Виталий Вавикин

Сонная реальность

© Вавикин В. Н., 2014

© ООО «Литературный Совет», 2015

Пролог

Ночь была темной. Отраженный от луны солнечный свет почти не проникал сквозь затянутое тучами, обещавшее дождь небо. Не то чтобы Жак Крейчи не знал, что в марте здесь обычно идут дожди, но… Что-то звало его сюда, в эту страну. Он остановился в отеле «Серена», как и в прошлый раз. Даже снял тот же номер. Ну, на том же этаже – это точно. Крейчи прилетел в семь вечера и сразу попытался дозвониться до гида по имени Джокинс Малоба, сопровождавшего его в предыдущем сафари. Шесть попыток в течение часа, и каждый раз Крейчи попадал на автоответчик. Оставалось взять такси и ехать в отель. По дороге Крейчи думал о своей сестре Марте Коен, по вине которой он оказался здесь. Не в первый раз, нет. В первый он был просто политиком, прибывшим в Кению немного отдохнуть. Джокинс Малоба устроил ему двухнедельное сафари, закончившееся трехдневным пребыванием в поселении масаи.

Крейчи не знал точно, но ему казалось, что это было где-то в районе границы с Танзанией. Он видел школу кочевников, устроенную под открытым небом, видел сооруженный по соседству маньятта, где жили прошедшие инициацию будущие воины.

– Вообще-то подобное противозаконно, – напомнил проводнику Крейчи, но уже на следующий день стал свидетелем инициации двух чернокожих девочек.

Он не хотел смотреть на это, но и молча уйти не мог. Поэтому Крейчи говорил – делал то, что у него как у политика получалось лучше всего. Вот только здесь его окружали не цивилизованные избиратели, да и сенат с Люксенбургским дворцом остались где-то недосягаемо далеко. К тому же девочки сами хотели пройти эту процедуру. Крейчи знал, что Джокинс Малоба переводит его слова достаточно точно на язык масаи, но они вызывали лишь улыбки и недопонимание. В конце молодая чернокожая женщина взяла Крейчи под руку и повела прочь. Он сопротивлялся, но женщина была сильной и настойчивой. Кровь стучала в голове Крейчи. Он оборачивался, надеясь, что девочки по какому-то чудесному разумению передумают и откажутся от эмората. Женщина, которая вела Крейчи в хижину возле изгороди крааля, сжала ладонями его лицо и заглянула в глаза.

– Все! Хорошо, хорошо. Я успокоился, – сдался Крейчи.

Женщина-масаи улыбнулась, взяла его за руки и потянула за собой в хижину из сухого навоза. Крупные капли пота покрывали ее полные, обвисшие груди. Под потолком кружили мухи. Крейчи слышал, как где-то рядом недовольно фыркает скот в краале. В соседней хижине стонал в лихорадке умирающий старик.

– Куда делись ваши ботинки? – спросил гид, когда Крейчи вышел из хижины.

– Хотел бы я и сам знать, – проворчал Крейчи.

Он шел к пыльному «Джипу» проводника, пытаясь понять, почему женщина, отдавшая ему свое тело, спустя пару минут после этого украла его обувь. Или не украла? Может быть, это был какой-то обычай?

Рой мух кружил возле Крейчи, преследовал его.

– Господи, о чем я только думал? – прошептал он, вспоминая глаза чернокожей женщины в хижине, ее запах, дыхание…

Сейчас из-за этой женщины Жак Крейчи и вернулся. Вернее, не из-за женщины – из-за ее ребенка. Крейчи не знал, как Джуди Абади, журналист из парижской «Liberation», узнала о той далекой связи.

– Может быть, ей продал тебя твой проводник? – выдвинула предположение сестра Крейчи.

– Думаю, она просто нашла белого ребенка у масаи и решила сделать из этого дешевую сенсацию, – сказал Крейчи, но Марта Коен убедила его, что это дело нельзя пускать на самотек. Вот только она не хотела, чтобы в Кению возвращался сам Крейчи.

– Ты хочешь, чтобы весь Париж говорил о моем внебрачном ребенке от женщины-масаи? – сказал Крейчи, отказавшись от частных услуг.

В самолете он думал о женщине, которая могла родить от него ребенка, пытался вспомнить ее лицо, но уже потом, в Найроби, Крейчи начал представлять ребенка… Своего ребенка. Белая девочка с голубыми глазами и копной медных волос. У Джуди Абади было несколько фотографий, но сестра настояла, чтобы Крейчи не брал их. Сейчас он жалел об этом. Нет, Крейчи всегда был политиком до мозга костей, никогда не планировал заводить семью, но сейчас, в Найроби, за жаренными на углях лобстерами, в ожидании ответа проводника Джокинса Малоба, в окружении всех этих холеных туристов и в сгущавшихся сумерках, когда на улицу лучше не выходить, Крейчи волновался, представляя свою дочь, словно Париж остался где-то в другой жизни, которая никогда не пересечется с настоящим. И головой Крейчи понимал, что ребенок, скорее всего, очередной трюк журналиста, чтобы очернить политика, но вот сердцем… С сердцем было что-то не так – волнение разрасталось, заполняло грудь.

Крейчи позвал официанта и заказал еще тростникового джина. Никто не пользовался бассейном в отеле, но Крейчи нравилось смотреть на его голубую гладь, подсвеченную в наступающих сумерках. Пара туристов с темными бутылками местного пива «Таскер» пытались завязать разговор с Крейчи.

– Простите, но я жду звонка, – отмахнулся он от них, как от назойливых мух.

Туристы ретировались, но проводник в этот вечер так и не позвонил. Он вернулся из сафари лишь три дня спустя. Крейчи ждал его, считая неуместным искать кого-то другого и раскрывать свои тайны еще одному человеку. Хотя вопрос о том, как Джуди Абади узнала о его внебрачном ребенке, оставался открытым. А эти фотографии? Крейчи в очередной раз вспомнил голубоглазую девочку. Чернокожая женщина держала ее на руках, прижимая к груди. Лица матери было не видно, но Крейчи и не узнал бы ее.

* * *

Молодая пара англичан, которых привез в отель «Серена» Джокинс Малоба, выглядели усталыми и выжатыми как лимон. Их одежда покрылась коркой песка. Они общались с Крейчи на английском, но когда узнали, что он из Парижа, перешли на ломаный односложный французский. Для них Крейчи был еще одним любителем сафари.

– Говорят, попробуешь однажды – и уже не сможешь забыть никогда, – влез в разговор Джокинс Малоба.

«На скольких языках говорит этот гид?» – подумал Крейчи, затем вспомнил фотографии ребенка, которые показала его сестре Джуди Абади. Марта считала, что проводник просто обязан был иметь отношение к этой истории. «Да, имеет, – хмуро подумал Крейчи, продолжая общаться с молодоженами. – Он привез меня в то поселение. Все остальное я сделал сам».

Запах пыли и загорелые, обветренные лица супружеской четы Йорк вернули Крейчи в реальность. Близость поездки нависла над головой, словно лезвие гильотины. Крейчи и сам не заметил, как заговорил с молодоженами о поселениях масаи. Особенно о загонах, где кочевники держали свой скот. Англичане помрачнели и признались, что проводник показал им поселения издалека, сославшись на недовольство масаи, когда к ним приходят чужаки. Потом молодожены раскланялись, пообещав встретиться с Крейчи вечером. Он не возражал – сейчас Крейчи готов был согласиться с чем угодно, лишь бы его оставили наедине с гидом. Несколько раз во время разговора Джокинс Малоба порывался уйти, но Крейчи попросил его задержаться, сказав, что им нужно поговорить наедине, и сейчас, наблюдая, как уходят молодожены, гид терпеливо ждал. На его черном лице не было ничего, кроме усталости.

– Давай я угощу тебя холодным пивом, – предложил Крейчи. Проводник отказался. – Может быть, тогда кофейный ликер?

– Душ. Холодный душ и пара часов сна, – сказал Малоба. – И еще нужно починить «Джип»… Туристов много – машина одна…

– Джуди Абади тоже была туристом?

– Кто?

– Журналист из «Liberation»… Кто-то отвез ее в то поселение, где мы были с тобой, и показал женщину, которая украла у меня обувь.

– О! – гид удивленно поднял густые брови, посмотрел на Крейчи и удивился еще больше, когда понял, что Крейчи обвиняет его в разглашении той мимолетной интрижки. – Нет, – сказал Малоба.

– Что «нет»?

– Я не имею к этому отношения.

– Как же тогда она узнала о ребенке?

– О ребенке? – гид снова удивленно нахмурился. – О! – протянул он, но уже как-то совсем фальшиво.

– Так это мой ребенок? – спросил Крейчи.

– Это ребенок масаи, – осторожно сказал Малоба.

– Но она белая!

– Белая… – согласился гид.

Крейчи снова вспомнил фотографии Джуди Абади – голубоглазая девочка на руках чернокожей женщины, прошедшей в юности обряд эмората. И такая же судьба ждет этого ребенка. Крейчи вспомнил мычание коров и жужжание мух, мальчиков в черных одеждах, которые вскоре станут воинами. Вспомнил хижину, запах пота и навоза.

– Ты должен отвести меня к ней, – сказал Крейчи. – Мне нужно увидеть ее, – он заглянул гиду в глаза. – Если, конечно, ты не знаешь что-то еще… Что-то о девочке… Я имею в виду… Если отцом мог быть кто-то другой… – Крейчи окончательно запутался в формулировках.

– Мы сможем отправиться на сафари утром, – сказал монотонно гид.

Крейчи кивнул и спешно отвернулся. Париж окончательно стал далеким и недосягаемым. Как и весь его этикет, вина, кухня. Здесь была маисовая каша, рыба в томатном соусе, черепаховая похлебка и банановое пиво. Крейчи пообедал, не особенно вдумываясь в то, что ест, – лишь рот горел от острых приправ, да мочевой пузырь стучался изнутри, напоминая о выпитом «Уйт Кэпе». К вечеру, встретившись с молодоженами из Англии, Крейчи добавил к выпитому местному пиву изрядную порцию кофейного ликера, забрав полупустую бутылку «Кении Голд» с собой в номер. Но алкоголь не пьянил, скорее помогал собраться и все обдумать… Обдумать, но ничего не решить.

Когда утром позвонил Малоба, Крейчи с трудом поднялся с кровати. Его тошнило, а в голове пульсировала настоящая кузня. Что касается гида, то он до зависти был свеж и полон сил.

Брезентовая крыша на его пыльном «Джипе» желтого цвета была убрана. Свежий ветер бил в лицо. На Крейчи были надеты джинсы, рубашка с длинным рукавом и новые солдатские ботинки, которые он испачкал, не успели они выехать из Найроби.

Гид молча ждал, когда желудок Крейчи успокоится, избавившись от вчерашних излишеств, затем протянул ему бутылку с водой. Шагах в тридцати от машины пара жирафов национального парка Найроби демонстративно отвернулись в сторону. Крейчи слышал, как шумит «Момбаса Роуд», с которой Малоба свернул, как только заметил нездоровую бледность Крейчи. Шум дороги ассоциировался у Крейчи с остатками цивилизации, тщетно цеплявшейся за него, сдавая позиции.

Скоро пыльный «Джип» свернет с оживленного шоссе на Найроби-Наманга, пересечет мост «Китенгела» через похожую на большое болото реку, и не пройдет часа, как окажется в Каджиадо, миновав который, почти сразу оставит дорогу, устремившись по саване к поселению масаи…

Так думал Крейчи. Думал, пока они не проехали Каджиадо, продолжив движение по Ати-Ривер к границе с Танзанией. «Это не то поселение, – оживился Крейчи. – Белый ребенок живет не там, где я был». Мысль об этом принесла покой и разочарование одновременно.

– Я думаю, нам лучше вернуться в Найроби, – сказал Крейчи.

– Плохо себя чувствуешь? – спросил Джокинс Малоба.

– Нет, просто в прошлый раз мы были в другом поселении – если где-то я и мог оставить ребенка, то только там.

– Масаи кочевники. Ты живешь в Париже, они – в саванне.

* * *

В расположенном на границе с Танзанией городе они свернули налево. Десяток чернокожих ребятишек гоняли футбольный мяч возле белой церкви. Крейчи попытался представить, как белая девочка-масаи впишется в эту чернокожую стройность. «Да, верно, – хмуро подметил Крейчи. – Никак не впишется. Она будет кочевником. И мало того, что ей придется пройти эморат, так она еще станет жить в хижине из навоза, превратится в одну из жен, которая должна присматривать за детьми и скотом мужа. Причем скот будет цениться больше». Почувствовав тошноту, Крейчи снова попросил гида остановиться. Но желудок был уже пуст, поэтому политик лишь постоял на обочине пару минут и вернулся назад в машину. Малоба достал панаму и протянул Крейчи.

Дорога снова стала безлюдной. Какое-то время, поднимая клубы пыли, «Джип» катил по ней, затем свернул в савану, спугнув стадо зебр, которые еще долго бежали недалеко от машины, словно дельфины, сопровождавшие в море матросов на корабле. Малоба не пользовался ни компасом, ни навигатором, но Крейчи сейчас меньше всего хотел пускаться в расспросы, как гид ориентируется в этой местности. Голубоглазая девочка с медными волосами – вот что сейчас волновало его больше всего, и чем ближе было поселение масаи, где родился этот ребенок, тем волнение становилось сильнее, отодвигая на второй план все остальные тревоги, включая похмелье.

Запах поселения масаи. Крейчи почувствовал его раньше, чем увидел само поселение. Недавние дожди превратили подъезд почти в болото. Грязь и навоз смешивались. Колеса «Джипа» буксовали, выбрасывая в воздух фонтаны грязи, но машина уверенно ползла вперед. Жирные мухи окружили Крейчи, но казалось, совершенно не замечали гида. Несколько молодых воинов масаи в красных накидках вышли встречать «Джип». Они увидели Джокинса Малоба и приветливо помахали ему. Крейчи слышал, что некоторые воины масаи пьют кровь быков – протыкают яремную вену, сцеживают нужное количество крови, затем обрабатывают рану, сохраняя животному жизнь. Крейчи не знал, почему вспомнил это именно сейчас, но мысль об этом вызвала новый приступ тошноты. Даже во рту появился металлический вкус.

– Дать воды? – спешно предложил ему Малоба.

Крейчи отказался, выбрался из машины, тут же утонув левой ногой в свежей коровьей лепешке. Молодые воины масаи хмуро наблюдали за ним. «Может быть, одного из этих мальчиков я видел год назад на посвящении?» – подумал Крейчи, вспомнил детали инициации и почувствовал, как возвращается тошнота. Наблюдавший за ним гид снова потянулся за бутылкой с минеральной водой.

– Просто отведи меня к девочке, – сказал Крейчи.

– Фотографии делать будешь?

– Что?

– Если делать фотографии, то нужно заплатить чуть больше, – Малоба кивнул в сторону молодых воинов масаи.

– Они что, зарабатывают деньги, показывая туристам белого ребенка? – спросил Крейчи, меряя подростков недовольным взглядом. – Зачем им деньги?

– Они могут прийти в магазин.

– В магазин? – Крейчи пытался обдумать это, но видел только белую голубоглазую девочку. – Заплати им и отведи меня к ребенку, – сказал он Малобе.

Гид выбрался из машины и заговорил с молодыми воинами на масаи. Крейчи не смотрел, сколько денег Малоба передал подросткам, зная, что сумма все равно будет завышена, когда настанет время рассчитываться с гидом за услуги. Выстроившиеся полукругом хижины без окон ждали его. Вернее, ждала одна, в которой находился белый ребенок. Молодой воин отделился от своих друзей и жестом велел Крейчи следовать за ним. Загон для животных в центре поселения был почти пуст.

– Куда делись коровы? – спросил Крейчи своего гида.

– Паразиты, – хмуро буркнул Джокинс Малоба.

Идущий впереди молодой воин масаи услышал знакомое слово на чужом языке, обернулся и начал указывать Крейчи на хижины, напевая что-то на своем странном, тональном языке.

– Он думает, что ты доктор, который пришел лечить его народ, – пояснил гид. – Кажется, у них вспышка какой-то болезни. Не знаю. Но нам лучше убраться отсюда как можно быстрее.

Крейчи вздрогнул, услышав дикие крики в одной из хижин. Тощая корова в загоне замычала, опустилась на колени, а затем повалилась набок. Молодой воин масаи указал на корову и снова начал что-то эмоционально объяснять Крейчи.

– Скажи ему, что я не доктор, – попросил Крейчи своего гида.

– Пусть лучше все остается как есть.

Окруженные роем полусонных мух, они вошли в хижину. Крейчи увидел чернокожую женщину и двух детей, которых она держала на руках, – один черный как ночь, другой неестественно белый. Крейчи так и не смог вспомнить мать этих детей, лишь отметил, что она больна. Крупные капли пота катились по черному, осунувшемуся лицу. Шея была распухшей. Крейчи опустил глаза к белому ребенку – рыжеволосая девочка с голубыми глазами. Она смотрела на него, и он чувствовал, как останавливается время, здесь, в этом умирающем поселении. Где-то за спиной заговорил воин-масаи.

– Чего он хочет? – спросил Крейчи, не оборачиваясь, своего гида.

– Спрашивает, сможешь ли ты вылечить мать этих детей.

– Скажи, что для этого нам придется забрать ее с собой в Найроби, – принял решение Крейчи.

– Плохая идея, – сказал гид.

– Тогда она умрет.

– Это масаи. Если спасать каждого кочевника…

– Эта белая девочка может быть моей дочерью. – Крейчи обернулся, уставившись на гида стеклянными глазами, словно лихорадка уже проникла и в его кровь. Лихорадка цивилизации, столкнувшейся с дикой природой.

* * *

Болезнь распространялась быстро, стремительно. Когда Жак Крейчи позвонил из клиники Найроби своей сестре Марте Коен, у него уже ныли суставы и болела голова. Врач по имени Джозеф Ситима, который обследовал женщину и детей масаи, привезенных Крейчи в больницу, осмотрел самого Крейчи и заверил, что причин для беспокойства нет.

– Возбудителем трипаносомоза являются мухи цеце, – сказал врач, – а на вашем теле я не нашел следов от их укусов, поэтому…

– А девочка? – спросил Крейчи.

– Девочка?

– Я говорю о масаи, которых мы привезли с гидом в больницу.

– Боюсь, у женщины паразиты уже проникли в центральную нервную систему, а у детей… – Джозеф Ситима нахмурился. – Вы знаете, как белая девочка попала к кочевникам?

– Это может как-то повлиять на лечение? – спросил Крейчи, оставаясь в большей степени политиком, чем отцом.

– Нет, – покачал головой врач. – Белую девочку лечить не надо. Но вот второй ребенок…

Крейчи слушал остальное только ради приличия. Сейчас главным было позвонить сестре и предупредить, что придется задержаться в Найроби. Да, и еще нужно узнать, где здесь можно будет конфиденциально провести анализ ДНК, а потом…

– Ты хочешь забрать ее в Париж? – растерялась сестра, когда Крейчи позвонил, рассказав о своих планах.

– Если она окажется моей дочерью, то да.

– А как же мать?

– Ее мать кочевник. У нее нет даже паспорта. К тому же эта женщина, возможно, не выживет.

– Не выживет?

– Да, кажется, в поселении была вспышка какой-то местной болезни, так что…

– Ты не заразился?

– Врач сказал, что паразиты передаются через укусы мух. Он осмотрел меня и заверил, что причин для беспокойства нет.

О недомогании Крейчи умолчал. Он попрощался с сестрой и отправился в расположенный по соседству с больницей китайский ресторан. Лимфоузлы на шее распухли, но горло не болело. Дорога до ресторана отняла все силы. Крейчи сел за стол, тщетно пытаясь отдышаться. В ушах шумело. Аппетит окончательно пропал. На соседнем столе стояла жареная утка с золотистой корочкой. Крейчи смотрел на нее, но не чувствовал ничего, кроме тошноты. Не прибавили аппетита и приготовленные на пару креветки, которые принес официант. «Нужно выспаться, – сказал себе Крейчи. – Просто выспаться».

Он расплатился за ужин и вернулся в отель «Серена». Сил не хватило даже раздеться. Крейчи повалился на кровать, надеясь, что утром придет в норму, но сна не было. Он просто лежал, находясь где-то на грани – не спал и не бодрствовал. Немного забыться удалось лишь ближе к утру, да и это не было сном. Время просто как-то сжалось, выкинув из жизни несколько беспокойных часов.

* * *

Неделю спустя Крейчи позвонил сестре второй раз. Позвонил из больницы. Доктор Джозеф Ситима стоял рядом. Три дня назад он назначил Крейчи лечение сурамином, обнаружив трипаносомы в его крови, а два часа назад сообщил о результатах анализа ДНК.

– Я хочу, чтобы ты приехала в Найроби и уладила юридические вопросы касательно моей дочери, – сказал Крейчи сестре. – Я бы сделал все сам, но… – он не хотел расстраивать сестру, но и не сообщить о своей болезни не мог. – У меня нашли… – Крейчи посмотрел на доктора Ситима, пытаясь вспомнить название паразитов, плодившихся сейчас в его крови. А эта отрава, которую кололи ему внутривенно? Как называлось это лекарство? Да и лекарство ли? – Послушай, Марта, давай я дам трубку врачу, и он все объяснит тебе, – сдался Крейчи и протянул трубку Джозефу Ситиме.

Откинувшись на подушку, Крейчи слышал, как доктор говорит Марте о родезийской форме болезни, о паразитах в крови, о лечении сурамином и пентамидином. Крейчи чувствовал, что засыпает, убаюканный этим идеальным английским чернокожего врача, но потом услышал, как Ситима сказал Марте Коен, что мать белой девочки умерла, и сон сбежал, объявив хозяину бойкот.

– Нужно устроить достойные похороны, – сказал Крейчи врачу.

Ситима бросил на него короткий взгляд и продолжил разговор с Мартой Коен. Крейчи поджал губы и уставился на часы. До следующей инъекции сурамина оставалось чуть меньше трех суток. Размышляя об этом, Крейчи не заметил, как ушел доктор Ситима. Крейчи попытался вспомнить дочь. «Нужно дать ей имя», – подумал он, решив, что если кочевники как-то и называли ее, то это уже никто не узнает, да и не подойдет это имя для той жизни, в которую скоро окунется девочка… Но жизнь изменится.

Крейчи не знал, но не пройдет и пары лет, как весь мир станет другим. Правда, Крейчи не увидит этого. Он умрет через две недели. Апатия и сонливость сменятся маниакальной гиперактивностью, а затем комой. Крейчи будет еще жив, когда в больницу с теми же симптомами попадет его гид Джокинс Малоба.

Марта Коен прибудет в Найроби за три дня до смерти брата. Она отправит его тело в Париж, но сама не сможет покинуть Кению, потому что не пройдет и месяца, как сначала Найроби, а затем и вся страна будут закрыты на карантин.

Вспышка африканского трипаносомоза захлестнет весь континент. В больницах и моргах не будет свободных мест. Применяемые ранее для лечения препараты окажутся неэффективными. Смерть, паника и мародерства накроют город гигантской волной отчаяния и хаоса. Люди будут штурмовать больницы, чтобы получить сурамин. Органические соединения мышьяка на черном рынке станут на вес золота… Но спасения не будет.

Поражающие нервную систему паразиты будут распространяться воздушно-капельным путем, не имея отношения ни к мухам, ни к клопам. Успевшие покинуть континент в первой волне туристы принесут мутировавших трипаносомовых в свои города.

Не пройдет и полугода, как эпидемия распространится по Европе. Эпидемиологи отметят вспышки болезни в Южной и Северной Америке.

Мир вздрогнет, вскрикнет и замолчит. Города опустеют. Крысы и стервятники заполонят улицы, продолжая инстинктивно драться между собой за найденное мясо, хотя недостатка в мертвецах не будет…

Глава первая

Восемнадцатое поколение от начала Возрождения.

Колония № 7. Столица Мира. Население – 7008 человек.

Ведущий социолог – Аника Крейчи. Возраст – 27 лет. Последний известный родственник до Возрождения – Марта Коен. Средняя продолжительность жизни представителей рода после Возрождения – 63 года. Риск врожденных заболеваний рода – 16,2 процента. Средняя репродуктивная активность рода – 1,2 процента. Коэффициент деградации за последние шесть поколений – отрицательный. Количество благоприятных партнеров для репродукции – 78 человек (включая данные переписи за предыдущее поколение). Использование генофонда рода в программе клонирования – 7,3 процента. Наличие собственного клона – отсутствует. Процентная польза использования клонов за последние 7 поколений – родовая линия не задействована в программе. Процентная польза рода от начала Возрождения – 82,6 процента. Процентная польза рода за последние три поколения – 32,4 процента. Наиболее благоприятная роль в обществе – репродуктивная функция.

* * *

Отчеты подобного рода из аналитического отдела исправно приходили каждый год, но Аника Крейчи так же исправно отправляла их в урну, не читая. Нет, когда-то, конечно, читала, но после того, как ей на шею повесили ярлык репродуктивной функции как единственно полезной для общества, решила послать отдел статистики и планирования жизни к черту. Не рассматривала она и кандидатуры мужчин, которые присылались так же исправно, как отчеты статистики. Правда, с мужчинами интерес иногда брал верх, и Аника все-таки изучала фотографии. «Ведь никто меня ни к чему не обязывает», – говорила она себе. Так же говорила она каждое будничное утро по дороге на работу, когда проходила мимо высокого здания из белого непрозрачного стекла, где располагался комитет по контролю над рождаемостью. «Никто меня ни к чему не обязывает. Никто кроме меня самой». Да, Аника была уверена, что когда-нибудь это обязательно случится. Материнский инстинкт возьмет верх. Давлению общества станет невозможно противостоять. Или же просто один из тех кандидатов в отцы окажется тем самым… О последнем Аника старалась не думать, а если и думала, то давно научилась контролировать ход своих мыслей, не допуская ничего лишнего, чтобы потом избежать бессонных ночей и дневных мигреней.

– Как же просто было людям до Возрождения, – сказала как-то Аника коллеге по работе Лоле Бор. – Никакого контроля рождаемости. Никаких родственных связей… Ты можешь представить себе город, где проживало несколько миллионов людей?

– Не трави душу, – сказала Лола Бор.

Спустя два месяца она вступила в программу репродукции. Комитет контроля проверил варианты и отослал резюме Лолы наиболее благоприятным партнерам. От одного из них Лола забеременела. Аника хорошо запомнила день, когда подруга сообщила ей об этом, а также день, когда комитет принял решение избавиться от плода вследствие непредвиденных генетических мутаций. Лола улыбалась и говорила, что только у пяти процентов современных женщин получается родить здорового ребенка с первого раза. От одной до пяти попыток было нормой – так сообщала статистика. Лола пыталась двенадцать раз. И с каждой новой неудачей ее вера в статистику таяла на глазах. Комитет давно внес Лолу в список неспособных к репродукции женщин, перестав присылать анкеты наиболее благоприятных кандидатов, но Лола уже не могла остановиться.

– Мне кажется, это какой-то заговор, – сказала она Анике за два дня до своего побега. – Они просто не хотят, чтобы я родила ребенка.

