ее прическу.

Двери открылись…

«Странно, — подумала Лера. Потом опять удивилась: — Странно. Разве они не знают, что мужчине положено выйти первым?»

А когда она следом вышла на тротуар, задышала с наслаждением свежим воздухом и увидела вдалеке филармонию, то подумала: «Вид у нее какой-то странный сейчас. Нет, правда же, странный вид, — и она смотрела, сощурившись, пытаясь понять. — Ах, вот почему! А ничего не будет! Приснилось. Придумала. Переболела какой-то болезнью. А сейчас — просто еще раз схожу на концерт. А скучно как будет… Народу, народу как много. Но это все пустяки. Главное — выжить. Только бы выжить…»

Прозрачная, нежная, чистая, добрая, грустная музыка — какие еще простые слова можно не пожалеть для нее? — еще не звучала. Но все вокруг было полно предвкушения встречи с нею. В программе — Шопен! Среди тех, кто пришел сюда, не было ни одного, следует думать, кто бы не знал, что такое Шопен. А потому предвкушение было всеобщим и единодушным.

Здесь царила особая атмосфера.

Нет, здесь не спрашивали поминутно, не кидались наперерез: «Нет ли у вас лишнего билетика?» — как, например, на ступеньках перед цирком, там было около полусотни ступенек, внушительный ступенчатый холм, и было непонятно, как при этих поминутных бросках поклонники цирка уберегают суставы, конечности и не катятся кубарем вниз, или перед зданием Русского драматического театра в сезон престижных гастролей, там не было вовсе никаких ступенек, но зато там кидались наперерез уже в подземном переходе, где большинство пешеходов неслось, держа на прицеле центральный гастроном и центральный универмаг, и им даже в диковинку были чьи-то иные намерения, но эти, несчастные, как незрячие, все равно кидались всем, без разбору, наперерез.

Тут толпа перед входом пребывала почти в неподвижности, тихо колеблясь, допуская лишь неторопливые перемещения — навстречу друг другу, наверх ко входу. Тут вновь и вновь прибывающие чинно шли по ступенькам, потупясь, не позволяя себе самодовольно глазеть по сторонам, а если и были такие, то чужаки, новички, они обнаруживали себя мелочью, ухмылкой, верчением головы, да попросту всем. Не обнаружить себя было невозможно. Напрасный труд.

Интерес к классической музыке, как стали поговаривать в последнее время, вроде бы угасает в широких массах. Но сейчас, глядя на возбуждение у входа, пусть затаенное, пусть мастерски скрытое, этого сказать было нельзя.

Да, но все же один (совсем пацаненок, рыжий, веснушчатый, в светлой спортивной куртке нараспашку, с капюшоном) сделал шажок:

— У вас нет лишнего билета?

— Нет.

Она вошла внутрь, в вестибюль.

«Нет. У меня есть только мой билет. Только мой… Да. В девятом ряду партера. Прекрасное место. Так близко. Все, все будет видно. И если он вдруг обратится к залу: «Товарищи, кто написал это письмо? Я вот получил. Посмотрите! Есть тут в зале?..» — добежать, успеть отозваться будет так несложно…»

Но губы ее улыбались презрительно. Она сгибалась уже под грузом своей авантюры.

Она испуганно смотрела по сторонам.

Все эти люди, как она поняла сейчас, явятся для нее препятствием. Именно, именно так. Она должна будет через них — перешагнуть. В каком, в переносном? Да, в переносном, но очень серьезном смысле. Между ними, то есть ею и тем, кто сейчас, очень скоро выйдет на сцену, громадная пропасть. Такая, такая пропасть. (Эта мысль давно уже понята, все эти дни пришлось ее на себе тащить, и сюда на горбу ее притащить, лопатки расправить нельзя, спина уже ноет.) А что ее заполняет? Они, конечно, они. И не только они, и туда еще, дальше… их много!.. а сколько в Москве еще!..

— Деточка, возьмите у меня мою шубу. Мне ее не поднять, — попросила старушка с добрейшей, младенческой улыбкой.

— Нет, сначала вот эти вещи возьмите, — сказала Лера лихой гардеробщице. — А шапку? — спросила она у старушки. — Вот и шапку, пожалуйста, тоже. Можно будет так повесить, чтоб не упала?

— Все будет сделано, не вчера на свет народились, — зашипела вдруг гардеробщица.

Пять минут до начала.

— А ля гарсон? — спросила какая-то женщина. Другая пушила, взбивала расческой, стоя у зеркала, густые прекрасные волосы. Их было немного. Затылок был беспощадно острижен.

— Решила попробовать.

