Григорий Неделько

Там, где расползлись трещины

I am bad

Он сидел на стуле. Мягкая спинка, мягкое сиденье. Ему нужно было откинуться на спинку, расслабить мышцы, освободить сознание. Но вместо этого он вытянулся в струну и до боли сжимал бёдра пальцами рук. Ногти впивались в кожу, на глазах выступили слёзы, но он не замечал этого. Он смотрел вперёд, на гладкую зеркальную поверхность, и больше его ничто не интересовало.

I am evil

Зеркало.

Сколько времени он провёл на этом стуле? Белки́ покраснели, во рту пересохло. Его руки дрожали, как у невротика. Он почти стал невротиком. Закусил губу. Почему зубы не пронзили её насквозь, почему не пошла тёплая и солёная кровь? Теперь он задрожал всем телом.

I am winter

Зеркало было разбито на шесть равных частей. Никто не ронял его, никто в яростном исступлении не ударил по нему рукой. Просто по зеркалу пошли трещины. Три идеально ровные линии. Три отрезка – как три жизни. Это они разбили зеркало на шесть равных квадратов. Это они были виноваты в том, что квадраты светились и показывали картинки. Жуткие картинки, гадкие картинки, отвратительные картинки.

И он не мог оторвать от них взгляда.

I am pain

Картинки сменяли друг друга – так быстро, словно жаждали как можно быстрее разорвать ему сердце. Его пальцы отпустили ногу, и он почувствовал боль. Боль пронзила его мечом – от макушки и до кончиков пяток. Прошла насквозь и сжала в своих тисках. Но была и другая боль.

Его ладонь сжала левую часть груди. Его лицо превратилось в безобразную гримасу. Он вглядывался в картинки, которые насаждало ему зеркало, и хотел заплакать. И понимал, что не сможет этого сделать. И ненавидел себя за это. И за ту слабость, из-за которой в его глазах появлялись маленькие капельки влаги.

Он стиснул зубы и, качаясь на волнах боли, смотрел на первый сектор зеркала. Он располагался слева, вверху. И там кто-то…

I’ll mess up your life

…Женщина. Она стонала. Её спина согнута, руки вытянуты вперёд. Она как будто висит в воздухе. Но он понимал: он не видит пола лишь потому, что зеркало не хочет его показывать.

Всё происходило в комнате. Но пола и потолка не было, и два тела словно зависли в пустом пространстве.

Женщина, наклонившись, держалась за что-то руками. Длинные руки, стройное тело, привлекательная худоба. Женщина была совершенно голой. Её маленькие губы сжались в тонкую линию. Звуки, которые она издавала, напоминали ему мычание коровы во время случки. Случки…

Мужчина, с короткой стрижкой и без какой-либо растительности на теле, обхватил её упругие ягодицы своими потными руками. Он тянул женщину на себя, а потом отталкивал её. На себя – прочь, на себя – прочь. Вперёд и назад. И так без конца.

Мужчина запрокинул голову.

I’ll beat up your wife

На губах мужчины выступила слюна.

Глаза женщины закатились. И когда опустились веки, открылся её алый рот. Раздался стон. Она стонала громко и ненатурально, и это ещё больше возбуждало мужчину.

Он задвигался быстрее. Он обозвал женщину, а потом поднял руку и ударил её по заду. И снова.

Стон усилился, но он знал, что это не из-за боли. И не из-за удовольствия. Он слишком хорошо знал эту женщину. Она начинала громко стонать ещё до того, как у неё внутри всё взрывалось. Она думала, что это заводит мужчину, а кроме того, только так она могла довести себя до оргазма.

Мужчина обзывал её: шлюхой, проституткой, грязной дешёвой девкой… Его голова моталась из стороны в сторону. Он хотел сдержаться, но у него ничего не получалось. Он сам застонал, и это были бабские стенания. Высокие, почти истошные. Он сжал ягодицы женщины и начал двигаться так быстро, как мог. Он ещё не излился в неё, но уже скоро, совсем скоро…

Стоны женщины превратились в жалкие всхлипы. Её тонкое, грациозное тело расслабилось. Она отдалась на волю потоку.

Волна поднималась и готова была захлестнуть её…

Он отвёл глаза. Его жена осталась наедине с голым возбуждённым мужчиной. А он смотрел на второй «экран». Девушка лет шестнадцати, его дочь, не знала, что за ней наблюдают.