Потом она сбежала, покинув город. Люди из комитета встречались с Аникой, пытаясь узнать, где может быть ее подруга, но Аника не знала, а если бы и знала, то все равно бы не сказала. Ей было жаль подругу и хотелось верить, что в ее словах есть доля смысла. Что будет после, Аника не думала. Наверное, если Лола вернется со здоровым ребенком, комитет просто признает свою ошибку и все. В это, по крайней мере, хотелось верить. История закончится хорошо. Все истории должны заканчиваться хорошо. Включая жуткие и непонятные. Но потом Лола связалась с Аникой, попросив помощи, и Аника стала частью этой странной истории. Она помогла подруге пробраться в город и укрывала в своей квартире вплоть до дня родов.

– Нет, не уходи, я не справлюсь одна, – сказала Лола.

Аника осталась. Роды не были сложными, и в какой-то момент Аника начала верить, что комитет действительно ошибся и с ребенком Лолы все в порядке. Но потом младенец появился на свет, и надежды рухнули. Комитет не ошибался. Медицина не ошибалась.

* * *

Судебный процесс был коротким и открытым для всех колоний, за исключением Города клонов. Хотя последний, по сути, никогда и не считался частью нового мира. Скорее, это был просто эксперимент, плацдарм для чего-то более серьезного. Да и клоны не были полноценными людьми. Медики заявляли, что когда-нибудь настанет день, и клоны станут членами общества начала Возрождения, с возможностью полноценной репродукции. Но пока это была мечта, фантазия. Пока это были живые куски мяса, запрограммированные на самопожертвование, в случае если кому-то из жителей семи колоний потребуется пересадка органов.

Ученые нового мира обещали, что когда-нибудь жизнь человека будет продлена как минимум вдвое. Обещали прирост населения. Обещали последние двенадцать поколений, но так и не ушли дальше Города клонов.

Он был построен на острове, где с начала Возрождения находилась Первая колония, и сейчас судебный процесс над Лолой Бар склонялся к тому, чтобы отправить мать и ребенка на остров. Суд, который за последние десять поколений не вынес ни одного смертного приговора.

Аника никогда не уточняла, но на протяжении последних пяти-семи поколений не было в обществе и убийств. Ценность человеческой жизни достигла абсолюта, но вот суд над Лолой Бор… Аника так и не решила, что чувствует по этому поводу. Нет, конечно, подобные прецеденты были и прежде, но кто мог подумать, что это произойдет с лучшей подругой? Аника не сомневалась, что Лолу отправят в Город клонов. Немного подправят воспоминания, проведут пару косметических операций, чтобы скрыть пупок, которого никогда не было у клонов, и превратят в еще один кусок мяса. Мать и ребенок, если, конечно, мать не откажется от ребенка. Но Лола не откажется – Аника не сомневалась. Поэтому и результат открытого судебного заседания не вызывал у нее вопросов.

* * *

Макс Вернон. Конечно, Аника Крейчи знала главу колоний в лицо, но никогда не думала, что встретится с ним лично. Это произошло спустя три месяца после того, как Лолу Бор и ее ребенка отправили в Город клонов. Он был высоким и статным брюнетом… И еще он был одним из тех, кого советовал ей комитет в качестве желательного отца будущего ребенка. Комитет никак не выделял главу колоний – в списке он был просто одним из многих. Но сейчас, поднимаясь в его кабинет, Аника Крейчи почему-то думала, что Макс Вернон вызвал ее к себе именно потому, что выбрал из списков комитета. Волнение было приятным и злило одновременно. Никогда прежде Аника не думала, что Макс Вернон может стать отцом ее ребенка, а тут вдруг… «И ведь отказаться я не смогу! – злилась, заливаясь краской, Аника. – Кто сможет, когда перед тобой глава колоний?! Несправедливо. Совсем несправедливо». Аника готова была вспыхнуть, закатить скандал в приемной, чтобы ее выставили вон, не позволив увидеть Макса Вернона, но секретаря не было – пустой стол, пустое кресло. Дверь в кабинет Вернона открыта.

– Вот черт! – Аника чувствовала себя загнанной в угол.

Нет, сбежать уже не удастся. Да и глупо бежать. Значит, нужно идти вперед, в кабинет.

Стол главы колоний стоял возле окна. Старый стол, как и вся мебель в этом кабинете. Казалось, что здесь должен находиться дряхлый старик, а не мужчина в расцвете сил. Аника встретилась взглядом с голубыми глазами Макса Вернона и смущенно промямлила о том, что получила официальное приглашение.

– Может быть, это, конечно, ошибка, и если так, то я сейчас же уйду… – спешно затараторила она и тут же запнулась на полуслове, увидев улыбку на лице главы колоний.

– Здесь нет ошибки, – сказал он, указав на старый диван, предлагая Анике сесть. Протертая кожа пахла пылью времени и чем-то порочным – так, по крайней мере, показалось Анике, когда она села на старый диван. – Выпьете что-нибудь? – предложил Макс Вернон.

– Выпить? – Аника растерянно уставилась на такой редкий в современной жизни мини-бар с красивыми разноцветными бутылками. Названия ни о чем ей не говорили.

– Что тебе нравится? – спросил Макс Вернон. – Вино? Мартини? Что-то покрепче?

– Я не знаю… – Аника глуповато улыбнулась. Сколько раз за свою жизнь она пробовала спиртные напитки? Три? Пять? А сколько раз слышала о вреде алкоголя? Тридцать тысяч раз? Пятьсот тысяч? Никто не запрещал алкоголь, но никто его уже и не покупал. – Не думала, что где-то еще делают нечто подобное, – честно призналась Аника, указывая взглядом на бутылки в мини-баре.

– Это ограниченная серия, – Макс Вернон улыбнулся, показав безупречно белые зубы.

Изобразив понимание, Аника кивнула. Улыбка Вернона стала шире. Теперь она уже не притягивала взгляд, не располагала к себе, а смущала, вызывала дискомфорт.

– Так что тебе налить? – спросил он и спешно предупредил, что не потерпит отказа.

– Ну, если так… – Аника растерянно уставилась на красивые бутылки.

– Если не разбираешься, то выбери ту, которая нравится тебе больше всего, – посоветовал Макс Вернон.

Идея понравилась Анике и помогла ей отвлечься – красные, зеленые, синие, желтые бутылки смотрели на нее, и каждая была красива по-своему. «Нет, так выбор не сделать», – решила Аника и начала изучать формы бутылок.

– Мне нравится вон та, с пупырышками, – наконец решилась она.

Несколько долгих секунд Вернон смотрел на бутылки, пытаясь понять, о какой из них говорит Аника.

– Зеленая, – помогла ему Аника.

– Конечно, – Вернон снова широко улыбнулся. – Хороший выбор. Крепкий, но хороший.

* * *

Они разговаривали больше часа. Разговаривали ни о чем. Особенно Вернон. Анике казалось, что за это время он не сказал вообще ничего важного, хотя слов было много. И еще было много алкоголя. Аника чувствовала, как приятно гудит у нее в голове. Нет, она не была пьяна, но напряжение отступило, сдало позиции. Благодаря этому, когда Вернон заговорил о пользе рода Крейчи для общества, Аника не покраснела, не смутилась. Лишь окинула главу колоний внимательным взглядом, готовая принять свою, согласно отчетам комитета, наиболее благоприятную роль в обществе. В конце концов, когда-то это должно было случиться, а Вернон, согласно все тем же отчетам, был одним из наиболее подходящих кандидатов.

– Твои предки всегда были близки к комитету, – неожиданно сказал Макс Вернон. – Особенно если посмотреть первые поколения после начала Возрождения.

– Да, я тоже слышала об этом, – улыбнулась Аника, представляя Вернона отцом своего будущего ребенка.

– Что же случилось? Последние поколения решили отойти от политики? Потеряли интерес?

– Возможно.

– А ты? Ты стала социологом, но вместо того, чтобы получить работу в комитете, предпочла студенческую аудиторию?

– Быть учителем не так уж и плохо, к тому же… К тому же комитет уже повесил на меня ярлык репродуктивной функции как наиболее полезной для общества. – Аника утопила взгляд на дне своего стакана, где плескались остатки абсента, от которого было так тепло в желудке и так легко в голове.

– И тебе это нравится? – спросил Вернон.

– Что нравится? – Аника заставила себя не смотреть на него. – Ты хочешь знать, нравится ли мне моя роль в обществе?

– Твоя подруга была младше тебя, но у нее было двенадцать попыток родить здорового ребенка. У тебя ни одной. Почему?

– Мою подругу отправили в Город клонов.

– Тебя пугает Город клонов?

– Нет, но меня пугает одержимость, с которой Лола Бар пыталась родить здорового ребенка. Боюсь, что если я начну, то не смогу остановиться, как и она.

– Так ты ни разу не пробовала?

– Нет, но комитет и так сообщает об этом в анкетах.

– Ну, это официально…

– Я не нарушаю закон, глава колоний, – Аника покраснела, но все-таки решила, что пришло время посмотреть Вернону в глаза.

Эта дерзость понравилась ему. Аника буквально почувствовала это где-то внизу живота, не в голове. Это не было логикой, это было… было… Инстинктом? Врожденным чувством влечения, которым наградила природа мужчину и женщину?

– Думаю, судьба Лолы Бор тебе не грозит, – сказал Макс Вернон. Он не смотрел Анике в глаза. Его привлекал ее румянец – алые пятна на щеках и шее. Если бы вырез платья был чуть ниже, то он смог бы увидеть эти пятна и на груди Аники. – Я читал твое личное дело…

– Да, я тоже читала, – неожиданно смело прервала его Аника. – Мой род имеет один из самых низких показателей врожденных заболеваний, а коэффициент деградации рода за последние шесть поколений стал отрицательным… Как социолог современного общества могу сказать, что это редкость. Таких женщин во всех колониях не больше дюжины.

– Включая Первую колонию?

– Первую? – Аника нахмурилась. Чувство флирта, которое, как ей казалось, имеет место быть, рухнуло. – Уже много поколений Первую колонию населяют клоны. Это их город. Их мир.

– Так ты считала их?

– Нет… – она нахмурилась сильнее. – Как я смогу это сделать? Статистики нет. К тому же их репродуктивная функция реализуется посредством пробирок. Да и сами клоны… Это же не люди… – Нет, Аника никогда в действительности так не думала, особенно после того, как ее подруга с ребенком отправились в этот город, но сейчас… Сейчас она не была социологом и подругой. Сейчас она была просто женщиной, которая уже устала от разговоров с мужчиной. Но мужчина этот смотрел на нее и улыбался. И в улыбке этой не было флирта. – Что? – растерялась Аника. – Что я сделала не так?

– Твой род всегда выступал против Города клонов, ведь так?

– Что это меняет? Какое отношение имеет ко мне? – Аника едва снова не напомнила главе колоний о своей репродуктивной функции как наиболее благоприятной.

– Скажи мне, как ты сама относишься к этому городу? – спросил Вернон.

– Моя подруга была сослана туда. Ей промыли мозги и выбросили из колоний. – Румянец оставил щеки Аники. Теперь ее лицо обрело мертвенную бледность, явив россыпь незаметных прежде веснушек. – Вы спрашиваете, как я отношусь к клонам? Теперь, когда Лола Бор обречена провести бок о бок с ними всю свою жизнь, я искренне надеюсь, что у них больше человечности, чем нам говорят.

– Очень хорошо, – улыбнулся Макс Вернон.

– Хорошо? – Взгляд Аники был холодным, жестким. – Ничего хорошего. Если комитет узнает о том, какие у меня взгляды, то, полагаю, моя роль в обществе, кроме репродуктивной, резко устремится к нулю.

– Комитет не узнает.

– И это говорит мне глава колоний?

– У меня скоро выборы.

– И что это меняет?

– Мне нужны союзники.

– Если честно, то я думала, что вам нужна женщина, – выпалила Аника и тут же пожалела. – Простите.

– Да нет. Все нормально, – Вернон улыбнулся. Снисхождение отражалось на его лице лишь мгновение, но этого хватило, чтобы Аника снова покраснела. – Налить вам еще выпить? – предложил глава колоний.

Аника пожала плечами.

– Есть очень хорошее вино. – Вернон поднялся на ноги, подошел к мини-бару. – Бутылка, конечно, не самая красивая, но зато содержимое…

Аника смотрела, как он достает из шкафа пару бокалов. Судя по тому, как он ловко пользовался штопором, можно было понять, что это для него привычное дело. И еще вино – красное, густое. Аника видела, как оно заполняет бокалы, скатывается тяжелыми каплями по стеклу.

– Вот, попробуйте, – глава колоний подошел к гостье, забрал у нее стакан с остатками абсента.

– Пахнет неплохо, – сказала Аника, взяв предложенный бокал вина.

– Пахнет просто замечательно, – сказал Макс Вернон и осторожно, но без тени неуверенности, сел на старый диван рядом с Аникой. – Говорят, что хорошее вино следует разливать заранее, чтобы оно могло немного подышать, но думаю, в нашем случае можно пропустить эту условность. – Продолжая смотреть на Анику, он жестом предложил ей пригубить бокал.

– Да, намного лучше, чем то, что мы пили до этого, – согласилась Аника, сделав небольшой глоток.

– Мне нравится это вино за его послевкусие. – Макс Вернон снова жестом предложил Анике сделать еще один глоток.

Он не двигался, но она буквально чувствовала, что с каждым новым мгновением его тело перемещается все ближе и ближе к ней. И это вино… Казалось, что оно пьянит сильнее абсента. Или же это было не вино?

– Скажите честно, – попросил глава колоний, – о чем вы подумали, когда получили приглашение сюда?

– Честно? Ни о чем. Сначала ни о чем.

– А потом?

– Вы были в моем списке комитета наиболее благоприятных партнеров.

– Да, об этом я тоже знаю.

– Но наш разговор… Это что, всегда происходит так странно?

– Лола Бор никогда не рассказывала вам?

– Рассказывала, но…

– Но что? – Вернон снова попросил жестом не забывать о вине в бокале.

Аника кивнула, вздрогнула, едва не подавившись вином, когда увидела, что глава колоний подвинулся еще ближе к ней, протянув руку к шнуровке на платье в районе груди. У него были длинные, ухоженные и ловкие пальцы, которыми он пытался развязать пару узлов.

– Это снимается не так, – сказала Аника.

– Нет?

– Это просто украшение.

Пальцы главы колоний потеряли интерес к узлам шнуровки.

– Сзади есть молния, – сказала Аника.

– Сзади? – Вернон подвинулся ближе. Аника отметила, что лицо его было таким же идеальным, как и пальцы, – ни намека на щетину или дефекты кожи. Даже белки глаз – белые, чистые, без намека на красные прожилки. Его руки скользнули по ее пояснице, нащупали замок змейки. – И кто помогает тебе застегивать платье? – спросил он.

– Никто, – Аника чувствовала его дыхание. Оно касалось ее лица и было таким же чистым и безупречным, как руки, лицо, белки глаз.

– Наверное, сложно одеваться одной? – спросил глава колоний.

– Я привыкла.

– Понятно. – Вернон потянул замок вниз, заставив Анику напрячься. – Твое вино.

– Что?

– Ты все еще не допила его.

– Да, – Аника уставилась в бокал. Атмосфера вокруг накалилась.

– Чего же ты ждешь? – Макс Вернон сбросил с ее плеч бретельки платья.

– Не думаю, что алкоголь способствует репродукции, – сказала Аника, продолжая смотреть в свой на четверть полный бокал. – Риск отклонений и так велик, поэтому… – она напряглась, когда Вернон спустил верхнюю часть ее платья, обнажив грудь. – Мне кажется, будет лучше немного подождать… Для репродукции лучше…

– Не думай сейчас о репродукции, – посоветовал Вернон.

– Не думать? – растерялась Аника. – Но тогда зачем ты… зачем мы…

– Ради удовольствия.

* * *

Аника не знала, сколько прошло времени. То ли от выпитого, то ли от происходящего – голова шла кругом даже после того, как все закончилось. Дверь в кабинет по-прежнему была открыта, но в приемной никто так и не появился. Старый кожаный диван начал казаться неприлично липким, непристойно липким. Это чувство сохранилось и после того, как Аника поднялась на ноги, чтобы привести себя в порядок. Руки дрожали, и ей долго не удавалось застегнуть змейку на спине. Макс Вернон отошел к окну и смотрел на раскинувшийся внизу город. Аника смотрела на его спину, не зная, что делать дальше. Уйти? Что-то сказать? Ее недопитый бокал с вином стоял на полу. Наконец-то совладав с молнией платья, Аника одернула подол, расправила складки, но так и не смогла заставить себя сесть обратно на кожаный диван. Этот липкий старый диван. Не могла она и уйти. Нужно было что-то сказать. Но что? Аника не придумала ничего лучше, кроме как смущенно покашлять, привлекая к себе внимание. Глава колоний обернулся, окинул ее внимательным взглядом.

– Все в порядке? – спросил он.

Аника кивнула и покраснела.

– Тебе не понравилось?

– Что?

– То, что было между нами.

– Я не знаю. Репродукция – длительный процесс.

– Я говорю не о репродукции. Я говорю о моменте. К тому же, согласно данным комитета по контролю над рождаемостью, твоя овуляция закончилась неделю назад. Так что о репродукции можешь не думать. Только момент.

– Диван был очень липким, – сказала Аника первое, что пришло в голову, и тут же покраснела, увидев улыбку на лице главы колоний.

– Да, с диваном действительно нужно что-то делать, – согласился он.

Аника заставила себя улыбнуться. Атмосфера снова начала накаляться, но на этот раз напряжение было вызвано неловкостью.

– Что-то не так? – спросил Макс Вернон.

– Я не знаю, что нужно делать после, – призналась Аника. – Я должна что-то сказать и уйти? Или просто уйти? Или…

– Для начала ты бы могла допить свое вино.

– Вино?

– Я пригласил тебя сюда не только ради того, что было между нами.

– Нет?

– Возьми бокал… – в голосе Вернона появился металлический отлив.

Аника подчинилась, пытаясь скрыть обиду. Она не особенно разбиралась в отношениях, но ей казалось, что после того, что между ними только что было… А что между ними только что было, если Вернон знал о бесполезности произошедшего с точки зрения репродукции? Аника наклонилась, чтобы взять с пола бокал с вином, поморщилась то ли от легкой боли, то ли от близости старого дивана.

– У тебя что-то болит? – спросил Вернон. – Если тебе нужно привести себя в порядок, то здесь есть ванная…

– Все в порядке, – спешно сказала Аника. Нет, все было совсем не в порядке, но что она могла еще сказать?

Вернон смотрел на нее несколько долгих секунд, словно сомневался в ее словах, затем кивнул и спросил, знает ли она женщину по имени Адилия Сафарли. Аника качнула головой.

– Она была у меня три дня назад, – сказал Вернон. – Стояла там же, где сейчас стоишь ты, и говорила о репродукции… – глава колоний улыбнулся, увидев, как поморщилась Аника. – Нет, у нас с ней ничего не было. Не могло быть. Ее… Ее интересовала репродукция не так, как тебя. Она журналист. У нас был деловой разговор касательно предстоящих выборов.

Впервые с момента знакомства Аника заметила, что Макс Вернон нервничает.

– Ты ведь социолог, верно? – он не спрашивал, он словно размышлял вслух. – Ты знаешь, какую важную роль в нашем обществе играет наследственность… В медицине, в политике… У нас маленькое, закрытое общество и… – Вернон поморщился, отвернулся, подошел к мини-бару и налил себе выпить. – Аника, – сказал он не оборачиваясь, – ты оказалась здесь не только потому, что ты женщина. Ты нужна мне не только как женщина. Если не учитывать спад последних трех поколений, то твой род всегда принимал участие в политической жизни колоний. И сейчас… ты нужна мне как социолог. Нужен твой авторитет. Твои знания.

«Чтобы сказать об этом, не нужно было укладывать меня на этот старый диван!» – обиженно подумала Аника, но предпочла промолчать.

– Ты поможешь мне? – спросил Вернон, наконец-то повернувшись к ней лицом.

– Помочь в чем?

– Скоро выборы. И если мы не сможем провести реконструкцию моей родословной, то на новый срок выберут Зои Мейнард как наиболее благоприятную для общества. Я знаю, что ты уже занималась реконструкцией родословных, поэтому…

– Вы хотите, чтобы я подготовила отчет для комитета? – спросила Аника.

– Нет. Адилия Сафарли уже подготовила отчет для комитета… В этот отчет входит детальный анализ деятельности моего рода за последние шесть поколений. И если я не смогу доказать, что мои предки вели более полезный образ жизни, то пост достанется Мейнард. Я понимаю, что базы данных в большинстве своем утрачены, особенно за более поздний период, но… – он подошел к Анике и заглянул ей в глаза. – Я хочу, чтобы ты реконструировала мою родословную от начала Возрождения. Мою и моего конкурента – Зои Мейнард. – Вернон пытливо замолчал, и Аника поняла, что он не собирается продолжать.

– Почему вы решили, что я смогу найти более подробную информацию, чем Адилия Сафарли? – осторожно спросила она.

– Потому что… – Вернон протянул руку к шнуровке на груди ее платья, и Аника подумала, что сейчас ее снова уложат на старый липкий диван, но глава колоний лишь педантично поправил пару узлов. – Потому что у Адилии не было той базы, которая будет у тебя, – сказал он и снова пытливо уставился Анике в глаза. – Как социолог ты, должно быть, знаешь, что в Первой колонии находился архив от начала Возрождения. Наше общество ценило жизнь каждого человека, и каждая личность тщательно документировалась…

– Вы хотите, чтобы я создала реконструкцию вашей родословной на основе баз данных Первой колонии? – растерялась Аника. – Но ведь там сейчас Город клонов. Я не могу… Никто не может попасть туда. Это закрытая территория, к тому же… – Сейчас она предпочла бы еще раз оказаться на кожаном диване, чем вести этот разговор.

– Путь в Первую колонию есть, – сказал Макс Вернон.

– Путь? – Аника вспомнила свою подругу Лолу Бор.

– Там живут не только клоны. Мы отправляем в Первую колонию и простых людей.

– Промывая им мозги! – Аника хотела развернуться и убежать. «Пожалуйста, – думала она, – пусть это окажется просто дурной сон». – Я видела, что стало с моей подругой! Это была уже не она! Вы что, предлагаете мне пройти через это? Да вы… вы… вы спятили!

– Давай я сделаю тебе еще выпить.

– Не хочу я пить!

– Я настаиваю.

– Настаиваете на чем? Чтобы я дала согласие отправиться в Город клонов?

– Никто не будет промывать тебе мозги, – голос Макса Вернона был спокойным, размеренным. – Как глава колоний я могу обойти пару законов, а если потребуется, то и написать пару новых. Вопрос по Городу клонов давно назревает. Люди сомневаются в целесообразности этой программы. Тебе ли не знать? Твои последние родственники занимались именно тем, что пытались поставить под сомнение гуманность трансплантации. Сейчас в обществе все больше людей, которые голосуют за то, чтобы отменить изъятие органов у клонов. Многие предлагают наделить их правами, признать их гражданство. Твоя статья год назад ставила под сомнение заявление ученых об отсутствии собственного мнения у клонов. Конечно, статья не была столь радикальной, как многие другие, но кому, как не главному социологу нации, заняться этим вопросом? – Макс Вернон взял Анику за плечи – его руки были нежны и грубы одновременно. – Рассматривай это как сделку. Я позволю тебе изучить Город клонов и гарантирую в случае своего повторного избрания принять во внимание выводы, которые ты сделаешь, а ты в свою очередь реконструируешь для комитета две родословных и поможешь мне победить на выборах… Твои предки мечтали о такой возможности. Не говори, что ты откажешься, спустив в унитаз все, за что боролся твой род на протяжении последних поколений, теряя политический статус. Не говори, что примирилась со своей репродукционной функцией как единственно полезной для общества. В первую очередь ты социолог. Я вижу это прямо сейчас, потому что заинтересовал тебя. Во вторую очередь – женщина. Я видел это недавно на диване. И не говори, что тебе не понравилось то, что было. И только в третью очередь ты мать. И оба мы знаем, что время быть матерью для тебя еще не пришло.

Глава вторая

Город клонов (бывшая колония № 1). Население 17 526 единиц…

Да, последнее слово особенно сильно раздражало Анику Крейчи и весь ее род, начиная со дня, как только Город клонов начал функционировать. «Измерять население в единицах – это что за бред?» Аника помнила, как ее бабушка, пытаясь, несмотря на старость, вести активную жизнь, сравнивала подобный подход с генетическими фабриками, где в камерах выращивали мясо животных. Они не рождались, не жили. Генетики создавали животных по частям. «Вам нужна свинина? Пройдите в третий цех клонирования. Говядина – в четвертый. За куриным мясом – в восьмой». И уже там цеха были разбиты на секции. «Вот здесь у нас производят куриное сердце. Здесь – печень. А здесь, в самом большом – мясо. Количество – 10 000 единиц в месяц». Самое странное, что считались не отдельные части животных, а фиксированный набор, словно на разных конвейерах выращивались запчасти, а где-то был сборочный цех. Не хватало только конечной продукции.

Когда Аника была маленькой, ей снилось, как на фабрике открываются ворота и оттуда бегут свиньи и коровы, хлопают беспомощно крыльями курицы. Сон был кошмаром, и матери долго приходилось рассказывать ей, что происходит на фабриках в действительности. Да и невозможно было собрать животное, даже если бы медицина имела подобные навыки – комплект был неполным. Мозг животных не пользовался спросом в кулинарии, как и кишечник, желудок, суставы, позвоночник… Но как только маленькая Аника поняла это, сны ее стали более кошмарными. Теперь, когда открывались ворота фабрик, на свободу выползали бескостные коровы и свиньи. Они ползли, извиваясь по земле, как змеи, а безголовые курицы по-прежнему хлопали крыльями, пытаясь подняться в воздух. Но на крыльях не было перьев. Это были голые, готовые к приготовлению тушки. И весь этот парк уродцев преследовал Анику. А потом она услышала о Городе клонов и сны закончились.

Это было странным, потому что когда Аника подслушала разговор своей бабушки и матери, то фантазия нарисовала ей собранных из отдельных частей людей, которые живут где-то, ходят по улицам. Люди без мозга, без кишечника, может быть, без кожи. Всего лишь выпущенные с конвейера производственные единицы. И еще Аника услышала, как ее бабушка говорит, что когда-нибудь настанет день, и клоны станут частью общества, нужно лишь бороться за это. И вот это поставило маленькую Анику в тупик. Снова и снова она пыталась себе представить, как будет жить бок о бок с мешками мяса, и детский разум отказывался воспринять это. «Нет, – решила она, – клонированные единицы не могут жить рядом с людьми». Да все, наверное, тогда так думали. Почти все.

* * *

Еще трижды до переезда в Город клонов Аника Крейчи встречалась с главой колоний. Вспыхнувший интерес журналистов начинал утомлять. Все говорили о предстоящем исследовании и что скоро клонов либо пустят на мясо, либо сделают полноценными гражданами общества. Из женщины, чья наиболее благоприятная роль в системе представлялась комитетом планирования как репродуктивная Аника превратилась в ведущего специалиста, который держит руку на пульсе истории.

Люди изучали под микроскопом ее жизнь и жизнь ее рода. Одни говорили, что подобное исследование должна была проводить еще ее прабабушка, другие считали, что необходимо выждать пару поколений, чтобы «вино настоялось». Именно упоминание о вине и толкнуло Анику на новую встречу с Максом Верноном.