А люди все шли и шли.

Лера тоже, мельком, у зеркала… Но нет, отвернулась. Ее знобило.

Она направилась к лестнице. А когда начала подниматься рядом с другими, среди прочих (их было несносно, непозволительно много) по очень широкой и очень красивой лестнице, то вдруг поняла, почему знобит: блузка сырая.

Но сейчас — не до этого. Она поднялась. Ей не верилось: нет, тот самый зал… И ряд, действительно. А место? Пустое. Не занято. Она уселась. Ну, слава богу.

Кругом разговаривали. Шептались. Улыбались друг другу. Чинно, с достоинством. «Я не успела, ты понимаешь… Ты очень правильно сделала. Ты позвонила?.. Я ему позвонила… А что Геннадий?.. А он, как всегда… Извините, пожалуйста… Простите, можно вас, извините, извините…» Все это было, как гул. И через все это нужно было — перешагнуть.

«Нет. Я уже через все это перешагнула. Уже! Я здесь одна такая. Знобит. Но я здесь такая одна. И никто из них даже не… О боже, если б они… Да они б меня съели, съели. А как? Интересно? Они б зашипели со всех сторон. Как гардеробщица. «Но кто это? Как? Не может быть! Но кто сюда ее… Кто она? Кто такая? Где? — Вон, в девятом ряду. — Какая? Вот эта?!!» — Меня пожалеть нужно. А не толкать со всех сторон. И не ругать. Потому что — еще чуть-чуть — я сойду с ума, и меня не станет. И вы это все будете видеть. Как же вам будет, наверное, стыдно, всем».

Справа от Леры сидел немолодой муж, потом его немолодая жена. Слева — две женщины средних лет со строгими лицами. И еще — впереди…

Но вот на сцену вышел — зал затих — ведущий. А что он здесь делает, этот красавчик с румяным, круглым, как блин, лицом. Он здесь работает?

— Начинаем концерт лауреата международных конкурсов…

Дальше можно было не слушать. Даже нужно было! Ничего — отдохнуть, пока есть еще хоть один миг, нет, нет уже мига…

Он вышел. И сразу к роялю. Поклонился. Сел.

Она не знала, что он начал играть. Как называется. Это ведь важно все-таки, как называется. Что это? Если ноктюрн, то это ночные мысли, или ночная грусть. А если прелюд… Вот, забыла, она собиралась, хотела, забыла посмотреть в словаре, что же такое прелюд…

Хорошо, пусть прелюд.

Музыка не достигала ее сознания. Касаясь его, как ей казалось, не проникала вовнутрь.

Как же она прожила свою жизнь? Она никогда вот так не мечтала. И на подоконнике ночью не сидела, не думала. И духи ее не посещали. И все эти неуловимые то ли вопросы, то ли желания, на окне, на подоконнике, ночью — не было этого. И в сад при луне она не выходила. И этой тонкой души, так готовой на отклик, и вздрагиваний, и тишины, благодарности, благоговения — не было. А главное, не было такой продолжительности! Долгих раздумий, долгих мечтаний. Какое изящество в жизни этой души! И ее бы душа так смогла. Она это чувствует. Но когда? И где? Ведь для этого нужно где-нибудь специально так поселиться. И там, поселившись, быть хорошо обеспеченной. Чтобы свободно гулять, к примеру. Или же жить в каких-то очень спокойных и длинных днях. А она знает, у нее были такие, и все они были у нее пронумерованы. Но чтобы грустные чувства были так совершенны и так отшлифованы, такое не должно тебе сваливаться на голову, а быть постоянным, чтобы не дрожать, что рухнет, отнимут, нет, никогда ей не удавалось благополучно грустить, и не было тихого, но прочного чувства, что мир красив и ты в нем тоже красив, такой тишины у нее не было, мир шумит и гудит, да и одиночества, в сущности, настоящего, полного — не было… А это, наверное, так хорошо!

Зачем он играет все это? Он! У которого все это было, это слышно, и есть! Для кого?!

«А не для меня ли?..»

Но тут раздался гром аплодисментов.