I’ll lose all your friends

Рядом с ней стоял парень, наверняка совершеннолетний.

– Эй, крошка, – сказал он, – если у тебя нет денег, ты ничего не получишь.

– Я могу отработать, – сказала девушка.

Она потянулась к пуговице на его джинсах.

Парень сделал шаг назад.

– Бэби, ты очень влажная и приятная, но сейчас у меня нет на это времени.

– Я могу сделать это по-быстрому.

– Слушай…

– Ты знаешь, я сделаю всё быстро и хорошо. Я умею пользоваться своим ртом.

Парень приложил палец к её губам.

– Послушай меня. Ты классная, ты супер. Но мне нужны деньги. Мать выгнала меня из дома, когда узнала, чем я занимаюсь. Без чёртовых бумажек я откину копыта. Поняла?

Он потёр указательный палец о большой.

Девушка отвернулась. Её задели слова парня. Она ведь делала это не потому, что у неё не хватало денег. О, её папочка отдал бы ей всё своё состояние – ей надо было только попросить.

На висках «папочки» выступил пот. Стиснутые зубы разрывало от боли.

And I’ll win in the end

Девушка вздохнула, назвала парня «дерьмом» и достала из кармана смятую бумажку. Парень забрал её и отдал пакетик белого порошка.

– Не грусти, родная. В следующий раз мы обязательно повоем с тобой на луну.

Он подняла голову, чтобы бросить на него испепеляющий взгляд, но внезапно её черты разгладились, и она промурлыкала:

– Обещаешь, дорогой?

– Я такими вещами не шучу, бэби.

Он обнял её за талию и присосался к ней, как громадная пиявка. Она ответила на его поцелуй. Они долго не могли оторваться друг от друга…

…Изображение на втором «экране» тут же изменилось. Как будто плохой монтажёр неаккуратно склеил кадры реальности, она перескочила через несколько часов и показала совсем другую сцену. Девушка, обнажённая, сидела на кровати, подобрав под себя ноги. Она тёрла руками маленькие груди, возбуждая себя. Потом нагнулась, провела ладонями по бёдрам и втянула рассыпанный по одеялу белый порошок.

– Ааа…

Ему всегда говорили, что голоса матери и дочки очень похожи.

Она легла, вытянула ноги, разметала по одеялу остатки порошка. Её пальцы скользнули по животу и остановились в самом низу. Мягкие, податливые, чёрные завитки раздвинулись.

Она издала стон, хотя ещё ничего не произошло…

Он закрыл глаза. Его сердце стучало с надрывом, дыхание обжигало ему горло. Он пытался совладать с собой. А время текло, не обращая на него никакого внимания. До него доносилась голоса. Они произносили не фразы и не слова. Это были междометия. Крики, всхлипы, шёпот… Свистящий шёпот. Они не отпускали его.

Они никогда не отпустят его и заставят досмотреть фильм до конца.

Веки приоткрылись. В глаза попал пот, и их своим тупым ножом взрезала боль.

– Нет…

I will rise

– Нет…

Он обращался к зеркалу. Но гигантское око глядело на него без всякой жалости. Оно проникло из другого мира, раздвинув покров тьмы. Оно пришло сюда, чтобы насладиться его мучениями. И оно никуда не уйдёт, пока не получит своё. Пока стеклянная гладь ледяного озёра не поглотит его. Пока он не захлебнётся, проглотив всю ту злобу и ненависть, которую вливал в него этот жуткий «ящик».

Он должен смотреть.

I will take you

И он смотрел. И видел своего сына, десятилетнего мальчугана, толстого и безобидного. Он видел, как этот безобидный малыш мучает и убивает беззащитных женщин. Он видел нож в его руке. Четверо или пятеро подростков хлопали в ладоши, подбадривая паренька, когда он всаживал нож в живот какой-то даме. Ей было около сорока, в невзрачной одежде, крашеные волосы. Открытый рот, беззвучный крик, багровая жидкость, капающая на асфальт…

Рот… Алый рот. Пасть, пожирающая того, кто сидит на стуле. Ему не спрятаться от этой разверстой, вечно голодной пропасти…

Друзья хлопали его сына по плечу. Главарь банды пересчитывал деньги. Солидный куш. Они три дня подряд могут обедать в ресторане. Все хвалили паренька, а он стоял, потупив взор. И вдруг вскинул руки и в исступлении закричал:

– Мы самые сильные! Мы всем надерём задницы!