Шум вокруг ее персоны был таким громким, что, казалось, затмил предстоящие выборы. Общество лихорадило, и вместе с ним лихорадило рейтинг главы колоний. Первые недели Зои Мейнард – соперник Вернона на предстоящих выборах – не оглашала свою позицию касательно решения главы колоний изучить жизнь Города клонов, работу ученых и поставить вопрос о гуманности подобной программы, сделав отчеты абсолютно прозрачными, но затем, когда мнение общества по этому вопросу разделилось надвое, приняла решение выступить с критикой. Никто не знал, каким было ее мнение в действительности, потому что как соперник Вернона она не могла поддержать его, потеряв голоса недоброжелателей принятого главой колоний решения. Да и проект не принадлежал ей. Если она поддержит Вернона, то крах на выборах ей обеспечен. Так что вариант был только один – критика программы.

– Мы не готовы к переменам. Еще не время. Нужно подождать, – говорила она, и люди начинали видеть в ней консерватора, коим Зои Мейнард никогда не была в действительности. Но камень был брошен, и приходилось подстраиваться под круги на воде, которые расходились теперь от места падения брошенного камня.

Аника Крейчи встретилась с Зои Мейнард лично в одном из самых популярных ток-шоу, причем о том, что на шоу будет приглашена кандидат на пост главы колоний, Аника не знала. К ее удивлению, Зои Мейнард не пыталась раздавить ее или принизить. Наоборот, казалось, уже сейчас она строит плацдарм для отступления, на случай если идея консерватизма провалится. Но все это было завуалировано. Особенно для зрителей. Официально Зои Мейнард относилась к Анике Крейчи как к элементу сложной политической системы, построенной Максом Верноном, намекая на манипуляцию людьми и Городом клонов в преддверии выборов.

Аника не особенно слушала эти длительные политические заочные перепалки. Из всего происходящего вокруг она поняла одно – до выборов осталось семь месяцев, так что на исследование у нее есть ровно столько времени. После программа будет либо закрыта, либо интерес общества угаснет и мнение социолога никого не будет интересовать. В таком случае это станет провалом всего рода Крейчи. О последнем Аника думала как-то отрешенно. Никогда прежде она не хотела выделиться, но сейчас, в свете всех этих прожекторов и интервью… Сейчас она, словно один из клонов, которому ученые моделируют сознание, поверила в то, о чем говорило большинство, – отчет о жизни в Городе клонов будет кульминацией рода Крейчи за последние поколения. И чувство ответственности возросло.

Анике снова начали сниться оставшиеся в детстве кошмары. Она жила в Городе клонов, где по улицам ходили лишенные костей и мозгов животные. Кошки и собаки мяукали и лаяли, открывая лишенные языков рты. У Аники в руках был список, и она вычеркивала из него всех домашних животных, не понимая целесообразность их клонирования, – вот свиньи, курицы и коровы имели смысл как продукты питания, а на кой черт клонировать детали домашних животных? Как быть с клонами людей, Аника так и не решила. Их ведь нельзя есть и нельзя использовать как механизмы рабочей силы…

Она смотрела на клонов, понимая, что они должны быть похожи на людей, но видела лишь собранные воедино выращенные в цехах запчасти. Даже Лола Бор, с которой встречалась во сне Аника, была какой-то ненастоящей, словно ей не только промыли мозги перед отправкой в Город клонов, но и удалили пару органов и костей, отсутствующих у клонов. Сначала Аника замечала неизбежные отличия – у клонов не было пупков, и у подруги пупок тоже отсутствовал, но потом она заметила отсутствие языка. В брюшной полости зияла дыра, и Аника видела, что у Лолы нет кишечника. «Хорошо еще, мне не снится ее уродливый ребенок», – думала, просыпаясь, Аника, пытаясь подготовить себя к предстоящей косметической операции.

Врачи обещали, что как только она вернется в колонии, пупок ей вернут, но Аника была уверена, что если они и сдержат слово, то пупок ее уже будет другим, не таким, как раньше, а значит, и возвращать его не имеет смысла.

– Может быть, ограничимся просто особой формой одежды? – спрашивала она комитет по контролю над предстоящим исследованием, но они лишь качали головами.

Именно из-за этой операции Аника Крейчи и встретилась с Максом Верноном во второй раз. Вернее, он сам встретился с ней.

– Говорят, ты готова отказаться от исследования, потому что боишься лишиться пупка? – спросил он, когда Аника явилась в его кабинет.

– Я не боюсь лишиться пупка, а просто не хочу. И нет, я не откажусь от исследования, если меня заставят делать операцию, – Аника пыталась сдержать улыбку, но не могла. – К тому же пупок – это ведь не нос, верно?

– Верно, – согласился глава колоний.

Он подошел к Анике и начал расстегивать ей блузку. Казалось, обнажившаяся грудь совершенно не интересна ему – Вернон смотрел только на пупок.

– Думаю, когда все закончится, врачи смогут не только вернуть его, но и сделать лучше, – сказал он, заглянув Анике в глаза.

– Я не хочу лучше, я хочу, чтобы он был таким, как сейчас, – сказала она.

– Значит, будет как сейчас, – пообещал ей Вернон и отвел к старому дивану, потертая кожа которого на этот раз уже не показалась Анике такой липкой и мерзкой, как прежде.

– И снова никакой репродукции? – спросила Аника.

– Не сейчас, – сказал Вернон.

Спустя полчаса они расстались – холодно и официально.

* * *

Подписание договоров и обязательств проходило в здании комитета. Белое непрозрачное стекло, из которого по большей степени состояли стены здания, изнутри выглядело серым и невзрачным. Стальной цвет не придавал сочности, как это планировалось изначально, а угнетал и давил официальностью – так, по крайней мере, казалось Анике. Такое же впечатление произвели на нее и члены комитета. На их фоне Аника отметила, что, будучи таким же политиком, Макс Вернон разительно отличается от них. Эти люди были…

Ей в голову пришли фантастические идеи, появлявшиеся в прессе. Идеи о том, что в недалеком будущем комитет будет сформирован исключительно из машин. Ведь для того, чтобы анализировать и работать по заданной программе, не нужна человеческая пластичность сознания и творческий подход. Все это лишь формулы, догмы, сложные вычисления. И сейчас члены комитета, казалось, пытались соответствовать этому образу. Сталь, стекло и серые лица. Если бы не репортеры и съемочная группа, то Аника смогла бы поклясться, что это еще когда-нибудь приснится ей в кошмарном сне. Но сейчас кроме серых лиц членов комитета здесь были и обычные люди. Да, и здесь был Макс Вернон.

Неосознанно Аника старалась держаться как можно ближе к нему. Ничего личного, просто среди людей комитета он выглядел самым настоящим, самым человечным. В старом кожаном диване в его кабинете – и в том было больше жизни, чем в этих серых лицах. О диване Аника вспомнила, когда случайно коснулась руки Макса Вернона. Он не заметил этого прикосновения. Не заметили и репортеры. Да и Аника почти не заметила, потому что это было на уровне чувств. Ничего общего с материальным миром, и уж тем более миром политики. По крайней мере, ей хотелось так думать. Особенно если учитывать, что то, чем они занимались с Вернон на диване, не понимается и не одобряется комитетом. Никакой репродуктивной функции. Никакой пользы для общества. Словно время повернуло вспять и они снова оказались в изжившей себя эпохе до Возрождения.

Политика стала какой-то живой, неспланированной. Особенно если судить по тому факту, что, когда с формальностями в комитете было покончено, глава колоний отказался от кортежа и прошел пешком два квартала от здания комитета до своей администрации. Вначале члены его команды старались держаться рядом, отделяя Вернона от жителей Седьмой колонии, но Вернон отослал их прочь. Аника шла рядом с ним, вспоминая известные сведения о жизни до Возрождения.

Тогда людей было слишком много, чтобы ценить жизнь одного из них. Тогда фанатики и конкуренты устраивали покушения на президентов. Да что президентов! Аника где-то читала, что в те времена убивали и просто так – из ревности, после приема наркотиков, ради азарта и чувства опасности. Сейчас все это было в прошлом. Когда ценность жизни возведена в абсолют, а центр мира насчитывает семь тысяч человек, глава колоний может позволить себе пройти пешком два квартала без охраны. Может побыть один. И это желание, казалось, поняли даже рядовые жители, которые оставили Макса Вернона. Аника тоже хотела отстать, раствориться в толпе.

– Если ты сейчас свернешь на перекрестке, то окажешься в моем кабинете раньше меня, – сказал неожиданно Вернон. – Раньше всех, – добавил он так, чтобы никто кроме Аники не смог его услышать.

Потом он ушел – неспешно, словно турист, приехавший из соседней колонии. «И что это значит?» – подумала Аника, провожая главу колоний взглядом, хотя старый кожаный диван уже мелькал перед глазами. Она чувствовала его запах. Чувствовала вкус сладкого вина во рту. «И никакой репродукции», – подумала Аника и тут же сама пристыдила себя за подобные мысли.

По дороге в кабинет Вернона она пыталась убедить себя, что осталась еще пара подписей или какие-то договоренности, не предназначенные для оглашения общественности. Она увидела здание администрации и ускорила шаг, понимая, что сомнения замедлили ее и Вернон должен уже вот-вот появиться из-за поворота. Перед дверью в кабинет главы колоний Аника снова на мгновение засомневалась, как засомневалась, когда спустя четверть часа в кабинет вошел Макс Вернон.

– Я все правильно сделала? – растерянно спросила она.

– Почти. – Вернон посмотрел на старый диван и закрыл дверь в свой кабинет.

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула и начал расстегивать пуговицы своей идеально белой рубашки. Аника подошла к дивану и тоже начала раздеваться. Они не разговаривали, не смотрели друг другу в глаза. Даже когда все закончилось – молча оделись и разошлись, вернее, ушла Аника. Происходящее казалось и странным, и нормальным одновременно. В конце концов, кто знает, каково это – вступить в отношения с главой колоний? Кто знает, каково это – иметь отношения, не заботясь о репродукции?

Аника подумала, что когда окажется в Городе клонов, в бывшей Первой колонии, то старая база данных сможет дать ей ответы на многие вопросы. «Скорее бы», – нетерпеливо думала она. Впрочем, с таким же нетерпением Аника ждала и новой встречи с Максом Верноном, который, как она надеялась, был просто обязан проститься с ней. Проститься в своем кабинете, уложив на этот старый кожаный диван…

Но прощания не было. По крайней мере, такого прощания, как хотела Аника. Хотя Вернон и появился на причале, когда корабль с экспедицией готовился к отплытию, его кабинет остался недосягаем. Причал скрылся из вида, но Аника все еще надеялась, что глава колоний сможет устроить им настоящее прощание.

– Нервничаете? – спросил капитан, неверно истолковав печаль в глазах Аники.

Она кивнула, надеясь, что дальнейших расспросов не будет.

Глава третья

Они достигли россыпи островов посреди океана на излете ночи третьего дня. Могли и раньше, но капитан сказал, что лучше будет высадиться под прикрытием сумерек. Тучи затянули небо, и звезд не было видно, лишь настырно светилась ядовито-желтая луна. Правда, светлее от этого не становилось. Ночь была почти абсолютной.

Судно пришвартовалось к пристани старой электростанции, снабжавшей электричеством острова, когда Город клонов был еще Первой колонией. Сама электростанция находилась на отдаленном от других островов клочке суши, попасть на который не мог без специального разрешения ни один из клонов, а тем, что работали здесь, были вживлены чипы, позволявшие контролировать их. Это была сравнительно новая технология, и Аника думала, что, когда покинет это место, выскажется против подобной процедуры, вне зависимости, к каким придет выводам. И общество ее поддержит. Сначала клоны, затем люди. Хватит с них и комитета по контролю за репродукцией. Медицина – это, конечно, хорошо, но нужно развивать лечение, а не программирование человеческого сознания.

Капитан лично помог Анике выбраться на причал. Их встретил высокий чернокожий атлет по имени Луд Ваом, и это оказался первый клон, с которым познакомилась Аника. Клон с чипом, контролирующим сознание.

– Он отвезет вас в Первый сектор города, – сказал капитан Анике. – И можете не утруждать себя манерами, утром ему сотрут воспоминания.

Анике не понравилось пренебрежение в голосе капитана, но она решила промолчать. Луд Ваом поздоровался и взял тяжелый чемодан Аники.

– Следуйте за ним, – сказал капитан и ловко забрался на борт своего небольшого судна.

«Вот и все прощания», – хмуро подумала Аника, провожая уплывающий корабль взглядом. В черной воде отражалась желтая луна. Клон за спиной нетерпеливо покашлял. Аника вздрогнула, вспомнив свое первое знакомство с главой колоний. Поднявшись с дивана и приведя в порядок одежду, она так же неловко покашляла, пытаясь привлечь к себе внимание. Да, этого хватило, чтобы испытать к клону симпатию. К клону, который не вспомнит ее утром, не узнает, если встретит на улице. Аника подалась вперед, пытаясь заглянуть ему в глаза. «На первый взгляд самый обыкновенный. Тело точно самое обыкновенное».

– Не так давно сюда привезли мою подругу, – сказала Аника, продолжая смотреть клону в глаза. – Ее зовут Лола Бор. У нее был ребенок-мутант. Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Нет, – сказал клон.

У него был низкий, глубокий голос. И еще он выглядел усталым. Не физически усталым. Нет. Скорее усталость была психологической. «Разве клоны способны на такие чувства?» – Аника хмурилась, пытаясь вспомнить все, что прочитала об этом месте. Странно – она выучила наизусть свою легенду, чтобы слиться с толпой, но вот детали жизни клонов… Об этом писали и говорили так много и так прозрачно, что можно было посвятить изучению всю жизнь, но так и не добраться до сути.

– Нам нужно идти, – сказал Луд Ваом. – Ночь скоро закончится. Люди увидят нас. Начнут задавать вопросы.

– Люди? – Аника растерянно уставилась на него, но чернокожий гигант так и не понял этого взгляда.

– Это вам нужно, не мне, – хмуро сказал Луд Ваом.

«Да, при капитане он был более дружелюбным», – подумала Аника, засеменив следом за гигантом.

Они вышли через главные ворота электростанции. Железобетонный пирс врезался в коралловый риф.

– Мы поплывем на этом? – растерянно уставилась на резиновую лодку Аника.

– Ты предпочтешь добираться до островов вплавь?

– Нет, но… – Аника поджала губы, увидев, как Луд Ваом швырнул в лодку ее тяжелый чемодан. Следом за чемоданом чернокожий гигант запрыгнул в лодку сам и нетерпеливо уставился на Анику. – А лодка выдержит наш вес? – спросила она, видя, что борта уже сейчас едва не скрывались под водой целиком.

Луд Ваом включил электродвигатель. Резиновая лодка вздрогнула. Аника сдалась, забралась неуклюже в лодку и боялась пошевелиться, видя, как черная в темноте вода скрывает борта лодки. Не так она представляла себе этот путь. Особенно после журналистов и телекамер в Седьмой колонии, после Макса Вернона… Сейчас происходящее больше напоминало сон. «Или же сном были последние месяцы?» – подумала Аника и снова уставилась на чернокожего гиганта. Он правил лодкой. Его взгляд был устремлен в ночь, словно глаза могли видеть в темноте. Или же он просто знал этот маршрут наизусть? Может быть, подобное путешествие под покровом ночи было для него нормой? Скольких людей он уже переправил с электростанции на острова Города клонов? И кем он считал их всех? Кем он считал сейчас ее?

– Кто я? – спросила Аника.

Луд Ваом наградил ее хмурым взглядом.

– Я задала вопрос, – решила она идти до конца. – Кем ты меня считаешь? – она заметила мимолетную нерешительность в глазах гиганта. – Отвечай!

– Ты беглянка, – сказал Луд Ваом и смущенно опустил голову. – Вы все беглецы.

– И от кого же мы бежим? – спросила Аника.

– От системы. Шесть колоний уже не те, что прежде, – Луд Ваом сокрушенно покачал головой. – Не хотел бы я там оказаться.

– Так ты считаешь, что живешь в Первой колонии? – не сдержалась Аника. – Очень интересно… Я хочу сказать…

– Вы эгоисты, – сказал с укором чернокожий гигант. – Вместо того чтобы изменить жизнь в своих колониях, вы бежите оттуда, надеясь на лучшую жизнь здесь.

– Так ты думаешь, что в других колониях жизнь хуже, чем в Городе клонов?

– Где?

– Я говорю, ты думаешь, что в других колониях жизнь хуже, чем в Первой?

– Мне стыдно, что я перевожу вас на острова.

– Зачем тогда перевозишь?

– Кто-то должен заниматься этим. В конце концов, вы ведь не виноваты. Это система.

* * *

Огромный остров вынырнул из темноты как-то неожиданно. Резиновая лодка резво подползла к берегу, маневрируя между острыми рифами, грозившими порезать ее. Луд Ваом выбрался из лодки, замочив ноги. Аника думала, что он вытащит лодку на берег, но гигант потребовал, чтобы она последовала за ним. Вода была теплой. Аника подняла подол платья, пытаясь не замочить его. Луд Ваом наградил ее тяжелым взглядом, словно она сделала что-то до неприличия пошлое. Аника проигнорировала этот взгляд. Луд Ваом вытащил лодку на песчаный берег, огляделся, убедившись, что никто не наблюдает за ними и, взяв чемодан, выбрался на дорогу, где стояла старая машина. Двигатель заревел как-то неестественно громко, выбросив облако черного дыма.

– Это двигатель внутреннего сгорания? – растерянно спросила проводника Аника.

– Одна из лучших моделей, – хмуро, но не без гордости сказал Луд Ваом.

Аника промолчала. Реальность снова начала казаться сном, словно она попала в прошлое. Сколько поколений в колониях уже не используются эти двигатели? И ведь никто не говорил, что эти пережитки прошлого вызывают гордость здесь, в Городе клонов. Или же говорили, но все, кто интересовался жизнью здесь, старались видеть глубину, игнорируя мелочи, составляющие этот мир?

Аника вздрогнула, услышав хруст шестеренок коробки передач, когда Луд Ваом тронулся с места. Она наблюдала, как он управляет этим железным мамонтом, и думала, что никогда не сможет сама справиться с ним. В этом городе ей придется ходить пешком.

Они проехали мимо хижины с железной крышей, в окне которой горел свет. Аника видела мужчину и женщину, сидящих за большим столом. Пара ребятишек сонно шли к колодцу, чтобы принести родителям воды. «Два мальчика, – растерянно подумала Аника. – У них есть семьи с двумя детьми. С двумя!»

– У тебя есть дети? – спросила она, повернувшись к Луду Ваому.

– Зачем тебе? – спросил он и переключил передачу. Шестерни жалобно хрустнули.

– Хочу узнать того, кто мне помогает, – соврала Аника.

Чернокожий гигант что-то хмыкнул, но промолчал.

– Как зовут твою жену? – спросила Аника.

– Эрдэнэ, – сказал после длительной паузы Луд Ваом.

Аника кивнула и снова спросила о детях.

– Первый появился в центре Третьего сектора, а второй уже здесь, – сказал чернокожий гигант, и его суровое лицо смягчилось. – Может быть, когда младший пойдет в школу, мы заведем третьего.

– Третьего… – Аника пыталась представить себе центры клонирования и работавший там персонал, но видела лишь старый кожаный диван в кабинете Макса Вернона.

– У тебя, как я понимаю, детей нет? – услышала она далекий голос своего гида.

– Почему ты так решил?

– Обычно мать не бежит, бросая своего ребенка, предпочитая остаться и бороться, если нет возможности забрать дитя с собой.

– Так ты помнишь таких матерей?

– Нет, но ты спрашивала меня о своей подруге. Там, на пристани… И это хорошо. Я имею в виду преданность матерей своим детям. Значит, у вашего общества есть шанс. Может быть, когда-нибудь настанет день, и вы перестанете бежать, объединитесь и попытаетесь что-то изменить… Тогда мы вам поможем.

Луд Ваом достал сигарету и закурил. Синий дым заполнил салон машины. Прошлое окутало Анику, вернув ощущение нереальности происходящего. «Сначала машина, теперь сигареты». Аника боялась думать, что будет дальше. Отправляясь в Город клонов, она ожидала встретить биологические механизмы, в которые были превращены клоны, но здесь… Здесь были люди… Обыкновенные люди, видевшие мир под своим углом, но почти ничем не отличавшиеся от граждан других колоний. Если, конечно, все это не было запрограммированно. Может быть, этот чернокожий гигант говорил то, что она хотела услышать? Вернее, кто-то другой хотел, чтобы она услышала? И та странная хижина с железной крышей, мимо которой они проехали? Все это могло быть иллюзией, ширмой для ее глаз…

* * *

Первый сектор Города клонов. Аника Крейчи и Луд Ваом въехали в пригород еще затемно, но и под покровом ночи улицы показались Анике бесконечными. Дома не были большими, как в Седьмой колонии, но их было очень много. Крошечные и сутулые, они выстраивались вдоль улиц. Аника видела разбросанные во дворах игрушки. Ветра не было, но по какому-то чудовищному мановению то тут, то там чья-то невидимая рука раскачивала качели. Анике показалось, что этим семейным кварталам не будет конца, но потом машина свернула на широкую улицу и устремилась к центру города – старому и монолитному, возведенному первыми поколениями уцелевших людей после начала Возрождения. Они видели многомиллионные мегаполисы и верили, что жизнь возродится. Поэтому здесь улицы были широкими – никогда прежде Аника не видела таких улиц. Нет, прошлое не догнало ее, они просто стали с ним одним целым.

Луд Ваом проехал мимо здания центральной клиники, где проходил главный процесс клонирования. Аника представила, как тысячи людей приходят сюда, чтобы подать заявку на ребенка. Мужчины и женщины. Мужья и жены. Процесс поставлен на поток. Они живут. Они верят. Они ничем не отличаются от обычных жителей колоний. И пусть дети, которых они растят, в действительности не принадлежат им, все равно в этом есть нечто особенное, чему, может быть, нужно завидовать.

– Впечатляет, правда? – спросил дружелюбно Луд Ваом, неверно истолковав восхищение Аники. – Совсем не то, что в других колониях. Здесь есть размах, свобода. Разве можно найти нечто подобное в прогнившей системе, откуда ты сбежала?

Аника вспомнила пару исторических кварталов, сохранившихся в Пятой колонии как памятники архитектуры. Вот они, пожалуй, действительно были похожи с центром Города клонов. Не такие, конечно, старые, но…

Машина скрипнула тормозами и свернула к вымощенному камнем тротуару. Остановка вызвала у Аники недоумение – ей казалось, что они будут ехать по этому старому городу целую вечность. Луд Ваом вышел из машины, достал из багажника тяжелый чемодан спутницы и постучал в окно, жестом показывая ей, что пора выходить. Аника открыла дверь. Ночной воздух был прохладным, но после прокуренного салона машины казался самым свежим на всей планете.

– Лучше было бы поселиться на окраинах, – посетовал чернокожий гигант, когда они вошли в подъезд каменного исполина, в одной из квартир которого предстояло поселиться Анике.

– Там, откуда я приехала, все стремятся жить ближе к центру, – сказала она.

– Видел я те центры, – проворчал Луд Ваом.

– Видел?

– Телевидение. У вас разве нет телевидения?

– Есть, просто… – Аника чуть не сказала, что не представляет, каким может быть телевидение клонов.

Они поднялись по старой каменной лестнице на второй этаж. Пошарпанная дверь открывалась железным ключом. Прихожая была узкой, с высоким потолком и мрачным неуклюжим гардеробом для верхней одежды.

– Подумай о том, чтобы перебраться на окраины, – посоветовал Луд Ваом. – Особенно если найдешь мужчину и решите подать заявку на ребенка… – он замолчал, словно сказал себе, что это не его дело; поставил чемодан и развернулся, собираясь уйти.

– Спасибо, – сказала Аника.

Гигант обернулся и кивнул на прощание. Дверь закрылась, скрипнув старой пружиной. Аника помрачнела, понимая, что если встретится с гидом еще раз, то он уже не узнает ее. Его воспоминания будут стерты. «А ведь мы стали почти друзьями», – подумала Аника, и как бы она ни пыталась убедить себя, что сознание этого человека было лишь модуляцией ученых, ей это не удалось.

Глава четвертая

Квартира была большой и крайне несуразной. Особенно эта странная старая мебель – совсем не такая, как в кабинете Макса Вернона. Там была грация, вкус, а здесь… Здесь была только старость. Пыль и запах времени, но никакого очарования.

Аника распаковала чемодан и попыталась открыть неаккуратно выкрашенное в белый цвет окно. Задвижки жалобно хрустнули, задребезжали тонкие стекла. Город просыпался, и Аника видела, как внизу проезжают редкие машины. Надеясь открыть окно, она изучила задвижки, но они были залиты краской, и открыть их ей так и не удалось. Аника села за стол и попыталась законспектировать свою первую встречу с клоном. Она записала его имя и замерла. Стандартные нормы заполнения не подходили. Она не знала, сколько ему лет. Не знала, как жили его предки и какую пользу он оказывает своему обществу.

Аника снова подошла к окну. Бессонная ночь нависала на веках, но о том, чтобы лечь спать, не могло быть и речи. Аника снова попыталась открыть окно и снова потерпела неудачу. Где-то запищал будильник, поставленный на семь утра. Аника нашла будильник в соседней комнате и долго не могла выключить. Но едва она справилась с будильником, как включился поставленный на таймер телевизор. Громыхнувшие голоса напугали, окончательно прогнав желание спать.

Показывали какой-то парад. Аника узнала площадь, которую видела из окна своей квартиры. Сейчас площадь была пуста, но на экране сотни людей толпились на каменной мостовой. Потом как-то внезапно картинка сменилась и начался прогноз погоды. Картинка показывала грозовой фронт, надвигающийся на острова Первой колонии. Да, именно Первой колонии – центральной и самой большой из всех других. О Городе клонов нигде не говорилось. Особенно когда начался новостной блок.

Аника завороженно смотрела на экран, где диктор рассказывал о планах колонии на предстоящий день. Первая колония просыпалась, готовилась к рабочему дню. Диктор – мужчина с большими залысинами – бегло рассказывал о минувшем дне. Был здесь и отчет о жизни других колоний – спешный, недостоверный, хотя бы потому, что Седьмая колония считалась просто большим городом, но отнюдь не столицей мира. Если верить диктору, то столица мира была здесь – в Первой колонии, в Городе клонов.

Аника слушала голос ведущего, наблюдая за нарезками новостных блоков из других колоний. Это были блики реального мира, но сейчас, пройдя цензуру, они выглядели незнакомыми для Аники. Она не могла узнать Седьмую колонию. Кто-то выкачал из картинки краски, превратив красоту в вычурность, изящество в снобизм, интеллект в чопорность. Все было каким-то неправильным. Аника знала, что виной всему цензура, но голос диктора был таким уверенным, что она невольно начинала верить ему. Верить в мрачную безнадежность своего мира.

* * *

Первый рабочий день. Согласно легенде Аника была социологом, переехавшим в Центральный сектор Первой колонии с окраины. Когда она была дома, то помнила всю россыпь островов Города клонов. Аника выучила историю каждого, заострив внимание на том, где выросла согласно легенде. Комитет придумал ей дом, имена родителей, номер репродукционного центра клонирования. Запомнить было несложно, но… Но сейчас Аника все это забыла. Информация перемешалась в голове, спуталась. Казалось, чужой город, чужой мир проникли в ее кровь и что-то изменили. И еще эти люди вокруг!