Лера смотрела, как он, улыбаясь, отвесил поклон и быстро сел, прерывая хлопки, к роялю. Ведущий, слава богу, не появлялся, был устранен и сейчас непонятно что делал. Две строгие женщины слева почему-то, пригнувшись, поменялись местами. Кто и что понимал в этой музыке? Все понимали, кроме Леры. Супруги справа негромко переговаривались, и муж все время энергично кивал, он соглашался. Какой-то мужчина в восьмом ряду, с маленькой и почти облысевшей головкой, как сидел с закрытыми глазами, так и сейчас продолжал сидеть. И там же, в восьмом ряду красивая женщина, когда хлопала, улыбалась и смотрела на Виннера влюбленными глазами, и сейчас, когда все стихло, смотрела все так же. Лера придирчиво ее рассматривала. Очень красивая женщина. Однако похожа на маникюршу. Или на киноактрису. Но были и очень солидные и умные лица. «Сколько здесь директоров школ? И есть ли здесь наш директор?» Последний вопрос настолько ее заинтересовал, что она, повернувшись круто, посмотрела назад, но за короткое время найти не успела. Нет, Эльза Корниловна — вряд ли…

Так. Но что ее ждет после концерта?

Если «на бис» он сыграет вальс. Он возьмет ее за руку, посадит в машину. И повезет к себе в гостиницу?

Но Вячеслав Виннер был человек очень добрый. И, словно почувствовав, как она распаляется, как душа ее, погружаясь в беспомощность, почему-то находит спасение в ярости, он заиграл вдруг такое, что Лера — о, чудо — знала, помнила, слышала. И любила! Она только не знала, что это, как вдруг оказалось — Шопен! И, пронзенная этими милыми звуками, она, как тот облысевший чудак, закрыла глаза. Он говорил ей, что одиночество — мягкая и всевластная правда, слезы текут у всех, все плачут, а не один только человек, нужно только уметь их заметить, слезы роднят, мы доверим себя друг другу, потому что есть благо, а музыку эту никто никогда не придумал, она есть. А она отвечала ему, что это такое счастье жить в таком уютном и тихом мире, где люди бормочут ласково друг другу слова утешения, и что она просит его забрать ее туда, и сейчас, и поскорее, она бы припала к груди этого чудного черного инструмента, приникла бы ухом, щекой, распластала бы руки и, чувствуя, как влажнеет его черная и прохладная гладь, тихо бы плакала, незаметно, она не мешала бы. «Возьмите меня к себе! Пусть они смотрят, как вы играете и как я плачу. Это так невозможно? Нет! Возможно! Возьмите! Как это было бы хорошо…»

— Антракт! — сказал красавчик. Он горделиво улыбался, гордясь концертом, Виннером и этим прекрасным залом, в котором он работает.

Лера сначала решила, что будет тихонько сидеть. Но потом встала. Пошла. Попала на очень широкую лестничную площадку. По бокам двери, из которой она вышла, в стену были вправлены два огромных зеркала, все захватив, ничего не оставив. И из тех, кто спускался по лестнице вниз, нет-нет, кто-нибудь, оглянувшись назад, смотрел, как он выглядит сбоку.

«Где же сейчас Шопен? Осталось ли что-нибудь от Шопена?»

Облокотившись о перила, она смотрела, как две узкие лестницы вдоль стен внизу стекаются в одно очень широкое русло. Ей казалось, что она понимает она может догадаться по выражению лиц, по движению губ, о чем говорят. Вот эти две пожилые женщины: «Ты бы слышала этот тон! Каким тоном она со мной говорила…» И эта прелестная женщина в синем немыслимом балахоне: «Ты сказал им, куда мы идем? Я умираю от жажды. Один глоток апельсинового сока — я сейчас все отдам». Два молодых человека сбегали стремительно с лестницы, на ходу доставая сигареты, зажигалки.

Но и еще одно держало ее здесь у перил, притягивая, как магнитом, ее слух. И она, наконец, не сдержавшись, повернула и голову: длинная дверь с правой стороны, она была приоткрыта. Лера попятилась шага на два, в неширокую щель было видно, что и там, в этой комнате, стоит рояль, вполоборота стоит Виннер, а вокруг вплотную щебечет, смеется толпа, старички и старушки, красивые женщины, не больше десятка, это были «свои», это было ясно. Почему это было ясно? А бог его знает. Ну вот одна старушка потрепала Виннера по щеке, засмеялась, и все вокруг тоже засмеялись. Они говорили все разом, дружно и как-то мило, не перебивая друг друга. Но Виннер вел себя… странно… Лера, щурясь, пыталась понять… Он стоял, опустив глаза, хотя и отвечал время от времени то одному, то другому. Он был неподатлив! Вот! Лерино сердце дрогнуло радостно и победно. Громче всех говорила одна красивая женщина, у нее был низкий и звучный голос, она говорила так громко, будто пела на сцене оперного театра. Это была большая, красивая женщина, с большой головой и высоким лбом, вокруг которого черные гладкие волосы были натянуты и стянуты сзади узлом, красавица, и когда она хохотала, открывались яркие и ровные зубы. Но разобрать, что она говорит, было нельзя, казалось, что она говорит по-французски, по-итальянски…

Лера вернулась к перилам. Потом, не отнимая руки от перил, начала спускаться: «Попить, что ли, и мне, — вздохнула она. — Там, наверное, очередь уже набежала».