И его поддержали.

Сын вернулся домой счастливым…

I will break you

Тело на стуле выгнулось.

Человек пытался сдержать тошноту, но она слишком сильно давила на него. Давила, как зеркало, вгрызавшееся ему в плоть. Давила, как мир, обрушивающийся на него. Давила, как жена, как дочь, как сын… Как всё и вся. И ещё сильнее.

Его взор помутился. Но он заставил себя смотреть в зеркало. Смотри, смотри – ты должен это увидеть.

Never let you go

Четвёртый «экран», слева внизу.

Друзья обсуждают его, называют жирным, тупым, никчёмным…

Он вспотел. Рубашка, штаны, трусы – всё пропиталось вонючей жидкостью. Горько-сладкой, ржавыми железными пальцами карябающей носоглотку.

Его дыхание становится прерывистым. Мир замазали белой краской – и он сгинул в пучине небытия. Пульсирующий звук – стук в ушах – лишает его слуха. Но слова всё равно проникают в него: через кожу, через вены. Буравят скелет, тянутся к костному мозгу. Острыми осколками забираются под кожу. Раны закрываются, затягиваются, кожа давит на осколки, и они режут его изнутри. Кровь течёт – но не из него, а в него…

I’ll shoot through your veins

Его голова падает на ладони. Он плачет, он рыдаёт. А его тело горит. Солёная вода сталкивается с невидимым огнём, рождая бурю. Тело на стуле содрогается.

А зеркало…

I’ll drive you insane

Зеркало показывает родных и друзей, близких и малознакомых людей. Они все говорят о нём, но сказать хотят только одно: лучше бы его никогда не было.

ЛУЧШЕ БЫ ЕГО НИКОГДА НЕ БЫЛО!

Изображение на четвёртом экране меняется. Расплываются фигуры и текут ручейками все краски, исчезают деревья и дома, настоящее уничтожает само себя. Жестокое, беспощадное настоящее.

А вместо него.

– он не видит этого –

I’ll poison your breath

вместо чудовищного, порождённого неизлечимой фантазией настоящего появляются:

Жена и мужчина. Они одеты. Он держит цветы. Наклоняется, целует её. Она смущается. Она говорит, что любит его. Рядом с ними дети.

Жена, мужчина и дети – они веселятся. Они бегают по траве. Лесная поляна. На траве лежит скатерть, на ней – соки и бутерброды, фрукты, овощи и соль. Разбросанные карты. Люди бегают по траве, босяком. На их глазах слёзы, слёзы радости. И они кричат – от радости…

И последний, «шестой», экран. Жена, мужчина, дети и младенец. Крохотный, беззащитный. Самый маленький человек. Человечек. И они – молодые, полные сил. Они куда-то идут, но он не видит куда. Они садятся в машину и уезжают. Они спешат домой. «Экран» пустеет.

Изображение исчезает.

Но он уже давно ничего не видит…

Дверь открылась.

Первой вошла жена. Светлые волосы, уложенные в красивую причёску, тёмный костюм, подчёркивающий её фигуру. Она улыбается – и смотрит перед собой.

– Дорогой…

Улыбка гаснет, как звезда на небе.

Ещё две звёздочки впархивают в комнату. Девочка (ей шестнадцать лет) и паренёк (ему десять). Они делают вид, что дерутся.

– Папочка, мы так рады…

Они оборачиваются – и замолкают.

Раскалённый шар висит над землёй, согревая день своими лучами. Солнце в безоблачном небе.

И стул посреди комнаты.

На стуле сидит человек. Его голова упала на грудь, руки безвольно обвисли. Тёмно-красная струйка бежит от виска вниз, к шее, к животу, к ноге. На полу – небольшая алая лужица.

Они закричали – и в этом крике не было ни удовольствия, ни радости. Они бросились к нему. Они гладили его, они плакали над ним, они дёргали его за руки. Но он не шевелился. Он их не видел.

А потом они долго искали пистолет, но так и не смогли его найти. Они не понимали: ему не нужен был пистолет…

And I’ll love you to death

По стеклянной глади зеркала расползлись трещины.

Content

Григорий Неделько
Там, где расползлись трещины