Первым был Луд Ваом, затем секретарь в приемной центрального архива – пожилая женщина со строгим взглядом и руками прачки, пара архивариусов, весь этот долгий бюрократический бардак… К концу дня десятки лиц слились в одно. Даже имена. Словно их разобрали на буквы и высыпали в общий ящик. Аника понимала, что чем больше начинает нервничать, тем больше делает ошибок, а чем больше делает ошибок, тем сильнее начинает нервничать. Это был замкнутый круг. И еще эти старые каменные помещения архива. Воображение оживало. Ведь здесь когда-то ходили выжившие.

Первые годы после начала Возрождения все тянулись на эти острова. Потом Первая колония обнищала, пришла в упадок. Сейсмологи обнаружили какой-то разлом, обещали землетрясения и катаклизмы, но… Аника тщетно пыталась вспомнить, сколько поколений назад это было. Она вообще забыла все даты, хотя сейчас они и не имели значения. Здесь все равно жизнь была какой-то другой. А клоны… В первый день Аника так и не смогла понять, что с ними не так. Что-то определенно было неправильным, но вот что? А может, не так было что-то с ней?

Женщина-клон по имени Наташа Рупник, которая работала уборщицей в старом архиве, где пыталась не потеряться Аника, много курила и без устали рассказывала о своей дочери и детях соседей. О муже она говорила мельком, да и то с ее слов Аника воспринимала его каким-то бесполым, скорее инструментом, рабочей силой, помогающим по хозяйству. Вся любовь, все чувства были сосредоточены на детях. Аника с трудом могла поддерживать этот разговор. Нет, она не чувствовала себя ущербной. Наоборот. В покинутом мире людей сводил комитет, помогал сделать выбор, но выбор был. Были чувства. Было желание. Да и дети появлялись на свет естественным путем. Здесь же…

Аника смотрела на Наташу Рупник, вспоминала диван в кабинете Макса Вернона и понимала, что если рассказать новой знакомой сейчас об этом, то ничего кроме презрения она не выразит. Могла ли она вообще понять эту близость? Желание? Конечно, не встреть Аника Макса Вернона, то, вероятно, до конца дней была бы игрушкой в руках комитета, но… Никогда прежде Аника не чувствовала себя такой чужой и одинокой. «Нет, – решила она, – если что-то не изменить, не научиться приспосабливаться, то мне не продержаться здесь и недели, не то что несколько месяцев». Она попыталась уйти с головой в работу, попыталась забросать Наташу Рупник какими-то историческими фактами, особенно деталями о том, как раньше появлялись на свет дети, как была устроена семейная жизнь.

– Говоришь как жители тех несчастных колоний, которые медленно разлагаются, – сказала Наташа Рупник. – Я понимаю, что быть социологом глупо и бесполезно, но кто-то должен. Только не надо сходить с ума. – В ее глазах было понимание и сочувствие. – Знаешь, что мы сделаем? Сегодня ты придешь ко мне в гости. Увидишь, как живут нормальные люди.

– Сегодня мне нужно выспаться! – испуганно сказала Аника. – Да и работы много… – она замолчала, увидев улыбку на розовощеком лице Наташи Рупник.

– Мне наплевать, от каких неудач ты сбежала сюда, – сказала уборщица. – Людям нужен второй шанс.

* * *

В доме Наташи Рупник кроме ее ребенка и мужа жил брат со своей семьей. Дети шумели, повсюду царил беспорядок. Аника не знала, зачем пришла сюда, но так, понимала она, сойти с ума будет еще проще, чем уйдя с головой в работу.

– Почему, когда вокруг так много свободных островов, вы ютитесь в таких крошечных домах? – спросила Аника новую подругу.

– Ютимся? – Наташа Рупник нахмурилась на мгновение, затем весело рассмеялась, решив, что это шутка.

Аника хотела уйти, но не знала, как это сделать, чтобы ее не сочли сумасшедшей. Нужен был повод, причина, но что могло быть в этом мире достойной причиной, чтобы побыть наедине с собой, сбросить с плеч этот груз неестественно оживленного общества? Трехгодовалый ребенок с испачканным шоколадом лицом подбежал к Анике, схватил ее за подол, пачкая шоколадом светлую ткань платья, и начал просить конфет. Наташа Рупник рассмеялась, взяла ребенка на руки и начала улюлюкать с ним. Когда мальчик потянулся испачканными шоколадом руками к ее лицу, она охватила губами его пальцы и облизала их.

– Вот, теперь мы чистые, – сказала Наташа Рупник и протянула ребенка Анике.

Ребенок улыбался и тянул руки к незнакомой женщине. Аника видела, как слюна Наташи Рупник блестит на пальцах ребенка.

– Возьми же его, не бойся! – рассмеялась Наташа Рупник над нерешительностью своей новой подруги. – Ты выглядишь как созревшая женщина. Неужели тебя пугает грудной ребенок?!

– Меня не пугает ребенок, просто… – начала оправдываться Аника, но Наташа Рупник уже не слушала ее, отчитывая другого ребенка – девочку у окна, которая мучала кошку.

Аника попятилась к двери. От дикой какофонии голосов голова шла кругом. Бежать! Бежать!

– Я, пожалуй, пойду, – сказала Аника, надеясь, что ее никто не услышит, выскользнула за дверь и долго шла по незнакомой улице, не особенно понимая, где находится.

Повсюду кричали дети, лаяли собаки. Старики сидели на скамейках возле своих домов и пристально наблюдали за прохожими, словно безмолвные камеры наблюдения.

* * *

Если бы Аника могла, то сбежала бы из Города клонов уже на следующий день. Но пути к отступлению не было. Нужно держаться. Хотя бы еще час, еще день, неделю… Как-то раз Аника выбралась на берег острова, надеясь разглядеть в океане старую электростанцию. Где-то там был Луд Ваом. Где-то там был ключ в прошлое. Но даже если добраться туда и встретиться со своим проводником, то он уже не вспомнит ее. Никто не вспомнит. Она одна в этом мире. И чтобы выжить, не сойти с ума, нужно открыться и впустить этот мир в свое сердце. Иначе он ворвется туда своим улыбчивым хаосом и учинит такой беспорядок, что вернуть все на прежние места будет невозможно… И еще нужно было открыть чертово окно и проветрить квартиру. Жить с этим застоявшимся пыльным воздухом было уже невозможно. Это давило и раздражало еще больше, чем коллеги по работе.

– Простите, вы не могли бы мне помочь? – обратилась как-то вечером Аника к своему соседу.

Его звали Бранислав Зорьян – она прочитала его имя на почтовом ящике и ждала, когда сосед вернется с работы, решив во что бы то ни стало открыть ненавистное окно. Сосед справился с задвижками за пару минут. Аника неловко заговорила с ним о дочери, которая выходила встречать его с работы каждый вечер.

– Она очень красивая, – соврала Аника, не зная, как еще отблагодарить соседа за открытое окно. – Наверное, похожа на мать?

– Была похожа, – нахмурился сосед, рассказав, как несколько лет назад его жена стала донором для умирающего человека из соседней колонии.

– Ох, извините, что спросила.

– Ничего страшного, – расплылся в грустной улыбке сосед. – Эти колонии разлагаются, гниют изнутри. Мы должны помогать им. Должны уметь жертвовать. Иначе мы станем как они.

Потом он ушел, а на следующее утро Аника столкнулась с его дочерью, которая шипела и обещала выцарапать ей глаза, если она попытается занять место ее матери. Ей было лет девять, но она сумела напугать Анику.

– Маленькая фурия! – пожаловалась она на работе подруге Наташе Рупник.

– Такие вот у нас дети! – сказала уборщица и громко рассмеялась.

Аника смотрела на нее какое-то время, затем решила, что в этом мире единственным другом, пожалуй, может быть только работа.

Собранных данных было ничтожно мало, но в ее распоряжении был целый архив, так что Аника решила начать реконструкцию родословной Макса Вернона. Тем более что ей нравилось вспоминать главу колоний – это успокаивало. Даже диван в его кабинете казался сейчас чем-то родным и желанным. «Если бы Вернон прямо сейчас захотел снова уложить меня на этот диван, то я бы не возражала, – думала Аника. – Больше – я бы сама попросила его об этом». Эти мысли казались ей крайне пошлыми, но так было проще успокоиться. Да и заниматься реконструкцией человека, который тебе небезразличен, было куда интересней, чем если бы это был кто-то чужой и незнакомый.

* * *

Работа захватила, увлекла Анику. Реконструкция продвигалась медленно, но трудности помогали собраться. Единственной проблемой стало лишь то, что в архиве не было данных на жителей других колоний за последние шесть поколений. Чтобы вычислить род Вернонов, Анике пришлось изучить отчет о каждом жителе Седьмой колонии от начала ее создания. И где-то там, среди пыльных носителей информации, Аника нашла упоминания и о своих предках.

След был четким и ярким. Аника никогда особенно не интересовалась своей родословной, но в свете последних событий… Она вспоминала старый кожаный диван в кабинете главы колоний и думала, что если они с Верноном будут вместе, то комитету будет интересна не только его родословная, но и ее. И если верить архиву, то они подходили друг другу для репродукции как нельзя лучше – родственная линия не пересекалась на протяжении как минимум шести-семи поколений.

Аника решила копнуть архив еще глубже, добраться до самых истоков. Тем более что выживших после начала Возрождения было не так уж и много. Она найдет среди них своих предков, найдет предков Вернона, а заодно, как он и хотел, восстановит родовую линию его конкурента на предстоящих выборах – Зои Мейнард.

Глава пятая

Алексей Семенов. Аника встретила его в одном из бесконечных архивов, где стеллажи уходят к высокому потолку, а пыль не убирали, казалось, как минимум несколько поколений. Он не был похож ни на уборщика, ни на архивариуса. Скорее случайный прохожий, который заблудился в этих джунглях никому ненужной информации.

– Помочь вам выбраться отсюда? – предложила ему Аника.

Незнакомец вздрогнул, запрокинул голову, пытаясь разглядеть на верхних ярусах обращавшегося к нему человека.

– Я здесь! Прямо над вами! – помахала ему рукой Аника.

– Что вы там делаете? – спросил незнакомец.

– Изучаю архив.

– Изучаете архив? Ого! Удивлен, что кто-то еще этим занимается, кроме меня.

– А я думала, что вы просто заблудились! – призналась Аника.

Они представились друг другу раньше, чем смогли разглядеть лица. Аника спустилась и сказала, что занимается реконструкцией своей родословной. Она умолчала о Максе Верноне и Зои Мейнард, хотя, просматривая каждое утро местные новости, была уверена, что жители Города клонов не имеют ни малейшего понятия о том, что в действительности происходит в мире. Трансляции, которые принимались из других колоний, проходили тщательную фильтрацию.

– Что привело вас сюда? – спросила Аника, разглядывая нового знакомого.

Семенов был серым и невзрачным – каким-то безликим, но Анику подкупал его интерес к архиву.

– Здесь не бывает даже уборщиц, – сказала Аника. – Вы первый человек, пришедший сюда за последний месяц.

– Просто выдалось свободное время, – смущенно пожал плечами Семенов. – Архив же открыт для всех.

– Конечно, для всех, – улыбнулась Аника. – Только почему вы стесняетесь, что пришли сюда?

– Моя жена назвала бы это праздностью.

– И как зовут вашу жену?

– Пока еще никак. Я имел в виду… Если бы у меня была жена… – Семенов смутился и покраснел так сильно, что красными стали, казалось, даже его соломенные волосы.

– Все нормально, – успокоила его Аника. – У меня тоже нет мужа. Никогда не было. Ни мужа, ни детей.

– Правда? – Семенов недоверчиво вглядывался ей в глаза.

– Правда! – рассмеялась Аника. – Моя страсть – этот архив.

– Мне тоже нравится здесь. – Семенов снова начал заливаться краской. – Только я не занимаюсь реконструкцией родословных. Я… – он опустил голову, уставившись на свои пыльные ботинки. – Я сумасшедший.

– Вы сумасшедший? – растерялась Аника, решив, что ослышалась. Семенов кивнул, не поднимая глаз. Аника окинула его внимательным взглядом. – Вы не похожи на сумасшедшего.

– Я тоже думал, что не похож, но… – он нервно передернул плечами. – Меня лечили какое-то время в клинике.

– И какой была причина? Вы стали кидаться на людей или что?

– Я хотел написать книгу.

– Вас отправили в психушку, потому что вы хотели написать книгу?

– Когда не верят люди.

– Что?

– Таким должно было быть название. «Когда не верят люди»…

– Понятно. И… о чем вы хотели написать?

– Обо всем, – пожал плечами Семенов. – В колонии много слухов. Люди не верят, но мне кажется, что слухи не рождаются из пустоты. Должна быть какая-то причина. Я хотел объединить все эти слухи и рассказать о них… Вы слышали историю о том, что репродукционные центры только обещают сохранить будущему ребенку гены его родителей, а на самом деле большинство детей в нашей колонии имеют совершенно других биологических родителей? Поэтому у нас запрещен тест на ДНК… Это ведь так просто, но тест запрещен… Мы выращиваем клонов, не имея собственного потомства. Разве это не ужасно? А эти странные люди, заявляющие, что у них выпадают из памяти целые дни? Некоторые из них в эти периоды совершают очень страшные вещи. А что если ими кто-то управлял в тот момент? Что если нас могут взять под контроль в любой момент? Добавьте сюда телевидение. Кто-нибудь видел, каким стал мир в действительности? Что если мы давно не Первая колония? Что если все изменилось? Нам говорят, что женщины утратили способность выносить ребенка, поэтому мы развиваемся в пробирках. А что если в других колониях все не так? Что если над нами просто кто-то ставит эксперимент? Или же других колоний уже нет? Что если в мире остались только мы? Ведь телевидение можно фальсифицировать. Даже легенду о том, что некоторых людей переправляют к нам из других колоний через старую электростанцию, можно было придумать с умыслом, чтобы мы верили, что не одни.

* * *

Встреча с Семеновым оказалась последней каплей. Не то что бы он пугал или вызывал раздражение, но… Клоны не должны понимать, что они клоны. Это неправильно. И если подобное случается, значит, система дает сбой. Сначала один Семенов, потом десять Семеновых, сто, тысяча… И лечение не помогает. Их не могут убедить, что они неправы. Общество говорит, что они безумны, а они лишь смущенно хмурятся и пожимают плечами. Но на что способны такие люди?

Оставаясь на верхних ярусах, Аника наблюдала за Семеновым каждый раз, когда он приходил. А приходить он начал часто. Словно хотел что-то сказать. Словно нашел друга. Аника ругала себя, что не рассмеялась и не назвала его сумасшедшим, когда он рассказал ей о своих теориях. Теперь он думает, что у них есть общие взгляды. Это плохо. Так не должно быть. Ведь она здесь проездом – появится и исчезнет, а этот человек останется. Это его дом, его мир.

Но встреча с Семеновым помогла Анике выбрать тему для своего отчета – не реконструкция родословной Макса Вернона, нет, то, ради чего ее отправили сюда жители колоний. Есть ли у клонов свой внутренний мир, свое восприятие реальности? Если говорить сейчас о Семенове, то есть. Ни один ученый не станет осознанно внушать человеку все то, о чем говорит Семенов. Или же нет? Или же Семенов часть проекта? Или часть ее неудачи? Что если он появился, чтобы ввести ее в заблуждение? Ведь Макс Вернон предупреждал, что есть люди, которые не хотят, чтобы она сделала свой отчет. Поэтому торопиться нельзя.

Семенов приходил в архив через день, но Аника старалась держаться отстраненно, иногда просто наблюдала за ним с верхних ярусов. Нет, никаких спешных выводов. Тем более что есть чем пока заняться. Реконструкция родословной не такое уж просто занятие. В архиве, кажется, есть почти все данные, но большая их часть не систематизирована. Приходится искать все самостоятельно. И как же странно порой окунаться в эти россыпи прошлого, как волнительно!

* * *

Связь с Седьмой колонией состоялась спустя ровно месяц после того, как Аника поселилась в Первом секторе Города клонов. Связным был Луд Ваом. Аника поняла, что это он, сразу, как только увидела его старую машину. Был ранний вечер. По тротуарам шли люди, по дорогам катили машины. Луд Ваом свернул к обочине, остановился. Аника села к нему в машину.

– Привет, – сказала она, относясь к чернокожему гиганту как к давнему другу. – Как жена? Как дети?

Луд Ваом повернулся, наградив ее хмурым взглядом.

– Ты меня не помнишь, да? – догадалась Аника.

Луд Ваом поджал губы. Происходящее не нравилось ему. Он подчинялся, но не хотел заниматься этим, считая себя предателем. Аника не знала, что внушили ему на этот раз, кем он считал ее, но ей не нравился его взгляд. Если во время прошлой встречи Ваом считал себя просто случайным человеком, который помогает другому человеку сбежать от прогнившей системы, то сейчас она превратилась в его глазах в шпиона и, помогая ей, он предавал свой мир.

Аника вздрогнула, услышав, как заскрежетали шестерни коробки передач. Машина скрипнула резиной, срываясь с места. Казалось, вместе с шестернями и резиной можно услышать, как скрипят плотно сжатые зубы чернокожего гиганта. Он вез Анику за город, туда, где местное правительство не сможет проследить сигнал передатчика. Несколько раз Аника пыталась заговорить с ним, но это лишь еще больше раздражало ее гида. Поэтому Аника предпочла молчать. Краем глаза она смотрела на большие руки Ваома, которыми он сжимал старый вытертый руль. Мышцы были напряжены, на коже блестели крупные капли пота. Воображение Аники бешено рисовало безумные картины, как эти руки сжимают ее горло. Видения были такими яркими, что Аника невольно начала задыхаться. Прокуренный воздух в машине стал тяжелым. Аника попыталась опустить стекло со своей стороны, но привод был сломан.

– Ты бы не мог… – хотела Аника попросить Ваома опустить стекло со своей стороны, но, встретив его хмурый взгляд, прикусила язык.

В напряженном молчании они покинули Первый сектор, а затем и беспокойный, наполненный детскими голосами пригород. Кроны деревьев укрыли дорогу. Солнечные лучи почти не пробивались сквозь густую листву. Но дорога не могла разрезать остров бесконечно. Машина резко нырнула вниз, а затем, зарычав, начала взбираться на гору. Аника увидела голубой горизонт, где океан и небо слились в одну линию. Луд Ваом свернул с дороги. Камни загремели под колесами. Машина остановилась. Ваом вышел. Он не говорил с Аникой, но она решила, что будет лучше последовать за ним. Он открыл скрипучую крышку багажника и начал настраивать старый передатчик. Аника поморщилась, услышав вырвавшийся из динамика противный хрип. Белый снег на треснутом экране окрасился в розовый цвет.

«Ничего не получится, – занервничала Аника. – Я останусь здесь навсегда!» Паника усилилась, когда Луд Ваом ударил по передатчику огромной ладонью. Странно, но это не сломало передатчик, а, наоборот, помогло установить связь. На треснутом экране появилось изображение. Аника узнала кабинет главы колоний. В кадре был его стол, но Аника почему-то представляла сейчас старый кожаный диван, который должен был стоять прямо позади камеры. Но потом в кадре появился Макс Вернон, и мысли о диване отошли на второй план.

Скрестив на груди руки, Луд Ваом демонстративно отошел в сторону. Аника хотела смотреть на далекого Макса Вернона, но вместо этого смотрела на спину чернокожего гиганта, который, казалось, мог взорваться в любой момент.

– Все в порядке? – услышала она вопрос главы колоний.

– Я не знаю, – честно призналась Аника и тут же улыбнулась, встретившись с Верноном взглядом. – Мой проводник пугает меня.

– Он выполняет программу и ничего тебе не сделает, – мягко, но как-то до отвращения официально улыбнулся Вернон.

– Если бы ты был на моем месте, то воспринимал бы это совсем по-другому, – сказала Аника и сбивчиво попыталась рассказать о клонах, с которыми успела познакомиться. – То, что нам говорят ученые… Думаю, это ложь. У этих людей есть жизнь. Есть свое мнение и свои эмоции. Один из них увидел в происходящем теорию заговора. Его убедили, что он сходит с ума, но большая часть из того, что он говорит, имеет смысл.

– Очень хорошо, – Макс Вернон снова подарил ей профессиональную улыбку политика. – Я вижу, твоя работа не стоит на месте… Твоя официальная работа…

– Ах! – спохватилась Аника. – Ты хочешь узнать о родословной?

Еще одна профессиональная улыбка политика.

– Если честно, то я решила заняться этим в первую очередь. Остальное – это лишь случайные наблюдения.

– И как продвигается реконструкция?

– Со скрипом.

– Что-то не так с архивом?

– Нет, но пока я смогла найти следы своих предков и предков Зои Мейнард.

– Ты делаешь реконструкцию своей родословной?

– Я подумала, что если мы… Ну… – Аника смутилась своих мыслей и спешно ухватилась за другое оправдание, не связанное с ее мыслями о репродукции и старом диване в кабинете главы колоний. – Просто мне кажется, что я и Зои Мейнард – родственники.

– Вот как?

– Забавно, правда?

– Правда.

– Сейчас я пытаюсь определить точную степень нашего родства. Если мне это удастся, то реконструировать ее родословную будет несложно. Даже в Седьмой колонии известны мои предки с начала Возрождения.

– Очень хорошо, – на лице Вернона мелькнуло нетерпение.

– Твоих предков я тоже найду, – спешно пообещала Аника.

– Ты уж постарайся, – хмуро сказал Макс Вернон и прервал связь.

– Но… – Аника растерянно уставилась на заполнивший треснутый экран белый снег. Она хотела еще сказать так много. Хотела просто пообщаться с нормальным человеком. Хотела сказать, что соскучилась, может быть, немного пококетничать, а тут… Тут был лишь белый снег на треснутом экране.

Глава шестая

– Ты когда-нибудь в кого-нибудь влюблялась? – спросила Аника на следующий день уборщицу из архива Наташу Рупник.

– Влюблялась ли я? – женщина на мгновение задумалась, затем обнажила в улыбке крупные зубы и громко, надтреснуто рассмеялась.

В этом смехе не было смысла, но Аника почему-то подумала, что он, возможно, лучше всего характеризует то, что происходит между ней и главой колоний. Вернее, то, чего между ними не происходит.

«Пожалуй, лучшим будет уйти с головой в работу», – решила для себя Аника, однако не прошло и недели, как попыталась умерить свою обиду. «А что если наш разговор с главой колоний записывался? – думала она. – Что если он не хотел раскрывать нашу связь? Он ведь политик. Для него такие вещи могут быть смерти подобны…» Но потом Аника восстанавливала разговор в деталях и понимала, что выдает желаемое за действительное. Ведь если разговор действительно записывался, то почему Макс Вернон спокойно говорил о реконструкции родословных, которую тайно поручил Анике, и избегал разговора об их чувствах? «Или отсутствии чувств?» – грустно улыбалась Аника.

– У тебя когда-нибудь была девушка? – спросила она как-то Семенова, когда они спускались в грузовом лифте на нижние этажи старого архива.

– Девушка? – растерянно переспросил Семенов.

– Я говорю о человеке, к которому ты что-то чувствуешь, – пояснила Аника. – Это не мысли в голове, а что-то в груди. Что-то волнительное, трепещущее.

– Я сумасшедший, – пожал плечами Семенов. – Вряд ли у меня когда-нибудь будет девушка, испытывающая ко мне нечто подобное.

– Ну ты же не всегда был сумасшедшим.

– Некоторые считают, что всегда.

– Я, например, так не считаю. Знаешь, многие твои идеи… В них ведь есть смысл… – Аника улыбнулась, увидев болезненную растерянность на лице Семенова. – Только не подумай, что я издеваюсь над тобой, – спешно сказала она.

Семенов кивнул. Лифт остановился. Лампы в подвале включились, но разгорались медленно, лениво. Абсолютная тишина давила, раздражала.

– Ты обиделся на меня? – спросила Аника Семенова.

– Нет. Я думал, что из этого мог бы получиться хороший рассказ.

– Из нашего разговора?

– Из нашего спуска на лифте. Представь, что было бы, если бы он остановился и мы на несколько часов оказались заперты в нем?

– Если ты хочешь поговорить, не нужно придумывать, как мы оказываемся запертыми в лифте. Можно просто пригласить меня куда-нибудь поужинать.

– Это не то. Нет напряжения. К тому же я представил не нас. Я представил просто двух человек. Мужчина и женщина. Один из них слышит голоса. Другой напуган. Но когда лифт, наконец-то, починят, то голоса будут слышать они оба.

– То есть, они оба сойдут с ума?

– Голоса – это не безумие.

– Тогда что?

– Не знаю. Может быть, это будет голос архива? Шепот истории. Настоящей истории, подлинной. Запертые в лифте люди увидят, как строилось это здание, как создавался архив. Молодой архив. И это может стать центром мира. Сюда будут стекаться все факты. Запертые в лифте люди смогут сравнить то, что знают, с тем, что было в действительности. Это будет так, словно до этого они жили с повязкой на глазах, а сейчас смогли сорвать повязку, увидеть реальность. И когда двери лифта откроются… Эти люди будут уже другими. Совсем другими.

* * *

История не тронула Анику, но она запомнила ее, потому что нечто подобное происходило сейчас и с ней. С каждым днем, продолжая реконструкцию родословных, она узнавала что-то новое: о себе, о Максе Верноне и Зои Мейнард. Но было в этих знаниях и нечто большее, чем знание родословной. Мир, как говорил Семенов, действительно оживал, распускался перед глазами яркими бутонами. Совершенно другой мир, нежели тот, к которому привыкла Аника. И в этом мире, среди этих знаний, она чувствовала себя запертым в грузовом лифте героем рассказа Семенова. Только в качестве лифта выступал сейчас весь этот сектор, весь Город клонов, а возможно, и весь новый мир. Даже Седьмая колония, которую Аника всегда считала домом, стала представляться какой-то надуманной и ненастоящей, словно улыбка Макса Вернона – всего лишь политический фарс. Снова и снова Аника вспоминала рассказ Семенова и начинала завидовать его героям. Ведь в том запертом лифте они были вдвоем, здесь же, в этом архиве, секторе, городе, мире Аника была одна.

– Я хочу, чтобы меня забрали отсюда, – сказала она главе колоний, когда Луд Ваом вывез ее за город для второго сеанса связи. Тот самый Луд Ваом, о котором она знала уже так много, а он не помнил ее лица. Она знала о его детях, знала, как зовут его жену, знала, что он патриот и ненавидит себя, когда приходится предавать город, а он… Он обнулялся после каждой их встречи, потому что кому-то было так выгодно, удобно. Поэтому Аника и сказала Максу Вернону, что больше не может оставаться в Городе клонов.

– Ты закончила реконструкцию родословной? – спросил глава колоний.

– Не совсем…

– Тогда тебе придется остаться.

– Но ты не понимаешь… – Аника прикусила губу, чувствуя, что если сейчас не замолчит, то наговорит лишнего.

Наверное, понял это и Макс Вернон, потому что неожиданно назвал ей адрес, где она сможет найти свою подругу Лолу Бор.

– Прости, что не сделал этого в прошлый раз, – сказал он проникновенно мягко, почти влюбленно. – Но тогда просто не было времени… – он улыбнулся на редкость открыто, без тени политиканства. – В нашем обществе на многое не хватает времени… Или же приходится притворяться, что не хватает. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Надеюсь, ты ПОМНИШЬ, о чем я.