Но у буфетной стойки оказалось непредвиденно мало людей, спокойно стоящих людей, беспечных, то есть совсем не захваченных таким мощным фактором, как очередь. Никто за очередью не следил. Продвигаясь, все благодушно и со вкусом общались. Лера окинула взором все, что было в продаже. «Сок? Нет. Дорого. Булочку. Поесть. Чтобы так не дрожать».

— Да! Он очень неровен. Ну так что? Это как всякий настоящий художник! Он человек настроения. Я считаю… — говорила девушка с землистым лицом такому же юноше.

— Он что-то помнит, он что-то знает! Это было, ну с кем ты споришь, в пятьдесят девятом году! — говорил плотный и абсолютно довольный всем на свете мужчина. Он был похож на спортивного обозревателя. А может быть, на юриста. А может быть… Лера еще не умела, как говорится, видеть человека насквозь.

— Да, они жили тогда на Меринговской…

Их было трое, они стояли за Лерой, но Лера, чуть-чуть, иногда озираясь, смотрела на них.

— О господи, у них Сеня бывал. Сеня тогда у них был совершенно своим человеком.

— Да, покойный Сеня…

«О ком это они? Неужели все они знают Виннера?»

— Дайте мне булочку. Нет. Только булочку.

Лера не села за столик. А отошла к окну, закрытому шторой. Она стала жевать, глотать и при этом испытывала невыразимое наслаждение.

А те трое уселись за столик. Теперь Лера видела только, как они говорили, но что — ни единого слова не было слышно. «Ну да!» — «Я так и думал». — «А что я говорил!» — «Ну, а что я говорил!» — «Ты ж понимаешь?» — «Ну, а что я тебе говорил!» — «Это все ясно». — «Ну, а что я тебе…» Лера следила, жуя, за ними с удивленной улыбкой. Троица эта ей была симпатична. «И все это — Виннер? И все это Виннер… И та дама в синем мешке, балахоне, не знаю, что это такое, все никак не допьет свой апельсиновый сок. И те мальчики, что их сюда привело? Техника, техника… Им нужна техника. Все они учатся, видимо, в консерватории, нет, малы еще очень, в музыкальном училище. И та вот компания… Но почему вы не можете спуститься сюда — так же, как я, — и стать здесь, рядом со мной, в уголке, и посмотреть, кто пришел сюда, чтобы вас послушать?.. Почему вы не можете! Есть ли ниточка между нами? Есть. И вообще: получили ли вы мое письмо? Получили. Дошло ли оно? Может, оно только завтра придет в гостиницу? Так есть ли она сейчас — я ее чувствую — есть ли ниточка между нами? И было ли это: номер в гостинице, вы, от кого-то письмо, вы открыли его, читаете… Да, и что? Что? Что в вас при этом?.. А знаете что? Я здесь одна такая. Я люблю вас. Я здесь одна такая, только я, я одна пришла сюда для другого. Но, вы думаете, я не смогу охватить и вобрать в себя все: вас! и все ваши ноты! и все эти темные бесконечности, эти пропасти ваши, эти дали… Смогу. Я люблю вас! И, вы думаете, будет еще такая? Когда-нибудь? Нет. Я же вижу. Я здесь лишняя. Я одна попала сюда случайно. Столько людей здесь, разных, но все они — вы посмотрите на них — все они здесь по праву. И только я… Каким занесло меня ветром? Может ли это повториться еще раз? Когда-нибудь?! В вашей жизни? Нет. Стою здесь. Жую эту булку. Мне очень плохо, да… Я все никак почему-то не могу перестать дрожать. Эта блузка. Она все никак не просохнет. Странно, я знаю, что мокрые вещи должны как будто бы высыхать на теле быстрее. Вообще сразу. А эта… Будто нарочно. Но я! Я одна понимаю в вас все и в вашей игре! Я — ничто и никто. Я — Шопен, Лист, музыка, все впервые — я одна понимаю, что вы делаете, в чем ваш труд. Я люблю вас, вот вам и объяснение. А вот и звонок… Ну что ж, начнем второе отделение концерта? Сейчас они все пойдут рядом со мной. Они выталкивают меня отсюда! Мне или к вам… Или… Ну, где же вы? Покажитесь скорее. Мне даже не верится. Сколько еще? Целый час я смогу на вас смотреть. Бесконечно, бесконечно, прекрасно долго. Ну вот…»

Все дальнейшее произошло до чрезвычайности быстро. Не то чтобы часа, даже умом постижимого времени не было, какой-то путаный клубок. Одно произведение Виннер играл очень долго, так долго, что у Леры начала кружиться голова, оказалось, что Лера совсем не хочет слушать музыку, а хочет домой, ведущий номеров не объявлял, он только появился вначале, чтобы сказать, «начинаем второе отделение…», Лера хотела попросить программку у супругов, что справа, но у нее начали дрожать колени, с такой силой — никогда раньше она с этим не имела дела, — что ей пришлось положить на них руку, поэтому руку, чтобы взять программку, если они согласятся ее дать, она отнять не могла. Она прочитала в чужой программке слово «баллада», баллада могла быть, конечно, такой длины, но сейчас или раньше она исполнялась? Если сейчас, то напрячься, вникать в нее не было никакой возможности. Колени дрожали крупной, настойчивой дрожью, Лере в страхе казалось, что дрожь передается по ряду и сейчас со всех сторон начнут возмущаться, искать, кто там дрожит. Аплодисменты и улыбки довольных людей, любителей музыки, слились для нее в мутный кошмар. Все они купили билеты не так, как она, а за полгода. И все они знали то, что положено, и все, что нужно. А то, что знала она, одна на весь зал в этой нелепой и мокрой блузке, нужно унести, и побыстрей, проскользнуть, чтобы никто не заметил, но когда же, когда же конец?! Виннер был, как и прежде, прекрасен. Но вся воля ее уходила на борьбу с дрожью, особенно с дрожью в ногах. А уцелевшая часть ее «я» — убогая, бедная часть — покорно прощалась, прощалась с Виннером, и голос ее становился глуше, тише. И, наконец, смолк. И тут наступил покой.

Раздались последние, неожиданно ясные звуки, печальные, низкие, они тоже прощались, со всеми, они уходили будто в глубь земли, как влага, и смолкли, исчезнув. Вот и не стало музыки. Все, все прекратилось.

«Здесь ничего нельзя трогать. Ничего», — подумала Лера.

Виннер встал. Раздались продолжительные аплодисменты. Он несколько дольше обычного кланялся и, наконец, попрощавшись как бы, удалился.

Но публика азартно и дружно заявляла и даже настаивала на своих правах. Она все вызывала и вызывала артиста. Наконец, вышел вместо него ведущий, он улыбался, поощряя, давая понять, что правила игры ему хорошо известны и что он как будто бы с теми, а на самом деле он с публикой заодно, пусть будет спокойна, он в обиду ее не даст, и, улыбаясь совсем по-домашнему, он приоткрыл рот, овации быстро пошли на убыль.

— Вальс, — сказал он.

Переполненный зал произвел специфический краткий шум, шумок, с победным оттенком. И сразу же, дружно и расторопно, обеспечил должную тишину.

Виннер вышел, сел за рояль. Но зачем-то медлил. Определенно, были на то свои причины.

Чудилось, будто его невеселое, даже скорбное лицо (зритель, как правило, видел лишь правый профиль) освещена изнутри слабым подобием света улыбки.

В данный момент Виннер медлил. Он все с той же улыбкой приподнял руки… При свете огромных хрустальных люстр разгоряченный, но в мгновение ока притихший зал с интересом следил: что сие означало? (Кое-кто, кто особенно чутко следил, уже тоже слегка улыбался, вслед за Виннером. Безотчетно.) Что-то, да… Но что? В этой краткой задумчивости был оттенок игривости. После столь сложной, изысканно-тонкой программы всего лишь вальс? Вальс?

О нет, в самом деле, оно есть, есть великое и истинное обаяние в этом свободном общении между артистом и залом! В этой, и в самом деле, игре, затеваемой сразу же после программы с ее твердыми пунктами, когда в силу вступают уже желание, прихоть, экспромты, сюрпризы, щедрость, и самая истинная и страстная благодарность. Оттого, вероятно, залы так любят после концертов этот момент «послесловия» и, усердствуя, не щадя своих сил, жаждут, жаждут длить его, длить, при этом, ясное дело, безжалостно испытывая чьи-то силы, но тем самым испытывая и меру своей любви, а также и меру взаимности.

Виннер приподнял руки… Но все с той же улыбкой, передумав, положил на колени. Затем он собрался, подался вперед и не спеша коснулся клавишей.

Зазвучал упоительно чистый, как слезы, прекрасный вальс. Залу как будто бы передалось настроение пианиста. Зазвучал прекрасный, но такой уж, простите, общедоступный, такой популярный вальс, что на лицах тонких, весьма искушенных любителей музыки расцвели улыбки мягкие, нежные. Уберечь лицо от улыбки не было просто никакой возможности. Зал был тронут, растроган. И куда уж тут деться: всколыхнулась память, первые давние опыты, какие-то стершиеся страницы, пристрастия, а вслед за ними первые грезы, над залом как будто повис туман ностальгической грусти… Зал с благодарностью принял этот странный презент от виртуоза, этот почти что каприз, но столько в нем было действительно прелести, неожиданно терпкой и пряной, и в то же время, с другой стороны, профессионального, можно сказать, целомудрия! Да, действительно, в зале не было лиц, не озаренных улыбкой. Да и по-человечески жест был прелестен тоже! Он был открыто красив и прост. Как дружеское рукопожатие.

Стоит ли еще добавлять, что вальс был исполнен блистательно. Зал огласился криками «браво!» и оглушительными, бурными аплодисментами.

Виннер был явно тронут, это было заметно, и даже, казалось, такого не ожидал. Он улыбался, лицо его было грустным, но оно не бывало другим, он разглядывал зал, подолгу смотрел, улыбаясь, но недоуменно, и даже слегка вопросительно, на гремящий балкон, откуда кричали «браво».

По инерции зал не отпускал его долго, и он, изменив своему обычаю, много играл, играл Дебюсси, Равеля, к Шопену больше не возвращался, был щедр, атмосфера была чудесной, и вечер, как все признавали, удался на редкость. И то, что аншлаг — да куда уж больше: многие все же проникли, пустив в ход всевозможные средства, стояли у стен, у колонн, балкон прогибался — на атмосфере никак не отразилось, можно сказать, что всем, кто сегодня попал сюда, повезло.

Вставали с мест, шли меж рядами неохотно, медленно.

Здесь, на первой площадке лестницы, — сразу по выходе из зала, — уже было свежо. Вероятно, открыли входную дверь и сюда пробирался морозец. Ну, мороз не мороз, но после душного зала холодок ощущался. Толпа продвигалась медленно к лестнице. Кое-кто еще и притормаживал ход, чтобы, оглянувшись, найти себя в зеркале, напоследок окинуть себя критическим взором, или, вытянув шею, заглянуть, уступая соблазну, в приоткрытую дверь артистической. Виннер был хорошо виден. Он что-то писал. Его окружали какие-то люди, но он был высок. И поэтому дверь и поток мимо двери он мог тоже прекрасно видеть. Хотя бы тогда, когда он, отвлекаясь, вдруг поднимал глаза. Тогда заглянувший встречал его взгляд. И, отпрянув, в смущении, он спешил поскорей пересечь щель дверей, унося смутное чувство, будто посягнул на чужое, будто взгляд был не тебе предназначен…

Все громче: на лестнице — шепотом, вполголоса, в фойе — уже возгласы, смех, а на улице — вот где все разговорились, вот где возбуждение выплеснулось наружу!

Крупная красивая женщина в громоздкой шубе, держась за открытую дверцу машины, смеялась и махала кому-то рукой.

Но и все вокруг вели себя непринужденно. То и дело раздавался смех. Нет большего счастья, чем счастье общности. Нет, любители музыки его заслужили. В сторонке обособилась группка, эти явно хотели дождаться Виннера. Не будем их осуждать.

Над площадью в ясном и черном небе блистала луна.

Красавица вновь распахнула дверцу машины и, вскинув руку с завалившимся к локтю мягким манжетом, прокричала дивным звучным контральто:

— Аллочка! Гертруда! Идите. Идите сюда!

Несколько лиц обернулись. Да так и замерли, плененные зрелищем, а, возможно, и звуками, казалось, еще не угасшими, — уже хлопнула дверца — звуками дивного женского голоса, одним из чудес, бескорыстно подаренных нам природой. Чем расплатиться за все чудеса?

В этой истории многое пришлось сочинить, никуда не денешься от сочинительства. Мы оказались вдали от родного города и радостно кинулись друг к другу, ведь всем известно, как ведут себя земляки. Мы подружились. А однажды Валерия Демич мне рассказала, как в юности ее «занесло», это по ее же словам.

История эта мне вспоминалась не раз. Почему? Да потому, вероятно, что на ней лежала волшебная тень, в ней дули ветры роковых предначертаний и предзнаменований. А что еще требуется для истории? Что еще делает ее занимательной? И запоминающейся? Нет, было в ней и еще. То напряжение, которое создают только земные силы, сколь бы ничтожны на первый взгляд они ни были, и, странное дело, но напряжение, во что ни упрешься взглядом, какую историю ни возьмешь, развивают, взбадривают, вздымают, взвинчивают и ужесточают только они.

Право же, если в этом и есть ошибка, некоторая недоработанность, то все равно привлекательно, разве нет?

— Но, кстати, позднее я не удержалась, я повидала его, — сказала мне Валерия Демич, когда разговор уже сам по себе был закончен, и мы отмолчали даже то, что положено, и после молчания с должным количеством вздохов, улыбок, тех особых, ослабленных, тех неопределенных, что приняты только у нас, у женщин, улыбок, мы, слово за слово, перебрались незаметно уже совершенно к другим разговорам… Она вдруг, вернувшись, сказала: — Да. Но, кстати, позднее… Я все-таки повидала его. Да! Я к тому времени уже работала здесь. Уже лет восемь прошло? А то и десять. Проездом в Москве! На один день остановилась. На два, не больше. Это я — в Кривой Рог. Но сейчас не вспомню: это я оттуда сюда или отсюда — туда? Ну, неважно. Походила. Смотрю… Ба-а-а! Афиши. Смотрю… Ох, ну и одета же я была. Да, опять в этой своей бессменной куртке. В этой, защитного цвета. Как говорит Кулешов «О! Десантные войска!». Но она теплая очень. В ней я ничего не боюсь. Я в ней всегда езжу по командировкам: удобная очень. Ну… Вот. В ней и стою. Афиша! Концерт Вячеслава Виннера. И сердце у меня… Метет, холодина. Что? Нельзя? Интересно! И… И купила билет. В какой-то, в первой попавшейся будочке. Там же их тьма. И — и опять на балкон. Народу уйма, балкон колоссальный, что там наш, как амфитеатр. Он вышел. Постарел. Но… Но какое это может иметь значение, пианист, сел за рояль… И такая снова и в музыке, и в оркестре, и в его игре такая неистовая сила. Что это? Жизнь? Смерть? Непонятно. Я снова чувствую: схожу с ума. Держусь руками за подлокотники кресла и чувствую, ладони у меня… Да, влажнеют. Какая-то женщина, слева, сама наклонилась ко мне: «Вы давно его слушали? Он очень вырос». Я киваю. Я — соглашаюсь. А после концерта я сначала пошла в гардероб, оделась. А потом — вернулась! И пошла одна, через пустой зал, вышла на сцену, нырнула куда-то вбок, коридорчики, двери, слышу — разговаривают. И, действительно, он, но не один, еще какие-то люди. Я испугалась! Выбегаю на площадку, это, видимо, черная лестница, а они, слышу, тоже идут за мной. Я бегом по лестнице вниз. Выбегаю на улицу, а это здание консерватории, там перед зданием кругло, как залив. Как лукоморье! Уже нет никого, пусто. А в центре машина стоит. Или, кажется, две. Да, действительно, две машины. Я к колонне прижалась. Господи, честное слово, и смех и грех! Они выходят, садятся в машины… С ним две дамы. Одна девица, лет четырнадцати или шестнадцати, но длинная, с длинненькой шейкой, и старая женщина, лет семидесяти, маленькая, в длинных каракулях и бриллиантах и без головного убора. Все дверцы захлопнули. Тихо. Стоят. Он включил зажигание. И тут я отрываю себя от колонны… Только моторы урчат, вокруг тишина, никого. Я подхожу к машине вплотную и костяшками пальцев, честное слово, как грубая девка, костяшками пальцев стучу туда, где он за стеклом сидит. Он смотрит, бедный… В очках. Я б его не узнала. И те тоже, смотрят, и холодно: что там такое? Я что-то ему говорю. А он, бедный, смотрит, улыбается и не понимает. И они тоже: не понимают. Я говорю очень громко: «Я вас очень прошу, на минутку выйдите из машины. Так же ничего не слышно!» Я почему-то эти очки никак не могу забыть. Какие-то старческие. На сцене он так прекрасен. Воинственен! А тут было видно: человек — очень вежливый, мягкий, просто сама вежливость. Даже как будто застенчивый. И он открывает дверцу. И выходит. И вот он стоит передо мной. Я ему говорю: «Я приехала издалека, с края света, я в Москве один день, извините меня. Я хочу вам вот что сказать. Вы приезжали в Киев. С концертом. И я написала — это было очень давно — я написала письмо, мне тогда было шестнадцать лет. И я обещала прийти к вам после концерта. Вы помните, да? Я вам предложила… Я вас попросила сыграть седьмой вальс Шопена, «на бис». И вы сыграли его! Этот концерт… Когда вы играли «на бис»… Я тогда не пришла. Я не смогла…» Он улыбается и слушает очень внимательно. Как-то так: само внимание, И заинтересованно, да. «Письмо, — говорит. — Не помню… — и улыбается, и щурится близоруко, и трясет головой, как когда вспоминают. — А что там было, в письме? Про что там? Напомните!» — «Там? — говорю. — О любви. Вероятно. Я сама его тоже уже не помню. Но, вероятно, я вам признавалась в любви», — «А почему «с края света»? Ведь Киев…» — «А я теперь там не живу. Я живу далеко». — «Где же?» — «Неважно. Скажите…» Я его слушаю тускло. Мне уже больше ничего не нужно, «Скажите: вы, правда, не помните даже того…» — «Нет, — говорит. — Но постойте. Вы когда уезжаете?» — «Завтра». — «Вот ведь как. Уже поздно, вы понимаете… — и так мягко говорит, задушевно, и даже, послушайте, черт побери, даже жалобно. — И нам не удастся поговорить. Уже поздно, и в городе я не живу, я живу на даче…» — «В феврале?» — «В феврале». — «Вы простите, что я вас задерживаю…» — «Нет-нет. Ничего!» — «Мне казалось все эти годы, что мне нужно вас увидеть, хотя бы разок. Я не знаю, зачем. Но нужно! Тогда…» — «А все-таки: где вы сейчас поселились?» До чего же он странный, думаю, до невозможности странный. И мы говорим, говорим, и ведь мы совершенно друг друга не понимаем. «Спасибо! — говорю ему твердо. С хорошим и искренним чувством, — Спасибо за музыку. Я была счастлива слышать сегодня еще раз, как вы…» — «Подождите! Но все-таки…» И он берет мою руку. О господи, думаю, это нужно скорее, как можно скорее закончить. Сейчас он опять начнет: «А где вы живете? А как там с погодой у вас? Какая у вас погода? А в этом письме, что там было, в этом письме?» Ну что ж. Я беру его руку, по-своему, ту руку, которой он сам потянулся ко мне, чтобы быстро закончить все это рукопожатием. А он, вижу, смотрит и смотрит, как будто бы ищет что-то в моем лице, и не отпускает: «Киев — прекрасный город. Зачем вы оттуда уехали? Вас что-то заставило?» — «Нет. Но сейчас вас начнут ругать…» — я уже умоляю его. «Это было в каком вы сказали году?» Я стою и не знаю, что делать, я не пойму, но чувствую, что что-то я натворила! «Это было… Не надо. Не мучайтесь. Хотите? Я напишу вам другое письмо! Хотите? Другое! И лучше! Гораздо лучше, чем то! Я ведь стала умнее. И я знаю теперь, о чем написать!» Да. В это трудно поверить. Но он действительно дал мне свой адрес. — Она замолчала. А потом: — В самых лучших традициях: считайте, что я получила автограф. — И засмеялась.

Мы обе молча сидели, и долго. Но мне все ж хотелось спросить:

— А как же…

— Нет. Я не стала писать, — она мрачно смотрела вниз. А потом посмотрела в глаза мне и улыбнулась. — Зачем? Это в юности хочется все прибрать к рукам. Объять необъятное. Хочется всем владеть, во все вторгаться и везде заявить о себе, о себе… Но, может быть, это и нужно? Может быть, это и правильно. И хорошо. И не только в юности, и в пятьдесят, и в семьдесят лет. Хочется! Я это знаю. Очень хочется. Вот ведь… И ему захотелось, я что-то такое тогда почувствовала. Все это так… Но тогда, в Москве, — тут она, подавшись вперед, улыбаясь, заговорила шепотом: — Я тогда в Москве, — я это помню — прекрасно! — бог его знает как добралась до своих. Заблудилась. Сначала в метро — не туда поехала, потом в трамвае — опять не туда, в обратную сторону, боже мой, думаю, да что же это такое? Но… Но я это очень умею. Это как раз по моей части. «Топографический идиотизм!» — говорит Кулешов. А когда добралась… Новый район: пустыри, овраги. Я там бежала!.. Как тут люди живут, я тряслась от страха, в шесть часов — уже ночь, зимой, как тут дети… Но — ладно. Я, в общем, другое хотела сказать. Я потом уже, — честное слово, годы прошли, — я вдруг подумала: боже мой, а тогда в машине ведь было же место? Было в машине свободное место, — мы молча смотрели друг другу в глаза, напряженно и без всякой надежды на то, что найдем ответ, — Было в машине свободное место. Ведь было же. Или… Или не было?

Content

Камышинская Нелла Николаевна Аншлаг

Нелла Камышинская Аншлаг