И связь снова прервалась.

* * *

Третий сектор Города клонов… Хотя Анике было проще воспринимать этот адрес, как один из островов Первой колонии. Когда ты внутри, все выглядит как-то иначе, нежели когда наблюдаешь за чьей-то жизнью снаружи. Снаружи все просто, и почти все проблемы можно решить, но внутри… Мелочи жизни имеют свой вес, свою тяжесть. И этих мелочей со временем становится больше. Они накапливаются…

Если бы Аника отправилась к своей бывшей подруге в свои первые дни жизни в Городе клонов, то сомнений в том, подойти или нет, не было бы, но сейчас… Сейчас она наблюдала за Лолой Бор и ее ребенком-мутантом со стороны и не знала, что делать. Аника понимала, что подруга уже не была той, которую она когда-то знала, и если сейчас подойти к ней, то придется начинать дружбу сначала, с нуля. И дружба эта будет проходить под давлением Города клонов, его законов и правил. Нужна ли ей такая дружба? К тому же как избавиться от мерзкого чувства, что Макс Вернон просто использовал Лолу Бор как метод стимулирования, заставляя Анику остаться и довести до конца свою работу. Он играл с ней, манипулировал… Но он не знал всего, что знает она. Она не верила, что реконструкция родословной может пустить политическую карьеру Вернона под откос, но что общество явно не обрадуется, узнав, кем были его предки, не сомневалась.

В первые годы Возрождения выживших было не так много, так что фиксировалось каждое имя, каждая специальность. Возможно, уцелей людей чуть больше, можно было бы ждать беспорядков, но так… Так можно было либо разбежаться и закончить то, что не смогли завершить мутировавшие паразиты, либо сплотиться и начать Возрождение… Начать строительство нового мира… Начать здесь, на островах Первой колонии…

Никогда прежде Аника не смотрела на Город клонов как на центр Возрождения, центр нового мира. Но именно здесь было ядро возрождавшейся цивилизации. И именно это место стало ее лифтом, где она застряла, но слышала, как сотни историй прорываются в сознание, пытаясь сообщить о чем-то своем, о чем-то личном и давно забытом, но не менее важном, чем реальность. И возможно, даже выбравшись отсюда, как и в истории Семенова, она уже не сможет перестать слышать эти голоса. Жизнь изменится, как изменилась жизнь подруги Лолы Бор и ее ребенка-мутанта. Жизнь, которая поставила на них крест в Седьмой колонии, но дала шанс здесь, в Городе клонов.

Какое-то время Аника еще наблюдала за бывшей подругой, затем развернулась и пошла прочь, надеясь, что общественный транспорт еще ходит и ей удастся вернуться в Первый сектор, домой. А утром на работу, в спасительную суету обязанностей и обещаний.

* * *

– Как продвигается рассказ? – спросила Аника, когда снова встретилась в архиве с Семеновым.

– Какой рассказ? – растерялся он.

– О паре, застрявшей в лифте.

– Ах, этот рассказ… – он помрачнел, нахмурился. – Думаю, что ничего не выйдет.

– Почему?

– Не знаю… Я же сумасшедший.

– А мне идея понравилась. Не сразу, но я тут подумала… В общем, лифт может быть абстракцией, верно? И голоса… Это просто знания… А два человека… Это ведь как мы с тобой в этом архиве…

– У меня была девушка, – неожиданно сказал Семенов.

– Что? – растерялась Аника.

– Ты спрашивала, испытывал ли я к кому-нибудь чувства? Да. Испытывал. До того как попал в сумасшедший дом. Была девушка, был ребенок. Но потом их забрали для трансплантации, и я… Я просто хотел понять, почему забрали именно их? Не соседей, не кого-то с соседней улицы. Конечно, это происходит довольно часто, но… мы ведь всегда думаем, что плохое может случиться с кем угодно, но только не с нами… В общем, я начал искать ответы, захотел понять… Конечно, если бы для трансплантации забрали меня, это было бы одно, но мать и ребенок… сразу… Наверное, я правда сумасшедший, если думаю обо всем этом.

– Ну почему же…

– Другие же не думают.

– Я знала человека, с которым мы встречались трижды, и каждый раз он не знал о том, кто я.

– Как это?

– Неважно, как это происходит. Важно, что я помню об этих встречах и знаю, что они реальны.

– А кто-то еще может подтвердить твою правоту?

– Причем тут это?

– Наверное, ни при чем, но если ты попытаешься что-то доказать…

* * *

– Я похожа на сумасшедшую? – спросила напрямую Аника свою единственную подругу в Городе клонов – Наташу Рупник.

– На сумасшедшую? – уборщица нахмурилась и окинула социолога внимательным взглядом.

Меньше всего Аника ожидала подобной серьезности. Она хотела лишь, чтобы Наташа просто рассмеялась, сверкнув лошадиными зубами, а тут…

– Ты что, действительно всерьез рассматриваешь возможность моего безумия? – растерянно спросила Аника.

– Тебе почти тридцать. Ни детей, ни мужа. На мой взгляд, каждый здоровый человек стремится создать семью, оставить что-то в этом мире после себя, а ты, когда я пригласила тебя в гости, сбежала, словно увидела не семью, а преисподнюю.

– Там, где я раньше жила, никогда не было так много детей.

– И где же ты жила? В сумасшедшем доме? – и снова вопрос прозвучал без намека на шутку.

Аника смотрела какое-то время уборщице в глаза, пытаясь собраться, решить, что говорить дальше. Где она жила раньше? В реальности – вот где. Но как сказать об этом? Как объяснить? Да и нужно ли объяснять?

– Ладно, просто забудь, – решила Аника.

Наташа пожала плечами, но продолжила смотреть на нее как на безумную. Аника развернулась, собираясь уйти.

– У тебя хоть подруги есть? – спросила уборщица.

– Конечно, есть, – сказала Аника.

– Я говорю о настоящих подругах. Из прошлого. О подругах, увидев детей которых ты бы не убегала как ошпаренная.

– Конечно, есть, – снова сказала Аника.

– И где они?

– Что?

– Почему они никогда не приходят к тебе? Почему я не видела их? Ни подруг, ни друзей. Никого. Ты одна.

Глава седьмая

Прямых автобусных рейсов в Третий сектор не было, хотя Аника уже привыкла добираться туда с пересадками. Лола Бор не помнила свою прежнюю жизнь в Седьмой колонии, зато сейчас она была самым реальным из всего, что окружало Анику в этом мире. Конечно, было непросто становиться другом во второй раз, но Аника убеждала себя, что если у нее получилось это однажды, то должно получиться и сейчас. Тем более что, как бы сильно ни промыли Лоле Бор мозги, где-то в глубине она должна была остаться прежней. И еще Аника верила, что где-то в глубине Лола должна помнить, кто помог появиться на свет ее ребенку. Кто рискнул ради нее всем… Пусть это было и в прошлой жизни. Для Лолы в прошлой.

– Не верю, что ты не помнишь меня, – сказала Аника после того, как Лола Бор пригрозила обратиться в службу охраны, устав от назойливых преследований незнакомой ей женщины. – Посмотри на своего ребенка. Посмотри на мои руки. Вспомни, кто держал твою дочь, когда она появилась на свет. Вспомни, кто помогал тебе.

– Моя дочь появилась на свет в центре клонирования, – уверенно сказала Лола.

– Твоя дочь родилась в Седьмой колонии естественным путем. Не было никакого клонирования.

– Ты спятила. Не знаю, кто ты, но знаю, что спятила. – Лола Бор спешно пошла прочь, почти побежала, но Аника уже не могла остановиться. Она шла следом за бывшей подругой и говорила, говорила, говорила… И так пока Лола не привела Анику прямо в участок службы охраны сектора.

* * *

Из камеры предварительного задержания Анику забрал Семенов. Охрана провожала их сочувственным взглядом – Семенов упростил объяснения, сказав, что был вместе с Аникой пациентом в психиатрической клинике.

– Ее вылечили, но иногда… на нас находит, – сказал Семенов и смущенно опустил голову.

– Как ты узнал, где я? – спросила Аника, когда участок службы охраны остался далеко за спиной.

– Ты сказала им, где работаешь. Они позвонили. Потом ко мне подошла Наташа Рупник и сказала, что я должен забрать тебя, потому что у тебя что-то не так с головой.

– С моей головой все так… – обиделась на уборщицу Аника, хотя на ее месте, наверное, поступила бы так же.

– Если с тобой все в порядке, тогда почему ты преследовала ту женщину с ребенком-мутантом? – спросил Семенов. – Ты напугала ее. Да и все те вещи, что ты говорила ей…

– Все эти вещи были правдой.

– Она родила ребенка без помощи центра клонирования?

– А ты думаешь, в центре клонирования стали бы выращивать уродца?

– Я не знаю… – Семенов помрачнел.

Какое-то время они молчали. Аника переживала из-за предательства подруги. Но было ли это предательством? Лола Бор получила здесь ту жизнь, которой не могла получить в Седьмой колонии. У нее был ребенок, был дом и были свои права. Права клона, но это уже что-то. Так на кой черт, спрашивается, ей было вспоминать тот мир, где у нее не было ничего?

– Ладно, – сказала, наконец, Аника новому другу. – Забудь все, что я тебе тут только что наговорила.

– Не знаю, получится ли…

– Да ладно! – она заставляла себя быть беспечной. – Не можешь забыть, тогда просто притворись, что забыл. Я видела, как ты притворялся, когда забирал меня из участка…

– Я не притворялся.

– Что?

– Наташа сказала, что ты определенно где-то лечилась прежде, поэтому переехала сюда, надеясь начать все заново. Я лишь немного изменил место действия.

– Так ты действительно думаешь, что я чокнутая?

– Ну я же чокнутый.

– Ты не чокнутый.

– Значит, и ты не чокнутая, – Семенов осторожно улыбнулся.

– Нет, ты не понимаешь… Большинство тех вещей, о которых ты говоришь… Это не вымысел больного сознания… В этом есть смысл… – Аника замолчала, не зная, как сказать в нескольких словах о том, каков в действительности мир. – Когда я закончу свои исследования, то все изменится, – пообещала Аника, понимая, что это совсем не то, но ничего другого в голову ей не приходило. – И твоя семья… Все люди, которых когда-либо забирали для трансплантации… Этого больше не будет.

– Так у тебя тоже кого-то забрали?

– Нет… – Аника понимала, что сейчас нужно либо замолчать и прервать отношения с Семеновым, либо рассказать ему все как есть. Но если замолчать, то она останется совсем одна в этом городе. А Семенов… Что изменится, если открыть ему истину? Этот мир невозможно изменить изнутри. – У меня не могли забрать родных, – решилась Аника. – Ни родственников, ни меня. Потому что я никогда не жила в этом городе. Потому что я никогда не была клоном.

* * *

Семенов слушал внимательно и терпеливо. Он не соглашался и не возражал Анике. Лишь как-то отрешенно кивал, когда она рассказывала о реконструкции родословных для главы колоний. Аника отметила, что ему нравится слушать о жизни первых поколений после начала Возрождения и совершенно не нравится слушать, как и почему Аника попала в Город клонов. Особенно то, что происходило между ней и Максом Верноном на старом кожаном диване. Беда была в том, что Анике самой хотелось кому-нибудь рассказать об этом.

– Я знаю, что подобная функция не заложена в вас генетически, – сказала она, пытаясь извиниться и выклянчить разрешение продолжить свой рассказ. – Клоны не способны на это, но это естественно для обычных людей. Естественно сейчас и было естественным до начала Возрождения.

Упоминание о Возрождении заставило Семенова смягчиться.

– Скоро я должна буду встретиться с клоном, который устроит мне связь с главой колоний и передаст ему реконструкции родословных, – сказала Аника, надеясь, что упоминание о встрече окончательно развеет сомнения Семенова относительно ее слов. Семенов остался хмур. – Ты можешь пойти со мной, – сказала она. – Увидишь все своими глазами. Только не жди, что это будет приятный разговор. Вернон ждет, что я найду его породистых предков, но, согласно архиву, самое большое отношение к политике после начала Возрождения имеет род Крейчи – мой род. А так как конкурент Вернона Зоя Мейнард моя родственница, то…

– Если все то, о чем ты говоришь, правда, тогда почему, пользуясь архивом, я могу проследить свою собственную родословную? – спросил Семенов.

– Не свою. Своего оригинала. Здесь есть родословные лишь оригиналов – тех, кто были вашим началом. Потом ваша система учета начала строить семьи согласно новому формату, убедив вас в необходимости центров клонирования.

– А моя семья? Их органы правда помогли спасти чьи-то жизни?

– Мне жаль.

– Почему?

– Потому что ты не понимаешь, стремление к самопожертвованию заложено у вас с рождения, но это ненормально. В нормальном мире… В моем мире ценность жизни возведена в абсолют. У нас люди умирают естественной смертью. Мы не можем причинить друг другу вред, не то что забрать чью-то жизнь. Но нас мало. Очень мало. Поэтому и появились клоны. Сначала нам говорили, что вы лишь биологические мешки с запасными внутренностями, но… Может быть, вначале так оно и было, но сейчас, мне кажется, ситуация изменилась. Вы живые. Это не набор взглядов на жизнь и убеждений. Вы разные. Вы личности. И мы больше не можем, не имеем права забирать ваши жизни. Об этом будет мой доклад, когда я вернусь. Именно к этому я буду готовиться, как только передам Вернону реконструкции родословных.

* * *

Луд Ваом встретил их на излете воскресного дня. Рядом с ним Семенов казался совсем каким-то щуплым и узкоплечим. Пока они ждали связного, Семенов – Аника была уверена в этом – надеялся, что его новая знакомая окажется просто очередной сумасшедшей, но когда появился чернокожий гигант… Наверное, именно поэтому и съежился Семенов – сейчас он был крошечным и сжавшимся не только физически, но и эмоционально.

– Садись назад, – сказал ему Луд Ваом, хотя Аника ждала от связного возражений.

Ждал их, кажется, и Семенов, потому что засомневался, замялся, словно собирался развернуться и убежать. Заметил это и чернокожий гигант, вопросительно уставившись на Анику. Она подумала, что Семенов должен решить все сам, села в машину и стала ждать. Семенов не сбежал.

Спустя четверть часа они покинули Первый сектор. Молчание нервировало и успокаивало одновременно, ведь все равно было не о чем говорить. Лишь надрывно гудел старый двигатель да время от времени хрустели шестерни коробки передач. Несколько раз Аника оборачивалась, но Семенов смотрел куда-то за окно, не замечая ее взгляда. Верил ли он? Был ли открыт для перемен? Или же думал, что это продолжение какого-то странного розыгрыша? А может быть, он считает, что все происходящее вообще плод его воображения? Ведь если долго говорить человеку, что он сумасшедший, то рано или поздно человек поверит в свое безумие. «Посмотрим, что он скажет, когда увидит своими глазами главу колоний», – подумала Аника. Правда, разговор предстоял не из приятных.

Крошечный чемодан с реконструкцией родословных лежал у нее на коленях, но это было совсем не то, что ожидал получить Макс Вернон. Его родовая линия терялась, вспыхивала и снова гасла. Все было смазано. Даже начало Возрождения. Ближайший родственник Вернона появился со своей семьей лишь на третьем поколении. Где они жили прежде, никто не знал. Глава семейства заявил, что долгое время считал себя и свою жену единственными выжившими на планете людьми. У них было четверо детей и девять внуков. Самая старшая внучка ждала ребенка. О мутациях и генетических отклонениях не сообщалось, но, судя по всему, репродукция в этой семье осуществлялась своими силами. Может быть, отцом всех детей, внуков и правнука был глава семейства, может быть, братья и сестры собирались в пары – истина канула в небытие, но… Но это было совсем не то, что ожидал узнать о себе Макс Вернон.

* * *

Загородная дорога выглядела одинокой и заброшенной. Она вела в тупик, и здесь не ходили автобусы. Лишь несколько перевалов да ряд неуклюжих лиственных деревьев. Передатчик в багажнике машины был новым – совсем не тот, который видела в прошлые разы Аника, с треснутым экраном. Семенов молча наблюдал, как чернокожий гигант настраивает связь. Снежная рябь сменилась картинкой кабинета, но на этот раз в кадре был не стол, а старый кожаный диван. Аника подумала, что Вернон, скорее всего, сделал это с умыслом, но сейчас она была благодарна ему за это, потому что диван был знаком не только ей. Она рассказала о нем Семенову. Сейчас он смотрел на диван и хмурился сильнее. Оставалось лишь появиться в кадре главе колоний. Молодой, сдержанный и, как всегда, вычурный. Он сел на диван, закинув ногу на ногу. Тонкие губы дрогнули в улыбке, затем взгляд зацепился за Семенова, и губы тут же плотно сжались.

– Это кто? – спросил неожиданно жестко Вернон.

– Друг, – сказала Аника.

– Друг?

– Лола Бор едва не отправила меня в сумасшедший дом, а Семенов забрал меня из участка, – Аника растерянно улыбнулась, только сейчас поняв, что, вероятно, перешла какую-то границу или почти перешла.

Вернон молчал, переводя взгляд с Аники на Семенова и обратно. Пауза затянулась. Неожиданно Семенов шагнул вперед и представился, назвав свой статус и положение в обществе. Статус сумасшедшего прозвучал как-то неестественно официально, словно это была не болезнь, а какая-то специальность, на которую нужно сначала выучиться. Макс Вернон кивнул и машинально – вероятно, включилась выработанная политическая лояльность – представился в ответ.

– Глава колоний? – переспросил Семенов. – Всех колоний? Я имею в виду… – он обернулся и растерянно уставился на Анику, затем снова на Макса Вернона. – Первая колония действительно стала Городом клонов? – спросил он.

Вернон осторожно кивнул. Аника подумала, что он взволнован, потому что их разговор может услышать Луд Ваом. Или же нет? Или же это был ее собственный страх? В конце концов, кем был Луд Ваом для Макса Вернона? Всего лишь далеким связным, которому стирают воспоминания каждый раз после сеанса связи. Пока ты не увидишь этого человека, пока не окунешься в эту жизнь, ты не поймешь всей глубины. Это будет все равно, что смотреть на утопающего и давать ему советы, которые он уже не слышит. Он в панике. Ему нужна рука помощи, борт лодки, спасательный круг, но не совет… не совет…

– Как продвигается работа над родословной? – услышала Аника голос Макса Вернона. Этот политически корректный голос, который подразумевает совсем другое, нежели озвучивает. Вернон знал, что отчет должен быть готов. Он ждал, что Аника передаст реконструкции через связного. Но он не спрашивал об этом напрямую.

– Я закончила реконструкции, – сказала Аника, жалея, что не владеет политической гибкостью, как ее любовник… Да, именно любовник… Все эти истории, отчеты… Весь этот мир клонов, казавшийся со стороны еще более невинным, чем мир колоний… Все это заставляло как-то по-новому, трезво смотреть на свои восприятия. И восприятия эти, казалось, не могут принадлежать настоящему. Разве что далекому прошлому, еще до начала Возрождения. Вот тогда это было нормой. А здесь… – Не думаю, что тебе понравится результат родословных, – сказала Аника, ловя себя на том, что думает о кожаном диване, о главе колоний… Сколько прошло времени с того дня? Близость перестала казаться чем-то зазорным. «Просто удовольствие», – так, кажется, говорил тогда Макс Вернон. – Не знаю, поможет тебе это или нет, – сказала Аника, глядя любовнику в глаза, – но если верить архиву, то настоящих политиков почти не осталось на начало Возрождения. Прямая линия прослеживается лишь у моего рода. Мейнарды наши родственники, но… это очень далекая ветвь. Ее предки почти такие же никчемные, как и твои. И я подумала… Если мы с тобой… вместе… А во мне течет кровь настоящего политика… Может быть, это тебе поможет? – Аника смотрела на Вернона, но он думал о чем-то другом, далеком.

– Ты сказала… – начал он спокойно, сдержанно, – ты сказала, что род Зои Мейнард был таким же… никчемным, как и мой? – в глазах главы колоний горел огонь.

– Фактически в первые три поколения начала Возрождения твой род жил отдельно. Они думали, что все люди умерли, поэтому… кровосмешение было естественным… Они боролись за выживание… – Аника замолчала. Тишина показалась ей зловещей, жуткой.

– Этот отчет у тебя с собой? – хмуро спросил Вернон.

Аника кивнула.

– Хорошо… – глава колоний думал о чем-то пару долгих мгновений. – Передай отчет связному… – губы Вернона дрогнули. – Вот только… – он пытался соблюдать политическую корректность. – На кой черт ты притащила сюда своего психа?

– Я… – Аника растерянно попятилась от экрана. – Он мой друг… – сказала она. – Единственный друг.

Вернон молчал, и Аника пыталась понять, что стало причиной его недавней вспышки гнева: ревность или тревога, что в истории появился лишний свидетель? Все говорило в пользу второго, но Аника хотела верить в первое. Хотя ревновать к клону было крайне сложно. Фактически он ведь не был мужчиной. Уж точно не мог уложить на старый диван ни одну женщину. Никто из клонов не мог. Может быть, женщины их и могли жить с настоящими мужчинами, по крайней мере, могли притвориться, но вот мужчины… Аника еще думала, как сказать обо всем этом своему любовнику, когда связь прервалась. «Он бросил меня, – подумала как-то растерянно Аника. – Бросил здесь, одну, среди клонов. Он предал меня».

Глава восьмая

Реконструкция родословной была закончена, но Аника продолжала копаться в архиве. Прошлое увлекало ее, притягивало. Жизнь, которая была в этом мире до начала Возрождения. Настоящая жизнь, а не эти колонии с комитетом планирования семьи, не Город клонов с центрами репродукции… Все это время Семенов был где-то рядом – не путался под ногами, но исправно посещал архив, утопая в его данных. О связи с главой колоний на холмах, откуда была видна нить горизонта, где сливались океан и небо, он не вспоминал. Лишь однажды, почти две недели спустя, попросил Анику показать ему реконструкцию ее родословной. Аника не смогла отказать.

Они проследили судьбу рода Крейчи вплоть до дня, когда уцелевшее человечество оставило Первую колонию. Здесь Аника сделала паузу, но Семенов попросил продолжать, словно он все еще сомневался в том, какой была в действительности реальность. Аника обиделась, оставила его наедине со своей реконструкцией.

– Я видел того чернокожего гиганта, – сказал Семенов, когда Аника хотела уже уйти.

– Видел? Где? – спросила она, застыв в дверном проеме.

– Мне кажется, он следит за мной.

– Мне кажется, у тебя просто богатое воображение, – сказала Аника.

Она не оборачивалась, стоя к своему странному другу спиной. Да и к другу ли? Просто никого другого не было рядом. Просто Семенов оказался единственным, кто мог заполнить пустоту этого мира. У других, взять к примеру Наташу Рупник, на это просто не было времени. А кто-то, как Лола Бор, необратимо изменился. Аника подумала, что она и сама, наверное, изменилась, и, когда настанет время возвращаться в реальность, будет сложно войти в привычный ритм жизни. Да и какой будет жизнь? Кто будет занимать кабинет главы колоний? Кто будет сидеть на его старом кожаном диване?

Аника вспомнила последний разговор с Верноном. Сможет ли он простить ее за то, что она стала причиной краха его политической карьеры? Сможет ли понять, что ее вины здесь нет? Ведь она просто делала то, о чем он сам попросил. Аника подумала, что, возможно, имело смысл умолчать о некоторых деталях его рода. В конце концов, он не был для нее посторонним человеком. Почему нельзя было просто немного помочь? Для этого не нужно врать, достаточно просто сказать, что не смогла найти детали. И все… Аника обернулась и посмотрела на Семенова.

– Думаешь, мне нужно было сделать то, что хотел Вернон? – спросила она.

– А что он хотел? – растерянно спросил Семенов.

– Он хотел остаться главой колоний на второй срок.

– А разве так можно?

– Я не знаю, – Аника задумалась.

Она еще смотрела на Семенова, но уже видела, как Макс Вернон размышляет о ее поступке, взвешивает его правильность и прощает. Аника хотела, чтобы он простил ее. Хотела, чтобы, покинув Город клонов, ей было к кому вернуться. Тем более что ей было плевать, кем будет Вернон – главой колоний или кем-то другим. Он интересовал ее как мужчина, как лучший кандидат для репродукции. Думая об этом, Аника почему-то вспомнила Наташу Рупник, ее семью, дом. Нет, ее жизнь с Верноном будет другой. Большой дом, чистые дети. Тишина, покой.

– Знаешь, что я думаю о Верноне, – сказала Аника Семенову. – Он использовал меня. Уложил на тот старый диван и думал, что после этого я все сделаю ради него. Он надеялся, что я воссоздам реконструкцию его родословной так, как это будет выгодно для него, а когда понял, что этого не произойдет, взбесился… – Аника замолчала, но волнения не было. Где-то глубоко в душе она всегда знала это, лишь хотела убедить себя в обратном.

* * *

Если бы Семенов не был клоном, то Аника, возможно, закрутила бы с ним роман. Не ради того, чтобы насолить Вернону, нет, ему было плевать – она уже поняла это. Закрутить роман Аника хотела ради себя – один корабль шел ко дну, и нужно было срочно перебраться в спасательную шлюпку. После можно будет снова с головой уйти в работу… Но Семенов был клоном, был просто другом, а друзья сейчас были нужны Анике меньше всего. Да и странным был Семенов, непостоянным. Иногда он исчезал на несколько дней, а потом появлялся в архиве и вел себя так, словно отлучился всего на пару часов. И еще Анику раздражала его паранойя. Особенно когда он пытался убедить ее, что за ним следит Луд Ваом.

– Он не может следить за тобой, – говорила Аника. – Каждый раз после того, как он встречается со мной, ему стирают память. Он не знает меня, не знает тебя. На кой черт ему следить за нами?!

– Не за нами, а за мной, – настырно говорил Семенов, и Аника начинала думать, что он действительно немного помешался после того, как узнал правду.

Потом Семенов уходил. Несколько раз Аника наблюдала за ним из окна, втайне надеясь, что увидит чернокожего гиганта, который идет за ее странным другом. Но никто не следил за Семеновым. Да и какой смысл был в этой слежке?

Каждое утро Аника смотрела местные новости, где освещалась жизнь других колоний, но цензура работала настолько исправно и качественно, что, зная правду, Аника начинала верить в то, что показывают в новостях. Оставалось лишь найти мужчину и отправиться с ним в центр клонирования, чтобы получить ребенка. К подобным мыслям Аника относилась как к шутке, но шутка всегда вызывала какой-то подсознательный гнев и нетерпение. Ждать дня, когда можно будет вернуться в Седьмую колонию, становилось все сложнее и сложнее.

– А что если тебя оставят здесь? – спросил как-то раз Семенов. – Ты ведь не знаешь, как глава колоний поступил с твоими отчетами. Если они имеют такой вес для его карьеры, то он может просто выкинуть их, а от тебя избавиться, как от единственного свидетеля.

– Так в нашем мире не поступают, – сказала Аника.

– То, чем вы занимались у него в кабинете, тоже необычно для вашего мира, но это было.

– Это другое. Это было просто удовольствие. А фальсифицировать отчет, оставить меня здесь… Черт возьми, Семенов, сколько раз объяснять тебе, что в моем мире человеческая жизнь возведена в абсолют?

– Я и не говорю, что кто-то покушается на твою жизнь. Тебя просто оставят здесь.

– И как ты себе это представляешь? Половина мира знает, кто я и где сейчас нахожусь. Здесь – и то уже есть люди, которые знают правду.

– Вот поэтому я и говорю, что за мной следят…

– Никто за тобой не следит!

Три дня спустя Семенов пропал, а еще два дня спустя Наташа Рупник начала говорить, что его органы потребовались для трансплантации и он стал частью программы помощи соседним колониям.

– Подумать только! – говорила она. – Бесполезный псих, а спас кому-то жизнь. – И врожденный инстинкт к самопожертвованию заставлял ее по-настоящему завидовать. – Интересно, безумие передается через донорские органы? – вредничала она.

* * *

Аника не знала, как обстоит дело с безумием и донорскими органами, но в том, что паранойя Семенова возродилась после смерти в ней, сомнений не было. От Семенова избавились как от нежелательного свидетеля. Да, Семенов был всего лишь клоном, но… что будет дальше? Ее действительно оставят в Городе клонов или же тоже распотрошат на органы, как Семенова?

Вечерами, когда на город опускались сумерки, Аника выглядывала из окна, но улица была пустынна. Никто не следил за ней. «А может быть, – с надеждой думала она, – произошедшее с Семеновым – случайность?» Аника понимала, что подобных случайностей не бывает, просто хотела верить. Она убедила себя, что смерть Семенова не имеет никакого значения, наоборот – где-то в реальном мире одной из колоний жил человек, которому органы его клона спасли жизнь. Вероятно, когда она выберется отсюда, то сможет найти этого человека. Настоящего человека, а не жалкую копию, подделку. Так Аника убеждала себя, пока не наступил очередной день связи – последний день, потом будет заключительный месяц работы в Городе клонов и долгожданное возвращение домой. И плевать, кто будет в тот момент у власти. Главное, что колонии останутся там, где были до этого. Главное, что еще будет стоять дом, куда она сможет вернуться.

Аника увидела знакомую машину и помахала рукой связному, хотя и знала, что он не отреагирует на это приветствие. Луд Ваом был по обыкновению хмур и молчалив. Аника села в машину. Чернокожий гигант курил, но Аника уже привыкла к этому едкому синему дыму, начинавшему ассоциироваться у нее со своим домом, с приближением момента, когда настанет время вернуться. Они покинут Первый сектор, покинут Город клонов…

Машина миновала пригород, выскочила на безлюдное пыльное шоссе и лихо устремилась в горы.

– Ого! – растерялась Аника. – Мы куда-то опаздываем? – она посмотрела на связного.

Луд Ваом молчал. Его полные губы были плотно сжаты. На одном из холмов он свернул с дороги. Машина остановилась так резко, что Аника едва не ударилась лицом о приборную панель.

– Какого черта? – прикрикнула она на связного, но он уже вылез из машины.

– Выходи, – хмуро велел он Анике, открыв ей дверку.

Никогда прежде она не видела оружия в человеческих руках. На картинках, в музеях, в телевизионных программах, но не так, не нацеленным в лицо.

– Выходи, я сказал! – прикрикнул на нее чернокожий гигант.

Руки у него дрожали, по лицу катились крупные капли пота.

– Почему? – спросила Аника, не веря в возможность, что кто-то, пусть даже руками клона, мог забрать у человека жизнь. Только не у человека. Только не другой человек. – Ты не можешь причинить мне вред, – сказала чернокожему гиганту Аника. – Ты – клон, я – человек. Ты не имеешь права. Ты создан, чтобы жертвовать собой ради таких, как я. Ты… – она выбралась из машины.

Луд Ваом поднял револьвер, нацелившись Анике в грудь. Что-то в его голове боролось, сопротивлялось. Крупные капли пота, скатываясь по высокому лбу, попадали в глаза. Руки тряслись.

– Нет, ты не можешь, – сказала Аника и попятилась. – Ты – клон. Ты не можешь… – она увидела, как напряглась его рука, готовая нажать на курок. – Я знаю твою жену, – сказала Аника. – Ее зовут Эрдэнэ. У вас двое детей. Один появился в Третьем секторе, второй уже здесь. Ты не помнишь, но ты сам рассказал мне об этом.

Луд Ваом замер. Аника понимала, что пока говорит, он не выстрелит в нее, но говорить больше было не о чем. Если только рассказать о том, как устроен мир на самом деле. Но будет ли ему интересна эта история? Ведь он всего лишь клон, собирающийся забрать жизнь человека.

– Тебе кто-то велел это сделать, да? – спросила Аника, чувствуя, как в груди закипает гнев. – Кто-то хотел, чтобы я умерла? Отвечай! – взвизгнула она, и чернокожий гигант невольно вздрогнул, нажав на курок.

Барабан был пуст. Луд Ваом еще трижды нажал на курок, прежде чем вспомнил, что патроны, которые капитан на пристани передал ему вместе с револьвером, лежат в правом кармане его брюк. Но первый шаг был сделан. Он перешел грань. Он готов был забрать у человека жизнь. Но человек все еще был жив.

Трясущейся рукой Луд Ваом достал из кармана пригоршню патронов, но не смог удержать их на ладони. Блестящие в лучах заходящего солнца, они упали к его ногам, звякнули, ударившись о камни. Сейчас Луд Ваом был похож на безумца, хотя Анике казалось, что весь мир сошел с ума. Даже эти рассыпанные по земле патроны стали частью безумия. Словно слепец, лишившийся своего подаяния, Луд Ваом упал на колени и шарил ладонями по земле. Казалось, что сейчас он ничего не видит, ничего не слышит.

Аника развернулась и побежала прочь.

* * *

Когда Луд Ваом поднялся на ноги, его жертва уже превратилась в далекую, смазанную точку. В налитых кровью глазах не было ненависти, только тупое следование прописанным программам. Луд Ваом забрался в машину. Аника слышала, как заревел старый мотор, заскрипела резина. Машина неслась к ней, неся смерть. Пот заливал преследователю глаза. Луд Ваом шумно дышал и старался быстро моргать. Дорога то раздваивалась, то сжималась, заставляя его вилять из стороны в сторону. Что-то было не так, что-то неправильно – чернокожий гигант чувствовал, но не мог понять. Поэтому оставалось лишь давить на газ.

Аника сдалась, остановилась. Обернувшись, она смотрела, как стальной монстр мчится к ней, неся смерть. Окончательно утратив связь с реальностью, Луд Ваом жал на газ. Дорога снова сжалась, не осталось ничего, кроме крошечной полоски света. И неожиданно в этой полоске он увидел женщину. Аника замерла, закрыла глаза. Заскрипели тормоза. Луд Ваом крутанул руль, избегая столкновения. Машина вылетела с дороги и, кувыркаясь, покатилась вниз по каменному склону. Какое-то время Аника смотрела на груду искореженного железа внизу между камней, затем начала спускаться. Страха не было. Если бы Луд Ваом хотел убить ее, то он бы не свернул. А если он свернул, значит, теперь она обязана помочь ему. Пусть он и клон.

Стекла были разбиты. Аника не знала, сколько раз машина перевернулась через крышу, но сейчас она стояла на колесах. Луд Ваом сидел за рулем. Голова его была разбита. Раны было не видно, но откуда-то сверху текла густая кровь, больше походившая на странную черную слизь. Глаза Ваома были открыты, зубы плотно сжаты – белые и крепкие, они пострадали во время аварии, и теперь Аника видела лишь сколотые, уродливые пеньки. Заметив Анику, Ваом повернул голову и долго смотрел на нее, словно пытаясь вспомнить.

– Чем… Чем я могу помочь тебе? – спросила она, не зная, что делать.

Губы чернокожего гиганта, порезанные колотыми зубами, дрогнули в благодарной улыбке. Это был лишь импульс, даже не тень улыбки. Затем Ваом моргнул, открыл дверку и вышел из машины. Аника попятилась. Гигант сделал несколько шагов, упал на колени, замер на мгновение и повалился лицом вниз в пучок пробившейся между острых камней травы. Какое-то время Аника смотрела на несостоявшегося убийцу, затем осторожно подошла к нему и проверила пульс. Чернокожий гигант был жив.

Глава девятая

Они выбрались из ущелья вместе – убийца и жертва, клон и человек, копия и оригинал. Хотя нет, у Аники никогда не было копии. Ни у кого из ее рода не было. Они отказались от программы клонирования, сочтя ее неэтичной и жестокой.

– Почему? – спросил Луд Ваом, когда они еще были в ущелье.

– А почему после того, как вымерли почти все коровы, мы не стали клонировать их целиком? Зачем убивать животное, если можно создать отдельно его органы, кости, мясо?

– Так твой род хотел, чтобы вместо клонов создавали только их внутренности?

– Мой род не хотел, чтобы люди убивали живых людей. Конечно, ученые уверяют нас, что вы, клоны, не имеете своего сознания, но… Не знаю, как это было вначале, но сейчас вы стали такими же, как мы. Может быть, даже лучше, потому что ни один из нас не станет жертвовать собой, чтобы спасти незнакомого человека. Ну, в здравом уме не станет. А у вас самопожертвование в крови. В доме, где я жила, был сосед. У него забрали жену. Они остались с дочерью вдвоем, но вместо того, чтобы отчаяться, гордятся тем, что смогли принести пользу.

– Возможно, если бы они знали о том, как устроен на самом деле мир, то их радость стала меньше, – хмуро подметил Луд Ваом.

Аника не возражала. Наоборот, последнее время она вообще стала думать, что человечеству не стоит знать всю изнанку жизни.

– Тайны есть всегда, – сказала она чернокожему гиганту. – Думаю, это часть нашей истории. Истории людей, истории клонов. Мы создаем тайны, и мы разгадываем тайны. У нас пытливый ум. И если тайны не будет, то мы придумаем ее для себя.

– Мы? – разбитые губы Луда Ваома растянулись в улыбке. – Насколько я понимаю, мы, клоны, не можем ничего выдумать. А если и выдумаем, то нам сотрут об этом воспоминания. Так ты сказала, верно?

– Верно, но…

– И сколько раз стирали воспоминания мне?

– Как минимум четыре.

– Вот видишь…

– Но ты же не убил меня. Мог убить, но не убил. Понимаешь? Тебя запрограммировали забрать мою жизнь, но ты отказался. Ты стал сильнее программы.

– Может быть, это был просто попавший в глаза пот?

– Нет.

– Откуда такая уверенность?

– Я знала клона, который почти разгадал тайну вашего города. Ты видел его, но, наверное, тебе стерли об этом воспоминания.

– Почему же ему не стерли воспоминания?

– Думаю, у них это не получилось.

– И что, они просто отпустили его? Позволили ходить и рассказывать всем о том, какова жизнь в реальности?

– Они назвали его сумасшедшим, убедили его самого в этом… – Аника увидела, как губы нового друга снова растягиваются в улыбке. – Когда мы с ним встретились, он все понял. Думаю, понял раньше, чем я рассказала ему. И неважно, что его объявили сумасшедшим. Он жил среди вас. Был одним из вас. И он знал.

– И где же он сейчас?

– Его забрали на органы, но… – Аника вздрогнула, услышав надтреснутый смех Луда Ваома.

– Ты во всем пытаешься увидеть положительные стороны? – спросил он смеясь. – Знаешь, сейчас мне кажется, что ты всего лишь очередная программа, настраивающая меня на лучшее. Говоришь, что мне стерли воспоминания о тебе, и тут же убеждаешь, что в этом нет ничего страшного. Дети, которых мы растим с женой, не имеют к нам никакого отношения, и в центре клонирования нам просто передали на воспитание запасной набор органов для кого-то из реального мира – по твоим словам, это тоже можно пережить. Даже в том, что я хотел убить тебя, ты находишь позитив… Знаешь, что, я думаю, ты должна была сделать после случившегося на дороге? Спуститься в ущелье, поднять камень и прикончить меня, как бешеного пса, а не накладывать повязки на мою голову и говорить, что все будет хорошо… Просто убить меня… Потому что так надо… Иногда это необходимость… Как ампутация. Гангрена уже началась, и можно либо потерять руку, либо жизнь. Что выбираешь ты?

– Пенициллин.

– Что?

– Это антибиотик, который использовали много лет назад. До начала Возрождения.

– Да, до начала Возрождения вообще все было не так, – согласился Луд Ваом и тут же помрачнел. – Для твоего рода все было не так. У меня-то, выходит, что не было даже родителей. Только оригинал, считающий меня запасным набором органов. Меня, мою жену, моих детей… Хотя они и не мои дети вовсе… Но я все равно люблю их… Что мне теперь делать, Аника Крейчи?

– А что ты делал раньше?

– Я не знаю. После разговора с тобой мне кажется, что все мои воспоминания могут оказаться вымыслом.

– Тогда не вспоминай – чувствуй.

– Чувствовать? Я чувствовал, что должен убить тебя.

– Ты думал, что хочешь убить меня.

– По-моему, это одно и то же.

– А по-моему, нет. – Аника вспомнила главу колоний, вспомнила его кабинет, старый диван. – Знаешь, у нас за репродукцию отвечает специальный комитет. Женщины могут сами зачать и выносить ребенка. Это естественно. Так было до начала Возрождения. И мужчины… Они отличаются от вас тем, что…

– Я читал о том, как это было до начала Возрождения.

– Хорошо… – Аника отрешенно улыбнулась. – Потому что это не так просто объяснить, если не знать… Особенно сложно объяснить клону… Извини… – еще одна отрешенная улыбка. – В нашем обществе человеческая жизнь возведена в абсолют. Мы ценим жизнь, мы любим и лелеем детей. Мы живем ради этого. Наши пары формирует комитет. Он проводит анализы, исследования, чтобы повысить шанс родить здорового ребенка. Это основы нашего общества… Каждая женщина понимает, что когда-нибудь станет матерью. Комитет готовит нас к этому, сообщая каждый месяц положительный процент репродукции…

Аника посмотрела на Луда Ваома, словно надеялась, что он мог заснуть или отключиться, но он смотрел на нее, ждал. И невозможно было обо всем сказать ему вот так сразу, в лоб. Хотелось, чтобы он понял, а чтобы понять, нужно почувствовать. Но чувств не будет, пока не откроются знания, пока он не увидит картину в целом.

– Глава колоний, Макс Вернон, встретился со мной, чтобы поручить сделать реконструкцию его родословной, – зашла совсем издалека Аника. – Он говорил, что это важно для предстоящих выборов, хотя сейчас мне кажется, что он выиграл только от того, что отправил меня в Город клонов, пообещал опубликовать мой отчет… Ты не поверишь, но в нашем обществе многие не согласны с программой клонирования… За шесть поколений накопилось много вопросов… Но сначала я обещала Вернону, что сделаю реконструкцию. Он надеялся, что я найду у него в роду политиков, но вместо этого политики нашлись у его конкурента – Зои Мейнард, оказавшейся еще и моей далекой родственницей… Знаешь, когда началось Возрождение, очень мало было уцелевших родственников. Мир рухнул. Выжившие находились то тут, то там… Где-то в Кении – была когда-то такая страна на африканском континенте – появилась выжившая женщина. Ее звали Марта Коен. И у нее на руках был младенец – девочка, которую она назвала дочерью своего брата – Жака Крейчи. И Марта Коен, и Жак Крейчи были видными французскими политиками – была когда-то и такая страна… Если верить архивам, то Жак Крейчи умер во время эпидемии. Его дочь была рождена женщиной из кочевого племени. Думаю, мой далекий предок вступил с ней в связь, когда приезжал в Кению отдыхать или с политическим визитом… Потом он узнал, что стал отцом, и вернулся, чтобы забрать ребенка. Это была просто жизнь… Жизнь до эпидемии. Потом мир вздрогнул и затих. Странно, что человечество вообще выжило, но… В общем, я хочу сказать, что… Мой далекий предок и та женщина из племени… Их близость… Я хочу сказать, что это была просто случайность. До начала Возрождения не было комитета планирования семьи. Не было городов клонов и центров, где вам выдают детей. Люди просто получали удовольствие… Удовлетворяли себя… И мой род… Не было бы сейчас меня, если бы политик из Франции и та женщина из племени… Они просто сделали то, чего им хотелось. Мой далекий предок из Франции уж точно… Он не думал, что у него родится дочь. Не думал, что его сестра приедет в Кению, чтобы забрать девочку. Не думал, что умрет. Не думал, что начнется Возрождение… Он просто хотел этого. Понимаешь? Это были его чувства. Не мысли. Он не планировал, что ляжет с женщиной из племени. Может быть, это вообще была какая-то случайная вспышка, плотский позыв… Сейчас в моем мире комитет по планированию не рассматривает подобного. Мы ложимся с мужчиной только ради нашей репродуктивной функции, а в Городе клонов люди вообще стерильны, но… Чувства все равно есть. Это часть нашей истории. Часть человечества. Их не вычеркнуть из жизни. И пусть человека убеждают, что его чувства – это безумие. Пусть молчат о чувствах, накладывают на них табу… Они все равно есть. Простые животные чувства, не имеющие ничего общего с нашим разумом. Это есть в моем мире. Я видела это в глазах главы колоний, когда он убеждал меня забыть о репродукции и просто получать удовольствие от происходящего. Я видела это в своих собственных глазах, когда вспоминала о том, что у нас было с ним, и хотела повторить все это еще раз. И я уверена, нечто подобное происходит и в Городе клонов. Не близость мужчины и женщины, а рождение чувств, буйство эмоций. Как бы сильно нас ни убеждали, какие бы догмы ни вбивали в сознание, мы все равно остаемся людьми. Мы не можем стать машинами, у которых нет чувств. Чувства есть, и они возьмут верх над любыми внушенными истинами, когда придет время… Поэтому, я думаю, ты не смог убить меня. Поэтому я не убила тебя, когда у меня появилась возможность. И поэтому мы сейчас здесь, вдвоем, сидим и общаемся как друзья, а не душим друг друга, пытаясь исполнить внушенные нам кем-то программы быть жертвой и быть охотником.

Аника поджала губы, вглядываясь чернокожему гиганту в глаза. Он молчал.

– Ты думаешь, я неправа? – наконец спросила Аника.

– Я думаю, ты очень смелая, но… – Луд Ваом поднял разбитую голову. – Быть смелой легко, когда тот, кто должен убить тебя, лежит без чувств у твоих ног. Мы говорим о чувствах, но нет гарантии, что как только я смогу подняться, в моей голове снова что-то не щелкнет. Мои чувства спасают тебя до тех пор, пока я не могу добраться до тебя. Я понимаю это. И ты понимаешь. Поэтому ты не сбежала. Поэтому еще здесь.

– Семенов тоже верил в свое безумие. Верил даже после того, как узнал, что его идеи имеют смысл. – Аника отвернулась. – Я тоже верила в репродукцию и планирование. Мечтала о новой встрече с главой колоний, о новой близости ради удовольствия и продолжала верить.

– Твой мир совершенно не похож на мой мир. Мы ведь не люди – всего лишь ваши жалкие копии, клоны! – Луд Ваом закряхтел, пытаясь подняться. Аника попятилась к его разбитой машине. Ваом рассмеялся, снова растянулся на земле. – Знаешь, что я думаю, маленький белый человек? Ты боишься меня и не веришь мне. И все твои слова о чувствах… Если бы ты так действительно думала, то сейчас помогла бы мне подняться, а не бежала от меня, понимая, что я могу забрать твою жизнь. – Он еще что-то говорил. Что-то обидное, безнадежное. Затем увидел, как Аника достала из искореженной машины револьвер. Замолчал.

Здесь, в ущелье, среди камней, крови, железа и разбитых стекол, оружие было каким-то нереальным, словно слово Божие в племени варваров, звучавшее над жертвенным камнем. Но это было правильным. Луд Ваом представил, как Аника целится ему в грудь, нажимает на курок. Гремит выстрел. Пуля пробивает грудную клетку. Боли нет. Лишь где-то далеко гремит эхо выстрела. Луд Ваом закрыл глаза. Тишина. Шаги. Аника подошла к нему, вложила револьвер ему в руку.

– Теперь тебе не надо вставать, чтобы забрать мою жизнь, – сказала она, глядя ему в глаза.

– Ты чокнутая, – сказал чернокожий гигант.

Аника пожала плечами.

– Если не нажму на курок сейчас, это не значит, что при нашей следующей встрече не сделаю этого, – сказал Ваом.

Аника снова пожала плечами.

– Чокнутая белая женщина! – заворчал Ваом и, застонав, снова начал подниматься.

Аника не двигалась. Просто стояла и смотрела на него.

– Да помоги же мне, черт возьми! – разозлился чернокожий гигант. – Уже ночь, а нам еще нужно выбраться из этого проклятого ущелья и отправить тебя на большую землю, пока не началось утро. Не думаю, что тебе безопасно оставаться здесь…

Глава десятая

Кладбище кораблей в лучах рассвета вызывало какой-то первобытный страх своей мощью. Это был крохотный остров, превращенный много поколений назад в главный порт уцелевшего мира. Первая колония принимала всех выживших. Люди бежали от эпидемии, надеясь найти здесь спасение. Слух о чистой земле распространился по всему миру. Но острова Первой колонии не были чисты. Здесь просто собрались все, кого эпидемия не тронула, пощадила, обошла стороной. Они выжили, оставшись единственными в городах, где царила смерть. Они шли по дорогам, и смерть шла рядом…

От эпидемии невозможно было скрыться. Единственный шанс уцелеть – это попасть в ее странный список исключений… Но люди все равно продолжали прибывать на острова. Люди, обреченные на смерть. В результате корабли, на которых пытались спастись жители инфицированного мира, превращались в громадные плавучие могильные склепы. Одни из них канули в небытие, затерявшись где-то в океане, другие достигли берега. Иногда на борту находились выжившие. Иногда капитаны умирали, доставив судно в место назначения. Так сформировался центр нового мира, а громадные корабли превратились в памятники ушедшей эпохи.

По прошествии лет океан поглотил одну часть заброшенного острова, отступив от другой, и теперь все эти проржавевшие стальные громады стояли, жарились на солнце, напоминая выползших на берег крабов.

– Никогда не думала, что увижу это место своими глазами, – сказала Аника, когда Луд Ваом привел ее на странный остров.

Утро только начиналось, и остовы кораблей были похожи на скелеты гигантских левиафанов.

– Некоторые приводят сюда своих сыновей, – сказал Луд Ваом. – Не подумай, что это какой-то ритуал, но сложно найти лучшее для рыбалки место. Конечно, продукты моря сейчас клонируют, но… Не знаю, как обстоит дело с чувствами человека и всем тем, о чем ты мне говорила, но что в груди каждого мужчины живет охотник – это истина. – Он выключил мотор, чтобы не запутать винт в водорослях, и взялся за весла.

Передвигаться по заболоченной части острова-кладбища было непросто, но, судя по всему, Луд Ваом уже бывал здесь прежде. Лишь несколько раз Аника услышала, как кораллы облизали днище лодки, которую пару часов назад они украли на причале Второго сектора. Луд Ваом говорил, что Аника должна вернуться в свой мир, и, когда они отплыли на украденной лодке от берега, она ошибочно решила, что он собрался переправиться через океан на этой посудине.

Ночь была темной. Океан – спокойным, черным, монолитным. Аника не могла представить, как хрупкая лодка сможет переправить ее через эту черную природную даль, отделившую ее от Седьмой колонии.

– Может быть, если вернусь на работу и мы притворимся, что ничего не случилось, то и другим тоже придется притвориться? – спросила Аника, и тут же прикусила губу, услышав хриплый гортанный смех спутника. – Я просто не верю, что мы сможем переправиться через океан на простой лодке, – сказала она, и Луд Ваом рассмеялся громче.

– Я не настолько безумен, чтобы пытаться пересечь океан на весельной лодке, – сказал чернокожий гигант, когда Аника заявила ему, что будет лучше вернуться.

– А кто-нибудь из клонов вообще пересекал океан? – спросила Аника.

– Откуда мне знать? Если кто-то и пересекал, то его либо пустили на органы, либо промыли мозги. Если кто и знает об этом, то это такие, как ты.

– Думаешь, нам тоже не промывают мозги? У меня была подруга, которую отправили в Город клонов, стерев воспоминания.

– Мне кажется, ты говорила, что в вашем обществе ценность жизни возведена в абсолют.

– Поэтому ей и промыли мозги.

– Лишить человека воспоминаний – это все равно, что лишить его жизни.

– Лола сама выбрала это. Она хотела ребенка, но не могла родить здорового. Комитет вычеркнул ее из списков репродуктивнопригодных. На последнем обследовании ей сказали, что ребенок, которого она носит под сердцем, имеет физические отклонения. У нее был выбор: сбежать или избавиться от ребенка. Она сбежала. А потом никто уже не мог забрать у нее дитя. Его хотели стерилизовать и отправить в Город клонов. Лола сказала, что отправится с ним. Так что она сама выбрала свою жизнь… – Аника посмотрела на Луда Ваома, ожидая, что он выскажется по этому поводу, но он молчал. – Я помогала ей рожать. Прятала в своей квартире, пока не пришел срок, – сказала Аника, и снова Ваом промолчал. – Потом я нашла ее здесь. В Третьем секторе. Она не вспомнила меня… По-моему, это действительно как-то жестоко. Тем более если учесть, что дети с дефектами у нас частое явление. Не проще ли дать им шанс? В конце концов, пригодных для жизни островов полным полно в океане… – Аника нахмурилась, пытаясь представить, каким станет мир через десять-двадцать поколений.

Да, именно об этом и говорил комитет, объясняя необходимость исключить рождение мутантов в уцелевшем обществе. Люди не должны сильно отличаться друг от друга. Иначе, каким бы незначительным ни было сейчас население планеты, появится почва для войн. Мир снова начнет делиться.

– Не понимаю, как вообще получилось, что комитет позволил ученым создать Город клонов, – призналась Аника. – Надеюсь, мой отчет сможет изменить положение вещей, вот только… Я, конечно, не политик, но…

– Просто оставьте нас в покое, – сказал Луд Ваом. – Не забирайте у нас органы и не стирайте воспоминания. В остальном мы проживем и сами. У нас налажена собственная политическая система, взгляды на жизнь и центры клонирования.

– Вы не сможете клонировать сами себя. Это приведет к генетическим отклонениям. Вам нужна наша кровь.

– Тогда сделайте так, чтобы мы могли размножаться как вы.

– Боюсь, если подобное и возможно, то только для нового поколения, еще не рожденного.

– Хорошо, пусть тогда будет новое поколение.

– Но это будет уже совсем другое общество. Ваши устои, порядки, нравы – все придется изменить.

– Мы справимся.

– Но это будете уже не вы…

Они замолчали, вглядываясь в черную даль. Аника не знала, как Луд Ваом ориентируется в такой темноте, но он вел лодку уверенно. Хотя, вероятно, так просто выглядело со стороны. Он полагался на удачу. «Может быть, – подумала Аника, – так же управляют нашим обществом и политики? Знают, как завести мотор и за какие рычаги тянуть. Но когда нужно перебраться с одного острова на другой, могут лишь надеяться, что не промахнутся во тьме?»

– Если у тебя получится добраться до дома, ты когда-нибудь вернешься сюда? – услышала Аника далекий вопрос Луда Ваома. – Если твой отчет имеет такое влияние на ваш мир, то, наверное, будет назначена какая-то комиссия… Я просто подумал, что было бы неплохо, если бы ты стала одним из ее членов.

– Не доверяешь другим людям?

– Нет, но тебя я знаю, а их… Хотя, наверное, когда перемены придут в наш сектор, то я уже не буду помнить о нашей встрече. Даже если ты найдешь меня, я не смогу узнать тебя. Ты будешь чужаком.

– Хочешь сбежать отсюда вместе со мной?

– Я? Нет! У меня здесь целая жизнь. К тому же сбежит один клон – сбегут и другие, а это уже перемены, это почти революция.

Какое-то время они молчали. Потом появился остров мертвых кораблей – жуткий памятник проходящей мирской славы.

– Боюсь, придется замочить ноги, – предупредил Луд Ваом, когда продвигаться дальше на лодке стало невозможно.

Они выбрались на берег. Старое гнилое дерево жалобно поскрипывало на ветру. Его толстые корни, извиваясь, ползли по земле, словно руки слепца, отчаянно пытавшегося нащупать что-то потерянное или же просто прикоснуться к огромной железной скале, взгромоздившейся между камней и кораллов. Аника растерянно запрокинула голову. В сумерках она не сразу поняла, что когда-то поросшая мхом скала была кораблем. Сложно было представить, как этот исполин попал в центр острова.

– Этот лайнер называли «Морской оазис», – сказал Луд Ваом.

– Я знаю, – сказала Аника. – В архиве писали, что мой далекий родственник, Марта Коен, и ребенок ее брата Жака Крейчи прибыли в Первую колонию на этом корабле. Это был последний рейс с большой земли. Корабль мог принять на борт почти восемь тысяч человек вместе с экипажем, но говорят, что в действительно не набралось и десятой части. Они ждали так долго, как только могли. Ждали выживших, вели радиотрансляцию, передавая свои координаты. Сначала люди приходили к ним каждый день, затем один-три человека в неделю, потом в месяц…

Аника осторожно протянула руку и прикоснулась к борту судна. Поверхность была холодной и шероховатой наощупь.

– Забавно, правда? – спросила Аника. – Мой далекий предок плыл на эти острова, чтобы спастись. Мог ли он представить, что сменится восемнадцать поколений, и его родственник будет бежать с этого острова, спасая себе жизнь?

Она повернулась, бросила на чернокожего друга короткий взгляд и стала продвигаться дальше, вверх по каменистой тропе вдоль океанского лайнера «Морской оазис», чтобы увидеть других мамонтов прошлого. Их скелеты, остовы. Десятки, а может быть, и сотни судов. Огромные и величественные, крошечные и сгорблены от чувства собственной никчемности. Пассажирские и военные. Целые, словно из музея, и разбитые, со вспоротым камнями брюхом. И еще эта тишина! Аника поежилась.

Луд Ваом провел ее через весь остров. Сомнений не было – он уже бывал здесь когда-то, знал эти тропы и уверенно ориентировался среди выпотрошенных внутренностей стальных исполинов. Когда они выходили к берегу, Аника увидела белый парус. Самой шхуны не было видно из-за высокого берега, но Луд Ваом вел их именно туда – к вгрызшейся в каменистый берег естественной бухте. Мачта у шхуны была одна. Косой парус вздрагивал на ветру. Аника слышала скрип железной мачты и… слышала голоса. На борту находились три человека – широкоплечий среднего роста мужчина и пара подростков. Они увидели Анику и замерли, затем увидели ее чернокожего спутника и расплылись в широкой добродушной улыбке.

– Боюсь, сегодня не удастся порыбачить, – сказал им Луд Ваом. – По крайней мере, не на этом судне.

Он велел Анике остаться на берегу, а сам забрался на борт. Аника не слышала, о чем он разговаривает с отцом семейства. Подростки держались в стороне от взрослых, наблюдая за Аникой. Их взгляд смущал. Они явно были обижены, что из-за Аники лишились рыбалки. Один из них взял охапку удочек, другой собрал рыболовные снасти. Они спустились на берег, хмуро прошли мимо Аники. Их отец и Луд Ваом обменялись рукопожатиями. Крепкий на вид мужчина взвалил на плечи рюкзак и спрыгнул на берег. Аника отошла в сторону, уступая ему дорогу. Мужчина широко улыбнулся. Лицо у него было круглое, розовощекое. Аника не знала, сказал ли ему Луд Ваом о том, кто она, но предпочла не смотреть в голубые глаза незнакомца. Да и эта открытая улыбка начинала смущать. Что-то в ней было недоброго. Наивного, но недоброго.

Аника представила, как этот человек ловит рыбу. Как улыбка растягивает его губы. Толстые неуклюжие пальцы держат рыболовный крючок, насаживая на него извивающегося червяка. И улыбка становится шире. Он забрасывает удочку и поворачивается к своим сыновьям, подавая пример. А где-то там, под голубой, искрящейся в солнечных лучах гладью, рыба уже заглатывает наживку. И улыбка на круглолицем лице становится шире…

– Давай руку! – услышала Аника далекий голос Луда Ваома.

Свесившись, он предлагал ей помощь в подъеме. Аника взяла его за руку и неловко забралась на борт. Это была старая шхуна, которую восстанавливали не один год. Хотя самым нереальным Анике казался белый парус. «Если бы у клонов не было собственного сознания, кроме заложенных программ, разве они стали бы реставрировать этот корабль?» – подумала она, не в силах оторвать взгляд от паруса. Затем вдруг поняла, что именно на этой шхуне ей придется пересечь океан, чтобы вернуться домой.

«Нет, я не смогу», – подумала Аника, словно только сейчас вернулась в реальность. Очарование острова, где были похоронены десятки кораблей, рухнуло. Белый парус перестал гипнотизировать. Аника повернулась к Луду Ваому и заглянула ему в глаза. «Он не может так поступить со мной, – думала она. – Я же не знаю, как управлять этой штукой».

– Ты… – Аника отчаянно пыталась подобрать нужные слова, чувствуя, как тает призрачная надежда убраться с островов. – Ты понимаешь, что я не смогу управлять этим кораблем сама? – спросила Аника.

– Это несложно…

– Здесь парус! – Аника вздрогнула, услышав усталый смех друга.

Он отвел ее в моторный отсек и показал установленный дизельный двигатель. Аника кивнула, хотя понятия не имела, как это все работает. В рубке оказалось чуть проще, особенно подкупала уверенность Луда Ваома, но…

– Наверное, глупо просить помощи у человека, который несколько часов назад пытался убить тебя, но… – Аника заглянула чернокожему гиганту в глаза. – Я понимаю, что у тебя здесь семья, своя жизнь…

– Ты справишься, – заверил ее Луд Ваом.

– Просить тебя поплыть со мной бессмысленно?

– Я – клон. Мое место здесь. А ты – человек. Твой мир там, за океаном.

Он помог ей убрать парус, вывел шхуну из естественной бухты острова, миновав опасный коралловый риф, и, прыгнув за борт, поплыл назад. Прощания не было. Аника осталась одна. В каком-то онемении она стояла на корме шхуны и смотрела, как, рассекая океанскую гладь, Ваом плывет к острову. Выбравшись на камни, он обернулся. Начинался рассвет, и Ваом увидел Анику. Он долго смотрел на нее, затем развернулся и скрылся за остовом разбившегося много веков назад военного корабля.

Аника прошла в рубку. Океан ждал ее. В лучах рассвета он выглядел не то синим, не то темно-зеленым. Аника вспомнила фотографию своей далекой родственницы Марты Коен, которая была сделана еще до начала Возрождения. Фотография хранилась в архиве Первой колонии. На фотографии Марта Коен была молодой и решительной. Аника попыталась представить, как эта женщина спустя год окажется одна с грудным ребенком на руках в мертвой столице Кении.

Вокруг тишина и разложение. Погибли люди, погибли домашние животные. И нет уверенности, что уцелел хоть кто-то еще. Лишь мухи жужжат, облюбовывая гниющее мясо мертвецов. А ребенок на руках – такой невинный и незащищенный – плачет и просит еды.

«Вот это действительно страшно, – подумала Аника, – а океан… Океан лишь трудность, с которой можно справиться». Тем более что она знала, что где-то там, за далеким горизонтом, есть земля и люди, есть те, кто ей дорог. У Марты Коен не было этого знания. Ни у кого из выживших не было. В первые месяцы они могли лишь надеяться день за днем, чувствуя, как надежда утекает капля за каплей. И с каждым новым городом, с каждым новым мертвецом на безлюдной дороге надежды становилось все меньше. Одиночество и отчаяние становились невыносимы… Но даже тогда люди продолжали верить. Они шли наудачу, шли вперед, не зная, выживут они или это просто отсрочка…

Аника еще раз обернулась, но остров погибших кораблей уже скрылся за горизонтом. Вокруг был океан. Оставалось держаться установленного Ваомом курса и надеяться, что шторм не отправит ее ко дну.

Глава одиннадцатая

Пресса. Анике показалось, что эти стервятники появились на причале раньше, чем она успела пришвартоваться. Сколько дней она была в море? Девять? Двенадцать? Аника перестала считать на четвертом. Какой смысл замечать прожитый день, похожий как две капли воды с предыдущим? Анике казалось, что все вокруг замерло, сжалось.

Весь мир превратился в океан, и она на своей шхуне стала его центром. Иногда за бортом, сверкая на солнце серебристой чешуей, появлялись косяки рыб, названий которых Аника не знала. Иногда она видела дельфинов. Как-то раз появилась акула. Приготовленная рыбаками-клонами наживка испортилась, и Аника выбросила клонированное мясо за борт. Кровавое пятно расползлось вдоль борта. Спустя несколько секунд появилась акула. Она показалась на поверхности так неожиданно, что Аника, засмотревшись, как расползается по воде кровавое пятно, вскрикнула.

Сейчас вся эта высыпавшая на причал пресса напоминал ей ту акулу. Хотелось просто отвернуться и не смотреть. Может быть, развернуть шхуну и уплыть прочь, дождаться вечера, ночи и уже тогда…

Аника продолжала думать об этом, хотя сама уже бросила швартовые работнику порта и теперь можно было только смотреть, как он вяжет петлю на кнехте. Несколько самых назойливых журналистов перебрались на борт и начали делать снимки. Один из них подошел к Анике и фотографировал так, словно она была частью этой шхуны.

– Вы клон? – неожиданно спросил кто-то ее с причала.

Аника попыталась отыскать взглядом этого человека, но толпа уже подхватила его идею.

– Точно клон! – выкрикнул кто-то из толпы. – Посмотрите, у нее ведь нет пупка!

– И кожа на лице…

Насчет кожи они действительно были правы – ветер, солнце и соль не превратили Анику в закаленного дальними плаваниями морского волка, но…

– Идиоты! – услышала она неожиданно спокойный, почти меланхоличный голос в толпе. – Это ведь Аника Крейчи. Она одна из нас.

Журналист был молод и болезненно бледен. Несмотря на теплый день, на нем был надет кремовый плащ. Ветер трепал жидкие светлые волосы. Он смотрел на Анику, опустив фотоаппарат и потеряв, казалось, всякий интерес. Аника не знала, кажется ей это или нет, но у нее было такое чувство, что меланхолия этого молодого журналиста передается и всем остальным, распространяется, словно чума или эпидемия паразитов, медленно убивающая своих жертв. Одного за другим…

* * *

Странно, но именно тот меланхоличный журналист станет тем, кому Аника согласится дать интервью день спустя. Его будут звать Джон Логан, и он снова будет выделяться среди своих собратьев безразличием. И еще этот кремовый плащ! И неестественная для такой кислой мины молодость. Аника подумала, что, возможно, этот журналист моложе, чем она. Еще утром с ней связались представители телевидения и договорились о ток-шоу на выходные дни. Вернее, договаривались они – Аника лишь хмыкала что-то нечленораздельное в ответ. Но до выходных еще было время. А все эти фотографы и репортеры местных газет… В общем, Аника выбрала самого странного из них. В какой-то момент ей показалось, что это была просто стратегия – все кричали и просили интервью, становясь серыми и безликими, а Логан, проявляя безразличие, пытался таким образом выделить себя из серой массы… Аника решила так уже после того, как обратилась к этому меланхоличному журналисту, узнала его имя. Но он не выглядел радостным. Лишь поднял растерянно брови. Собратья недовольно зашептались.

– Можете угостить меня кофе, – сказала Аника.

– Кофе? – Джон Логан растерянно огляделся.

– На соседней улице есть кафе, – подсказал кто-то из толпы.

Логан кивнул, посмотрел на Анику, словно ждал, что она передумает. Этого ждали, казалось, все вокруг.

– Ну и чего мы ждем? – спросила Аника.

Логан снова кивнул. По дороге они молчали. Столики у окна были заняты, но Аника и не любила никогда сидеть у окна, о чем сказала меланхоличному журналисту.

– Не любите внимание? – спросил он как-то устало, вернее, не устало, а вязко, словно его общение было размокшей дорогой, по которой идешь, чувствуя, как ноги утопают в глине.

Аника предпочла не отвечать. Она села за столик и заказала кофе и тосты.

– А вы? – уставилась на журналиста молодая официантка.

– Я буду только кофе, – сказал Джон Логан.

Теперь его меланхолия заполняла собой все кафе. Аника чувствовала, как и сама заражается этой апатией.

– Ну, о чем бы вы хотели услышать? – растерянно спросила Аника журналиста.

– А о чем бы вы хотели рассказать? – спросил он.

– Вам что, совсем не интересно, что со мной случилось? – Аника увидела, как Логан пожал плечами. – Десятки ваших собратьев мечтают о том, чтобы взять у меня интервью, а вы не знаете, о чем спросить?

– Может быть, о вашей шхуне? – спросил Логан. – Кто научил вас управляться с ней?

– Это не так сложно, как кажется, – сказала Аника.

– Но переправиться на шхуне через океан…

На мгновение Анике показалось, что она что-то разглядела в этих водянистых глазах меланхоличного журналиста. Это была какая-то вспышка, проблеск.

– Вы думаете, что я никогда не была в Городе клонов? – поняла вдруг Аника причину этой апатии.

– А разве были? – впервые за время знакомства взгляд Логана стал цепким.

Аника подумала, что нет смысла отвечать – он все равно все решил для себя. И это меланхолия… Сейчас она напоминала Анике безумие Семенова. Человек и клон просто убедили себя в чем-то. И глупо было доказывать им обратное. Проще было убедить запрограммированного клона не убивать тебя. Вспомнив чернокожего гиганта, Аника улыбнулась. Логан принял эту улыбку на свой счет.

– Мы можем сделать сенсацию, – сказал он, подавшись вперед. – Вы и я. Нужно только сказать правду.

– Правду?

– Да, где вы были на самом деле? Почему было так важно убедить общество в заботе о клонах?

– Так это все, что вам нужно? Сенсация?

– Не сенсация, нет. Правда, – журналист улыбнулся.

Аника натянуто улыбнулась в ответ. Журналист ждал. Нет, он был совершенно не похож на Семенова, но…

– Вы верите в случай? – спросила Аника.

Логан покачал головой.

– В Городе клонов у меня был друг… – Аника прищурилась, заставляя скептического журналиста молчать. – Его оригиналу в нашем мире потребовалась трансплантация. Клона забрали. Моего друга забрали…

– И ты думаешь, что это не было случайностью? – спросил Логан, потому что Аника не собиралась продолжать.

– Просто найди оригинала, – сказала Аника. – Его клон был сумасшедшим. Думаю, об этом люди захотят прочитать.

* * *

Логан позвонил вечером и устало сказал, что не было никакой трансплантации.

– Если придерживаться официальной версии, то клон погиб в результате несчастного случая, – сказал меланхолично журналист.

Он ждал ответа Аники, но она не знала, что сказать.

Она вышла из дома и долго бездумно просто шла вперед по вечерним улицам, пока не оказалась в порту. Шхуна Луда Ваома стояла у причала. Шхуна, которая сейчас была самой настоящей из всего, что было вокруг, – так казалось Анике. Она вышла на причал. Никто не наблюдал за ней, никто не пытался остановить. Аника неловко забралась на борт шхуны. Она провела на борту чуть больше недели, но казалось, что это была почти целая жизнь. Жизнь в дороге, в море. Без штормов. Лишь тишина и дельфины. Не хотелось вспоминать акулу. Аника спустилась в каюту. Здесь было тихо и пахло морем. Здесь можно было закрыть глаза и представить, что вокруг ничего нет, кроме океанской глади. Небо чистое и звездное. Размеренно урчит дизельный мотор, вращая винты. Аника села на край крохотной кровати и закрыла глаза. Она не знала, сколько прошло времени, но казалось, что можно просидеть так всю жизнь – не открывая глаз, ни о чем не думая, вдыхая запахи йода и соли.

Здесь ее и нашел Логан. Аника услышала его голос, когда он звал ее с причала, но не ответила. Тогда меланхоличный журналист поднялся на борт, заглянул в рубку и спустился в тесную каюту. Какое-то время он стоял в дверях, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте, затем подошел к кровати и сел рядом с Аникой. Она не двигалась. Глаза ее были по-прежнему закрыты.

– Ты действительно была в Городе клонов, ведь так? – тихо спросил Джон Логан.

Аника не ответила, даже не вздрогнула. Логан долго наблюдал за ней.

– Была, – решил он и снова огляделся.

Темнота скрывала детали, но так каюта выглядела еще более настоящей, похожей на место, где жили на протяжении длительного времени. Вся шхуна, стоило только подняться на борт, выглядела настоящей.

– Нужно быть очень смелой, чтобы выйти в одиночку в море, – сказал Логан. – Я бы не рискнул.

– Все зависит от обстоятельств, – тихо сказала Аника.

– И какие обстоятельства были у тебя? – Логан ждал ответа, но Аника молчала. – Ладно, просто скажи мне, эту шхуну действительно построили клоны?

Аника кивнула.

– Значит, мы вернулись к тому, что ты действительно была там, – меланхоличный журналист тяжело вздохнул. – Может быть, расскажешь тогда, почему сбежала на этой шхуне, не дождавшись, когда тебя заберут?

– Может быть, позже.

– Почему не сейчас?

– Сначала мне нужно встретиться с одним человеком и кое-что прояснить.

– Это как-то связано с тем клоном, которого якобы использовали для срочной трансплантации?

– Боюсь, что это может оказаться связано не только с клонами.

* * *

Аника не записывалась на прием к главе колоний заранее. Секретарша в приемной узнала Анику и смущенно сказала, что нужно было сначала позвонить.

– Просто скажи ему, кто пришел, – велела ей Аника.

Секретарша смутилась еще больше. Аника отвернулась и стала ждать. Приемная была и знакома, и нет одновременно. С одной стороны, с последнего визита ничего не изменилось, а с другой… появился ряд деталей, который оставался раньше незамеченным. Незначительных деталей, но…

– Глава колоний примет вас через двадцать минут, – услышала Аника голос секретарши.

– Почему через двадцать?

– Что?

Секретарша хлопнула глазами и смущенно отвернулась, изображая занятость. У окна стояло старое кресло. На противоположной от окна стене висели часы – тоже старые. Раньше Аника не замечала их, не слышала. Сейчас желтые, потемневшие от времени стрелки притягивали к себе внимание. И этот маятник! Аника ни о чем не думала, просто смотрела, как раскачивается маятник. Она стояла посреди приемной и смотрела на часы, смущая секретаршу. Но сейчас был только маятник.

– Может быть, заварить вам кофе? – предложила секретарша, но Аника не услышала ее. Вернее, услышала, но не придала значения.

Она очнулась, лишь когда секретарша сказала, что глава колоний готов принять посетителя. Двери открылись. Макс Вернон сидел за столом, и на его лице играла широкая белозубая улыбка политика.

– Да, именно таким я тебя и вспоминала, – сказала Аника, осторожно прикрывая за собой дверь.

Улыбка Макса Вернона стала шире. Но сам он продолжал молчать, предпочитая, чтобы Аника заговорила первой. Она видела это желание в его глазах, буквально чувствовала его своей кожей. Она должна была рассказать ему о шхуне, о том, как пересекла океан, но…

– Почему ты не опубликовал результаты реконструкции родословных? – спросила Аника.

Ответа не было. Аника подошла ближе.

– Почему клон, который был нашим связным, хотел убить меня? – спросила она.

Губы Вернона были растянуты в белозубой улыбке.

– Скажи мне, что все это не ради выборов. Скажи мне, что все это лишь случайность, – потребовала Аника. – Скажи, что я ошибаюсь.

– Ты ошибаешься, – сказал Вернон.

У него был твердый, холодный взгляд. Лучше бы он отвернулся. Потому что Аника была готова к оправданиям, признанию случайностей, ошибок, но сейчас… Сейчас на нее смотрел не бывший любовник, с которым она готова была выполнить свою репродуктивную обязанность перед обществом. Сейчас на нее смотрел враг. И понимание этого… Аника обернулась и посмотрела на старый кожаный диван раньше, чем поняла, что хочет сделать это. Теперь уже было поздно прятать свои мысли.

– Там… в Городе клонов… я думала о тебе каждый день, – призналась она Вернону. – Сейчас я тоже думаю о тебе. Не так, как раньше, но думаю…

– Ничего не изменилось, – сказал глава колоний.

– Хотела бы я верить в это, – сказала Аника.

* * *

Она не вернулась этим вечером домой, предпочтя провести ночь в каюте шхуны. Шум волн успокаивал. Хотелось снова оказаться в море и плыть, плыть, плыть… Идея показалась Анике весьма разумной, особенно накануне теледебатов, где она должна была отчитываться перед всей страной о том, как жила в Городе клонов. Аника была уверена, что на дебатах обязательно появится глава колоний. Он будет сидеть рядом с ней и улыбаться миру идеальной улыбкой. Меньше всего Аника сейчас хотела этого. «Хорошо, что у меня теперь есть эта шхуна», – подумала она, строя планы на предстоящие выходные. Вернее, не строя вообще никаких планов. Она выйдет в море, выключит двигатель и поднимет парус. Пусть ветер ведет ее. А все эти журналисты и политики… все эти дебаты…

– Так и знал, что ты здесь, – сказал Джон Логан в день дебатов. – На телевидении все просто с ног сбились, пытаясь найти тебя.

– Ты ведь не сказал им? – спросила Аника, жалея, что не покинула порт еще утром.

– Я все еще надеюсь получить эксклюзивное интервью.

– Мне казалось, тебе неинтересна эта история.

– Когда мне было неинтересно, не было и самой истории. А сейчас, скажем так, кажется, что-то начинает вырисовываться.

Он помог Анике подняться на борт ее шхуны и продолжил говорить, стоя на причале, запрокинув голову и щурясь от лучей яркого солнца. Аника не слушала его – кивала головой и машинально улыбалась, не придавая значения ни одному слову.

– Знаешь, мне больше нравилось, когда ты был меланхоликом, – честно сказала она молодому журналисту.

– Это значит, что эксклюзивного интервью не будет? – спросил он.

– Нет, – сказала Аника, уже представляя себя в море, вдали от колоний, людей, вопросов.

Глава двенадцатая

Аника не следила за выборами главы колоний, но и не сомневалась, кому достанется пост, вернее, за кем он останется. Шумиха вокруг Города клонов закрепила за Максом Верноном ореол реформатора, а это, казалось, было то, чего уставшее от застоя общество хотело больше всего. Все понимали это. Понимала и Аника, правда, настырно убеждала себя, что у конкурента Вернона – Зои Мейнард – есть шанс. Шанса не было. В Городе клонов, когда Луд Ваом целился Анике в грудь, шансов было и то больше.

Как только результаты выборов стали известны, с Аникой связались несколько журналистов и попросили дать интервью. Их интересовал вопрос о Городе клонов и будет ли назначена новая комиссия. Аника пыталась отыскать среди журналистов меланхоличное лицо Джона Логана, но его не было. «Может быть, его разобрали на органы, как и Семенова?» – подумала она отрешенно. Хотя в том, что Семенова использовали в программе трансплантации, уверенности не было. Скорее наоборот. Его оригинал был жив и здоров. Значит, Семенов мог просто стать ненужным свидетелем. Его мог вывезти за Первый сектор Луд Ваом, застрелить и закопать, а потом подвергнуться процедуре коррекции памяти. И никакой божественности жизни. Ведь это был просто клон, мешок с органами. Сначала клон, а потом… Потом кто-то велел чернокожему гиганту лишить жизни человека. И он не колебался. Если бы она не боролась, если бы случай не был на ее стороне, то лежать бы ей сейчас где-то на дне ущелья…

Еще до выборов Анику часто спрашивали, что она думает касательно клонов, чью сторону (Вернона или Мейнард) занимает? Определенного ответа у нее не было. С одной стороны, клоны были почти такими же, как люди, с другой… С другой – ни одному человеку из всех, кого она знала, невозможно было внушить желание забрать жизнь своего собрата. Вернее, не внушить, а щелкнуть пальцами и указать цель. Поэтому Аника не знала, как должно поступить общество с Городом клонов. Его закрытость казалась резонной. Негуманной, но оправданной. Ведь если позволить им смешаться с обычными людьми, то где гарантия, что те, кто управлял клонами прежде, не пожелает упрочить свой контроль, свою власть? Власть пьянит, портит людей. Общество говорит о ценности человеческой жизни, о личности, святости, а в действительности все заканчивается на заброшенной дороге клоном, готовым убить тебя и забыть об этом наутро. И хуже всего, что как только ты поймешь это, как только прочувствуешь, назад уже будет не вернуться. Аника пыталась вернуться, пыталась не думать, но…

Когда результаты выборов стали известны, она ушла с работы и закрылась в своей одинокой квартире. На шхуне Ваома она нашла бутылку бренди. Хотела выкинуть, как и револьвер, оставленный клоном, потом забыла, бросила весь этот хлам в ящик стола. Сейчас бренди обещало покой и самую лучшую компанию в мире.

Аника закрыла дверь, бросив в урну очередную брошюру комитета планирования семьи. После поездки в Город клонов процент ее политической пригодности резко вырос, понизив давящую необходимость репродукции, хотя Анике, если честно, было плевать. О репродукции она не хотела думать, потому что это напоминало о кабинете Вернона и старом диване. О политике… В общем, все дороги вели к Вернону, к главе колоний, обладающему такой фальшивой белозубой улыбкой, что начинало тошнить. Тошнило Анику и от его речей о ценности человеческой жизни, которой он нивелировал различия между клонами и людьми. Это была его козырная карта. И если сначала Аника думала, что, уровняв клонов в правах с людьми, Вернон выведет общество на новую ступень современной жизни, но подведет этим итог своей политической карьеры, то сейчас ей казалось, что подобный закон будет лишь началом. Закон, способный изменить мир. И мало кто понимает, какими будут эти перемены. Потому что клоны… Клоны поддаются контролю. Ими можно управлять. И клонов много. А Вернон… Ценность человеческой жизни…

Аника смотрела на бутылку бренди в ящике стола и пыталась представить, каково это – отдать распоряжение забрать чью-то жизнь. Забрать жизнь одного человека ради политического успеха другого. И какой смысл тогда говорить о политических правах и свободах? Нет никаких прав. Нет никаких свобод. Осталось лишь утвердить в правах клонов, и тогда, смешавшись с обычными людьми, они навсегда изменят мир. Внушаемые, последовательные – идеальное оружие, идеальный инструмент с безупречным инстинктом самопожертвования. Они возведут власть в абсолют. Можно будет отменить выборы, потому что исход будет решен заранее. Клоны исполнят любой приказ. И клоны поддержат любое решение, главное будет внушить им правильность этого решения. И самое забавное, что этих клонов создали люди, создали те, кто пытался ценить человеческую жизнь, почти обожествлять ее. И такие, как Вернон, – это неизбежность, как ошибки, которые будут появляться снова и снова, пока их не заметят и не признают. И такие, как Аника…

Может быть, позже кто-то и скажет, что это была несчастная любовь, месть преданной женщины… Но позже это будут уже просто слова, домыслы, эхо того, что было в реальности, сложившейся из мелочей, а не выточенной из монолитного куска истории. И в базе лежали в основном случайности. Почему глава колоний выбрал именно Анику Крейчи? Почему отправил ее в Город клонов? Знал ли он, что Аника и Зои Мейнард были родственниками? Или же это была еще одна случайность? А его собственная семья? Снова случайность. Как и встреча Аники с Семеновым, Наташей Рупник. Клон-исполнитель Луд Ваом – и тот был случайностью. Почему он не смог убить Анику? Почему вместо того, чтобы поставить в этой истории точку, предпочел отправить ее домой? Знал ли он, чем все закончится? Нет, просто так получилось.

И что-то продуманное, спланированное до мелочей всегда гнется и меняет форму под тяжестью случайностей. Как бутылка бренди, которая лежит в столе Аники. Нужно выбросить ее, но Аника продолжает хранить бренди в ящике стола. И где-то там хранится револьвер Ваома. Думает ли Аника о револьвере в день, когда становятся известными результаты выборов? Нет. Она думает о бренди. И даже открывая ящик стола, слыша, как бутылка ударяется о револьвер, она все еще думает о бренди. Но что это там в глубине? В глубине ящика. В глубине мыслей. Еще одна случайность.

До поздней ночи Аника сидела на диване и смотрела на оружие. Она не думала о том, что может воспользоваться им сама, она думала, что оно могло забрать ее собственную жизнь. Револьвер в руке чернокожего гиганта представлялся игрушкой, почти пушинкой, но когда она сама держала его… Он был тяжелым и пах маслом. И еще он блестел так же, как блестели глаза Луда Ваома. Но блеск этот почему-то напоминал Анике и глаза Макса Вернона.

Где-то в архиве Первой колонии, в отделе литературы до начала Возрождения, Аника прочитала слова о том, что оружие не убивает людей, людей убивают люди. Сейчас, глядя на револьвер, она спрашивала себя, можно ли считать клонов оружием? И если да, то выходит, что клоны не убивают людей. Людей убивают люди. И когда Луд Ваом пришел в чувства, когда программирование дало сбой, он защищал ее, заботился о ней. Так же, как оружие, способное и забирать жизни, и защищать их. Оружие из стали – револьвер. Оружие из плоти и крови – клоны. И как револьвер представлялся Анике в руке Луда Ваома лишь средством, так и сам Луд Ваом начинал представляться ей тряпичной куклой, которую кто-то дергает за нити, заставляя нажать на курок. И этот кто-то стоит над куклой. Нужно лишь поднять голову и увидеть его лицо. Или улыбку – такую белозубую, такую политически корректную и такую ненастоящую.

Аника не думала об убийстве. По крайней мере, не рассматривала возможность того, что может сама забрать чью-то жизнь. Она заснула на диване, а утром отправилась на празднование в честь победы на выборах. Аника не помнила, как положила револьвер в карман своего серого, неприметного плаща. Ей не нужно было оружие. Она хотела просто посмотреть в глаза кукловоду. Посмотреть в глаза человеку, способному забрать жизнь подобного себе.

Репортеры гудели, словно свора дворняг. Люди радовались, ликовали. Люди ждали перемен. Ликовал и Макс Вернон. Аника пыталась встретиться с ним взглядом, но видела только фальшивую белозубую улыбку. Хотя нет, сейчас эта улыбка была искренней. Он победил, он войдет в историю. Люди будут говорить о нем как о реформаторе. И вероятно, он станет именно тем, кто вдохнет в мир жизнь, положив начало новой реальности, где клоны и люди смогут существовать бок о бок. И никто уже не сможет противостоять ему. А те, кто будет пытаться… «Они исчезнут, как Семенов», – подумала Аника. И пусть Семенов был всего лишь клоном, для нее он стал единственным другом в чужом городе. Так что… Так что для нее он стал человеком.

Аника вспомнила оставленную дома бутылку бренди и снова подумала, что было бы неплохо напиться. Возможно, она бы так и сделала, если бы кто-то из толпы не узнал ее. Мужчина широко улыбался и говорил, что новый глава колоний обязан отчасти своей победой Анике. Мужчина схватил Анику за руку и начал трясти ее. Другие люди вокруг загалдели. Аника видела их улыбки, блеск в их глазах. Чтобы избежать новых рукопожатий, она спрятала руки в карманы плаща, надеясь ускользнуть раньше, чем кортеж главы колоний достигнет места, где она стоит, устроив новый переполох. Аника слышала, как кто-то восхваляет ее смелость и решимость, благодаря которым было пересмотрено устройство Города клонов, но сердце как-то неприятно сжалось, когда пальцы нащупали в кармане холодную сталь револьвера. Удивления не было – где-то подсознательно Аника знала, что оружие лежит у нее в кармане. Оружие, способное забрать жизнь и способное защитить.

Люди вокруг Аники оживились, и она спешно попятилась, но изгородь из человеческих тел не позволила ей сделать и шагу назад. Макс Вернон подошел к толпе и начал пожимать им руки. Аника услышала, как кто-то назвал ее имя. Толпа расступилась, выплюнула ее к ногам главы колоний. Широко улыбаясь, он смотрел на нее, протягивая руку. Улыбка была лишь на губах – глаза оставались холодными, безразличными. В глазах чернокожего гиганта, когда он целился Анике в грудь, и то было больше чувств, сомнений. Да, определенно. Иначе он бы не поборол свою программу и не спас Анику от самого себя. Луд Ваом свернул с дороги, чтобы не убить жертву. Этот поступок мог стоить ему жизни, но он сделал то, что должен был сделать. Сейчас, глядя на Макса Вернона, Аника думала, что если бы ее жизнь зависела от главы колоний, то жизнь эта закончилась бы очень давно. В его глазах не было сомнений. Никогда не было. Ни когда они только встретились, ни когда она отдалась ему на старом диване, ни когда Луд Ваом был их связным, и Аника видела лицо Макса Вернона на треснутом экране передатчика. Не было сомнений и сейчас. Не будет и после.

– Мы сделали это вместе! – сказал Вернон и шагнул к Анике, торопя ее пожать ему руку.

Кто-то подтолкнул ее в спину. Аника едва не споткнулась. Все это длилось лишь несколько мгновений – Вернон подошел к толпе, где стояла Аника, пожал несколько рук. Он уже собирался уйти, оставив Анику наедине со своими обидами, когда она все-таки вытащила руки из карманов плаща. И снова мгновения времени как-то растянулись. Сначала никто не заметил оружие в правой руке Аники, затем ахнул один человек, потом другой. Общество, где жизнь человека была возведена в абсолют, не понимало, что происходит. Общество просто смотрело, слушало. Не верил в происходящее даже сам Макс Вернон. Аника шагнула к нему, сжимая в ладони рукоять револьвера, пытаясь спустить слишком тугой курок. В глазах главы колоний застыл немой вопрос. Весь воздух, казалось, вибрировал немым вопросом. Аника взяла револьвер двумя руками. Левый указательный палец помог правому давить на курок. Громыхнул один выстрел, второй, третий. Алые, сочные бутоны вспыхнули на белой рубашке Макса Вернона.

Аника развернулась и пошла прочь. Никто не пытался ее остановить. Никто не знал, что нужно делать в подобных случаях.

По соседней улице неспешно полз рейсовый автобус. Он остановился на остановке, и Аника вошла в него. Маршрут вел к причалу. Улица, по которой они ехали, изгибалась, вздыбливалась. Аника представила свою шхуну и подумала, что сейчас было бы неплохо просто куда-нибудь уплыть… Но плыть было некуда.

Аника вышла на следующей остановке, немного не доехав до причала. Улица была пустынна. Где-то далеко завывала сирена скорой помощи. Изогнутый мост вел через впадавшую в море реку к старому театру. Только сейчас Аника поняла, что держит револьвер в правой руке. Она поднялась на мост и выбросила оружие, надеясь, что течение реки унесет его из города, из жизни. Револьвер исполнил свое предназначение. Судья вынес приговор, палач занес топор, но что-то случилось, и топор отсек голову судье. «Хватит с этого мира смертей, – подумала Аника. – Жизнь изменилась. Убийцам не место здесь». Она прошла мимо театра, направляясь к зданию комитета.

Молодая секретарша стояла у открытого окна, надеясь, что праздничная процессия пройдет по улице внизу. Все еще надеясь.

– Я могу вам помочь? – спросила она, увидев Анику.

– Там кто-нибудь есть? – спросила Аника, указав на дверь в зал заседаний комитета, где должна была пройти инаугурация главы колоний.

– Есть, но… – секретарша растерянно хлопнула глазами, узнав Анику Крейчи, женщину, которую она ставила себе в пример в последние месяцы. – Боюсь, сейчас все немного заняты…

– Меня они примут, – заверила ее Аника.

Эпилог

Ночь была темная. Отраженный от луны солнечный свет почти не проникал сквозь затянутое тучами, обещавшее дождь небо. «Ночью человек должен спать», – говорил себе Станислав Орьяк, вот только заставить себя отправиться в спальню не мог. Где-то там, в доме, умирал его сын, и врачи сказали, что помочь может только пересадка легких. Сказали так, словно это было плевым делом. Взять клона, вскрыть ему грудную клетку, положить рядом сына Орьяка и заменить отказавшую деталь на пригодную… Многие так делали, особенно если учесть, насколько велик был процент врожденных заболеваний в этом крохотном уцелевшем после начала Возрождения обществе, вот только… не было у семьи Орьяк клонов. Сам Станислав уже и не помнил, сколько поколений назад его род отказался от этой программы. Может быть, инициатором была его бабка или прадед. Но суть в том, что у всех его знакомых клоны были, но их органы им не требовались, а у него клона не было, и вот в семье уже происходило второе несчастье. Сначала умерла мать, когда Станиславу было одиннадцать, и вот теперь умирал его сын. Мальчику недавно исполнилось семь. Врачи сказали, что ничего не могут сделать.

– Такое случается, – развели они руками.

Станислав молчал. Смотрел на них и проклинал своих предков, покинувших программу клонирования. Сейчас смерть Тадеуша была решенным делом. Может быть, пару недель, может, пару месяцев. Оставалось надеяться, что комитет планирования семьи не сочтет возраст Станислава и его жены достаточным поводом, чтобы отказать им в повторной репродукции. Станислав узнал, что возраст мужчин учитывается не так критично, как женщин. Что ж, если комитет откажет в повторной репродукции, то он подаст на развод и подыщет себе другую жену. Верее, не жену, нет. Ему нужна еще одна мать для его ребенка. И может быть, с другой женщиной у их ребенка будет больше шансов?

* * *

В эту ночь Станислав так и не смог заснуть. Боль и горечь предстоящей потери смешались с надеждой и волнением принятого решения. Жизнь не кончается, у него будет второй шанс.

Орьяк принял душ впервые за последнюю неделю и переоделся, решив, что его проблемы не должны омрачать жизнь его клиентов. Он прямо так и сказал жене, когда она попыталась упрекнуть его за попытку воспрянуть духом. Потом Орьяк позавтракал и отправился на работу, убедив себя, что еще рано и умирающий сын, скорее всего, спит, так что навещать его не стоит.

Грузовик Орьяка стоял в отдельном гараже. Кузов был заполнен свечами, которые он поставлял по всей Седьмой колонии. Его заказчиками были церкви, театры, медитационные центры и библиотеки, где пытались создать соответствующую далекому прошлому обстановку, хотя иногда свечи использовали и на днях рождения, и за столиками влюбленных в ресторанах. Со своей женой Станислав Орьяк никогда не ужинал при свечах, считая это дурным вкусом. Он был рабочим, и ему нравилось понимать это, чувствовать, видеть, приходя в свой дом, глядя на свою жену, на своего ребенка…

Станислав замер, чувствуя, как при мысли о Тадеуше внутри что-то натянулось и лопнуло, зазвенев так, словно оборвали струну на старой гитаре. Это чувство повторялось десятки раз за день. Но сегодня Орьяк нашел лекарство от боли и беспомощности. Он думал о будущем. Он представлял свою новую семью. Нужно лишь пережить то, что нависает над ним сейчас неизбежностью, а потом… Потом боль уступит место чему-то новому.

* * *

Работник театра открыл ему ворота, позволяя подъехать к месту разгрузки как можно ближе. Два ящика свечей отправились на склад. Еще один заказ нужно было отвезти в пригород, где находился ресторан, но Станислав Орьяк решил, что сначала должен заехать в комитет и подать заявление на повторную репродукцию. Молодая секретарша выслушала его и велела заполнить бланк с официальным заявлением. Зарывшись в бумаги, Орьяк пытался вспомнить, неужели, когда они заводили первого ребенка, было столько же проблем? Когда он поднимал на секретаршу глаза, она мило улыбалась ему, словно говоря: простите, но через это проходят все, не нужно ненавидеть меня. Но Орьяк ненавидел, особенно после того, как, потратив больше часа на заполнения бланков, он услышал от секретарши, что комитет не рассматривает заявления на репродукцию от лиц, у которых уже есть один ребенок.

– Почему вы не сказали мне сразу об этом? – вспылил Орьяк.

– По-вашему, я умею читать мысли? – растерялась секретарша. – Вы пришли и сказали, что хотите завести ребенка. Но если вы хотите подать заявление на репродукцию второго… – она достала новый бланк, но Орьяк отказался.

«Какой смысл просить комитет о втором ребенке, если к тому времени, когда они вынесут решение, Тадеуш может быть уже мертв и все начнется по-новому?» – думал Орьяк, впервые спросив себя, а как комитет вообще отнесется к смерти Тадеуша? Не будет ли это весомым аргументом, чтобы поставить крест на репродукции семьи Орьяк? Он хотел спросить об этом молодую секретаршу, но она так старательно и так неестественно улыбалась, что ему стало тошно.

* * *

Это чувство отвращения преследовало его весь оставшийся день. Особенно когда он вернулся домой. Клаудия встречала его на крыльце и смотрела так, словно хотела в чем-то обвинить.

– Я опоздал? – спросил Станислав Орьяк, закрывая ворота в гараж.

Клаудия качнула головой.

– Тогда почему ты на меня так смотришь?

– Как? – нет, она не спрашивала, она словно говорила: какой же ты идиот, если не можешь понять все сам.

– Мне не нравится твой взгляд.

– Понятно.

Они прошли в дом и сели за стол. Орьяк пообедал в ресторане, куда поставлял свечи, но раньше Клаудия всегда заводилась, если он отказывался есть дома, поэтому он ждал. Ждал неприготовленного ужина. Вернее, ужин был приготовлен, только никто не собирался накрывать на стол. Станислав кашлянул и, опустив голову, уставился на свои руки. Клаудия продолжала смотреть на него. Они так и просидели дотемна, а потом, навестив Тадеуша, отправились в спальню. Они спали пока еще в одной кровати, но давно стали пользоваться разными одеялами.

Скоро, когда сыну станет хуже, Клаудия решит, что пришло время спать порознь, переехав в комнату больного ребенка.

– Ты мог бы поставить нашу кровать рядом с кроватью сына, – скажет Клаудия мужу.

– Две кровати не поместятся в его комнате, – скажет Станислав, не представляя, как сможет спать, когда рядом умирает частица его жизни.

– Ты никогда его не любил, – посчитает Клаудия отказ мужа переселиться в комнату умирающего сына безразличием.

Станислав предпочтет промолчать, решив, что жена сейчас не особенно понимает, что говорит. Клаудия тоже промолчит, решив, что если муж молчит, значит, ее слова попали в цель.

* * *

Тадеуш умрет месяц спустя в больнице. Врачи будут поддерживать его жизнь до последнего, продлевая мучения ребенка. Его тело накроют простыней, положат на каталку и увезут в морг. Палата опустеет. Пожилая медсестра откроет окно, впуская вечернюю прохладу.

– Я подала заявление в комитет, чтобы твоему роду разрешили использование клонов, – скажет Клаудия мужу, глядя на кровать, где недавно лежал ее семилетний сын.

– И что они сказали? – спросит Станислав.

– Сказали, что нужно было давно это сделать.

– Я тоже теперь так думаю.

– Но теперь уже поздно.

– Да. – Станислав вздрогнет, услышав, как пожилая медсестра уронила железный поднос, заполненной жидкостью, которую машины до последнего откачивали из легких Тадеуша.

– Простите, – скажет медсестра.

Потерявшие сына родители хмуро кивнут. Они покинут клинику спустя два часа, поручив приготовление к похоронам местному агентству, которое им посоветует лечащий врач Тадеуша, ставший за долгое время болезни мальчика почти что родственником для его родителей.

– Вы сможете обратиться в комитет и попытаться еще раз, – скажет им врач перед уходом то, что не решались сказать друг другу они сами.

Ни Клаудия, ни Станислав не ответят. По дороге домой они будут молчать. Впервые за последние недели Клаудия приготовит ужин – скромный и отвратительный, но Станислав съест все, не заметив недостатков. Чуть позже он ляжет спать – в гостиной на диване, как спал последние месяцы, пока Клаудия спала в комнате умирающего сына. Но сына больше не было.

– Можно я лягу с тобой? – спросит Клаудия, когда Станислав будет уже засыпать.

Он не ответит, лишь подвинется и поднимет одеяло. Клаудия ляжет рядом, не снимая одежды. Вскоре они уснут – усталые, утомленные, измученные, но какие-то смирившиеся, сбросившие наконец-то с плеч груз неизбежности.

* * *

Помня о ненавистной секретарше, Станислав откажется идти в комитет, отправив Клаудию одну. Это случится две недели спустя после похорон, и Клаудия будет рада, что муж отказался сопровождать ее в комитет. В последнее время вообще как-то все чаще хотелось побыть одной, подумать… Вернее, не подумать, а просто побыть в одиночестве, чтобы никого не было рядом, никого из прошлого, из воспоминаний. Недолго. Достаточно пары часов в день. Вечером она уже начинала скучать и ждать, когда приедет Станислав. Он возвращался всегда вовремя, и они ужинали за одним столом, разговаривая о чем угодно, кроме оставленного в комитете заявления на повторную репродукцию. Но думали об этом они всегда. Ждали. Волновались.

– Полагаю, решение придет, как и все отчеты комитета, в начале следующего месяца, – скажет лишь однажды Станислав.

– Полагаю, ты прав, – скажет Клаудия.

Это будет их единственный разговор касательно заявки на репродукцию. Прямой разговор. Косвенно, надеясь на лучшее, Клаудия попросит мужа остаться на выходные дома и помочь ей с уборкой. До позднего вечера она будет обходить комнату усопшего сына стороной, и уже когда начнет темнеть, ненавязчиво спросит Станислава, не помнит ли он, где хранится детская кроватка Тадеуша.

– Помню, – скажет он, и не пройдет часа, как они будут планировать цвет будущей детской и пол ребенка… но по-прежнему даже не заикаться о предстоящем решении комитета.

* * *

В начале следующего месяца из комитета придут три письма. В первом будет информация о социальном статусе рода Орьяк. Во втором уведомление комитета о включении Станислава и Клаудии Орьяк в программу клонирования. И в третьем короткий, лаконичный отказ на повторную репродукцию. Эти письма Клаудия получила утром. Станислав приехал вечером. Клаудия прочитала письмо с отказом лишь однажды, Станислав – как минимум раз десять.

– Они поставили крест не только на нашей семье, но и на каждом из нас в отдельности, – сказал за ужином Станислав.

– А ты готов был продолжить свой род без меня? – спросила Клаудия.

– Нет, – соврал он.

Но в эту ночь они снова спали порознь. Утром Станислав связался с поставщиками из пригорода и предупредил, что не сможет приехать в ближайшую пару дней.

– Нужно заняться ремонтом в доме, – сказал он, но в действительности оставаться в доме не мог.

Запах краски напоминал о ремонте в детской и о крушении надежд.

– Отвезу пару ящиков свечей в театр и сразу вернусь, – сказал Станислав жене.

Клаудия кивнула.

Он выгнал из гаража грузовик. В кузове действительно лежали три коробки свечей. Он не врал жене. Не чувствовал на нее обиду за постигшие их неудачи. Просто хотел немного отвлечься.

* * *

Станислав выбрал самый долгий маршрут. Но это был маленький мир. Правда, немного замедлили продвижение празднества завершившихся выборов, но сейчас Станислав предпочел бы, чтобы весь город высыпал на улицы и утроил карнавал до поздней ночи, не позволив ему добраться до театра. Что касается самих выборов, то он не знал, кто победил.

– Как это, не знаешь? – опешил работник театра, помогавший ему разгружать ящики со свечами.

Они долго разговаривали о Максе Верноне и его новой прогрессивной политике. Вернее, разговаривал в основном работник театра, Станислав просто поддерживал диалог, радуясь возможности убить время. Хотя некоторые вещи его действительно удивляли – последние месяцы вообще прошли как в тумане. Или же это вся жизнь была в тумане?

– Как это не будут больше использовать клонов для выемки органов? – спросил Станислав, услышав о новых реформах Макса Вернона. – Я только сейчас получил разрешение принять участие в программе клонирования.

– Думаю, закон примут сразу после инаугурации, – сказал работник театра. – Может быть, клоны даже будут жить с нами бок о бок!

Его радость и веселье начинали бесить Станислава. Он попрощался и выехал за ворота театра. Внутри что-то накопилось, переполнилось и полилось из глаз слезами. Станислав свернул на обочину, вышел из машины и попытался взять себя в руки. Где-то далеко слышался шум парада. Где-то здесь, совсем рядом, журчала река, лениво огибая опоры моста.

Станислав не слышал выстрелов. Не видел, как Аника вышла из автобуса, поднялась на мост. Он смотрел на воду и пытался подавить в себе поднимавшийся гнев. Гнев на себя, на жену, на весь мир. И еще этот чертов парад! Ему хотелось разогнаться на грузовике и ворваться в это скопище счастья и улыбок, неся смерть. Но люди были невиноваты. Они просто жили. Они не принимали решение в комитете, чтобы отказать семье Орьяк в повторной репродукции. Они не имели в этом мире власти… Но праздновали они успех того, у кого власть была. Сейчас весь гнев Станислава устремился к главе колоний.

– Сукин сын, – ворчал он. – Сукин сын запретил выемку органов.

И в какой-то момент Станислав начал верить, что это не его род добровольно отказался от участия в программе клонирования, а что ему запретили участвовать. И Тадеуш умер вовсе не из-за того, что его отец считал негуманным убивать клонов, чтобы спасать людей, а потому что так захотел этот улыбающийся ненавистный глава колоний Макс Вернон!

Станислав Орьяк сжал кулаки. Зубы его заскрипели. И в этот самый момент рядом с ним упал револьвер, который выбросила Аника. И это был словно знак свыше. Словно ответ на все молитвы.

* * *

Когда он узнал, что Макс Вернон мертв, то первым его чувством стало разочарование. Но потом люди на улице рассказали о первом убийстве за последние шесть поколений. Идеальный мир дал трещину, посыпался. Сначала умер ребенок, теперь кто-то застрелил главу колоний. Голова шла кругом. Но на кого обрушить свой праведный гнев? На врачей, не сумевших спасти сына? На жену, неспособную родить совершенного ребенка? На себя? На убийцу главы колоний? На ренегата, посягнувшего на умиротворенное течение этой жизни?

– Говорят, это была Аника Крейчи! – шепталась толпа.

Имя казалось Станиславу знакомым, но он никак не мог вспомнить, где слышал его. А люди вокруг уже строили догадки и предположения, пытаясь объяснить ее поступок. Десятки, сотни теорий. Кто-то говорил о несчастной любви. Кто-то вспоминал, что у Крейчи была подруга, которую отправили в Город клонов. Находились и те, кто считал, что Крейчи заменили на клона, потому что человек не мог убить человека. Особенно главу колоний, несущего в этот застоявшийся мир так много свежих, необходимых перемен.

– И на кой черт клонам вообще убивать Вернона? – кричали другие.

В одном толпа лишь сходилась сейчас – ненависть к убийце. И неважно, кто это был.

* * *

Станислав Орьяк не знал, сколько стоял там – в толпе, возле центральной больницы Седьмой колонии, куда доставили тело Макса Вернона. Но потом кто-то сказал, что убийца пойман, и толпа ожила, потекла по улицам к зданию комитета, где была замечена Аника Крейчи. Этот поток подхватил Станислава. Можно ли было сейчас сопротивляться? Можно ли было противостоять коллективному гневу? Внешнему гневу, добравшемуся до гнева внутреннего, став с ним одним целым. И этот гул вокруг! И эти голоса!

Станислав Орьяк крепче сжал рукоять револьвера, который был послан ему в прямом смысле свыше – ответ на его немые молитвы.

Толпа достигла здания комитета и заревела, требуя показать убийцу. Парад превратился в сборище линчевателей. Службы порядка не справлялись, пытаясь сдержать толпу разгневанных людей. Да службы порядка и не знали, как вести себя в подобных случаях. Никто, включая стариков, не помнил беспорядков такого масштаба. Приготовленный для праздника зал комитета превратился в какое-то напуганное погребальное пиршество, где никто не решается прикоснуться к пище.

* * *

Ближе к вечеру, когда гнев толпы начал стихать, члены комитета приняли решение переправить убийцу в камеру предварительного содержания расположенного за городом участка. Одни из членов комитета предложил использовать его личный транспорт, но другие настояли, чтобы сделать все официально. Они вызвали тюремный автобус. Пустой, если не считать шофера, он подъехал к черному ходу комитета. Анику сопровождали два охранника, один из членов комитета и пара увязавшихся секретарш. Большая часть горожан толпилась у главного входа, но некоторые, увидев автобус, подтянулись к черному ходу. Аника видела их лица. Именно так она представляла себе начало эпидемии, погубивший мир. Только сейчас эпидемия заражала не паразитами. Сейчас эпидемия несла безумие, гнев. Аника видела ярость в глазах окруживших автобус жителей города.

– Опусти голову и не смотри на них, – сказал член комитета.

Аника хотела подчиниться, понимала, что должна опустить голову, но взгляд ее уже зацепился за взгляд Станислава Орьяка. В его глазах горел огонь ярости. Он шагнул вперед, и Аника увидела в его руке револьвер Луда Ваома. Когда она воспользовалась этим оружием днем, никто, казалось, сразу не понял, что происходит. Сейчас же вирус гнева уже поселился в сознании. Люди вскрикнули, шарахнулись в стороны, словно черти от света Господня. Остались лишь Аника и Станислав Орьяк.

– Нажмешь на курок – и начнется эпидемия, – сказала Аника.

Орьяк не понял, о чем она говорит. Он вообще не понимал, что происходит вокруг…

Толпившиеся у главного входа в комитет люди услышали выстрел и как-то испуганно притихли. Несколько мгновений оцепенение было абсолютным, затем сознание протрезвилось, в глазах вспыхнул огонь, и люди бросились к черному ходу, словно акулы, почуявшие кровь…

август – сентябрь 2013

Content

Виталий Вавикин
Сонная реальность

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог