Журнал Российский колокол № 1–2 2016

Слово редактора

Анастасия Лямина

Шеф-редактор журнала «Российский колокол»

Публицист, журналист.

Вот и пройден 10-летний рубеж существования журнала «Российский колокол». Каким мы видели все эти годы журнал: разнообразным, интересным, увлекательным, творческим, образовательным… И в этом огромная заслуга его авторов, ради которых и благодаря которым «Российский колокол» продолжает существовать!

Из года в год мы совершенствовались, появлялись новые рубрики, которые сразу находили своих постоянных авторов. Журнал объединил под одной обложкой стихи, художественную прозу, публицистику, рецензируются книжные новинки, как выходящие в России, так и за рубежом.

На просторах сегодняшнего выпуска журнала «Российский колокол» можно найти произведения, в которых выражаются мысли авторов, фантазийные и житейские рассказы, регулярные рубрики, интервью с интересными и творческими людьми, которые добились успеха в своём любимом деле. Также мы продолжаем знакомство с авторами – членами региональных представительств Союза писателей России в рубрике «Голоса провинции».

Одним словом, наслаждайтесь чтением!

Современная поэзия

Николай Калиниченко

Поэт, прозаик, литературный критик.

Лауреат литературных премий.

В разные годы являлся постоянным автором в ряде отечественных журналов и газет. В том числе: «Если», «Exlibris» к «Независимой газете», «Мир фантастики», «Лампа и дымоход». Вёл колонку «Сетература» в «Литературной газете». Несколько лет являлся ведущим рубрики «Аниме» в журнале «Fanтастика». Имеет более пятисот публикаций в разных жанрах.

С 2007 года – участник творческого объединения «поэтов-инфоромантиков». Первая подборка стихотворений была напечатана в альманахе «Литературный Башкортостан» в 2003 году. Изданы два сборника стихов: «Точка зрения» (2012 г.), «Кашалот» (2013 г.).

Организатор и ведущий проекта «Литературные четверги в Добролюбовке».

В 2010 году Николай Валерьевич получил медаль правительства Москвы с формулировкой «За доблестный труд» в области литературы.

Родился 5 февраля 1980 года в городе Москва. Окончил школу № 59 им. Николая Васильевича Гоголя и Московский автомобильно-дорожный институт по специальности «Мосты и транспортные тоннели». Строил дома, проектировал мосты, работал продюсером, художником, экологом, участвовал в археологических раскопках. С 1998 года регулярно посещает конвенты любителей фантастики в России и ближнем зарубежье.

Повести, рассказы и сказки автора издавались в составе сборников фантастики, а также в центральной периодике. В том числе в серии «Лучшее за год» издательства «Азбука» и «Русская фантастика» издательства «Эксмо».

Московский пират

Время фасады штурмует накатами,

На маскаронах ощерились львы.

Старые здания, словно фрегаты

В суетном море бурлящей Москвы.

Гордо высоток возносятся ярусы,

Но несравненно прекраснее их

Облако белое ветреным парусом

Реет над палубой крыш городских.

Улочка узкая, девочка дерзкая.

Хочешь пиастров? Так жарь до конца!

Здравствуй, Смоленка, земля флибустьерская!

Спой мне еще про сундук мертвеца!

Галсами меряю гавань Арбатскую,

К свету таверны лечу мотыльком.

Лью в ненасытную глотку пиратскую

Черный и злой неразбавленный ром.

Где ваши души? Куда вы их прячете?

Пусть бесконтрольно плывут за буи!

В самое сердце стальные, горячие,

Бьют абордажные рифмы мои!

Пусть далеко океаны гремящие,

И никогда нам до них не доплыть.

Самое главное – быть настоящим,

Пусть ненадолго, но все-таки быть,

Словно цунами, прекрасным и яростным,

И не жалеть никогда, ничего!

В сердце поэта швартуется парусник.

Не опоздай на него!

Точка зрения

Проснулся утром неожиданно трезвый.

На улице солнечно и, наверное, жарко.

Поджарил хлеб и сквозь дырку в ломте отрезанном

Уставился на включенную кофеварку.

И тут в голове словно вспыхнула лампочка,

Застучали индейские барабаны.

Где-то там снаружи влюбляются ласточки,

Встречаются великие океаны.

Там трубят в саванне слоны могучие.

Ветер пахнет миррой и дышит ласково.

Там вонзает черный кавалер-туча

Бутоньерки молний в лиловый лацкан.

И в окружении этого удивительного где-то,

Городов под водой и знамений в небе,

Тихо и безмятежно на станции «Сетунь»

Дремлет ребенок в материнском чреве.

Вот такое пришло ко мне озарение,

Утреннее, солнечное и неожиданно трезвое:

Самое важное – это точка зрения

Или просто дырка в ломте отрезанном.

Кашалот

В глазах кашалота протяжная гаснет мысль,

Пока он недвижный лежит в полосе прибоя.

Взлетают гагары, и волны целуют мыс,

И небо над пляжем пронзительно-голубое.

На шкуре гиганта отметки былых побед,

С тех пор, как спускался, подобьем Господней кары,

В кромешную бездну, куда не доходит свет,

И рвал поглощая бесцветную плоть кальмаров.

Вот снасть гарпунера, что так и не взял кита.

Вот ярость касаток, кривые акульи зубы,

И старый укус, что оставила самка та,

Которую взял подростком в районе Кубы.

Он видел вулканы и синий полярный лёд,

И танец созвездий над морем в ночи безлунной,

Беспечный бродяга холодных и теплых вод,

Как знамя над хлябью свои возносил буруны.

Но странная доля, проклятье больших китов,

И в этом похожи с людскими китовьи души:

Владыкам пучины, как нам, до конца веков

Из вод материнских идти умирать на сушу.

Взлетают гагары, и волны целуют мыс,

Заря безмятежна, а даль, как слеза, чиста.

В небе над пляжем упрямо штурмует высь

Белое облако, похожее на кита.

«Пятнашка»

(из цикла «Московский троллейбус»)

Я раньше ездил на «пятнашке»

До стадиона «Лужники».

Смешная синяя букашка

Скребла рогами проводки,

И вдоль пречистенских ампиров

Неторопливо, но легко,

Она влекла меня по миру.

В салоне пахло коньяком,

А может, пивом… даже водкой,

Не так уж важно, чем спастись,

Когда над МИДовской высоткой

Такая солнечная высь,

Что хочется небесной рыбой

Доплыть до звездной глубины.

Лишь граф Толстой гранитноглыбый

Не внял влиянию весны.

Завидев хлеб, взлетают птицы

С его изваянной скалы.

Над пробужденною столицей

Летит победное «Курлы!»

Ах, этот хор многоголосый!

И по сей день звенит в ушах,

Когда забвенья пар белесый

Равняет всё на пыль и прах.

Забыта прежняя степенность,

И, словно грёза наяву,

В зенит стремится современность,

Оставив старую Москву,

Как люди оставляют детство,

А мы не в силах повзрослеть

И делим ветхое наследство

За домом дом, за клетью клеть.

Устало меряем шагами,

А если нужно – и ползком.

В салоне пахнет стариками

И лишь немного коньяком.

Оттепель

Фонарные ночи и ангелы на игле

Светлы и беспечны, хоть бесам не счесть числа.

Я – черная точка, я – оттепель в феврале,

Еще не тепло и даже не тень тепла.

До труб Иерихона парсеки полярных вьюг,

До скрипок Вивальди один оборот Земли.

Железные птицы гнездиться летят на юг,

Попутчик в маршрутке сказал мне, что он – Шарли…

А я – передышка, возможность ослабить шарф

И, в пьяном веселье сугроб разметав кругом,

Увидеть под снегом все тот же холодный шар,

Такой же, как прежде, и все же чуть-чуть другой.

И все же, и все же в февральской судьбе моей

Порою бывает недолгий павлиний миг,

И теплые руки, и лица родных людей,

И темное пиво, и строки любимых книг.

Такая безделица, малость, что просто смех!

Но этого хватит, чтоб снег отряхнуть с ключиц

И, крылья расправив, подняться свечою вверх,

Проспектами ветра, дорогами хищных птиц!

Все выше и выше пространство собой пронзив,

Как звезды порою пронзают небес покров,

И, взгляд преклоняя к земле, что лежит в грязи,

В болоте столетий увидеть ростки цветов,

Как зернышки рая в кромешном и злом аду,

Как проседи света в одной бесконечной мгле,

И я умолкаю, парю и спокойно жду.

Мы – черные точки, мы – оттепель в феврале!

Серебро

Все больнее дышать, все труднее подняться с утра,

Посмотрите в глаза, а иначе я вас не узнаю.

Нет ни чести, ни мудрости в тех, что танцуют по краю.

Только смелость безумцев, не знающих зла и добра.

Только жажда агоры в расширенных черных зрачках,

Чтоб любили до гроба, и ждали, и кланялись в пояс.

По-гусарски рисуясь вскочить в ускользающий поезд,

Чтоб с последним аккордом сорвать восхищенное «Ах!»

И писать как-то так, чтобы каждый услышал: «Внемли!»

Чтоб хотя бы на время оставил коктейли и суши,

И собой увлажнять омертвелые, черствые души,

Словно дождь увлажняет иссохшее лоно земли.

Но стихи не даются, и не на что вдруг опереться,

Там, где слово горело, теперь не осталось огня.

Вы хотели сердечности? Слушайте, вот оно, сердце!

Так держите, владейте, и пейте, и ешьте меня!

А когда изгладится багряное, сладкое, свежее,

Вы отправитесь спать, совершив повседневный стриптиз,

И не зная еще, что уже не останетесь прежними,

Как не знает безумец, когда завершится карниз.

«Валгалла слов! Опора и отрада…»

Валгалла слов! Опора и отрада,

Но как писать, когда земля дрожит,

И правда расшибается о правду…

Под страшный скрежет литосферных плит.

Когда страна, выламывая плечи,

Как эпилептик бьётся о порог,

И всех превыше таинство картечи,

И пахнет кровью каждый эпилог.

Тогда, устав от пушечного боя,

От холода и лязга колесниц,

Возьмешь людей и выкуешь героев,

Бронзоволицых пленников страниц.

Чтоб не старели, чтоб всегда горели,

Живые звенья фабульной цепи,

Чтоб прорастали серые шинели

В заснеженной украинской степи.

Укором, назиданием, примером,

Лекарством от духовной немоты,

Вставали юнкера и офицеры,

Бессмертные, поскольку смертен ты.

И волчий век вот-вот тебя размажет,

Но, может статься, самый главный, тот

Раскурит трубку и кому-то скажет:

«Булгакова нэ троньте. Пусть живёт».

И ты продолжишь городу и миру

Записки из отложенной петли,

И будет нехорошая квартира,

И будет МХАТ, и будет Массолит.

И жизни соль, и небо над Москвою,

И суета, и будничность вещей,

И зори, что кровавые подбои

На белом прокураторском плаще.

Далеко тьма, теперь лишь только в прозе,

И перед сном порою вспомнишь ты,

Как завязавший о последней дозе,

Из шомполов сложенные кресты.

И вдруг увидишь, словно дым котельной,

Великая в грядущем темнота!

И этот строй разреженный, но цельный,

И есть в строю свободные места!

«Катился поезд в сторону Вяземы…»

Катился поезд в сторону Вяземы.

Плескалось в брюшке жидкое винцо.

Мелькали в ряд болота, глиноземы,

И пахло малосольным огурцом.

Тут кто-то торговал в проходе торфом,

Там кто-то кипятильник продавал.

Подумал я: а как сейчас на Корфу?

И тут же мысль пустую оборвал.

И, может быть, смиренье привечая,

А может, просто так, ни почему,

Господь послал мне поле иван-чая

В невероятном розовом дыму!

И я глядел и пристально и нежно,

В душе лелея русскую черту —

За темнотой и грубостью кромешной

Великую увидеть красоту.

Хурма

Горит огонь в оранжевой хурме,

Как в сердце непокорном и мятежном,

Которое всегда не в такт живёт.

Все время врозь, наружу, на отлёт.

Ни в небе, ни в земле, а как-то между

Чеканных строк Великого письма,

Где скалы слов и звезды многоточий,

Желанный, но непрошеный подстрочник,

Растет хурма. И значит – сгинет тьма!

И кладезей откроются затворы,

Сладчайший сок Заветного точа.

Мне все подвластно! Радость и печаль.

Создать дворец или разрушить город,

Являть себя в воде или огне…

Но я молчу, утрачивая ясность.

Незрелой истины нечаянная вязкость

Оскоминой сковала горло мне,

А та другая, что всегда одна,

Как встарь, осталась не изречена.

Ничего святого

Сегодня, я вижу, особенно дерзок твой рот,

Ты куришь сигары и пьешь обжигающий брют,

Послушай, далеко-далеко в пустыне идет

Слепой одинокий верблюд.

Ему от природы даны два высоких горба

И крепкие ноги, чтоб мерить пустые пески,

А здесь воскресенье, за окнами дождь и Арбат,

И хмурое небо оттенка сердечной тоски.

И ты не поймешь, отчего же случайная связь

Приносит порою такую ужасную боль,

А там над пустыней созвездий арабская вязь,

И глазом Шайтана восходит кровавый Альголь.

Но старый верблюд не увидит величья небес.

Он чует лишь воду и змей, и сухие кусты,

Как ты, обольщая бандитов и пьяных повес,

Торгуешь собою, не зная своей красоты.

Пусть память поэта простит небольшой плагиат,

Но вдруг ты очнешься от тягостных сладких забав.

Ты плачешь? Послушай, далеко-далеко на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Когда он шагнёт…

Лицо за стеклом, человек неизвестный

Стоит, ожидая минуты уместной,

Когда остановится поезд, и он

С досужей толпою шагнёт на перрон.

Потом все по плану, обычно и гладко,

Направо ступеньки, Кольцо, пересадка.

В извечном кружении спины и лица,

И это лицо среди лиц растворится.

Но что-то такое в его ожиданье.

Жуком в янтаре замерло мирозданье,

Как хищник в засаде застыло и ждёт,

Когда он шагнёт, когда он шагнёт.

А поезд к перрону всё ближе и ближе,

Но время нависло скалою недвижной,

И сколько столетий на счёт упадёт,

Пока он шагнёт, пока он шагнёт?

В экстазе с плебеем сольётся патриций,

И нищенка станет избранницей принца.

Состарится феникс и вновь оживёт,

Когда он шагнёт, когда он шагнёт.

Рассыплются горы, поднимутся реки,

И пятна Луны изгладятся навеки.

Отправится в путь антарктический лёд.

Когда он шагнёт, когда он шагнёт.

Зрачок сингулярности в сердце квазара,

Вращенье галактик и рев динозавров,

И самая первая книги строка —

Не ляжет, не будет, не станет, пока…

Такой же, как все, ни плохой, ни хороший,

Один из толпы, человечек творожный,

Не медля особенно и не спеша,

Привычный в грядущее сделает шаг!

«Скажи мне, что творится, Азазель?..»

Скажи мне, что творится, Азазель?

Как там Москва? Какие нынче нравы?

Мессир, в Москве весна, звенит капель.

Народ скорбит и плачет по Варавве.

А что же друг мой Иудейский цзар?

Я слышал, он явился наконец-то.

Владыка, у царя плохой пиар.

Погиб безвестно где-то под Донецком.

Отрадно слышать. Что же нам тогда,

Остаться здесь или явиться лично?

Мой господин, какая в том нужда?

Они без вас справляются отлично.

И дьявол, развалясь у очага,

Поправит душ горящие поленья,

А над Москвой весна и облака,

И еле слышный шепот искупленья.

РавноДетствие[1]

Равноудаленность от рождения и конца,

Полустанок. Вечное Бологое жизни.

Хочется выйти оглядеться. Что там впереди?

Но поезд уже гудит, раскрашивая тишину.

Вот-вот соскользну с линии перегиба,

Точно мартовский снег с крыши.

Тише, тише. Слышите? Лист падает на струну.

Бульвар

У стволов непроглядная умбра теней,

Синий бархат небесного фрака.

И, наставив рога ятаганной луне,

Лист каштана на грудь опустился ко мне

Пятипалый, как след волколака.

Парк так темен, так тягостно влажен и пуст,

А бульвар за оградой так ярок,

Видит бог, я сегодня туда проберусь

Между строк. И бульвара испробую вкус

С ароматом антоновских яблок!

И пускай полицейский терзает свисток,

Пусть бежит расторопная стража.

Нынче ночью Земля совершает виток,

И осенний бульвар, точно цирк шапито,

Точно сцена на эллинской чаше.

Время дорого. Сладостью спелых плодов

Я скорее спешу насладиться,

Ведь стеклянные пальцы ночных холодов

Уже делят сюжеты на «после» и «до»,

Незаметно листая страницы.

Круговороты

На границе света тень ажурна,

Словно берег, морем иссеченный.

Листья липы сбрасывают в урну…

Возле остановки «Дом учёных».

В этот вечер, теплый непристойно,

В этом свете персиково-нежном

От перронов всей Первопрестольной

Поезда уходят к побережью.

Памятник суровый, бородатый,

Вечно остающийся на месте,

Строго смотрит, как спешат куда-то

Белые курортные семейства.

В суете досужего народа

Истукан недвижен и священен.

Он-то знает: в каждом из уходов

Вызревает семя возвращенья.

Я в теньке сижу себе лениво

На краю Пречистенской агоры,

Вместе с влагой разливного пива

В горло опрокидывая город.

А потом вразвалочку по парку,

Мимо сонной тяжести собора,

И метро «Кропоткинского» арка,

Словно древний змей Уороборос.

Вход и выход равно совместила,

Распахнув стеклянные ворота,

Чтобы мы, подобные светилу,

Делали свои круговороты.

Тюремщик

Зачем мне этот пламенный напор,

Оправа моисеева куста.

Я знаю, чем неистовей костёр,

Тем гуще и чернее темнота.

Страшусь его, держу его внутри,

Заветных слов креплю тугую вязь,

Но всякий раз шепчу ему: «Гори»,

К стене темницы тихо прислонясь.

А он ревёт и бьётся в тенетах,

И цепи рвёт, оковами звеня,

Струится в кровотоках-желобах

Бурлящая субстанция огня.

Опять я заключу ее в фиал,

Прозрачный, как полярная вода,

И повлеку дорогой между скал,

Который раз спускаясь в города.

Потребен людям жар моей души.

Он хворых от болезней исцелит,

Заплоты льда на реках сокрушит,

Над хлябями проводит корабли.

И буду я увенчан и любим,

Как бог, дарящий таинство огня,

И станет праздник, и курений дым,

И в храмах песнопенья в честь меня.

Но, отвергая жертвенный елей,

Скажу жрецам, явившимся ко мне:

«Я лишь тюремщик ярости своей,

Вы полюбили отблеск на стене».

Белый стих

Я белый, как мел на беленой стене,

Как белая трещина в белой Луне.

Я белый, как крем над кофейною пенкой,

Такой же, как вы, но другого оттенка.

А люди хохочут, они для меня

Как белые ночи для белого дня.

Похожи, и все же встречают по коже,

За кожи несхожесть кляня и браня.

Скажите мне, белые стены дворцов

И белые бороды всех мудрецов,

Зачем в убеленном белилами мире

Я словно закуска на пире отцов?

Быть может, мне стоит окраску сменить?

И белую сказку на быль заменить?

Не белой вороной, но белой совою

В белесом безмолвии бело парить.

Чатланский гудбай

Позабыты прежние союзы,

В черном небе астры отцвели.

Дети Полдня, я целую в дюзы

Ваши световые корабли.

Бластер, гравицаппа, ключ на «восемь»

И скафандр, который не предаст.

В долгую космическую осень

Увожу свой старый пепелац.

Растворюсь в туманном Магеллане,

Гончих псов оставив за спиной.

Нынче и пацаки, и чатлане

Могут превратиться в перегной.

Перегной дождями увлажнится.

Что же ты не весел, гордый Тарс?

Будет кукуруза колоситься,

Разбавляя жёлтым красный Марс.

И фастфуд откроют в лунном цирке,

Станут там биг-маки продавать.

Мне, ребята, хуже чем эцихи

Ваша сетевая благодать!

Я плевал на ваш комфорт облезлый,

На постылый офисный покой,

Лучше так, навстречу звездной бездне,

Но своей, неторною тропой.

Ни к чему пустые разговоры.

Посмотри, как много звезд вокруг!

Где-то ждет меня моя Пандора,

И Аракис, и планета Блук.

На прощанье гляну исподлобья

И над полем плавно поднимусь.

Радуешься, морда эцилоппья?

Не надейся, я еще вернусь.

С армией таких же непослушных,

Что без страха цаками звенят.

Так что вам, наверно, будет лучше

Срочно трансглюкировать меня.

А иначе наберусь силёнок,

Подниму упрямую башку,

И взойдет над миром обновлённым

Грозное, торжественное «КУ!!!»

Я расту

Мне снилось, что я поднимаюсь, как тесто,

Расту неуклонно, как гриб дрожжевой.

Из утлой коробочки спаленки тесной

Ползу через край, извергаясь отвесно

На гравий бульваров, на пыль мостовой.

Прольюсь, заполняя пустоты и щели,

В замочные скважины влезу червём.

Во мне кубатура любых помещений.

Я неф и притворы, я храм и священник,

И масса, и плотность, и смысл, и объём.

Вздымаюсь курганом все шире и выше,

Журчу в водотоках, бегу в проводах,

Во мне все мосты, и карнизы, и крыши,

И листья каштанов, что ветер колышет,

И облаком в небе моя борода.

Зачем я? К чему этот рост несуразный?

Затем ли, чтоб вечером долгого дня

Я сверху на город взглянул звездоглазно,

А тот фонарями, и кольцами газа,

И тысячей окон глядел бы в меня…

Пятый маршрут

(из цикла «Московский троллейбус»)

Пятый троллейбус пятого февраля.

Снегом припудрены серые скулы льда.

Каждый младенец – это отсчет с нуля,

Каждое «долго» значит – не навсегда.

Вдоль по Еланского ходит крылатый лев,

Над «Буревестником» царствует тень тельца,

Евангелисты, головы подперев,

Смотрят на землю пристально без конца.

Пятый троллейбус тихо шагает в центр,

Окна роддома ловят внезапный блик.

Каждые роды – это обвал цен.

Все, что неискренно, скроется в тот же миг.

В старой ротонде новую жизнь ждут.

Нянька вздыхает, ей надоел снег.

Пятый троллейбус – это и твой маршрут,

Пятиконечный новенький человек.

Как твое имя? Кажется – Николай?

Круглоголовый, плотненький, как атлет.

К этому имени лучшая рифма: «май».

Что же ты делаешь в сумрачном феврале?

Вьюга и холод? Полно, какой прок?

В русской метели трудно искать судьбу.

Ангел приник к младенцу и знак дорог

Неотвратимо запечатлел на лбу.

Ранняя оттепель гложет в Москве лёд,

Ночи холодные, к завтраку – до нуля.

Кто его знает, может, еще ждет

Пятый троллейбус пятого февраля.

Полёт в метро

Рожденный ползать летать не может.

Сказал – и сам себе не верю,

И как поверить, когда под кожей

Зреют курганы жемчужных перьев.

Когда ты ходишь, беремен небом,

А всем плевать, потому что сыты.

Ты бьёшь по ним обнажённым нервом.

Они опускают забрала быта.

А небо жжёт и горит в гортани,

Квадратное, острое небо смыслов.

Рождённый ползать – и вот ЛЕТАЮ!

Орбитой мечты, облаками выстланной.

Очнулся на миг, под крылом планета.

Понедельник, утро, в метро тесно.

Граждане, уступите место поэту!

Будьте людьми, уступите место.

Ракета

Его еще не забыли.

Соседи расскажут вкратце,

Как рылся в автомобиле,

Ходил на канал купаться.

Нескладный, худой, лохматый,

Одежда, как на чужого.

Едва ли он был солдатом

И вовсе не пил спиртного.

Работал по будням в книжном,

В субботу играл на флейте,

Чудак с бородою рыжей.

Его обожали дети.

Он часто вставал до света

И что-то на крыше строил.

Антенну, маяк, ракету?

Из жести неладно скроенную.

За это его ругали,

А он лишь молчал угрюмо.

Милицию вызывали,

Писали доносы в Думу.

И вот дождались, накликали

Беду, что давно витала.

Флейтиста – на время в клинику,

Ракету – в приём металла.

Наутро в подъезд загаженный

Явились медбратья дюжие,

Здорового быта стражники,

Вязать и спасать недужного.

Вломились, а он – на крышу,

В ракету, и люк захлопнул.

Потом приключилась вспышка,

И стекла в подъезде лопнули.

Что было? Одни догадки.

Пресс-центр объяснить не может,

В газете писали кратко:

Мол, был смутьян уничтожен.

Но правды никто не знает,

Лишь только расскажут дети,

Что рыжий флейтист играет

Теперь на другой планете.

Конечно, детям не верили,

Но факт оставался фактом:

Случайно или намеренно,

Чудак запропал куда-то.

Ушел, а внизу остались

На кухнях пустые споры,

И жизнь с эпилогом «старость»

Из длинной цепи повторов.

Работа, зарплата, отдых,

Орбиты колец кружение,

И небо над крышей в звёздах,

Как вызов… как приглашение.

Пицца-поэзия

В коконе прогорклом никотиновом,

В стареньком потертом пиджаке

Шел поэт дворами и квартирами.

Шел один, без музы, налегке.

Во дворах сугробы тлели рифами,

Оттепель облизывала льды.

Он плевался скомканными рифмами

В черные отверстия воды.

И от рифм, как бесы от причастия,

Разбегались живо кто куда

Грязные столичные несчастия,

И тогда светлела темнота.

А поэт гулял себе, отмеченный

Светом кухонь, запахом пивных,

И ему навстречу были женщины,

Но поэту было не до них.

Он искал пристрастно, жадно, искренно,

Верил, что живет в Москве одна

Вечная немеркнущая истина,

Слаще меда и пьяней вина.

Он прошел Арбатом и Остоженкой,

Пил в Сокольниках и в Тушино бывал.

На Таганке ел коньяк с мороженым,

На Тверской просил и подавал.

Тасовал метро пустые станции,

Выпил все и всех перетусил,

А потом устал, сошел с дистанции

И обратно женщин попросил.

Он как книги женщин перелистывал

И уснул у лучшей под крылом,

А его ненайденная истина

Ела суши рядом, за углом.

Паладины истины ретивые,

Потружусь отметить вам мораль:

Алкоголь и кокон никотиновый

Помешали поискам, а жаль.

Скрипач

Старый еврей водой наполняет таз,

Длинными пальцами давит тугой рычаг.

Брови густые, сеть морщинок у глаз.

Лето. В городе нет работы для скрипача.

Улица пыльная, небо плывет над ней.

Ветви акации держат скорлупки гнезд.

Птицы ушли к морю искать людей.

Ворота открыты, стража бросила пост.

Старый еврей наполнит таз до краев,

Поднимет с трудом, неспешно пойдет назад.

Ветер прошепчет: «Здравствуй, почтенный Лёв…»

Он не ответит, даже не бросит взгляд.

Бражником с губ не шелохнёт «шалом».

Незачем людям духов благословлять.

Жидкость в тазу – чаянья о былом.

Только б дойти, только б не расплескать.

Улицей узкою мимо пустых окон,

К башне на площади, там, где растет орех.

Жидкость в тазу – мыслей живой огонь.

Он пронесет, он принесет за всех.

Мертвое русло, пыли сухой ручей

Будет поить, капли грязи презрев.

Жизнь это солнце, ярче любых свечей!

Жизнь это слово «Аэ… Аэ маэф!»

Дрогнет земля, встанут ростки голов,

Плечи и руки закрепощенный прах.

«Здравствуй, отец! Здравствуй, почтенный Лёв!»

Небо над ним, скрипка в его руках.

Выйдет мелодия дикий, шальной гопак.

Тучи закружатся, грянет внезапный гром.

Ветхие крылья – старый его пиджак,

Пряди седые, тронутые дождем.

Длится и длится звуков и капель вихрь,

Бурно вздымается грива живой реки.

Видишь ли, мастер? Слышишь ли голос их?

Мягких ладоней глиняные хлопки.

Григорий Шувалов

Родился в 1981 году в пос. Ладва, Карелия.

Большую часть жизни прожил в пос. Шексна Вологодской области. Служил в пограничных войсках, работал на стройке и в театре. В 2003 г. поступил в Литинститут на поэтический семинар Ю.П. Кузнецова. После его смерти перешёл на семинар Е.Б. Рейна. В 2006 году с группой единомышленников основал поэтическую группу «Разговор», в 2009 г. вышел первый коллективный сборник стихов группы. Стихи печатались в российских журналах и периодике, переведены на английский, болгарский и вьетнамский языки. Участник и стипендиат форумов молодых писателей России и стран СНГ. Редактор поэтического журнала «Разговор», автор блога, посвященного современной поэзии.

«В этот год обмелела река…»

В этот год обмелела река,

от воды отодвинулись зданья,

стали ближе её берега,

так что впору бежать на свиданье.

Снова тучи над лесом сошлись,

никакого на них угомону,

в самый раз оглянуться на жизнь

и держать до зимы оборону.

Я иду по дождю и тоске,

вдалеке черной точкой собака

изучает следы на песке,

как астрологи круг зодиака.

Ветер к берегу гонит волну,

он не ведает страха и горя,

я ползу как улитка по дну

пересохшего моря.

Как безвольно душило меня

тридцать третье опальное лето,

порох есть, не хватило огня,

кисти есть, недостаточно света.

И любовь, что рябиной горит,

не утешит в осеннюю слякоть,

недозрелая горечь обид

от её поздних ягод.

Впрочем, хватит уже о больном,

и без этого грусти хватает,

дома встретят привычным теплом,

и душа отойдёт и оттает.

А потом снова выпадет снег,

белый-белый, пушистый-пушистый,

чтобы горя не знал человек

после осени мрачной и мглистой.

И деревья оденет зима

в небывалый наряд подвенечный,

не иссякли её закрома,

их запас бесконечный.

И иду я, дорогой влеком,

открестясь от унынья и грусти,

эта жизнь нам далась нелегко,

и легко мы её не отпустим.

«Классно тем, молодым и влюблённым…»

Жили они долго и счастливо

и умерли в один день…

(из русских сказок)

Классно тем, молодым и влюблённым,

что летят по путевке в круиз,

а их лайнер над солнечным склоном

неожиданно падает вниз.

Лучше так: пусть летят из круиза —

отдых тоже теперь не пустяк,

и уже проштампована виза,

и запилены фотки в «Контакт».

И осталась минута до взрыва…

полминуты… и скоро рванёт.

Он глядит на неё молчаливо

и до боли за руку берёт.

Да, родители будут в печали,

будет водку глушить лучший друг,

но зато они горя не знали,

не хлебнули измен и разлук,

и друг друга уже не обманут,

и любовь свою не предадут,

взявшись за руки, так и предстанут

на последний, на божеский суд.

Ну а нам, друг от друга уставшим

и в глаза научившимся лгать,

много раз свою честь потерявшим,

о таком можно только мечтать.

С высоты самолёт наш не падал,

теплоход не стремился ко дну.

Здесь – мы жизнь свою сделали адом,

там – и вовсе гадать не рискну.

Что ж спасибо, судьба, за науку,

что открылась уму моему.

Просто дай на прощание руку,

я её напоследок пожму.

«Мне повезло, дела мои неплохи…»

Мне повезло, дела мои неплохи,

я на ногах уверенно стою,

и поздний яд сомнительной эпохи

ещё не тронул молодость мою.

Ещё горит в груди огонь желанья,

и я не сожалею ни о чём —

я испытал любовь и расставанье,

и смерть стояла за моим плечом.

Я разлюбил бездушных и строптивых,

похожих на холодную зарю,

я счастлив был недавно в этих ивах,

а нынче с равнодушием смотрю.

Ушла вода, и обнажились мели,

притихли у причала корабли,

и всё, что в этой жизни не сумели,

мы словно крошки со стола смели.

«Солнечный день – и Москва ожила…»

Солнечный день – и Москва ожила,

будто бы заново всё разукрасили,

в жёлтом наряде берёзы и ясени,

зелень ещё до конца не сошла.

Ветра порыв нагибает кусты,

листья слетают и падают в воду,

детство всегда выбирает свободу,

не опасаясь её пустоты.

Скоро закончится весь этот блеф,

осень взяла уже город на мушку,

фотолюбитель, прогноз посмотрев,

на фотосессию выгнал подружку.

Смотрит с улыбкой она в объектив,

кадр остановит болтливое время,

мимо пройду, их оставив не в теме,

в эти стихи невзначай поместив.

Утки подняли детей на крыло,

скоро отправятся в теплые страны,

чувства запутались, как партизаны,

бросив без боя родное село.

А за спиной полыхает костёр —

жёлтые полосы, красные пятна,

и невозможно вернуться обратно,

выйдя однажды за этот простор.

«Дождя глухие переливы…»

Дождя глухие переливы,

в сознанье – вспышка и обрыв.

Мне снятся атомные взрывы

и ты, похожая на взрыв.

И я от страха просыпаюсь,

и сердце ёкает в груди,

потом тебя найти пытаюсь,

но ты осталась позади.

За что мне это наважденье?

Скажи мне, Господи, ответь!

Зачем я должен жалкой тенью

на преисподнюю глядеть?

Я в темноте ищу одежду,

совсем не нужную сейчас.

Не забирай у нас надежду,

когда любовь покинет нас.

«Я тебе, подруга, растолкую…»

Я тебе, подруга, растолкую,

расскажу как есть, начистоту:

я любил одну, потом – другую,

а тебе оставил пустоту.

Пустота – неправильный подарок,

но его ты не вернёшь назад,

мы зашли под свод сосновых арок,

оставляя наш пансионат.

Я с начала знал, что проиграю,

что судьбы острее лезвиё,

но ещё в уме перебираю

имя королевское твоё.

После в Интернете пощебечем,

чтоб забыть друг друга навсегда.

Девочка уедет в Благовещенск,

а потом настанут холода.

Мне в музее выдали автомат,

Не стрелять, конечно же, так, для фото.

Мне в плечо упёрся его приклад,

Будто это с детства моя работа.

Старый добрый дедовский ППШ,

Сплав смертельный дерева и железа,

Ты, наверно, в юности не спеша

По фашистам трели давал из леса.

Как кузнечик смерти носился ты,

Враг, тебя услышав, на землю падал,

Разлетались головы и цветы,

Если ты плевался свинцовым ядом.

Не стрелял по людям я, не пришлось,

Но знаком плечу жёсткий вкус приклада,

И когда нагрянет незваный гость,

Я умру за Родину, если надо.

Застрекочут пули, рванёт фугас,

Пулемёт ударит с небес по тверди.

Дай мне силы, Господи, в этот час

Не бояться крови и близкой смерти.

«С утра проснёшься на работу…»

С утра проснёшься на работу,

а день такой же, как вчера.

Попил чайку, прогнал зевоту,

уж на работе быть пора.

Идёшь и думаешь о разном:

о смысле жизни, о судьбе,

о нашем мире безобразном,

и вдруг привидится тебе,

как будто ты один в ответе

за этот дикий вертоград,

но так же умирают дети,

и так же нищие смердят,

низы молчат, верхи воруют,

сосед спешит за наркотой,

и так же женщины торгуют

своей фальшивой красотой.

Бушуют войны и раздоры,

в умах разруха и бардак,

и бесполезны уговоры

и обещанья райских благ.

И ты уже придумал кары:

болезни, бедствия, потоп,

готовишь бури и пожары

и истребление нон-стоп.

Готов разрушить всё на свете,

сам свет тебе уже не мил.

Но вот во двор выходят дети,

и ты прощаешь этот мир.

Фантом

Презирая московскую скуку,

я остался стоять на краю,

я тебя потерял, словно руку

в беспощадном ненужном бою.

Это станет уроком потом нам,

а сегодня потеря легка.

Дорогая, ты стала фантомом,

и в могиле истлела рука.

И неважно теперь, что там было,

как подумаешь, все ерунда.

На горе зеленеет могила,

но бывают минуты, когда —

непогода ли в том виновата,

непонятно, короче, в чем соль, —

настигает меня как расплата

за ошибку фантомная боль.

И хожу я весь день инвалидом,

и тоскливо, хоть плачь, на душе,

и неясно, чего же болит там —

вроде все отболело уже.

«Забудь про былое, нажми тормоза…»

Забудь про былое, нажми тормоза

и с небом осенним напрасно не ссорься,

я кровью заката испачкал глаза,

тебя я не вижу, прощай, моё солнце.

Меня не спасут нашатырь и бинты,

не смогут меня откачать санитары,

чтоб сердце моё не покинула ты,

осталось красиво уйти под фанфары.

И больше не думать о самом простом,

ведь в пропасть уходит любая дорога

и чувства вовеки не станут мостом,

всё это – издержки красивого слога.

Не надо любовь превращать в балаган,

довольно тревог и метаний по краю.

В обнимку с реальностью ходит обман,

но я больше в этот обман не играю.

«Как слюбится, так и разлюбится…»

Как слюбится, так и разлюбится,

природа, наверно, права —

в оазисе ищет верблюдица

места, где сочнее трава.

Жевать бы жвачку колючую,

с полынью мешать саксаул,

да встретил её неминучую

и жизнь словно в карты продул.

Всё верится – вот настоящее,

а не мимолётная блажь,

лишь с виду картинка блестящая,

на деле – обычный мираж.

Дотронься рукою до воздуха —

пройдёт по картинке волна,

искал я покоя и отдыха,

но в сердце и в мире война.

Грохочет салют над столицею,

девчонка со спрайтом стоит,

толпу окружила милиция,

по телику кто-то убит.

Вгрызается в мозг информация,

на башне салат из знамён,

и гибнет великая нация

под натиском пришлых племён.

Господне свершается мщение,

прогресс по наклонной идёт,

и только одно ополчение

надежду и гибель даёт.

«Этот город похож на наркотик…»

Этот город похож на наркотик,

мне уже не уйти никуда.

Я бросаю с моста вертолётик,

и его забирает вода.

Наша жизнь далека от кошмара.

Над рекой расстилается смог.

На перила влюблённая пара

прицепила амбарный замок.

Гаснет день и кончается лето,

холодок продирает насквозь.

Никогда я не верил в приметы,

потому ничего не сбылось.

Собираются птицы к отлёту

на юга в дармовое тепло.

Зря я выбрал трагичную ноту,

но иначе и быть не могло.

Ладва

В низине средь сосен и ёлок,

хлебнувший страданий и бед,

затерян карельский поселок,

где я появился на свет.

Рекою от уха до уха

разрезан на две стороны.

Разруха, разруха, разруха,

как после гражданской войны.

Зачем же я здесь очутился

и не позабуду никак

квартиру, в которой родился,

и Ленина ржавый пиджак,

мосты и развалины храма,

который погиб от огня,

то время, где папа и мама

немного моложе меня.

Да, были и ахи, и охи,

но всё же горели огни,

а мне от прекрасной эпохи

остались осколки одни.

И я не найду теперь средство,

движение лёгкое, чтоб

опять превратить это место

в сверкающий калейдоскоп.

Для тех, кому за 30

Заняться было нечем,

а завтра – не учиться,

и мы пошли на вечер

для тех, кому за 30.

Нам было по 15,

какие наши годы,

нас звали развлекаться

бубенчики свободы.

Шла водка без закуски

под модные куплеты,

горели синим блузки

от ультрафиолета,

и горя было мало

в одну из светлых пятниц,

и музыка блуждала

среди столов и пьяниц.

О молодость, куда ты

спешишь быстрей кометы?

А через 3 – в солдаты,

а через 5 – в поэты.

«Я знаю, ты ни в чем не виновата…»

Я знаю, ты ни в чем не виновата,

твои цветы еще не расцвели.

Как пуля пролетели два заката

и в прошлое навеки отошли.

Прохладою пропитано пространство,

прости-прощай и прочие дела.

Пора, подруга, выходить из транса,

ты не туда, красавица, зашла.

«Я так хотел открыть с тобою мир…»

Я так хотел открыть с тобою мир,

поверить в ложь, придуманную мною,

в той вечности, в которой мы сгорим,

но ты уйдёшь, и я глаза закрою.

И будет сон, но только без тебя,

и я дойду до той пустяшной бездны,

где можно жить, не плача, не любя,

я растворюсь в ней, навсегда исчезну.

Но ты во мне, ты всё ещё во мне,

и я ещё не умер, да, не умер.

Давай с тобою посидим-покурим,

и я исчезну в этом страшном сне.

«Войду в автобус чуть сутулясь…»

Войду в автобус чуть сутулясь,

взгляну презрительно на мир,

она так мило улыбнулась,

что я растаял, как пломбир.

Четыре долгих остановки

она смотрела с огоньком,

и сам я пялился неловко,

её волнением влеком.

Когда автобус наш причалил

и тени сделались длинней,

я был немного опечален,

но устремился вслед за ней.

Рассудок мой утратил хватку,

я был готов вступить в контакт,

она ж свернула в ту палатку,

где продается контрафакт.

И сразу сердце отпустило —

прощай, фальшивая моя,

водой холодной окатило

меня из лужи бытия.

Зато со мной моя свобода,

плыви, красавица, плыви.

Стихи в такое время года

Куда надежнее любви.

Весточка

За окнами – дудки и клевер,

местами мелькнет зверобой.

Прямую дорогу на север

цветы нам укажут с тобой.

Я весточку[2] ближним отправлю,

столичные сброшу тиски,

усну и проснусь в Ярославле

в предчувствии русской реки.

И, за руки взявшись, недолго

мы будем смотреть в темноту,

где плещется сонная Волга,

горят огоньки на мосту.

Хотя ничего не исправить

в разбитой годами судьбе,

за эту нелегкую память,

родная, спасибо тебе.

Спасибо тебе за немилость,

которая ждёт впереди.

Из сердца любовь испарилась,

но плещется Волга в груди.

Культурология

Александр Гриценко

Гриценко Александр Николаевич – драматург, прозаик, литературный и театральный критик. Более восьмисот статей в периодике о современной российской культуре. Автор диссертации «Концептуальная метафора в русскоязычной и англоязычной прессе. Лингвистический и исторический анализ». Председатель Международного правления Интернационального Союза писателей, первый заместитель главного редактора журнала «Российский колокол», член-корреспондент Петровской Академии наук и искусств.

Лауреат Общенациональной литературной премии «Дебют» в номинации «драматургия», литературно-театральной премии «Хрустальная Роза Виктора Розова». Награжден Министерством культуры и массовых коммуникаций РФ медалью А.П. Чехова за большой вклад в изучение и популяризацию творческого наследия этого автора.

Молчаливый подвиг

Молчаливые герои, о которых не поют песни, не снимают фильмы и не пишут книги, именно они могут стать примером для многих… Меня пригласили на открытие сезона регионального театра, чтобы я написал о премьере, но для крупного международного журнала – эта тема незначительная. Поэтому я напишу в общем о людях и пассионарности в городе Борисоглебск и о театре, конечно. Как же без театра?

Где легче управлять культурой?

Что это означает – «управлять культурой»? А то, что в любом деле, в том числе и в этом, должны быть лидеры. Мы пытаемся говорить об упадке русского языка – слишком много жаргонизмов и обесцененной, некоторые называют ее «сакральной», лексики.

А ведь язык – это вещь такая же сильная, как солнце. И защищать язык – не то же ли самое, что защищать солнце? Мы защищаем, а оно не знает. Светит себе и светит…

Однако первичен язык или носители? Что на кого или кто на то оказывает больше действия?

Эти вопросы вечные, и мнения делятся. Причем с каждой из сторон авторитетные эксперты.

Я считаю, что от людей зависит очень много. И от места, в котором эти люди находятся, и от их действий по укреплению языка и культуры в целом. Не от слов зависит, не от «круглых столов» по теме спасения всего и вся, а от действий, реальных дел.

Кем быть легче – министром культуры РФ или руководить отделом культуры в небольшом городе?

Кем быть сложнее? Директором театра в Москве или в регионе?

Министром быть трудно, директору театра в Москве приходится несладко. И министру, и директору нужно прикладывать миллион усилий, лавировать, избегать интриг. В провинции – деятелей культуры мало, и они все на виду. Правда, интриг тоже хватает…

Директор театра в провинции или завкультурой администрации точно живучей, чем столичный или федеральный чиновник, хотя бы потому, что финансирования меньше. Нужно крутиться и искать резервы. Уверен, что начальник отдела культуры, спорта и молодежной политики администрации БГО Галина Ильина и директор Борисоглебского муниципального драматического театра имени Чернышевского Светлана Второва смогли бы работать и на ответственных должностях в Москве.

Условия, в которых им приходится служить искусству, не столичные, однако фестивалей и премьер в городе большое количество, к работе привлекаются известные деятели искусств, и те едут в Борисоглебск с удовольствием. Потому что воздух чистый, атмосфера творческая, а люди готовы на любой подвиг. Кстати, в этом небольшом городе (население около 63 тыс. человек) родилось или жило большое количество Героев Советского Союза и России, а именно: 296 героев + 12 дважды = 308 героев. Удивительно!

О театре

Вообще точно никто не знает, с какого времени считать дату основания Борисоглебского театра. Говорят, недавно нашли новые документы, которые указывают на то, что театр в Борисоглебске появился раньше, чем считается официально. Пока точной информации у меня нет, если появится, то я сообщу об этом читателям журнала «Российский колокол» эксклюзивно.

Итак, известна следующая история Борисоглебского драматического театра. В 1909 году купец-меценат Ефим Дмитриевич Мягков начал строительство Народного дома. Для тех, кто плохо понимает такое явление как Народный дом, цитирую статью из всезнающей Википедии:

«Народный дом – в дореволюционной России общедоступное культурно-просветительское учреждение. Большинство Народных домов до 1914 г. были государственными (например, земские и муниципальные дома попечительства о народной трезвости), однако встречались и негосударственные Народные дома, построенные и финансируемые частными благотворителями. Создавались начиная с конца 1880-x гг., особенно широко – после революции 1905 года. Народные дома существовали и существуют и поныне в Чехии. Причем практически в каждом городе, а также в ряде стран Восточной Европы еще до 1880 года. Например, в Карлсбаде (ныне Карловы Вары). Гости из России могли перенять эту форму объединения растущих общественных интересов, а заодно и благозвучное название. Народный дом – место, где общества и творческие кружки могли проводить репетиции, концерты, балы, гильдии устраивать вечера, лекции, встречи и т. п. Владели Народным домом либо несколько гильдий, либо городские (муниципальные) власти».

В 1928 г. Борисоглебскому Народному дому было присвоено имя известного революционного демократа Николая Чернышевского. В 1937 году Народный дом стал официально именоваться как «Борисоглебский колхозно-совхозный театр», а из Москвы были командированы худрук, главный режиссер, главный художник и 25 актеров.

7 ноября 1937 года открылся первый театральный сезон, а в январе 1943 года театр назвали «Борисоглебский драматический театр имени Чернышевского».

Сейчас в театре ведется активная работа. За сезон выпускается около двенадцати премьер. Спектакли идут на большой и малой сцене. В репертуаре – комедии, драмы, экспериментальная драматургия и детские сказки.

В театре есть давняя традиция – «Неделя театра – детям и юношеству». В этом году проекту исполнилось 35 лет. Суть такая – ежедневно представляют спектакли, рассчитанные как на младший, так и на старший школьный возраст. Во время этой акции театр успевают посетить дети из всех школ города и района.

Современный театр Борисоглебска живет полноценной жизнью, участвует в фестивалях, выезжает на гастроли. А главное, что творческий коллектив не только существует на бюджетные деньги, но и умеет и зарабатывать на сборах с продаж билетов, часть денег идет на капитальный ремонт здания. Все это важно для творческого и морального состояния актеров. В холоде и голоде особо не поиграешь.

О театральной премии

В Борисоглебске вручают театральную премию имени Владимира Мальшина, называется она «Сердце актера». На этой церемонии чествуют лучших актеров, режиссеров и спектакли прошедшего сезона Борисоглебского драматического театра. Но недавно было принято решение вывести премию на всероссийский уровень и награждать коллег из других городов.

Нужно рассказать о человеке, имя которого носит премия. В нем было что-то беззаветное… Преданность театральному делу. Звучит банально и пафосно, а попробуйте поискать подобного, который всю жизнь посвятил не БДТ или МХТ, а провинциальному театру и буквально в него вдохнул вторую жизнь?..

37 лет Владимир Ильич Мальшин служил в Борисоглебске. До сих пор ходят легенды о том, как в трудные девяностые годы, когда не было средств, он организовал бесплатное питание для актеров. Он умел верно решать кадровые вопросы, и один из принятых им режиссеров поменял судьбу театра кардинально. Об этом я напишу ниже.

Умер директор в 2011 году на пороге Борисоглебского театра. В большом зрительном зале у него было любимое девятое кресло в 19-м ряду. Теперь на нем установлена мемориальная табличка.

Кстати, в 2015 году мне выпала честь вручать со сцены премию имени Владимира Мальшина в номинации «За лучшую женскую роль второго плана».

А как это все начиналось?

Говорят, что в 1937 году открытие первого сезона театра в Борисоглебске прошло отлично. Однако его омрачило одно неприятное событие.

Московский актер Снегирев, он играл буденновца, оказался пьяным и разошелся так, что вытащил шашку и погнался по сцене за двумя коллегами, которые интриговали против него. Он ругал их матом и обещал зарубить. Всего этого в пьесе, естественно, не было, однако публика не заметила подмену. Зрители аплодировали и кричали: «Руби сволочь белую!» За кулисами Снегирева связали. На следующий день, протрезвев, актер покаялся, поэтому вместо увольнения ему объявили строгий выговор.

В пятидесятые здание театра перестроили, оно стало эффектней, однако репертуар не утратил второсортности и провинциальности.

С 1974 г. директором театра становится Владимир Ильич Мальшин, который начал формировать свой коллектив из профессионалов.

В 1998 г. в театр был приглашен новый главный режиссер Адгур Кове. С приходом нового главного режиссера значительно изменился творческий почерк труппы, качество спектаклей, репертуар.

Многие авторитетные источники считают, что именно Кове вывел Борисоглебский муниципальный драматический театр на высокий профессиональный уровень. И тому доказательства – регалии, которые получил творческий коллектив при этом режиссере. Гран-при и приз за лучшую режиссуру на III фестивале театров малых городов России, проходившем в Вышнем Волочке в 2002 г. А также в Воронеже 2003 г. в смотре-конкурсе «Событие сезона» за спектакль по пьесе Марии Ладо «Очень простая история» театр стал лауреатом в целых трех номинациях.

О творческой манере Адгура Кове говорили так: «Работать с ним интересно, потому что он темпераментный и энергичный. В его спектаклях есть мысль». Правда, актеры иногда и критиковали: «Он нечетко представляет, что хочет показать зрителю, у него обычно множество дорог, и мы до конца не представляем, по какой пойдем». Кове всегда берет достаточно интересные, сложные пьесы, но чем интересней пьеса, тем уверенней в себе и своей идее должен быть режиссер.

Однако творческие успехи Адгура Кове снимают любую критику его метода.

О Мальшине и Кове на гастролях и в поездках по фестивалям новые знакомые, коллеги из других театров отзывались так:

«Это две яркие личности, но два антипода. Мальшин – сама открытость и откровенность, человек, всегда готовый поделиться своим мнением, впечатлениями, как говорится, душа нараспашку. Кове – приветливый, но сдержанный, скромный, наделенный несомненным талантом, богом данным».

С приходом нового главного режиссера театр ушел от легкого жанра и перешел к серьезной драматургии. Стали ставить Саймона, Лорку, Уильямса и других. Как правило, все постановки Кове были высокого уровня режиссуры и актерского мастерства. Профессионалы отмечали превосходную хореографию, единую со спектаклем. Постановки Кове всегда насыщены символами.

В Борисоглебске Адгур Кове поставил «Урок» по пьесе Э. Ионеско, «Реквием» Леонида Андреева, «Чудо святого Антония» Метерлинка, «Дом Бернарды Альбы» Лорки, «Мой милый Плюшкин» Ольшанского…

Театровед, художественный руководитель культурно-информационного канала «Эхо Воронежа» Надежда Роготовская так отозвалась о деятельности этого режиссера:

«Сказать, что Борисоглебский драматический театр, когда в него в качестве главного режиссера пришел Адгур Кове, переживал не лучшие времена, значит, не сказать ничего. Долгие годы репертуар составляли, в основном, пьесы третьего ряда, актеры были растренированы, режиссура – беспомощной. Он начал с «Самоубийцы» Эрдмана, и в выборе названия слышалась самоирония – верить в то, что этот театр можно как-то поднять, могли только большие оптимисты. Однако за короткий промежуток времени там появились спектакли, которые всерьез заинтересовали воронежскую критику, театр начал выезжать на фестивали и возвращаться с наградами. Условия были сложными, но режиссер показал, что может работать в предлагаемых обстоятельствах. Случалось, когда не хватало актеров, он набирал что-то вроде студии, обучал и вводил в репертуар. Огромное внимание уделялось сценическому движению, упор делался на пластический рисунок спектакля, где даже не очень одаренные драматическим талантом актеры вполне успешно справлялись с поставленными перед ними задачами. Но главное заключалось в другой способности режиссера – создавать вокруг себя удивительно творческую атмосферу».

После Борисоглебска Кове ушел в Воронежский ТЮЗ, но оставил театр с приличным репертуаром и крепкой актерской дисциплиной.

Проблемы театра

Конечно, режиссером в Борисоглебском театре быть очень трудно.

История этого заведения культуры – это история борьбы за выживание.

Театр находится в небольшом городе, зрителей меньше, чем… тут уж не говорим о Москве, меньше, чем в областном центре, а значит, даже самые успешные постановки живут недолго: покажут премьеру, потом свозят на гастроли и на фестивали, и все. Многие ведущие актеры уезжали в другие места: где перспективней, как им казалось, творить или где попросту больше платят. Все годы с основания в труппе большая нехватка мужчин.

Виталий Черников пишет в своей статье «Неподалеку от войны» о проблемах Борисоглебского театра 40-х годов: «О достижениях и творческих планах протоколы сообщают суконным, «партийным» языком – пока не начнется разговор о проблемах. То кто-нибудь заявит, что «париков в парикмахерском цехе уже недостаточно, а приобретенными вновь париками дирекция пользоваться не разрешает»… То парторг жалуется: «Чувствуется, что большинство работников думают только о себе, а не о производстве, и ждут момента, когда можно уйти из этого театра в другой».

Театр не раз пытались закрыть – в 1941-м, в 1952-м, в 1974-м, в 1991-м, но тихий подвиг борисоглебцев его каждый раз спасал.

А теперь о премьере

Премьерой спектакля «Шесть блюд из одной курицы» открылся новый, 79 сезон Борисоглебского муниципального драматического театра им. Чернышевского. Режиссер-постановщик – заслуженная артистка Воронежской области Анна Бондаренко.

Автор пьесы Ганна Слуцки, известный драматург и сценарист, написала лирическую комедию со множеством шуток и смешных моментов. И актеры правильно поняли задачу. Зрителей их игра не отпускала ни на секунду. Комедия комедией, но и драматические моменты стоят внимания. История главного персонажа Аркадия, который по вине матери вынужден был развестись с любимой женщиной. Он ее так и не смог забыть. Трагична судьба Илоны. Научный работник, она вынуждена кормить никчемного, но любимого мужа, и так как научная деятельность оплачивается низко, то ей приходится подрабатывать девушкой по вызову.

Сюжет простой: сердобольная мать, бизнес-женщина, хочет найти жену своему сыну и для этого покупает брачное агентство. Сам сын тоже преуспевающий бизнесмен, и сначала кажется, что у него главная проблема в жизни – это слишком опекающая мать.

Общее неправдоподобие ситуации – как же маменькин сынок и его странная родительница смогли создать успешную фирму? – разбавляется некоторой правдой жизни. «Не в деньгах счастье», «Не родись красивой…» и т. д.

Шутка «завещай поставить на свою могилу банкомат, чтобы хоть кто-то к тебе приходил» – вызвала у зала восторг и сорвала аплодисменты, как и многие другие шутки.

К Аркадию являются претендентки, по-другому не скажешь, и каждая – это тип женщины. Полудура, увлеченная «духовным поиском»; проститутка, отягощенная сантиментами и почти материнской любовью к своему мужу; бизнесменша, где-то внутри брошенная девочка, но снаружи камень и закаленная сталь…

Очередная «невеста» героя оказывается его бывшей женой, которую мать давно выжила из дому. Мать раскаялась и такой способ изобрела, чтобы вернуть сыну любимую жену, но сначала решила сделать последнюю попытку. А вдруг одумается и влюбится в другую? Не влюбился. Любит прежнюю. После небольшого препятствия – хеппи-энд.

Несмотря на простоту истории, в пьесу и спектакль заложен и подтекст.

Мать хочет, чтобы жена ее сына умела готовить шесть блюд из одной курицы, но это не только экономия, как вы понимаете, это набор качеств.

Мама была этакой наседкой, она шла и на блуд, и на преступления ради единственного сына. Мама ищет такую же идеальную курицу. А еще она ищет такую же верткую и предприимчивую.

И вот эти шесть блюд, которые можно приготовить из одной курицы:

Отварить:

1) из одной половины бульона сделать плов

2) из второй – холодец

3) из грудок – котлеты

4) крылья в сухарях

5) из ножек – жаркое

6) из потрошков – суп.

Несмотря на то, что мать вернула бывшую жену сыну, ее «шесть блюд» та не сможет теперь забыть. Вирус внедрен. Она точно станет такой, как хотелось маме Аркадия. Идеальной женой.

Стоит отметить прекрасную хореографию и работу художника-декоратора.

Из актеров особенно интересно играла Татьяна Гущина, она показала три абсолютно разных женских типажа.

А также стоит отметить профессиональную игру Максима Кудрявцева, он сыграл Аркадия.

Рецензии

Виктория Балашова

Автор: Гриценко Александр «Избранное»

Издательство:

ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНЫЙ СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ, 2015 г.

Серия: Классики и современники

Жанр: Отечественная драматургия и др.

ISBN: 978-5-906784-00-1

Страниц: 440 (Офсет)

Тип обложки: обл. – мягкий переплет.

Иллюстрации: черно-белые

Не каждый писатель может похвастаться книгой с, казалось бы, незамысловатым названием «Избранное». Ведь для того чтобы ее составить, необходимо иметь не просто некое количество различных произведений, но произведений довольно-таки высокого уровня – то есть автор должен иметь своеобразный пул сочинений, из которых можно было бы выбрать лучшее. После прочтения книги Гриценко создалось впечатление, что этот писатель поделился лишь частью своих работ и что он с легкостью «вытащил» бы из пула больше.

Однако избранные работы Александра Гриценко позволяют не только получить удовольствие от чтения. Читатель имеет редкую возможность пойти дальше: почувствовать тонкую грань между жанрами, посмотреть на жизнь глазами самых разных героев, рассмеяться и заплакать. Переживать целую гамму эмоций автор заставляет буквально через каждую страницу. Начинающим писателям здесь и вовсе раздолье – недаром Гриценко уже много лет руководит и сам преподает на литературных курсах. Собственным примером он показывает, насколько многомерным бывает талант писателя: филигранно выписанные сюжеты, неожиданные финалы, точно выписанные характеры – не исключение, а правило, которым должен владеть каждый, кто берется за перо.

Отдельно хотелось бы остановиться на новеллах из цикла рассказов «Сны». Порой, чтобы написать хороший рассказ, автору приходится преодолеть куда больше сложностей, чем при написании большого романа. Своими новеллами Гриценко в который раз доказывает, что короткая дистанция ему не просто по плечу, это его конек. Совершенно сюрреалистический рассказ «Мальчик с разбитыми коленками» заставляет иначе взглянуть на мир детей, с иного ракурса увидеть проблемы и страхи маленького человечка. В «Метафизических червях» автор рассуждает, философствует, будто жонглирует словами, логично выстраивая цепочки предложений, и в какой-то момент заставляет поверить в «научность» своих выкладок. Совет, который он дает в финале, не кажется назидательным или нравоучительным – читатель воспринимает его как предписание доктора, чьей целью является не научить, а вылечить, помочь.

С неожиданной стороны автор раскрывается в рассказе «В стране чудес». Вдруг после грустных, порой трагических, часто очень откровенных работ читатель сталкивается с красивой сказкой про любовь. Тут и принц, и сказочный замок в таинственном лесу, и добрый волшебник, и даже король-отец. Гриценко опять удивляет, а ведь, листая страницу за страницей, читатель вроде проникся меланхолическим настроением и успел многократно вздохнуть. И тут – сюрприз, рассказ, внесший волшебную нотку, которая особенно придется по душе женской аудитории.

Конечно, нельзя не отметить повесть «Триумвират», написанную в соавторстве с Николаем Калиниченко и Андреем Щербаком-Жуковым. Это великолепная игра под названием «Поиграем в Льва Толстого». Чего только не добавили авторы в свое «блюдо»! Тут вам и писатели-«негры», и масонский заговор, и даже «история» появления «Макдональдсов». Еще один поворот, и читатель уже от души смеется над приключениями несчастного Пьера Безухова, при этом практически ни на один шаг не предугадывая, как будет развиваться сюжет дальше.

Немалый интерес представляют и пьесы Александра Гриценко. В качестве драматурга он успел себя зарекомендовать давно. За пьесу «Носитель» Гриценко был удостоен премии «Дебют», и хотя пьесы принято смотреть на сцене, данное произведение при чтении играет совершенно иными красками. В сценическом воплощении зритель видит не только работу драматурга, но и постановщика, актеров и целого ряда других людей, которые помогают оживить написанные строки. Читая пьесу, мы видим замысел автора без примесей, в чистом виде. В «Носителях» читатель сталкивается с очень редким талантом писателя – умением писать живые, словно перенесенные с диктофона на бумагу, диалоги. Строить собственное суждение о поступках героев не мешают актерские образы и манера играть. Сравнение с «Гамлетом» кому-то покажется слишком смелым, но обе пьесы объединяет то, что их все-таки в первую очередь следует прочитать – очень уж много теряется в процессе переноса подобных текстов на сцену.

Вторая часть книги посвящена нехудожественным текстам. И тут палитра так же разнообразна, как и в первой части. Богатый жизненный опыт Александра Гриценко позволяет ему делиться с читателем размышлениями о творчестве современных писателей, путевыми заметками и даже рассуждениями по поводу критики его собственных произведений. И если кто-то подумает, что в этой части «Избранного» чтение становится скучным или академичным, то ошибется. Автор вновь доказывает, что способен увлечь текстами любого масштаба, написанными в любом жанре. Язык всех произведений в хорошем смысле простой и легкий, лишенный перегруженности и словесной мишуры, современный и яркий. Гриценко обладает собственным стилем, узнаваемым, но в то же время не замыленным штампами. Каждый раз автор ставит, выражаясь театральным языком, «освещение» по-разному, заставляя читателя лишь изумленно покачивать головой.

Книгу «Избранное» Александра Гриценко можно сравнить с новогодней елкой, которая таинственно поблескивает в углу темной комнаты. Мы, как маленькие дети, завороженно разглядываем «игрушки», развешенные автором с завидным мастерством. Он не стал довольствоваться стандартным набором разноцветных шаров. Для него это было бы слишком скучно. И кого мы только не увидим на ветках, даже троллей и портрет самого Льва Николаевича Толстого…

Анатолий Ливри

Анатолий Ливри, доктор наук, эллинист, поэт, философ, автор пятнадцати книг, опубликованных в России и Франции, бывший славист Сорбонны, ныне преподаватель русской литературы Университета Ниццы – Sophia Antipolis. Его философские работы получили признание немецкой «Ассоциации Фридрих Ницше» и неоднократно публиковались Гумбольдтским Университетом, а также берлинским издателем Ницше «Walter de Gruyter». Открытия Анатолия Ливри – эллиниста признаны «Ассоциацией эллинистов Франции Guillaume Budé», и с 2003 года издаются её альманахом под редакцией нынешнего декана факультета эллинистики Сорбонны, профессора Алена Бийо. В России Анатолий Ливри получил две международные премии: «Серебряная литера» и «Эврика!» за монографию «Набоков ницшеанец» («Алетейя», Петербург, 2005), в 2010 опубликованную по-французски парижским издательством «Hermann» (готовится к публикации в Германии на немецком языке).

Одновременно в Петербурге издано продолжение «Набокова ницшеанца» – переписанная автором на русский язык собственная докторская диссертация по компаративистике – «Физиология Сверхчеловека» – защищённая в Университете Ниццы в 2011 году. Анатолий Ливри – корреспондент «Литературной газеты» в Швейцарии.

Его повесть «Глаза», написанная в 1999 году, получила в 2010 литературную премию имени Марка Алданова, присуждаемую нью-йоркским «Новым Журналом». В 2012 году в московском издательстве «Культурная революция» опубликован роман Анатолия Ливри – «Апостат». А в 2014 году в издательстве «Алетейя» вышел в свет сборник стихов «Сын гнева Господня».

В ноябре 2015 Д-р Анатолий Ливри стал лауреатом международной российской премии «Пятая стихия» в номинации «За гражданское мужество». Д-р Анатолий Ливри удостоился этой чести в России за свою борьбу за традиционную семью в Европе, а также за свою борьбу против университетской коррупции Франции. В Петербурге опубликован новый сборник стихов Д-ра Анатолия Ливри «Омофагия» («Алетейя», 2016, 146 с.) https://www.ozon.ru/context/detail/id/35084096/

Одна из статей, открывающих книгу Анатолия Ливри, принадлежит экс-ректору Литинститута им. Горького Сергею Есину.

О стихах Анатолия Ливри

Стихи Анатолия Ливри не для чтения в метро. Я пишу о стихах молодого мэтра из Ниццы уже второй раз. Первый сборник был проще и доступнее. Второй, как и положено хорошей литературе, требует усилий для восприятия. Цепляясь за знакомое и очевидное – с этого и начинаю разматывать: «полощет плющ решётчатой ограды…» и сразу к «чей камень от натуги вековой кровоточит как грыжа». Это всё о Париже – и лучше не скажешь…

Понимаю ли я и могу ли расшифровать всё, о чём пишет Ливри, этот отчаянный и, может быть, последний солдат святой филологии в Европе?

Да нет, не хватает ни эрудиции, ни точных знаний, но интуиция прекрасного на страже. Где мои университетские двадцать лет: сидеть бы со словарями, справочниками и географическими картами и разматывать эти кроссворды и ребусы. Какое испытываешь изумительное волнение, когда из слов вынимаешь замысел. Так опадает пересохшая глина с еще горячей отливки. Спадает, а дальше – ликующая бронза!

Сергей Есин.

За своё двадцатилетнее поэтическое творчество Анатолий Ливри стал лауреатом Международной премии «Пятая стихия» (2014–2015, Москва) в номинации за «Чувство меры, эстетизм и красоту русского Слова»: http://anatoly-livry.e-monsite.com/medias/files/finesse-poesie.jpg

Вогезы

Тут дышит недрами планета

Сквозь тесный лаз брюшных разломов,

И терпкий дух германских гномов

Тушует охрою рассветы.

Сюда останки монстров в сланце

Влекли чистейшие народы:

Князь-случай шулерской колоды!

Единство этноса и танца!

Здесь штамбы мифов Ариаварты

Пустили корни на холмах,

Чтоб Вотан, вечный вертопрах,

За Митру опрокинул кварту.

Я вновь пляшу, танатоходец,

Струной натянут материк,

Оступишься – Европу вмиг

С Земли слизнёт лихой народец.

Гран-Бальон, 4 января 2016

Вячеслав Лютый

Вячеслав Дмитриевич Лютый родился в 1954 году в городе Легница (Польша) в семье советского офицера. Окончил радиотехнический факультет Воронежского политехнического института и Литературный институт им. Горького. Автор литературно-критических книг «Русский песнопевец» (2008), «Терпение земли и воды» (2011), «Сны о любви и верности» (2014), многих публикаций в журналах, а также газетах «Литературная Россия», «Российский писатель», «Литературная газета», «День литературы». Заместитель главного редактора журнала «Подъём». Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.

Терпение земли и воды

Поэзия Дианы Кан и современность

Оно так, деточки. Кто трудится, кто терпит, тот и старше.

Антон Чехов. «В овраге».

…молчанью учусь у пустыни,

а пенью – у Волги-реки.

Диана Кан.

Покойный отец Тихон Агриков говорил, что мы живём в прибавленное время. Чрезмерное внимание к проблеме ожидания Второго Пришествия… уводит от настоящего, заставляет забрасывать текущие насущные дела, делает нас пассивными. Второе Пришествие еще будет, а ты уже сейчас умираешь.

Протоиерей Николай Гурьянов. Из «Бесед великих русских старцев».

1. Современность

Литература, по существу, есть смыслообразующая часть культуры. Так или иначе, все иные компоненты или духовно-телесные отображения культуры несут на себе отпечатки столь присущего литературе духовного поиска, раздвигающего душевные человеческие рамки, превозмогающего их – и тем самым подтверждающего, казалось бы, не требующую доказательств давнюю истину: человек есть существо метафизическое.

Тем не менее, этот постулат всякий раз облекается многочисленными оговорками, и вот уже их плотная короста едва ли не покрывает его совсем, так что он только угадывается, почти удалённый из каждодневного человеческого существования – именно поэтому зримо лишённого черт надвременного бытия. Только в личностном начале присутствует таинственный бытийный сколок. Когда оно явно приглушено, быт берёт верх, тело управляет душой, а душа обречённо низвергается в сумеречную пучину подсознания.

Но вот однажды личность забывает себя, заземляет воздушные сердечные порывы, услащает горечь разочарований и собственной тяжкой вины – и обращается к примерам прошлого, утешается логикой разумного, убаюкивает себя тёплой негой инстинктивного… Так возникает духовная смерть, и человек начинает «жить в духовной смерти». Он становится рационален, послушен внешнему расчерчиванию его теперь съёжившегося «я» (прежде потенциально космичного), уподобляется шахматной фигуре – схематичному облику, прикреплённому накрепко к алгоритму действий и перемещений, не существующему вне этого алгоритма.

Нельзя сказать, что такой абрис присутствия в мире человека явно психологически обеднён, как раз напротив. Психея-душа миловидна и избыточна по краскам и формам, но нет в них гармонии, неуловимого совершенства, которое и не форма, и не содержание, а зыбкое расположение света в душе, его движение и конечное преобладание.

Таков «мёртвый человек» культуры, предсказуемый и забавный, не холодный и не горячий – тот, который «тёпл». Утесняя им литературу, выталкивая из неё человеческую личность, культура нарушает закон облекания:

• внешнее становится внутренним и разрушает целостный духовный организм;

• следствие занимает место причины – литературоцентричная культура превращается в культуроцентричную словесность;

• органическая структурная триада «личность – литература – культура» подменяется стартовым отсчётом дурной бесконечности: «культура – культура – культура…»

В этих современных удручающих обстоятельствах ответственность собственно литературы повышается неизмеримо. Она призвана объяснить читателю реальность, какой бы страшной и смутной та ни была… Показать высокое в человеке, потаённый отпечаток изначального образа Божьего… Приблизить горожанина к природе, чтобы вновь соединились мир зверей, растений, полей и рек – с миром трепещущей человеческой души, которая бесконечно устала от самой себя и ищет абсолютного закона доброты, правды, милосердия и любви.

И вот тут уместно обратить наш взгляд на современную русскую поэзию, поскольку именно ей в огромной степени свойственна интуиция и способность показать малыми словами – великое, а в житейском – проявить вневременное.

Но совершенно неожиданно мы обнаружим, что русская поэтическая почва перенасыщена семенами цветов и трав, прекрасных и целебных, однако в отсутствии древесных корней и плотного ствола являющих собой поросль в каком-то общем смысле сезонную, скоропреходящую. Она не связывает живыми жилами разные земные слои и не устремлена в наступающий день.

И станет понятно, что современная поэзия обеднена талантами, к которым приложим образ родового древа, объединяющего прошлое, настоящее и будущее. Это древо словно бы присутствует моментально в разных временах и в разных пространствах, присоединяет к себе всё дорогое, лечит больное и чахнущее, даёт живительный сок зелёным и слабым побегам, дабы назавтра они окрепли и продолжили русскую жизнь, у которой не видно начала и нет конца, ибо она – вековечна.

Но всё же есть имена и стихи, поразительные по жизненной силе, сосредоточенной в них. Один из таких феноменов – поэзия Дианы Кан.

2. Происхождение

В стихотворениях Дианы Кан практически невозможно обнаружить то бессильное уныние, которое, словно паралич, поразило нашу поэзию в последние годы. Не беря во внимание стихи бравурные, во многом внешние и крайне несовершенные в литературном отношении, можно увидеть, что тяжкий недуг тоски всё более утверждается в русском поэтическом организме. Крайне мало поэтов, которые, не призывая к немедленной борьбе за возрождение родимой земли, так чувствовали бы её мощные подземные токи, так понимали бы её глубокое и величественное дыхание, так спокойно созерцали бы её почти мистическую красоту – бессмертную: ибо уйди человек-варвар в никуда, и воспрянет всё природное в своём дивном совершенстве, будто и не было века жестокости, беспамятства и сухого ума.

Жизнелюбие – едва ли не уникальное свойство в современной литературе – есть примечательнейшая духовная черта поэзии Дианы Кан. Это движение сердца, взгляда, ума охватывает в её стихах видимый земной мир и человеческое прошлое, оно устремлено в завтрашний день, вернее, к той черте, что отделяет сегодняшнюю непроглядную ночь от наступающего рассвета. В поэтической речи Кан нет резонёрства и петушиных уверений в неизбежности русской победы над злом. Но есть какое-то тайное знание, что эта победа определённо произойдёт: будто взгляд сверху на времена и судьбы, когда детали скрыты дымкой.

А нам неприкаянно и непреклонно,

презрев проторённые прежде пути,

отвергнув трухлявую пышную крону,

от русского корня пробившись, расти.

Расти без печали, унынья и гнева

на крону, что застит нам солнечный свет…

Пускай мы как пасынки отчего древа,

но корень единый хранит нас от бед.

…Пока ты редеешь, державная крона,

и ширится всюду кликушеский вой,

взрастают побеги любви неуклонно

сыновней глубинки твоей корневой.

Такое визионерство чрезвычайно органично для поэтессы. Очень часто в малой сиюминутной детали она способна увидеть завтрашнее событие, всеохватное и отчётливо закономерное, ибо речь её развивается от пустяка к великому, от житейской ерунды – к судьбе. Притом поэтический язык Дианы Кан удивительным образом соединяет в себе штрихи реальности – и её законченный, спроецированный в будущее художественный образ. С поразительной легкостью она может соединить в стихотворении настоящее и будущее, хотя и прошлое в её сюжетах, словно бы минуя текущий день, рождает собственное завтра. Здесь есть элемент волшебства, однако реальнее назвать такое явление интуицией и провидением.

Что же необходимо для того, чтобы видеть цепь событий одномоментно и множить конкретные картины, каждая из которых является естественным продолжением другой? Ответ прост и сложен, умозрителен и нагляден одновременно.

Поэт должен обладать невероятно большим ростом, он парадоксально возвышается над временем, ему по силам озирать огромные земные пространства и приближать к глазам крохотные детали мира. Конечно же, перед нами метафизическая фигура певца, спрятанная в человеческое тело с неповторимым лицом, движением глаз, взмахом рук, голосом и походкой. У него есть имя и фамилия, родичи и друзья, отчий край, любовь, ненависть, борьба и милосердие. И ещё – чувство рода.

Именно оно сообщает мощный жизненный порыв процитированному выше стихотворению о великом русском древе.

Ясно понимаемое слово «мы» наполнено для поэтессы не только совершенно реальным расширительным смыслом, но и мистическим, когда на одной линии могут стоять и древний богатырь, и крестьянин-пахарь прошлых десятилетий, и солдат Великой Отечественной, и учитель-подвижник, не жалеющий себя в нынешнее, вероломное и подлое время.

Однако будни требуют от нас конкретных слов, насыщенных социальными и нравственными приметами жизни. И Кан предъявляет современнику поэтический очерк 60-70-х годов прошлого столетия. Оболганные и непростые для понимания десятилетия предстают как период покоя истерзанной кровавыми сражениями и коммунистическими экспериментами великой страны, которую прежде называли советской, а в глубине души понимали как русскую:

Покуда брюзжало тайком диссидентство

в курилках, на кухнях за сытым столом —

смеялось-искрилось счастливое детство,

и синие ночи взвивались костром.

Оно отсмеялось, оно отыскрилось,

Подёрнулось горестным пеплом утрат…

И не объяснит, как всё это случилось,

уже ни товарищ, ни друг и ни брат.

Ужель нас за то упрекнёте? Едва ли!

Вы, дети великой и страшной войны,

что не холодали мы, не голодали,

что звонко смеялись и в ногу шагали,

что самое лучшее время застали

мы – дочери ваши и ваши сыны.

Вот так и живём с ощущеньем утраты

огромной страны, превращённой в туман…

Мы не диссиденты и не демократы.

Мы дети рабочих и внуки крестьян.

Поэтесса спускается вниз по временно́й лестнице, и взгляд её прикован к «делателям». Кстати сказать, в целом поэзия Дианы Кан исполнена гневного презрения к пустословам, кем бы они ни были – «шестидесятниками» с фигой в кармане или же патриотами-болтунами, которым для обустройства России не хватает лишь «пивка – для рывка». Полнота или скудость вечернего стола тут совершенно ни при чём, речь – о расчётливости сердца.

Певец способен охватить без разрывов большие временные отрезки. Он возвышается над приземным течением времени и не пленён текущей хроникой жизни, у него личное отношение к происходящему, сильный голос и спокойная, с несокрушимым достоинством интонация речи.

Вот, в самых общих чертах, корень, из которого произрастают творческое вдохновение и нравственный стоицизм поэтессы.

Очевидна и почва, питающая русское древо сегодня. Она даёт опору телу и душе и скрывает под собой пласты старого жизнеустройства. Принимая минувший день, мы яснее видим отдалённое прошлое, созревает наше миропонимание, складывается наша репутация, формируется духовное задание.

Диана Кан предъявила современникам знаки почвы и поколения. Её поэтический профиль, таким образом, стал отчётливо узнаваем. Однако тайные пределы художественного мира поэтессы и законы его устройства не постичь без дополнительных, самых общих смысловых ориентиров. Множество стихотворений Кан неопровержимо свидетельствуют: это – земля и вода. Их сокровенная роль исключительно велика в её творчестве. И ещё – терпение.

3. Вода

Терпение земли и терпение воды – по существу, это то самое покорное состояние природы, в котором она была передана Богом человеку после его грехопадения. Когда несоответствие между горним заданием и чёрными человеческими делами становится ужасающим, в природе просыпается неуправляемое стихийное начало. Теперь она – самовластна, тогда как человек всё более ничтожен в прикровенно грозном устройстве земного пространства. Тут ещё одно напоминание об утраченном Эдеме, о принятых первыми людьми ризах кожаных, о хлебе, добываемом тяжким трудом, о смерти, которая вошла в земной мир и повредила его основания на долгие времена.

Есть терпение земли и терпение воды, терпение воздуха – и терпение человека, христиански кроткого. Природа словно бы говорит нам о скромности и смирении, которые поистине являются опорами мироздания. В их отсутствие она легко отринет человека и вернётся в кипящее состояние, забыв прежние Имена и Поручения. Ибо само послушание уже подвергнуто нами издевательскому осмеянию и названо излишним.

У Дианы Кан всякое упоминание воды связано с реками, ручьями, дождём… Малые – говорливые Татьянка, Криуша, Сухая Самарка, величественная Волга со своими притоками-воложками, песенный казацкий Урал-Яик, Москва-река, мертвящая живую влагу, что питает её течение…

«Матушка Теплынь-река, неспешна и светла» видится поэтессе зеркалом традиционной русской жизни, которая «упорно, не спеша, торит земной тернистый путь…». Иные речки кажутся людьми, со своими повадками и житейской историей. Хотя их долгий век несопоставим с мгновенной человеческой жизнью. Они исподволь, как бы невзначай могут рассказать певцу многое о давнем времени, о людях былинного прошлого, о чудесных знамениях и пророчествах.

Вода у Кан всегда течёт, животворит, утоляет жажду и вместе с землёй дарит крестьянину хлеб. Это – пресная влага, которая, даже собираясь в море-водохранилище, кардинально отличается от стихии морской, горьковато-солёной. Собственно моря в стихотворениях поэтессы нет. И если в какой-то строке вдруг появится солёная влага, она окажется тёплой женской слезой, ещё одной приметой стоического русского быта.

В стихотворении «Не похвалялся, едучи на рать…» солдат, вернувшийся с победой в отчий дом, испил чистой колодезной воды.

«Вкусна водица!» – крякнул и как есть

всего себя он окатил водою —

живой водой, что водится лишь здесь:

колодезной, родимой, ключевою.

Она текла, беспечна и вольна.

Он текла-текла, не утекала.

Не только по усам текла она,

но золото медалей омывала.

Не зря живой в народе прослыла —

она бальзамом врачевала раны.

И мёда слаще та вода была,

что венчана с родной землёй песчаной.

Она роднилась с солнцем и тогда

высокой тучей в небо поднималась…

Стремилась в Волгу отчая вода,

текла сквозь пальцы, в руки не давалась.

Таинственная родовая стихия, вода связывает землю и небо, касается человека, омывает его, но в руки не даётся, потому что является чем-то изначально живым, в отличие от любого иного предмета, даже луговой травы. По сравнению с измученным цивилизацией человеком, бег речной воды кажется мудрым и наивным одновременно.

Степнячка-гордячка, смуглянка-дикарка,

сестра-исповедница плачущих ив,

ты не расплескала, Сухая Самарка,

сквозь мудрость столетий свой детский наив.

Прощальный венок с безотчётной любовью

дарю тебе, сняв со своей головы —

подёрнутый охрой, забрызганный кровью

и тронутый золотом поздней листвы.

Кореянка по отцу – советскому офицеру, поэтесса роднится с землёй через воду, ибо реки связывают народы и территории, языки и обычаи. По её словам, кан – это древнее обозначение реки вообще, широко распространённое в Южной Азии.

Раньше, двигаясь наугад, порою «путеводной звезде вопреки», её лирическая героиня выходила «к пересохшему руслу умершей реки». Теперь же у Кан не найти мёртвых рек и морей, в её очень предметных строках – огромное количество природной воды, с которой связаны движение, утоление жажды, звуки жизни… И здесь – реальное присутствие биографических азиатских корней: с годами они напитываются влагой больших и малых русских рек.

У Дианы Кан речной говор перекликается с песенным словом, и шире – с народной речью. Поэт одухотворяется этой языковой средой, её сокровенной правдой, исповедальной как в мистическом, так и в земном смысле, когда важно рассказать другому обо всём, что мучает твоё сердце. Такое понимание поэзии требует от художника ответственности, перекраивает его судьбу, заставляет трепетно ценить голубя как вестника Божия и снисходительно относиться к житейски рассудительной синице («ты – Слово, возводящее на крест – две тыщи лет сквозь мрак летящий голубь»; «вёрткое словечко-воробей»).

В раннем шутливом стихотворении о русалке есть знаменательная строка, которая ассоциативно свидетельствует о неразрывном единстве русского певца и песни, русского поэта и литературы: «Я в реке живу, а не купаюсь!..». Кстати, это одно из первых появлений «реки» в поэзии Дианы Кан.

Позже она создаст образ совершенно иного существования в литературном мире, и её оценка «вёрткого словечка-воробья» будет бескомпромиссна.

Болтушка, душка, врушка-хохотушка,

она немало наломала строф…

Причепурясь, стишата шепчет в ушко.

И голосок насмешливо-медов.

…Покуда спор ведут о судьбах мира

и друг на друга всё глядят в упор

классическая с варварскою лирой,

и нескончаем беспощадный спор

с паскудницей, пролазой и пронырой,

всё высмеять готовой наперёд,

в обнимку с местечковой пошлой лирой

к погибели беспечно мир идёт.

В стихотворениях Кан сосредоточено очень сильное строительное начало, что особенно заметно на фоне современной русской поэзии, до предела перенасыщенной погребальными или, 92 напротив, баррикадными мотивами. В таком «психологическом устройстве» её художественной речи чувствуется некая внутренняя обязанность автора перед Вышним. Юность трав и весеннее детство земли поэтесса очень ценит. К человеку же у Кан – другой счёт: у человека должна быть задача. Он не может стать «наивной травой», однако непременно должен быть при траве, при дереве, при реке, при поле… Чуткий, милосердный и властный – для православного христианина в этих определениях содержатся самые общие характеристики Бога. Но и человеку-созидателю подобные свойства в той или иной степени присущи. Если читатель согласится с таким утверждением, для него в стихотворениях Дианы Кан станут понятными не только образы воина, художника, матери, но и олицетворённые образы Руси, Волги, ветра, всего русского космоса – «неоглядного пространства, посильного лишь для славянских глаз».

4. Ополченец

Совершенно реальные земли и реки у поэтессы соседствуют с былинными образами. И если реальность, попадая в художественное произведение, становится некоей идеей, словно бы парящей над грубой земной поверхностью, то мистический антураж, совсем наоборот, превращается во что-то осязаемое – его можно не только видеть в деталях, но и потрогать рукой. Таковы два стихотворения Кан о реке Смородине и Пучай-реке. В них лирическая героиня предстаёт в виде воительницы, призванной остановить нашествие тьмы и смерти на Русь.

В славянской мифологии Смородина – река, отделяющая мир живых от мира мёртвых; место обитания Чуда-Юда поганого – от Родины, Руси Святой. Через Смородину переброшен Калинов мост, а меж берегов течёт огненный поток, кипящая смола (название реки от древнерусского слова «смород» – сильный, резкий запах, зловоние, смрад). У моста находится ракитов куст. По преданию, он вырос на самом первом на земле камне, выброшенном рыбой из моря. Это – место обитания птиц и животных, обладающих даром предвидения и особой силой. Среди них – Соловей-разбойник. Противостояние на Калиновом мосту, на реке Смородине есть вечная битва Добра и зла, в христианской мистике – происходящая в сердце каждого человека.

Перед нами – не только преддверие битвы с нечистью, но и сторожевой дозор:

Ракитов куст. Калинов мост.

Смородина-река.

Здесь так легко рукой до звезд

достать сквозь облака.

И – тишина… И лишь один

здесь свищет средь ветвей

разгульный Одихмантьев сын

Разбойник-Соловей.

Почто, не зная почему,

ступив на зыбкий мост,

вдруг ощетинился во тьму

мой верный чёрный пес?

И ворон гаркнул в пустоту:

«Врага не проворонь!»,

когда споткнулся на мосту

мой богатырский конь.

Здесь мой рубеж последний врос

на долгие века…

…Ракитов куст. Калинов мост.

Смородина-река.

Тишина, словно перед бурей, зловещий посвист Соловья-разбойника, небо закрыто облаками. Но взор богатыря видит звёзды сквозь тучи, и его рука, кажется, в состоянии достать до них.

Здесь нет прозрачности природы, однако очевидна просветлённость главного героя. И очертания его роста, несопоставимого с бытовыми представлениями. Важно понять существенную особенность этих метафизических контуров воина: он – не надмирен, а как бы «сквозьмирен» и способен проницать в своем шаге и взгляде и времена, и пространства.

Вместе с тем не случайна глагольная характеристика этого «последнего рубежа»: он «врос» в берег. На первый взгляд, здесь метафорический образ, роль которого усилить впечатление от оборонной позиции героя. Но на деле в стихотворении неявно подчёркнута связь защитника Руси с родной землёй, с почвой, его укоренённость в мире Света и Правды. Поэзия Дианы Кан буквально пронизана многочисленными отголосками этого образа.

Может показаться, что богатырю помогают притемнённые персонажи, чей облик обнаруживает их связь со сгустившимся за мостом мраком: «мой верный чёрный пес»; «ворон гаркнул в пустоту: «Врага не проворонь!» (не названный прямо чёрный цвет).

Мир Божий насыщен множеством цветов, в числе прочих – и чёрный. А мрак – это отсутствие явного цвета и его границ, линий и полутонов, уничтожение формы – как свойства, которое Бог сообщил творению. И потому нередко ворон – вестник мудрости и прозорливости, а чёрный пес – верный помощник и страж. По русским поверьям, двоеглазка – черношерстная собака, имеющая под глазами два белых пятна, которыми она усматривает всякую нечистую силу.

Стихотворение «Назад откинув чуб ковыльный свой…» выглядит продолжением рассмотренного выше мистического сюжета:

…испив смиренья русской Иордани,

презрев земной ожесточённый бой,

какой от неба ты взыскуешь дани?

Почто, ответь, и Бога не гневи,

пришёл шеломом черпать вдохновенья

для битвы, для молитвы, для любви

в Пучай-реке печали и забвенья?

Когда шагнёшь по грудь в Пучай-реку

и на курганах встрепенутся враны,

тогда не пожелаешь и врагу

пить из неё и омывать в ней раны.

Пучай-река (аналог реки Смородины) бурлива и свирепа, её кипящая поверхность клокочет и вспучивается. Былина рассказывает, как в ней искупался Добрыня Никитич, идя на сражение со Змеем (по преданию, название происходит от речки Пучайки, в которой крестились киевляне).

В отличие от стихотворения «Ракитов куст. Калинов мост…», где изображены мгновения до схватки с адским противником, здесь очень сдержанно выписываются главные моменты роковой битвы. Хотя эти картины несколько отвлечены от фотографической реальности и кажутся вспомогательными по отношению к психологическому портрету лирического героя – alter ego автора.

«Испив смиренья» и «презрев… земной бой», он приходит к «Пучай-реке печали и забвенья». Сердце, освобождённое от земных страстей, погружено в пограничные, инфернальные воды («шагнёшь по грудь в Пучай-реку») – и мир внезапно получает светлый импульс, а грозный речной поток, будто мгновенно очистившись, разрушает мосты, по которым сатанинские силы стремились перейти на берег, где цветёт жизнь, несовершенная и порой жестокая, но всё-таки осенённая именем Христа.

Вторая часть этого мистического диптиха показывает нам зрелую душу русского человека, стоически твёрдую в духовном выборе, готовую быть последним живым ополченцем в главном сражении Добра и зла.

5. Искушение

Степень подробности в изображении мира и человека может многое сказать о духовном устройстве художника. Современное искусство поистине обезображено свалкой самых различных принадлежностей сегодняшнего быта и шире – сегодняшней цивилизации.

Между тем, мелочь душевных движений и чувств порочно дополняют эту «мусорную» картину городской жизни. В отрыве от природы и в сознании её враждебности человеку, его душевный мир опустошается, теряет духовные ориентиры и принимает за нечто подлинное – пустышки, муляжи…

Так в поэзии появляется дробность восприятия, драпируемая едва ли не списком мельчайших лирических зарисовок, которые призваны скрыть неспособность автора к переживанию глубокому, соединяющемуся множеством тончайших нитей с мирозданием. В итоге читателю предлагается вникнуть в быт сочинителя, войти в его чувствования – порывистые, кратковременные, необязательные, возникающие, кажется, на пустом месте и не способные заполнить собой даже малую клетку этой пустоты. Слова и строки здесь исчезают даже раньше, нежели кончится видимый текст, поскольку они лишены силы к автономному существованию – без имени и голоса автора. И потому глаз проваливается в страницу, словно в рыхлый снег, под которым не нащупать твёрдой почвы. Тем не менее, все признаки стихотворной речи тут могут быть налицо.

Читателю это обстоятельство совершенно не интересно, потому что книга им открывается в надежде найти собеседника, но вовсе не затем, чтобы лишний раз убедиться в похвальных версификационных умениях автора. Который в данном случае – лишь мастер-специалист, неизмеримо далеко отстоящий от гения, художественный слуга, возомнивший себя творцом.

В нынешние времена порог конфликта «Моцарт-Сальери» резко снизился. Причина в том, что само определение творчества как-то неуловимо соединилось с правом художника на самовыражение. Однако здесь была утрачена важнейшая бытийная связь между первым и вторым: всякий художественный акт никоим образом не должен ставить под сомнение настоящее имя его творца – имя Художника.

Это правило справедливо как для искусства, так и для творческих его предместий. Произвольно начинающий писать стихи, сочинять музыку, создавать картину прежде должен осознать себя художником – и только потом, фигурально говоря, выходить на люди под таким именем.

Сегодня «условие самовыражения» оттеснило изначальное «условие художника» на второе место. И стало возможным вытворять в искусстве всё, что вздумается, потому что именно таким наглядным способом, почти законно, подтверждается присвоенное самозванцем право называться художником – пожизненно и не отменяемо. В какой-то степени это явление смыкается с другим, получившим фатальное распространение в нынешние дни: искусство, и литература в том числе, катастрофически теряют одухотворённость как главный смысл акта творчества. Тут есть несомненные черты апокалипсиса.

Чем в большей степени человек в искусстве предстаёт как существо сугубо телесное, тем несчастнее он кажется – мгновенный, обречённый и одинокий в своей телесной замкнутости, абсолютно не соединяемый со всеми иными, которые не есть «Я». Даже преуспевающий сейчас, назавтра он увидится маленьким и беззащитным перед ударом судьбы, безвольно лежащим на твёрдом камне или мягкой постели, существом, выговаривающим мольбы, которые никто не слышит. Его взгляд и слух с ужасом фиксируют это, превращая почти бессвязный угасающий шёпот в лишённый звука вопль конца.

Современное искусство оказывается, таким образом, некоей художественной дверью в метафизическое ничто. Впечатления зрителя не проникают вглубь человеческих фигур, выписанных на холсте, ибо это – объекты, духовная связь с которыми, по определению, невозможна. Они отдельны и ужасающе конечны при всей, подчас, «божественной нерукотворности» их прекрасного тела.

Этот философский и эстетический фон чрезвычайно важен. Мы нам предлагает сегодняшняя культура с назойливостью «напёрсточника» – прежде, чем откроем книгу стихотворений Дианы Кан и войдём в её художественный мир, исполненный высокого национального задания и духовной ответственности.

В кругу молчаливых монашек

смирив горделивую грусть,

в букет монастырских ромашек

лицом покаянно уткнусь.

Туманы. Дурманы. Обманы…

Вот мир, где познала я тьму.

«Отыди от мене, сатано!» —

при встрече отвечу ему.

По древним русским народным представлениям, поверхность земли расстроена грехом, поразившим мир. Но в глубине лежит настоящее, чистое земное тело, с которым связан образ Богородицы. Так и человек, до предела опутанный мирской суетой и тяжкими проступками, не является существом окончательно погибшим, потому что в глубине своей душа человеческая – христианка. Это же можно сказать и о современной России.

Глубинка русская, держись!

Трудись, родная, дотемна!

Такая, знать, приспела жисть,

что ты столице не нужна.

…С любы́м, как с лю́бым, в пляс идёт.

весельем чумовым зайдясь…

Поберегись, честной народ!

Ей всё равно, что грязь, что князь.

Москва, Москва… Как та свинья,

которой не до поросят,

когда залётные князья

её саму вовсю палят.

У Дианы Кан «заблудшая земля» ещё хранит заповедную чистоту в медвежьих уголках, малых селах, лугах и лесах, в то время как столица собственного нравственного падения совсем не стесняется, распространяя порок по русским городам и весям. Одухотворённые строки поэтессы, так или иначе связанные с образом земли, невозможно прикрепить к тесному пространству нынешнего российского центра.

«Жалкая торба пустая» – зримая примета провинциальной скудости – оказывается мистическим звеном, соединяющим истоптанную дорогу с «голубиным» земным телом. В этой былинной «торбе» сквозит «тяга земная», рядом с которой приоритеты цивилизации – смехотворны.

Современный человек – существо легкомысленное. Чужой разор и беда для него будто картинки на телеэкране, который всегда можно отключить. Но грянул гром, рухнули благополучие и покой – и вчерашний герой вдруг превратился в одиночку, чьи душевные терзания теперь никому не интересны. И кажется, нет для него ни пути, ни дома на всём белом свете.

Тогда, коль недоля приспела такая,

к родимой земле припади.

И, щедро слезами её окропляя,

окрепни у ней на груди.

Это родство земной глубины и человеческой души – в её первозданном, «голом» виде, когда она не обременена заботами о мгновенном, пустом, тщетном. Именно потому образы земли так важны для понимания человека в стихотворениях Кан.

Облики земли у поэтессы, как правило, разделены. Востоку принадлежит песок, вздымаемый ветром пустыни и заметающий царства, прежде славные и великие. Русь соединена со степью, каменистой и ухабистой дорогой, лесной поляной, болотиной, огородной пахотой, полевой стернёй. Только среднерусская пыль, взметаемая грозовым дуновением, как будто сроднена с пылевой азиатской бурей. Но если Восток внушает человеку мысли о тщетности земных усилий, какими бы целеустремлёнными они ни были, то российские просторы напоены дремлющей свободой и жизненной силой, спрятанной в слоях чернозёма и готовой явить себя с первой тёплой дождевой или речной влагой.

Песок и пыль – символический аналог времени. Судьба связала детство и юность Кан с Азией, закалившей её характер и волю.

Корейская и казацкая кровь смешались в жилах поэтессы, породив жёсткий характер и мягкую отходчивость, ярость бойца и православную покаянность.

Вместе с тем Кан отчётливо понимает разницу между кровным родом – и родом духовным. Отдавая земле земное, не отрекаясь от прожитой жизни и всем существом впитывая жизнь настоящую, поэтесса чувствует мистику Святой Руси и собственную принадлежность к Небесному Отечеству.

И роняет признание, объемлющее почву и надмирные пределы, певческий дар и нравственный долг воина, защищающего от врага родимый дом:

Корнями в землю русскую вросла…

И нет на белом свете ремесла

превыше этой связи корневой

меж вольным небом и родной землёй.

Образы рек, и в особенности Волги; лица простых людей, тянущих нелёгкую жизненную лямку; печаль разорения и сердечное умиление красотой русского пейзажа; тяжкий труд униженных и оскорблённых соотечественников; почитание таинства свежего, теплого хлеба; любовь и ненависть, терпение и стоицизм – всё слилось в некий художественно-бытийный поток, вдохновенный и властный. Такова поэзия Дианы Кан, в своей полноте и национальная, и православная.

Пора крещенских водосвятий…

Ты поутру пораньше встань.

Мы, помолившись у распятий,

молчком пойдём на иордань.

По два ведра на коромысле,

что всклянь полны святой водой,

прогнавши суетные мысли,

мы в избу принесём с тобой.

…Всем хватит Божьей благодати,

покуда с нами Бог ещё!

В этом стихотворении есть два небольших акцента, которые подчёркивают неразрывность бытийной триады земля – небодуша: «мы… молчком пойдём»; «покуда с нами Бог ещё!..». Малыми штрихами («молчком»; «ещё») показано состояние смирения, без которого православный христианин немыслим.

Русскому человеку свойственна страсть и раскаяние, удаль и сосредоточенная молитва, соединение дома и храма. Красный угол с иконами, опрятная казацкая хата, хлеб на столе, умытые дети, заботы высокие и приземлённые – русский характер формировался в похожих рамках. Сохранившийся в старых людях, он являет себя ныне молодому поколению, которое с удивлением взирает на строгий кодекс жизни человеческой и понимает: так лучше – теплее, надёжней, вернее. Ибо старые люди – своего рода край мирового полотна, а молодые – нить, которую сучат каждое мгновение…

О, бабушка Настя! Ты в жизни нелёгкой и долгой

по русской своей, по сердечной своей доброте

старалась с молитвой, с поклоном и с тряпкою волглой

и душу, и землю, и дом содержать в чистоте.

Поэтический контур Святой Руси в стихотворении «Знай скрипи своим оралом…» объединяет почву и судьбу, полевой простор и поднебесье, песню и тишину, мгновение и вечность. Короткая строка вмещает в себя точные приметы и сладкой чужбины, и суровой родины. Вновь пространство жития, как почти везде у Дианы Кан, расчерчивают реки.

Пусть меж Тигром и Евфратом

сладко соловьи поют…

Нам с тобой туда не надо.

Мы с тобой сгодимся тут.

Утечёт рекой по древу

серебро словес людских.

И степняцкие напевы

укротят надменный стих.

А когда слова умолкнут,

воцарится вновь покой

меж Урал-рекой и Волгой,

меж Днепром и Дон-рекой.

Потому что между речью

свыше Господом дана

православному наречью

золотая тишина.

Апокалипсическое «прибавленное время» будто проявляется в глубине стихотворного текста. Героический подвиг и междоусобная брань отойдут за горизонт, и воцарится «золотая тишина», в которой нет противоречий. Она покроет претворённую землю и другое, светоносное небо, знакомое нам по православным иконам, и в ней не будет молчания могилы, потому что Христос – «начальник тишины».

У Дианы Кан образная речь, по видимости, пряма и понятна, однако почти всегда в её строках содержится отблеск метафизики, 104 едва заметный надмирный знак, свободно соседствующий с реальным чередованием слов и ритмов, красок и предметов. Это как мимолётный жест или мгновенное изменение лица, когда за наглядным – вдруг приоткрывается бездна.

Одновременно стихи Кан насыщены изобразительностью, причём очень часто – в отсутствие привычных поэтических тропов.

Девочка-узбечка Тульганой дарит азиатскую лепёшку гостье, и та собирается увезти скромный подарок домой, в Россию.

Я её за тридевять земель

увезу в страну берёз и елей,

чтоб приснился доченьке моей

рокот голубых памирских селей.

Там укрыл бескрайние поля,

словно хлопок, русский снег глубокий…

Пусть узнает девочка моя

голос моей Родины далёкой!..

Художественное тут почти неуловимо: текст повествует о событиях и намерениях, а главное поэтическое сообщение передается поверх слов, из души – в душу. Как правило, подобная лирика непереводима на иной язык. Русский литературный XIX век даёт нам множество подобных примеров, среди которых Пушкин и Некрасов – первые.

7. Волга

Множество стихотворений Дианы Кан рассказывают читателю о скромных русских реках, в которых поэтесса видит приметы самых разнообразных людских характеров.

Скромница Татьянка, ворчливая, тщеславная Вазуза, суетливые и старательные Самарка и Сок, погружённая в себя, неторопливая речка Мо́ча. Мастерски развёртывая сюжет, Кан словно бы ведёт речь о дорожном попутчике, соседе, служивом человеке, о шумливой ребятне, оживляющей своими звонкими возгласами притихшую деревенскую улицу, порушенный городской двор. Она с поразительной лёгкостью поведает как будто житейскую историю, но внимательный взгляд обнаружит в одной её стихотворной строфе точные координаты времени и пространства, нравственные вехи и выбор, перед которым замирает человеческое сердце.

Бытовое незаметно раздвинет свои границы, подобно театральному занавесу, и бытие замерцает неясным светом, обнаруживая то один мистический знак, то другой. Это свойство присуще едва ли не каждому стихотворению Дианы Кан. Кажется, нет темы, которая не смогла бы развернуться в полноте и противоречиях под пером автора.

Соединяя в собственном сознании и крови характер Востока с чувствами, воспитанными православной Русью, Кан словно бы даёт современной русской литературе ключ к пониманию отдельных событий и исторических глав. Преодолевая внутренний мировоззренческий разрыв, она научилась сочетать страстность духовного подвижника с мягкостью православной мирянки, требование жертвы и самоотречения – со снисходительностью к человеческим слабостям.

Когда поэтесса говорит, что учится у русских рек двунадесяти наречиям, – это не поэтическая фраза, а настойчивое вникание в историю людей и земли: «они всегда по-разному расскажут о Руси». Тут необходимо терпение и спокойное желание понять коллизии прошлого и настоящего. И Кан обращается к образу Волги.

Плывущая вдаль по просторам, как пава,

и речь заводящая издалека,

собой не тончава, зато величава

кормилица русская Волга-река.

По чуду рождения ты – тверитянка.

Слегка по-казански скуласта лицом.

С Ростовом и Суздалем ты, угличанка,

помолвлена злат-заповедным кольцом.

Как встарь, по-бурлацки ворочаешь баржи —

они и пыхтят, и коптят, и дымят…

Нет-нет, да порой замутится от сажи

твой, матушка, неба взыскующий взгляд.

Устанешь под вечер… Позволила б только

водицы испить с дорогого лица,

красавица-Волга, работница-Волга,

заботница-Волга, сказительница.

Широкое, просторное сказовое повествование, неспешное и негромкое. И одновременно – учительское слово воды, в коем таится что-то надчеловеческое. Как и в других стихах Дианы Кан, река – нить, связывающая воедино разные племена и народы.

И потому говор волжского течения – как праречь, интуитивно уловимая разноязыкими людьми.

Покуда студёной водицы вкушаю,

мне шепчут о чём-то своём камыши,

лениво закат за рекой догорает,

и перья хребтовые кажут ерши.

Реалистический эпизод, рисующий героиню на берегу Волги, на редкость точен в деталях, свобода передвижения взгляда рассказчика очень естественна: в четырёх строках передана картина земли – неба – воды – человека. Большое требует соразмерности и от всего, что находится рядом с ним. Земной простор – неохватен, небо – бездонно, река – космична и напоминает Млечный Путь.

Так и певцу, который дерзнул вести беседу с Волгой, должен быть присущ огромный метафизический рост. В противном случае невозможно передать то уважение – почти семейное, по интонации идущее со стародавних лет, которое звучит в словах Дианы Кан, обращённых к Волге: «матушка». Также и дочернее стремление рассказать ей о самом потаённом («когда печаль-тоска сжигает душу, // и Волга-мать за далью не видна, // часами на Татьянку и Криушу // любуюсь из высокого окна»). Порой река предстаёт в образе старшей сестры или даже подруги.

Любой тебя люблю я, Волга!

Не налюбуюсь никогда!

И ту, что жалила мне ноги.

И ту, что ластилась к ногам.

И ту, что взглядом недотроги

не допускала к берегам.

Отринь меня, я не заплачу,

моя строптивая родня!..

Твоя кровинушка казачья

течёт по жилам у меня.

Кажется, что такое разночтение образов Волги идёт от настроения поэтессы, от конкретных жизненных и художественных обстоятельств. На самом деле перед нами – свидетельство родства, когда мать оказывается и подругой, и старшей сестрой, и даже ровней собственной дочери, любовно даря ей кровную короткость отношений в одном случае и показывая родовую дистанцию – в другом.

Называя речки-воложки своими сестрицами, лирическая героиня вместе с ними сливается в объятиях «с Волгой – матушкой родной». Интонация стиха и образное имя реки, по видимости обращённые к разным ипостасям, могут непротиворечиво соседствовать в лирическом сюжете (строй речи – мать; поворот рассказа – подружка).

Вовек не знающая равных,

могучая свободная река.

Всё ей к лицу – надменная державность

и нежность беззащитного щенка.

Здесь ветерка сквозное дуновенье

хранит пьянящий аромат ухи.

Здесь так легко в приливе вдохновенья

стихия превращается в стихи.

Здесь хорошо, проснувшись спозаранку,

босой к подружке-Волге прибежать —

всё то, что не пристало горожанке,

волжанке непоседливой подстать.

…И знать, что ни в одном из всех течений

мне Волга – исповедница моя —

не станет изрекать нравоучений,

приняв меня такой, какая я!

Диана Кан попала на берега Волги из Оренбуржья. В стихотворениях о Самаре-мачехе она не раз упоминала о чёрствости этого города – примерно так, как принято говорить о Москве, бьющей приезжего с носка и не верящей слезам.

Подлинный поэт всегда и везде одинок, нищ и горд. На Востоке хан может умертвить певца, здесь же толпа – множественный образ хама – в состоянии перекричать песню и затоптать её автора тысячью снующих ног.

Волга примиряет героиню с Самарой, умиротворяет душу и неожиданно дарит ей связь с землёй, которая её не желала и гнала.

Эх, дородна матушка-Самара!

Здесь в чести купеческий уют.

Матушке-Самаре я не пара.

Нищим здесь, увы, не подают.

Для меня ты и такая – праздник!

За тебя хоть в омут, хоть в огонь.

Серебрит мороз – седой проказник —

мне мою разверстую ладонь.

…Не вступлю с тобою в поединок…

Господи, тебя благослови!

Служат мне подошвами ботинок

мостовые стёртые твои.

Внимательный взгляд героини видит и другую картину, которую раньше она восприняла бы, по меньшей мере, с сарказмом:

«…спесивая речка Москва – // столичная штучка, зазнайка – // напиться из Волги пришла». Словно радушная хозяйка, великая река принимает и привечает жеманную гостью: «Пей, милая!

Ты не в обузу». И напутствует её, призывая отринуть «зачумлённые стоки» и двинуться «России навстречь, // чрез волжские реки-притоки // вкушая соборную речь».

Волга мудра и терпелива, желание воспользоваться её прозрачностью, мощью и силой она одобряет как бессознательное стремление Москвы-реки к очищению. Собирание России – вот скрытый смысл этой поэтической истории. И тут вовсе не призывный жест, а по-матерински гостеприимное объятие. Ничего подобного в современной русской поэзии, испорченной однолинейным, конфликтным мышлением, мы не найдём.

Диану Кан по праву можно назвать поэтическим голосом Волги, которая является для неё источником вдохновения и примером присутствия в мире. В образе главной русской реки поэтесса видит отражение «реки словесной», стремящейся стать полноводной, большой и сильной…

Как Волга, что «призвала с небес на Русь весну».

8. Русь

Русская традиция с древних лет была одухотворена неосязаемым присутствием Христа в обыденном человеческом распорядке, в семейном, домашнем укладе и через Богородицу – в фигуре матери.

Этот образ в поэзии Дианы Кан зримо привязан к Волге – матери русских рек. Однако речь поэтессы, обращённая к современникам, старым и молодым, содержит множество оттенков, которые подчёркивают сострадательное и одновременно требовательное материнское начало её лирики. Не показываясь портретно, в привычном облике зрелой женщины или согбенной старушки, голос

Кан исходит словно бы от невидимой женской ипостаси – матедалёкие и близкие, живые и отошедшие в мир иной. Даже бесприютный ветер похож на сироту, которому не хватает теплоты и ласки:

Много ль, право, надобно ему?

Приголубь да обогрей дыханьем.

Да засунь в пустую котому.

Да утешь, как дитятко, сказаньем.

Ибо в мире всё растёт во сне…

Спи, родимый, чутким сном объятый!

Вырастешь и на большой войне

будешь своей родине солдатом.

Так повелось в многострадальной и долгой русской истории, что мальчики становились защитниками родины, а девочки держали дом на своих тоненьких плечах, растили ребятню и сохраняли землю-кормилицу в достоинстве и красоте. Этим мальчикам и девочкам, которых стоит воспринимать как неугасимую надежду на торжество русской Правды, посвящены проникновенные строки поэтессы.

О, эти чудо-одуванчики,

льняными бывшие и рыжими —

совсем как новобранцы-мальчики,

палёным ветром бриты-стрижены.

Они по отчим неудобиям

встают рядами поределыми.

Иль жмутся к воинским надгробиям

с их матерями поседелыми.

Ужели им (уже не верится!)

под всхлипы вешнего соловушки

весной венки сплетали девицы

и водружали на головушки?..

Ужель совали им в карманчики

гостинцы ласковые матушки?..

Вчера лишь – маменькины мальчики…

Сегодня – русские солдатушки.

Они взойдут на поле ратное

и сложат буйные головушки…

И отцветут цветочки ранние —

недолгие, как вдовьи солнышки.

Здесь присутствует некое общерусское материнство, пожалуй, не знакомое иноязычной литературе, которая ушла в частности – пусть порою очень важные, но расчленяющие народ на изолированные друг от друга судьбы. Тогда как в России чувство общей земли и доли всегда вело к единению людей, к возникновению непостижимого родства, истоки которого – в христианской любви и подвиге. Православное «братья и сёстры» светится в этих юных лицах.

Поднимутся ранёшенько с постели —

за всем в хозяйстве надобен догляд.

Они прядут тонёшенько кудели.

Они белым-белёшенько белят.

Забудешь всё, когда сметаны кринку

подаст тебе такая егоза,

с дерзинкой, ждинкой, льдинкой и грустинкой

пытливо посмотрев в твои глаза.

Это – глубинная Русь, как географически, так и духовно. Подо всем наносным, что легло чёрной печатью на облик русского человека, его «белое тело» не повреждено, так же как и сокровенная земля, однажды порученная ему Богом. Отблеск такого понимания отечественного бытия, чуткого и терпеливого, наполняет строки Дианы Кан о старой деревеньке.

Ой да ты ж моя древнёшенька

деревнёшка-деревнёшенька!

Что избушка – то хороминка.

Красно солнышко кокошником.

…Зоревая и вечерняя,

ты в наследство мне досталася.

Но любовь моя дочерняя

не с погляда зачиналася!

Заскрипишь крылечком стареньким

да затеплишь утром тусклое,

поведёшь узорной ставенькой —

вмиг оттает сердце русское.

В стихотворениях поэтессы чрезвычайно много просторечных и диалектных слов, как услышанных где-то, так и новорождённых, впервые введенных в языковой обиход – литературный и разговорный. Русский язык в поэзии Кан резвится и радостно плещется, словно малое дитя в купели. Уже одно это даёт ей ключ к отображению всего спектра глубокой и противоречивой русской жизни.

9. Книга

Диана Кан – явление поэтически универсальное. В её стихах постепенно возникает художественная полнота русского бытия на пороге Апокалипсиса.

Страшный и давно желанный сон

мне сегодня на рассвете снился —

молния прошила небосклон.

Грянул гром. Мужик перекрестился.

Вроде и не Божий он пророк…

Отчего ж так истово и честно

север, юг, и запад, и восток

он соединял знаменьем крестным?

Небосводу бил земной поклон

и читал псаломы из Псалтири…

Молния прошила небосклон

и зашила аспидные дырья.

Словно отвечая на возможные упрёки литературных противников, которым не по душе резкие суждения поэтессы о болтунах-патриотах, о предательстве и слабости современного человека, она замечает: «Пускай я лгу… Но этот стих правдивей моего дыханья».

И хотя перед нами – строка из лирического стихотворения, далёкого от земных и небесных сражений, слова подлинного поэта несравненно шире мимолётного, жёсткого разговора, конкретных, важных событий и точной даты на календаре.

Ибо они – из той книги, что подобно реке «напояет вселенную»…

Современная проза

Юрий Бурносов

Родился 24 апреля 1970 года в г. Севск (Брянская область). Учился в Смоленском базовом медицинском училище. В 1995 году окончил факультет русского языка и литературы Брянского педагогического университета.

Работал в журналистике, с 1993 года был соредактором первой городской молодёжной газеты «Брянск и Бежица», позднее – заместителем редактора еженедельника «Брянская неделя», пресс-секретарем губернатора Брянской области, начальником отдела обладминистрации, корреспондентом газеты «Комсомольская правда».

С 2007 года перебрался в Москву и, параллельно с литературной деятельностью, занялся написанием сценариев для теле– и кинопроектов совместно с женой Татьяной Глущенко.

Автор двадцати пяти романов (в том числе под псевдонимом «Виктор Бурцев» совместно с Виктором Косенковым). Один из первых и ведущих авторов проекта «Этногенез». Лауреат десяти литературных премий, включая «Книга года – 2007».

Номинант премии «Национальный бестселлер».

Все золотистое

Розетка, кипяток, котенок Борька,

балкон и лифт бросали в дрожь меня.

Тимур Кибиров

1

– Привет. А меня зовут Суок, – сказала девчонка.

– Кукла наследника Тутти? – машинально спросил я.

Девчонка пожала плечами:

– Не знаю никакого наследника.

– Ладно, проехали, – сказал я. В конце концов, это сон, и совершенно не важно, почему абсолютно незнакомую мне девчонку зовут Суок.

– Куда проехали? Не понимаю… А ты кто? – спросила она.

Обычно во сне нужно делать все, что тебе скажут или о чем попросят. Тогда сон бывает интересный. Правда, если делать все наоборот, тоже бывает ничего. Сон, одним словом. Поэтому я заупрямился:

– А тебе зачем?

– Низачем. Так нужно. Ты же знаешь, как меня зовут…

И то верно. Я огляделся и обнаружил, что стою босиком на ощутимо прохладном полу, вымощенном золотистыми и белыми плитками «в шашечку». Вокруг поднимались золотистые же стены, которые сходились высоко над головой в стрельчатую арку.

Коридор уходил впереди куда-то влево и появлялся у меня за спиной откуда-то справа. Девчонка сидела на высокой тумбе – примерно метр двадцать – и болтала ногами. Тумба была тоже золотистая.

– По-моему, это мне снится, – признался я. Впрочем, я уже не был так уверен в этом: слишком реальным, детально проработанным казалось все вокруг…

– Не может такого быть. Получается, я тоже тебе снюсь? Но я-то знаю, что я – не сон. Я – Суок.

Девчонка, кстати сказать, совсем не походила на киношную куклу наследника. Лет четырнадцать, ну, пятнадцать на вид, черные волосы выбиваются из-под черного беретика. Кажется, такая прическа называется «паж». У французской певицы Мирей Матье, которая про «Чао, бамбино, сорри» поет, такая прическа. Одета девчонка занятно: опять же пажеский костюмчик, штанишки, чулки, башмаки с пряжками, и все золотистое.

– Слушай, я ничего не понимаю, – честно сказал я. – Меня зовут Валера. И я думаю, что я во сне. Потому что я не знаю, где я, и никогда здесь не был. И тебя не знаю.

– Валера… – произнесла Суок, словно пробуя слово на вкус. – Валера… Не слышала такого имени. Нет, Валера, ты не во сне. Точнее, не совсем во сне, потому что все-таки немножко во сне. Чутьчуточку. А что это за странный наряд?

Я посмотрел на себя и хмыкнул: хорошо, что в шортах уснул.

Мог бы и в трусах, вот был бы номер. Сон сном, а девчонка вроде ничего, симпатичная, а я в трусах перед ней скачу… Хотя во сне иногда такое приснится – будто ты голый, а вокруг все одетые.

Бр-р…

Босиком вот только холодно. Хотя во сне холодно не должно быть. Это я, наверно, ноги из-под пледа высунул, вот и снится, что холодно…

– Это шорты.

– Ты, наверное, замерз? – участливо спросила она. – Пойдем туда, где тепло.

– А где тепло?

– Иди за мной, Валера. Только не догоняй меня, просто иди следом. Я скажу, когда мы придем.

Она спрыгнула с тумбы, щелкнув каблучками своих башмаков по плиткам, запахнула короткий золотистый плащик – я его сначала не заметил – и зашагала вперед по коридору. Я послушно пошел за ней, прикидывая, чего еще ожидать от сна.

Коридор был красив, но однообразен: стены и стены. Когда мы прошли метров сто, слева в стене показалось узкое окно, забранное мелкой решеткой, в ячейках которой сверкали разноцветные стекла. Свет сквозь окно не пробивался, из чего я заключил, что либо снаружи темно, либо стекло непрозрачное, либо вообще ничего нет. Для сна это нормально. Кстати, никаких светильников не наблюдалось и в коридоре; казалось, сами золотистые стены излучают мягкий холодный свет.

– Не отставай, Валера! – бросила через плечо Суок. – Здесь нельзя отставать.

Мы прошли еще сотню метров, и я неожиданно увидел на стене, на высоте своих плеч, глубокие царапины. Судя по всему, стенка была не из штукатурки или там камня, а из металла, и царапины врезались в него более чем на сантиметр. Что это так дерануло бедную стенку? Или кто? Я хотел спросить об этом Суок, но тут же обнаружил, что она исчезла. Коридор уходил вдаль, и я готов был осознать, что влип-таки в какой-то сонный кошмар, как Суок снова появилась. В стене справа была открыта незаметная дверь шириной сантиметров шестьдесят.

– Здесь тепло, – сказала Суок, и я вошел вслед за ней в комнату.

Внутри действительно оказалось тепло, к тому же там стояло большое кресло, обшитое золотистой тканью, на вид очень мягкое и уютное. Излишне говорить, что стены тоже блестели золотом. Может, это и есть золото?

– Садись, – кивнула Суок.

Я осторожно погрузился в кресло, и она тут же плюхнулась рядом, так близко, что я увидел на ее правой коленке, как раз там, где заканчивалась короткая золотистая штанина, засохшую розовую царапину.

– Теперь можно спрашивать, – улыбаясь, заявила она.

– В смысле?

– Ну, ты же хотел спрашивать, правда? Вот, спрашивай. Теперь можно.

– А там было нельзя?

– Там тоже можно. Потом – нельзя. Потом – снова можно. Но здесь тепло. Спрашивай, Валера.

– Ну-у… Это что, все из золота?

– Нет. Если бы было из золота, называлось бы Золотой Замок.

А называется Золотистый Замок. Значит, не из золота, – с самым серьезным видом ответила Суок.

– Значит, это Золотистый Замок. Так. А где он находится?

– Здесь.

– И все?

– И все. А что? – искренне удивилась она, словно я спросил совершеннейшую чушь.

– Нет, все понятно… А ты тут, значит, живешь?

– Живу.

– Одна?

– Одна. Иногда – не одна. Иногда приходят другие, как ты, Валера. Потом уходят. Тоже думают: во сне… Я их вижу. Иногда разговариваю. Только они странные. Пугаются. А ты не пугаешься. Хотя тоже думаешь: во сне…

– Ну, ты же сказала: чуточку во сне.

– Да, оно так и есть. Чуточку во сне, но в остальном – не во сне.

Хочешь проверить?

– Можно.

И она укусила меня за ухо. Первое, что я почувствовал, – тепло, запах чего-то золотистого (черт!) типа меда или нектара, а уже потом – довольно сильную боль.

– Ты что?! – дернулся я и оттолкнул ее. Она засмеялась:

– Ты сам хотел, чтобы проверить. Я показала. Извини, если больно. Я не хотела.

– В том-то и дело, что больно! Нет, может быть, это меня котенок за ухо кусает, пока я сплю? У меня дома котенок…

– Могу еще раз. Только это не котенок, Валера. А кто такой котенок?

Я и сам уже прекрасно понял, что это никакой не котенок. Но больше никаких объяснений не находилось. Не в сказку же я попал!

– Елки-палки, – пробормотал я.

– Что это значит? – незамедлительно поинтересовалась Суок.

– Ничего не значит, просто выражение. Так говорят, когда случается что-то странное, например. Слушай, это я что, значит, здесь надолго?

– Нет, Валера. Я же говорю: ты чуточку во сне. Когда сон кончится, ты или увидишь другой сон, или просто проснешься. И это очень плохо, потому что я перестану тебя видеть и с тобой говорить.

– Значит, это все-таки сон. Васька, гад, за ухо грызет, точно!

Мне стало как-то даже легче.

Она заморгала ресницами, казалось, готовясь заплакать, но через мгновение уже улыбалась и говорила:

– Ты не сказал, кто такой котенок. Он живой?

– Это такой маленький зверек. Ну, живое существо. Бывает разного цвета: серый, полосатый, рыжий, белый, черный. Пятнышками. Бывает пушистый, бывает – нет. Ушки маленькие, усы есть. Хвост.

– Красивый… – вздохнула Суок. – Я бы хотела одного такого.

А здесь нет. Нет зверька.

– Тут что, вообще никого нет? И ничего? Один коридор и вот эта комната?

– Нет, почему? Хочешь посмотреть? Только у нас мало времени.

– Как это – мало?

– Ты скоро уйдешь, а я останусь одна. Но мы успеем немножко посмотреть на разное. Пойдем!

И она схватила меня маленькой теплой рукой и потащила назад, в коридор.

– А теперь мне не нужно идти следом? – осведомился я.

– Теперь не нужно. Когда нужно, я скажу.

Мы прошли по коридору буквально несколько шагов и проскочили в очередную незаметную дверь, оказавшись в огромном помещении высотой метров десять. Большая часть помещения была заставлена длинными рядами вешалок, словно в театральной раздевалке. На вешалках висела одежда, сотни платьев, шуб, пальто и курток. Стена прямо напротив входа представляла собой сплошное зеркало, а на свободном от вешалок пространстве стоял большой батут, как в цирке, только двухэтажный.

– Это моя комната, – сказала Суок.

– Ты здесь живешь?

– Здесь я живу везде. Если правильно – это одна моя комната.

Есть другая, третья, есть еще. Давай играть?

Я пожал плечами: почему бы и не поиграть? Сон есть сон, чем еще тут заниматься… И мы полезли на батут.

Кстати, прыгал я как в натуральном сне: как бы плывя в воздухе. Обычно в снах так бежишь, особенно если кто-то гонится – словно сквозь патоку… А тут – прыгал. Это оказалось очень интересно, мы держались за руки, словно дети, и визжали, когда подлетали к самому потолку. Суок потеряла свой берет, а я все время боялся, что упаду во сне с кровати.

В одном из особенно высоких прыжков Суок бросило прямо на меня, и я ее обнял. В полете она подняла лицо, внимательно посмотрела на меня золотистыми глазами, и я ее поцеловал.

Кстати, вот вам еще одно правило снов: если подворачивается легкая эротика, никогда не отказывайтесь. Это не в жизни, сон и есть сон. Поэтому я поцеловал Суок без зазрения совести, к тому же она была очень красивая, а мне всего восемнадцать лет какникак. И только тогда я понял, что я если и нахожусь во сне, то действительно – самую чуточку.

Целоваться она не умела, но послушно прижала свои губы к моим. Я еще раз почувствовал, как от нее пахнет золотистым… кажется, все-таки нектаром, цветочной пыльцой. Так мы в обнимку мягко опустились на батут, и Суок шепотом спросила, почти не отнимая губ от моих:

– Что это, Валера?

– Это называется целоваться, Суок, – прошептал я в ответ, будучи весьма сконфужен.

– Это интересно, – сказала она и отодвинулась. – Игра?

– Игра, – еще более смутился я. – Слушай, а зачем здесь так много одежды?

– Это моя одежда. Я ее собираю.

– А почему ты тогда одета в это вот… во все золотистое?

– Так нужно. Это же Золотистый Замок, неужели ты не понимаешь?

– Не понимаю, – честно сказал я. – Здесь много одежды, она вся твоя, но ты ее не носишь, потому что так нужно. А если ты наденешь вот то красное платье, например?

Она пришла в ужас, словно я предложил ей кого-то убить. Губы Суок задрожали, а на глаза навернулись слезы.

– Ты что! – прошептала она. – Ты просто не знаешь! Это нельзя! Нельзя! И вообще, тебе пора уходить! Уходи!

И я проснулся.

2

Весь день я таскался сам не свой, за что был тут же прозван в институте озабоченным. Сон или не сон? Или «чуточку сон», по определению Суок? Хорошо, допустим, я уснул и провалился «чуточку» в другое измерение. Почему в таком случае я нарвался на девчонку с именем героини «Трех толстяков» Олеши? К тому же неплохо, хотя и странновато говорящую по-русски? Какой-то ремейк «Маленького принца», что ли…

Я мрачно пообедал, пошел к себе и заперся, рассудив, что способ проверить все есть только один: уснуть. В худшем случае, если ничего не получится, я просто хорошо высплюсь, и все дела. Хотя у меня так иногда выходит: если перед тем, как ложишься спать, начинаешь представлять себе вчерашний понравившийся и запомнившийся сон со всеми подробностями, ты можешь увидеть его продолжение.

Я сообщил бабушке, что у меня болит голова и я решил немного вздремнуть, выгнал Ваську и, не раздеваясь, улегся на диван. Закрыв глаза, я попытался представить себе коридоры Золотистого Замка с их шашечным бело-золотым полом, стрельчатое окно и… Суок.

– Привет! – сказал знакомый голос.

Я открыл глаза и увидел ее. Мы находились на том же самом месте, где я вынырнул вчера, – возле тумбы. Суок снова сидела на своем насесте, болтая ногами, и одета была точно так же: в свой пажеский костюмчик и башмачки, только к берету был приколот золотистый цветок, напоминающий астру.

– Я тебя помню, – продолжала она, прямо-таки сияя от счастья. – Ты Валера. Ты был здесь вчера. И ты вернулся! Никто не возвращался, а ты – вернулся!

С этими словами она прыгнула мне на шею прямо со своей тумбы. Обняв меня, она потерлась носом о мою щеку и требовательно сказала:

– А теперь поставь меня!

Я осторожно опустил ее на шашечный пол.

– Ты одет иначе. – Суок, закусив губу, внимательно разглядывала мои джинсы и футболку «Рибок». – Вчера ты был одет в такие интересные штаны…

– Шорты.

– Шорты… Но тебе было холодно, да? Теперь тебе тепло?

– Нормально… Ты вчера на меня обиделась, Суок?

– Я не обиделась. Я испугалась. Не говори больше о том, чего нельзя.

– Но как же я буду знать?

– Я тебе скажу: «Нельзя!» И ты перестанешь говорить. Иначе будет плохо.

– Мне?

– Нет. Мне.

Она выглядела крайне озабоченной и серьезной, и я поспешил поклясться, что не буду говорить о том, чего нельзя.

– Хорошо, – милостиво согласилась она. – А как ты попал сюда опять? Раньше никто так не делал. Никто не умел.

– А я умею, – скромно поведал я. – Это не очень трудно. Я думаю, я могу часто приходить. Каждый день.

– Это хорошо. Ну, пойдем играть?

И мы пошли играть. Проходя по коридору, я снова обратил внимание на странные царапины на стене, но спрашивать ничего не стал: вдруг это из разряда «нельзя»? И мы снова прыгали на батуте, а потом, когда мы сидели на его краешке, Суок спросила:

– А почему сегодня мы не целовались? Мне понравилось.

Я осторожно чмокнул ее в щеку.

– Я хочу вот сюда! – требовательно заявила она, подставляя губы.

Я поцеловал ее – по-детски, не раскрывая рта… Нет, мне все это очень нравилось, но я чувствовал себя неуютно. Все-таки довольно маленькая она – теперь мне казалось, что и пятнадцати нет, да и совращать девчонку из сна не очень-то удобно. Вернее, из сна как раз таки удобно, но я ведь лишь «чуточку» во сне. А это совсем другое дело. Хотя я в нее, наверное, влюбился.

Сегодня Суок казалась мне не только младше, но и еще красивее, чем вчера. Я хотел было сказать ей об этом, как вдруг в коридоре, за узкой дверью, что-то загрохотало, словно приближающийся поезд.

– Тихо! – зашипела Суок и прижалась ко мне, закрыв лицо ладонями.

Я обнял ее и стал гладить по худенькой спине, а шум за дверью нарастал, потом пронесся мимо и вроде бы затих в отдалении. На смену ему пришло странное шуршание, словно тысячи больших мотыльков бились в тесноте коридора. Что это? Те, кто царапает стены?

– Что это? – спросил я, приблизив губы к ее уху.

– Не спрашивай! – пискнула она и еще сильнее прижалась ко мне.

Шуршание проскребло по двери, потопталось – как мне показалось – немного возле нее и исчезло там же, куда удалился «поезд». Мы сидели в полной тишине, и я подумал, как, должно быть, страшно здесь Суок. В этом золотистом одиночестве.

– Что ты вообще здесь делаешь? – спросил я, когда Суок отняла руки от лица.

Она ничего не ответила, размазывая по щекам слезы. Поправив свой беретик, Суок спрыгнула вниз с батута и, повернувшись ко мне, сказала:

– Я здесь живу, Валера.

– Давно?

– Всегда.

– Слушай, сейчас я тебя буду спрашивать. Если ты можешь ответить – отвечай. Если нельзя – отвечай: «Нельзя!» Ясно?

Она кивнула. Я спрыгнул к ней и спросил:

– Что такое Золотистый Замок?

– Это… Золотистый Замок.

Кажется, вопрос она не поняла или не могла понять.

– Это здание? Дом?

– Это Замок. Я не знаю, что это такое. Так называется.

– Он большой?

– Я не знаю. Нет конца. Я ходила далеко, но потом вернулась.

Страшно.

– Что находится снаружи?

– Разное. Я не была снаружи, только видела.

– Кто здесь живет?

– Я. Больше никто. Иногда, давно, еще другие, но потом – только я. И ты…

Я тщательно обдумал свой следующий вопрос и задал его без особенной надежды на ответ:

– А кто здесь есть еще? Не живет – просто есть.

Кажется, я начал подстраиваться под ее логику. Но даже если вопрос сформулировал точно, то в ответ заработал:

– Нельзя! Нельзя, Валера…

Она умоляюще смотрела на меня.

– Ну, не бойся. – Я погладил ее плечу. – Пока я с тобой, тебя никто не обидит.

– Это неправда, – сказала она. – Это неправда. Я хочу, чтобы так, но это неправда.

– Хорошо. Я буду задавать вопросы дальше. Еда. Откуда появляется еда?

– Еда? Есть комната. Я прихожу туда, там еда. Ты хочешь кушать?

– Потом, Суок. Кто царапает стены? Кто шуршит?

Ее словно током ударило.

– Нельзя! Нельзя, Валера! Нельзя!!!

С ней вот-вот могла случиться истерика, и я понял, что это и в самом деле запретная тема. Тема, о которой Суок нельзя не только говорить, но и думать.

– Извини, я больше не буду спрашивать такое. Я не хочу тебя обидеть, я хочу помочь. Понимаешь?

Она часто-часто закивала, из глаз снова потекли крупные слезы.

– Тебе здесь плохо?

– Бывает плохо. Бывает хорошо. Сейчас – хорошо. С тобой.

Плохо – больше. Но я здесь живу…

– Есть такое слово – Родина, – проворчал я.

– Что?

– Так, история одна. А что ты делаешь целыми днями?

– Я? Хожу. Играю. Смотрю. Кушаю. Сплю.

– Смотришь? На что?

– На цветы. Или с Башни, вокруг.

– А где Башня? – оживился я. – И вообще, когда ты покажешь мне Замок?

– Могу сейчас. Сейчас можно. Пойдем, Валера!

Настроение у Суок менялось, как картинки в калейдоскопе. Она уже весело смеялась и тащила меня в коридор, словно там пять минут назад не скрежетало по стенам что-то невообразимое и не шуршали жуткие мотыльки. Я понял, что если там что-то и есть, то появляется это в определенных случаях, и Суок знает, когда это происходит. Вообще здесь явно существовали некие правила, которым и подчинялась нехитрая жизнь Суок. Потом нужно будет непременно выяснить, что за правила и кто их создал. Я вспомнил, как Суок запрещала мне идти вместе с ней по коридору, вспомнил историю с платьем… Ну и сон, черт возьми! Или не сон? Я не знал, что и думать…

Мы шли по коридору, и Суок трещала что-то о цветах, которые растут и цветут, и как она их любит, а я отметил про себя, что на стенах явно прибавилось царапин. В одном месте на полу валялась полукруглая прозрачная пластина, напоминавшая рыбью чешую, увеличенную до размеров чайного подноса. Суок замолчала на мгновение, осторожно перешагнула через чешую и затрещала дальше.

Судя по сложным изгибам коридора, Замок имел весьма своеобразное архитектурное решение. Редкие окна, через черные стекла которых ничего не было видно, ситуацию не проясняли.

Два раза мы миновали какие-то двери, но Суок говорила: «Нельзя!» Единственными примечательными вещами в унылом коридоре оказались две тумбы наподобие той, на которой сидела Суок, и странные часы с девятнадцатью цифрами, встроенные прямо в стену под самым потолком. Собственно, это совсем не обязательно были часы; просто они их напоминали – с двумя стрелками и отчетливым тиканьем, наполнявшим тишину коридора на протяжении доброй полусотни метров.

Я прикинул, что мы прошли около километра, когда Суок заявила:

– Закрой глаза!

Я закрыл и почувствовал, как маленькая теплая ладошка тянет меня влево. Споткнувшись о высокий порог, я едва не упал и открыл глаза.

Вокруг был сад. Вернее, оранжерея, так как все это помещалось под крышей. В отличие от коридора и комнат, он не нес на себе золотистого бремени: в больших клумбах, обложенных красным кирпичом, росли цветы самых разных расцветок. Стены и потолок мерцали голубоватым светом, и я не мог определить, насколько велика оранжерея, потому что по обе стороны от меня растительность доходила до самого верха и где-то там сплеталась в купол.

– Красиво? – с надеждой спросила Суок, и я понял, что это самое замечательное, что она видела здесь, в Замке.

– Красиво. А почему ты сорвала именно золотистый цветок? – Я покачал пальцем астру на ее беретике. – Здесь столько разных…

– Нельзя, – мотнула головой Суок. – Будем здесь? Или пойдем в Башню?

Я бы с удовольствием остался здесь, но кто знает, где эта Башня… Суок явно надеялась, что я останусь, но я сказал:

– Пойдем в Башню.

Как только мы вышли обратно в коридор (причем я снова закрыл глаза, а когда открыл, так и не обнаружил поодаль никаких дверей), Суок прислушалась. Она слушала несколько мгновений, прикрыв глаза, а потом зашептала:

– Я иду вперед, ты иди за мной. Не догоняй. Не отставай. Я скажу, когда можно.

И помчалась вперед, запахнув свой плащик. На этот раз она даже надела капюшон. Я поспевал за ней, оглядываясь и ожидая, что сзади налетит давешний поезд с мотыльками. Но ничего не налетало, а через минуту я врезался во внезапно остановившуюся Суок, да так, что она ойкнула.

– Сейчас будет Башня, – сообщила она, обернувшись.

И действительно, передо мной вверх поднималась лестница, напомнившая мне корабельный трап. Это была первая лестница, которую я увидел в Замке. Суок стала подниматься первой, чемто пощелкала у самого потолка, и там открылся круглый люк. При этом никакой крышки я не заметил – люк просто появился в потолке.

Суок исчезла в отверстии, излучающем опасный фиолетовый свет, и я поспешил за ней. По пути я рассмотрел как следует лестницу и заключил, что она сработана все из того же золотистого металла и вроде бы отлита целиком. Без гаек и болтов.

А потом я оказался наверху и оторопел.

Это на самом деле была Башня!

Круглая застекленная площадка диаметром метров десять, в центре которой зияло отверстие люка. Над головой – низкий серый (не золотистый!) потолок, под ногами – грязно-белое покрытие, напоминающее линолеум. Но это все я рассмотрел потом.

Вначале я увидел То, Что Снаружи. Именно так – с большой буквы, потому что я решил все странное и необычное в Замке именовать так. Тот, Кто Царапает Стены. Мотыльковый Поезд. То, Что Снаружи.

Это была не Земля. По крайней мере, это была не привычная Земля. Вокруг угрюмо мчались фиолетовые облака, цепляясь за верхушки изуродованных эрозией гор. Никакой растительности, никакой жизни я не заметил. Башня находилась в некоем подобии титанического кратера, а внизу…

Площадка Башни парила в ужасной вышине, и далеко внизу я разглядел какие-то нагромождения, в которые и уходило ее основание. Очевидно, Замок. Никакого коридора и быть не могло, потому что нас отделяло от Замка метров пятьсот. Или километр.

Но коридор был, и я даже видел в отверстии люка его шашечный узор…

– Красиво? – спросила Суок.

Она снова не выглядела ни испуганной, ни озабоченной, а пейзаж, судя по всему, ей нравился.

– Не очень, – сказал я, чем расстроил ее.

– Я думала, тебе понравится.

– Мне понравилось, но я не думаю, что это красиво.

Это и впрямь было так. Картина, конечно, открывалась величественная, но меня не покидало ощущение, что Башня вот-вот рухнет вниз. Нет, это не Земля. Или какая-то совсем другая Земля. Чужая. Страшная. Опасная.

– Пойдем назад, Суок, – попросил я.

И проснулся.

3

Дребезжал будильник. Я схватил его и треснул об стенку. Старенький «Севани» разлетелся в стороны всеми своими колесиками и маховичками, а всполошившаяся бабушка тут же появилась в дверях, вопрошая, что случилось.

– Ничего не случилось, – буркнул я. – Кто будильник заводил?

– Я, Валерик, – сказала бабушка. – Чтобы «Невинную жертву» не пропустить.

– Я ж говорил, ба, у меня голова болит! А ты будильник под самое ухо!

– Да ладно тебе, – махнула рукой бабуля. – Поди вон погуляй лучше на свежем воздухе. А то как бирюк спать завалился.

Я и впрямь отправился погулять. Купил себе мороженое, сел на лавочку погреться на солнышке… В голове вертелись обрывочные впечатления от увиденного в Замке, и я решил привести их в какое-то соответствие.

Чешуя. Здоровенная и явно имеет отношение к Поезду или Тому, Кто Царапает, потому что появилась сразу после их визита. Рыба не рыба… Страшное что-то.

Тот, Кто Царапает Стены. Весь, надо полагать, в чешуе. Дракон?

Мотыльковый Поезд. Возможно, сам по себе, а возможно, просто часть Царапателя. Хвост, например.

Башня. Странное сооружение, какое-то апокалиптическое. Надо разобраться с эффектом высоты: почему она снаружи высокая, а внутри – метров пять, не больше…

То, Что Снаружи. Вот тут вопрос с Башней. Может, это как кино?

То есть снаружи может быть что-то другое, а на экраны, сиречь окна, демонстрируют небо, горы и прочую пакость… Тогда решается вопрос с высотой. Надо разобраться.

Сама Суок.

Вот это вопрос.

Кто она, зачем она там находится и кто ее держит? Кого или чего она боится?

Инопланетян я тут же отбросил. Инопланетяне не дураки, и у них есть какая-то логика, пусть собственная, нам непонятная.

В Замке логики не было вообще. Или была, но я ее не просек?

Я плюнул, выкинул недоеденное мороженое в урну и пошел домой. Ничего себе, разобрался! Еще больше проблем выдумал. Может, я дурак? Умом двинулся? Во сне черт-те что снится, а я голову ломаю…

Главное теперь – придумать, как попадать в Замок и покидать Замок. Вернее, как попадать в Замок и покидать Замок в нужное мне время.

А там посмотрим.

Спать не хотелось, потому что я выспался днем, но надо было что-то делать, потому что бодрствовать перед институтом я не планировал, да и в Замок вернуться хотелось.

Я посмотрел, что делает бабушка. Она возилась на кухне. Тогда я стащил ее шкатулку с лекарствами и нашел там снотворное.

Обычно она принимала таблетку, но я решил, что буду поздоровей ее, и съел две. Потом вернул шкатулку на место, пожелал бабушке спокойной ночи и лег.

Мерно тикали настенные часы, за окном гудели машины, ктото дико заорал, сработала автомобильная сигнализация.

Я перевернулся на другой бок, поправил подушку.

Черта с два я засну.

Черта с два.

Ч…

На этот раз я появился в незнакомом месте. Все те же золотистые стены, стрельчатые окна с черными стеклами… Я огляделся – никого. Тихо. Не нахамить ли в таком случае? Естествоиспытатель должен быть хамом, иначе никакой он не естествоиспытатель. С такими мыслями я снял футболку, обмотал ею кулак и врезал по черному стеклу.

Ничего не вышло. Стекло слегка загудело, словно натянутая на барабан шкура, но не поддалось. Я врезал посильнее, взвыл и затряс рукой.

Этот номер не прошел.

Что ж, попробуем что-нибудь другое. Интересно, а где Суок?

В предыдущие свои явления я оказывался в непосредственной близости от нее… И тумбы знакомой не видно. Елки-палки… Позвать ее, что ли?

– Суок! – негромко крикнул я. Тишина. – Суо-ок!

Мне показалось или вдалеке что-то откликнулось? Эхо? Я оделся и решительно двинулся в ту сторону (выбирать-то особо и не из чего: то ли в одну сторону, то ли в другую).

Метров через двести я увидел тумбу. То ли ту самую, то ли не ту самую. Чокнуться можно в этом золотистом мире. Архитектурка…

Как она тут живет?

Еще шагов десять, и в стене слева появилась дверь. Прямо напротив очередного черного окна. Никаких ручек, никаких петель, просто шов в стене, ровный прямоугольник… Я толкнул ее рукой, потом пнул – полный ноль. А-а, вон оно что! Я вспомнил оранжерею и, закрыв глаза, пошел прямо на дверь.

Пахло пылью.

Я стоял в полной темноте и поэтому сразу не понял, что уже открыл глаза. Очевидно, это оказалась одна из тех дверей, которые «нельзя». Или нет? Ничего, скоро узнаю.

Я пошел вперед ощупью, стараясь идти прямо, чтобы потом без проблем вернуться к двери. Зацепился ногой за что-то легкое, типа картонной коробки, с шорохом отлетевшее во мрак. Наконец вытянутые руки уперлись в холодную шероховатую стену. Только бы на паутину не наткнуться… Черт!

Перед глазами сразу появился карикатурный паук, хоть сейчас в «Муху-цокотуху», перебиравший мохнатыми лапками в центре своей сети.

Не думать про пауков.

Однако паук постепенно вырастал, превращаясь в суставчатого монстра… Логово Шелоб.

Нет, только не думать про пауков.

Я пошел вдоль стены и вскоре очутился в углу. Угол как угол, без пауков и прочей мрази, сухой и чистый. Еще несколько осторожных шагов – опять угол. Значит, справа будет дверь. Ага, вот она, тонкий шов под пальцами… Уходить?

Я постоял в раздумьях и решил обследовать вторую половину комнаты, тем более не такая уж она большая. По дороге я опять наткнулся на коробку, наклонился и поднял ее. Потом рассмотрю.

Через минуту я вновь был у двери. Ничего интересного, просто пустая темная комната. Пора возвращаться. Я закрыл глаза и шагнул сквозь дверь. И услышал дикий визг.

– Успокойся! – заорал я, потому что испугался не меньше Суок.

Она стояла передо мной, прижав ладошки к вискам, и мелко дрожала – это было видно по огромному помпону на ее беретике.

Сегодня на ней была некая разновидность спортивного костюма, разумеется, золотистого цвета.

Я бросил свою коробку, схватил ее за плечи и потряс.

– П… привет, – пробормотала она, глядя на меня полными слез глазами.

– Привет.

Она заулыбалась.

– Я искал тебя.

– А я – тебя. Я знала, что ты пришел.

– Откуда?

– Знала, и все. Ты был там? – она показала пальчиком на дверь.

– Да.

Я посмотрел вокруг – вот она, моя добыча. В самом деле, обычная картонная коробка… Или не совсем обычная?

Я поднял ее. Картон как картон, в таких торты продают, например… Мелкая надпись сбоку: буквы знакомые, но слово складывается абсолютно нечитаемое. Написано вроде как фломастером…

Суок смотрела на коробку со смесью интереса и страха.

– Что это? – спросила она.

– Коробка, – буркнул я. – У вас во всех комнатах такой мусор валяется?

– Не знаю. Я не была в этих комнатах. Нельзя, – честно призналась Суок.

Чего еще было ожидать? Я аккуратно положил коробку у стены – пусть Царапающий изумляется, что за дрянь в его владениях, – и спросил:

– Что нового?

– Что?

– Что нового? Новости какие?

– Никаких новостей. Пойдем играть? Прыгать. – Она заглядывала мне в глаза, словно щенок, который приглашает хозяина побегать с ним по двору.

– Послушай, я бы хотел разобраться, что тут у тебя происходит, – серьезно сказал я. – Для меня это сон, а для тебя, по-моему, совсем не сон.

– Не сон, – согласилась она.

– Поэтому я и хочу разобраться.

– А прыгать?

– Погоди ты прыгать. Скажи, откуда ты знаешь, что можно, а что нельзя? Тебе кто-то говорит?

Суок смотрела на меня так, как смотрел бы, наверное, Папа Римский, если бы к нему явился некий тип и стал допытываться, кто это ему сказал про заповеди Христовы.

– Ты здесь одна, – продолжал я. – Одна живешь. Если я буду задавать тебе вопросы, на которые нельзя отвечать, что случится?

Нас же никто не слышит, мы одни…

– Неправильно, – отрезала она.

– Что?

– Неправильно! – топнула ногой Суок.

– Пойми, здесь все не так! Здесь все не придуманное, но и не настоящее… Вот имя твое – Суок. Это имя из сказки, из книжки.

Из простой книжки, которая есть в каждой детской библиотеке.

Кто тебя так назвал?

– Меня? – опять в тупик. Черт! Что ж делать-то? – Я – Суок, меня так зовут.

Я махнул рукой.

– Хорошо. Давай сделаем так. Ты оставайся здесь. Я пойду по коридору в ту сторону. Если хочешь, можешь идти со мной до тех пор, пока тебе можно, а там остановишься и подождешь. Идет?

– Я… Я согласна, Валера, – сказала Суок, хотя видно было, что она жутко боится. Не навредить бы ей. Я уберусь, а она здесь останется…

Я взял ее за руку, и мы пошли.

Ничего интересного я не заметил. Редкие окна, пара уже известных мне царапин на стенах… В одном месте попалось квадратное панно на стене, примерно метр на метр, почти под самым потолком. Сумбурная россыпь мозаики, черной и золотистой, словно вдавленной в стену.

Примерно шагов через десять после панно Суок остановилась.

Ее колотило, и я погладил девчонку по руке.

– Нельзя? – спросил я. – Дальше нельзя?

– Нет…

– Тогда стой тут. Я пройду еще немного и вернусь.

Она закивала, смаргивая слезы. Я улыбнулся, чтобы ее подбодрить, и пошел, периодически оглядываясь. Суок стояла, прислонившись к золотистой стене, и смотрела на меня одним глазом сквозь растопыренные пальцы прижатых к лицу ладоней. Оглянувшись в очередной раз, я ее не увидел – скрыл поворот. Ладно, с ней должно быть все в порядке.

Неожиданно по щеке мазнуло ветерком – теплым, словно ктото быстро открыл духовку. Потом еще раз, еще… Впереди отчетливо послышался мерный рокот приближающейся электрички. Постукивание буферов, скрип проседающих шпал… Я остановился, очередной порыв теплого ветра покачнул меня, и я приготовился встретить Мотыльковый Поезд, успев подумать, что ни вжаться в стену, ни бежать назад уже нет резона.

Из сна меня буквально вышвырнуло. Я стукнулся головой о ножку кресла, забился на полу, путаясь в одеяле, и открыл глаза.

В свете уличного фонаря четко были видны настенные часы.

Без двадцати три. Я несколько раз глубоко вздохнул, выбрался из одеяла и вернул его на кровать. Бабушка не проснулась, и слава богу…

Что же это было? Ничего увидеть я не успел, только почувствовал мягкий, словно огромной пыльной подушкой, толчок…

Или я схожу с ума? В самом деле «Кошмар на улице Вязов». Не притащить бы чего этакого из своих снов… Я улыбнулся. Нет, в самом деле пора с этим завязывать, иначе бог знает до чего можно дойти. А через неделю – зачеты.

4

После трех бессонных ночей я не выдержал. В самом деле, я просто не мог уснуть. Лежал, глядя в потолок, пытался считать овец и белых тигров, пил перед сном горячее молоко, но ничего не помогало, хотя спать хотелось зверски. То ли я подсознательно не мог заснуть, то ли… то ли меня что-то не пускало в сны. Наконец я решился и стянул бабушкин рецепт, по которому бдительная аптекарша выдала мне желтенькую коробочку венгерских таблеток, пробормотав:

– Знаю я вас – «бабушке, дедушке…», а потом в подвалах чем зря занимаетесь…

Я смолчал.

Вернувшись из института, я обнаружил, что бабушка ушла к соседке, оставив записку с наставлениями по поводу обеда – где что лежит, сколько греть, и что надо заплатить за телефон, потому что со станции приходили, – наскоро проглотил две холодные котлеты, запил компотом и завалился спать, приняв в качестве стартовых две таблетки.

Стоило мне закрыть глаза, как я почти что врезался лбом в золотистую стену.

– Валера, – сказала Суок. – Валера!

– Привет, – сказал я.

– Почему ты не приходил? Я думала, ты никогда не придешь!

Как всегда, радость тут же сменилась слезами, и вот уже снова я утешал ее, гладил по спине, целовал в лоб, в висок, в маленькое ушко… Мы стояли в бесконечном коридоре, как раз напротив одной из царапин. Когда Суок немного успокоилась и, всхлипывая, 142 стала тараторить, как она скучала и как хорошо, что я пришел, пойдем скорее прыгать и играть, я спросил:

– Что со мной случилось в прошлый раз?

– Я же говорила – тебе не страшно… – пробормотала она, вытирая кулачком глаза.

«Иначе будет плохо. – Мне? – Нет. Мне», – вспомнил я. Бревно, скотина, сволочь!

– Что… что с тобой сделали? – выдавил я.

– Ничего, Валера. Ничего страшного. Все хорошо, – шептала Суок. – Только не делай так больше, не надо. Пойдем играть!

Я покорился. И мы прыгали, мы играли в прятки в большой комнате с вешалками, я прятался в гуще шуб и платьев, а Суок радостно взвизгивала, когда я неожиданно выскакивал из укрытия и бежал к батуту, чтобы хлопнуть по нему рукой… Наверное, прошло несколько часов, и я не думал ни о Мотыльковом Поезде, ни о том, что пора возвращаться, потому что хотел устроить Суок праздник.

И у меня, кажется, получилось.

Нам никто не мешал, вокруг было тихо. Уставшие, мы лежали почти рядом на батуте и тяжело дышали.

– Было весело, Валера. Спасибо! – сказала она, сжав мою руку своей горячей ладошкой.

– Да уж…

– Ты придешь завтра?

– Приду.

– Обещаешь?

– Обещаю. Обещаю, Суок.

– Тогда поцелуй меня.

И я ее поцеловал. Не так, как обычно. По-настоящему, повзрослому, раздвинув кончиком языка ее плотно сжатые губы, прижав ее к себе так сильно, как только мог. И в этот момент я понял, что я просто не могу потерять эту странную симпатичную девчонку в ее пажеском костюмчике, что я обязан вытащить ее отсюда, чего бы мне это ни стоило. Но как это сделать – я не знал.

Наверное, именно поэтому я проснулся на подушке, мокрой от слез.

Утром, собираясь в институт и копаясь в видеокассетах (Вовка попросил у меня первую часть «Звонка»), я вполглаза смотрел местные новости по маленькому телевизору «Электроника», стоявшему на холодильнике. После обычных историй о ремонте областной библиотеки, сессии городского совета и пикете Народной Партии пошел милицейский блок. Обычно там рассказывали о том, кто куда ушел и потерялся, просили опознать труп или искали свидетелей дорожно-транспортных происшествий. Когда я взглянул на экран в очередной раз, я увидел там Суок.

«…Марина Сергеевна, – сказал невидимый диктор унылым картонным голосом, – воспитанница школы-интерната номер два имени Песталоцци. Ушла двадцать седьмого ноября прошлого года и не вернулась. Приметы…»

Я не слушал. Суок смотрела с черно-белой некачественной фотографии. У нее были смешные косички, а не прическа «паж», но это была моя Суок.

Диктор уже рассказывал о трупе, найденном в теплотрассе по улице Горького, а я все пялился на экран, где для меня застыла фотография грустной девчонки. Фамилию я пропустил, но она ни к чему, фамилия; не пойду же я в милицию рассказывать, что видел пропавшую девочку во сне. Напугало меня то, что Суок оказалась реальной. Куда реальнее, чем я думал.

Естественно, ни в какой институт я не пошел. Коробка, таблетки, кровать.

Сон.

Суок.

Я ожидал, что найду ее сразу. Но случилось иначе. Я стоял посреди коридора, который показался мне чуть более тусклым, чем обычно. Я огляделся и понял: золотистые панели были сплошь исцарапаны, словно что-то бесилось здесь, катаясь и размахивая когтистыми лапами.

– Суок! – крикнул я и прислушался. Бесполезно. Тишина. Ни шороха, ни звука. – Суок!

Что-то чуть слышно скрипнуло дальше по коридору, и я побежал туда, поскальзываясь на гладком шашечном полу. Я не знал, что увижу за очередным поворотом – не исключено, что Того, Кто Царапает Стены, но об этом я сейчас не думал.

Передо мной стояла фотография на черно-белом телеэкране – вот в чем причина. События недолго заставили ждать своего развития. Как и в прошлый раз, меня ударило мягкой воздушной подушкой, и я даже проехал пару метров по гладкой стене, безуспешно пытаясь уцепиться за нее руками и чувствуя себя героем не на своем месте, попавшим впросак, – как Абдулов в «Шизофрении». Упав на колени, а затем на четвереньки, я почувствовал, как теплый воздух пронесся над моей головой, шелестя и стеная; постояв в нелепой позе пару минут, я прислушался – тихо, Мотыльковый Поезд, если это был он, прошел мимо, однако судьба Суок была до сих пор неясна.

За себя я почти не боялся – наверное, потому что происходило это все во сне. Вот только чей это был сон и зачем он? Я гнал прочь подобные мысли, когда бежал по бесконечному коридору, когда стучал в запертые двери, куда мне теперь уже не удавалось войти, как прежде, с закрытыми глазами.

Я остановился, только когда врезался в лестницу. Ту самую лестницу, напомнившую мне корабельный трап, первую лестницу, которую я увидел в Замке, сработанную все из того же золотистого металла и вроде бы отлитую целиком, без гаек и болтов.

Я ударился лбом и почувствовал не только боль, но и теплую струйку, стекающую по щеке.

Я стер ее и поднес пальцы к глазам.

Кровь.

– Суок! – заорал я, колотя по загудевшим ступеням лестницы кулаком. – Суок! Ты где?!

– Валера… – тихо сказали сзади. Я обернулся. – Валера, – утверждающе повторила Суок. – Уходи, Валера. Уходи.

– Нет уж, – отрезал я, снова вытирая кровь со щеки. – Пойдем вместе.

– Как? Я не могу. Нельзя…

– А через нельзя, Марина Сергеевна, воспитанница школы-интерната номер два имени Песталоцци! Через не могу! Я тебя тут не оставлю, так и знай!

Суок отшатнулась. Мне показалось, что ее то ли удивило, то ли испугало даже не мое желание вытащить ее из Замка, а то, что я назвал ее по имени и отчеству. Я бы назвал ее и по фамилии, если бы знал эту самую фамилию. Но разбираться было некогда, и я схватил ее за руку и поволок по коридору. Суок лишь пискнула, но послушно побежала за мной.

– Комната! – крикнул я на ходу. – Комната с батутом! Где она?

– Сейчас, Валера… – прокричала в ответ задыхающаяся Суок. – Сейчас… Закрой глаза!

Она в буквальном смысле втянула меня в стену, я даже почувствовал, как на мгновение моя плоть слилась с золотистым холодным материалом. Ощущение было не из приятных, меня передернуло, но когда я открыл глаза, то стоял как раз рядом с вешалкой.

Именно ее я и потащил к двери, чтобы устроить какую-никакую баррикаду. Что-то подсказывало, что в дверь вот-вот начнут ломиться.

– Ты хочешь домой?! – крикнул я, не глядя на Суок.

– Домой?

– Дом! У тебя есть дом, Марина Сергеевна! Обычный человеческий дом!

– У меня нет дома, Валера, – потерянно сказала она.

Ну я и сволочь. Откуда у нее дом? Школа-интернат, откуда она сбежала?

– У тебя будет дом, – решительно сказал я и с грохотом придвинул секцию вешалки к двери. – Только пойдем со мной. Не нужно здесь оставаться, милый мой, любимый, дорогой мой котик! Не нужно!

Она промолчала. Когда я, пыхтя, подтаскивал к двери очередную секцию, с которой сыпались парчовые платья, Суок чуть слышно спросила:

– Как ты меня назвал, Валера?

– Марина… Марина Сергеевна. Я не знаю твоей фамилии, но мы узнаем ее вместе, когда ты вернешься домой.

– Марина, – повторила Суок. – Марина. Валера. Котенок.

Может быть, она бредила. Я не успел поразмышлять об этом, потому что в дверь с противоположной стороны что-то ударило, да так сильно, что я отлетел в сторону вместе с секцией, которую только что подтащил.

– Валера! – закричала Суок.

В дверь снова ударило, я, стоя на одном колене, оттолкнул ее в сторону, что-то завопил – кажется, даже матом – и заковылял к двери.

Она распахнулась в тот момент, когда я подошел вплотную. Державшие ее секции попросту повалились в стороны, а сама дверь словно бы истаяла – а за ней я увидел Того, Кто Царапает Стены.

5

Бабушка сказала, что вызывала «скорую» сразу, как только услышала мои крики и обнаружила меня на полу: истошно орущего, обоссавшегося, с изодранными в кровь руками. Пока «скорая» ехала – а ехала она минут двадцать, – я пришел в себя, выпил воды и даже переоделся в сухое.

– Все ясно, – сказал прибывший фельдшер, беря с тумбочки коробку снотворного. – Колесами балуемся? Ты, дебил, старушку бы пожалел!

Я промолчал. Фельдшер что-то вколол мне, сделал промывание желудка и уехал, посоветовав бабушке сводить меня к наркологу.

– Допрыгался, – сказала она, с горечью посмотрела на меня и ушла в свою спальню.

Я слышал, как она там ворочается и бренчит вставной челюстью, укладывая ее в стакан.

До самого утра я не спал. А около десяти утра зазвенел дверной звонок. Я вскочил, не дожидаясь, пока проснется бабушка, и без того переволновавшаяся ночью, и открыл дверь.

На пороге стояла она.

Суок.

Сначала я даже не узнал ее: в стареньком спортивном костюме с вытянутыми коленками, в футболке с портретом Ди Каприо, с совсем короткой, чуть ли не «под ноль», стрижкой…

– Привет, – сказала она.

– Привет, – сказал я.

– Меня выписали.

– Что? – опешил я. – Откуда?!

– Вот, Валера…

Она протянула какой-то сложенный вчетверо листик. Я не стал читать, что написано в бумажке. Я прочел лишь гриф: «Областной психиатрический диспансер», и вернул бумагу ей, и тут, отделившись от желтого грубого листа, что-то упало на пол.

На линолеуме валялся засохший золотистый цветок, который, играя, уже поддевал лапкой мой котенок.

Странное происшествие, случившееся с Анатолием Борисовичем Середовым, прорабом

1

День для Анатолия Борисовича Середова начался обыденно. За окном сорвались с линии троллейбусные рога, захлопали-зашипели искры, засигналил едва не въехавший в зад троллейбусу грузовик… Естественно, все это разбудило Анатолия Борисовича на пятнадцать минут раньше, чем будильник, украв таким образом толику приятного утреннего сна.

Прихлопнув дьявольское изобретение, чтоб не зазвенело, Середов нашарил под диваном тапочки и включил телевизор.

– …гимна России, – обрадованно сказал тот. – Члены Госсовета остановились на музыке Александрова…

– Пум-пум-пум-пуру-рум… – забормотал себе под нос музыку Александрова Середов и пошел завтракать.

Когда он намазывал на булку печеночный паштет, задребезжал дверной звонок. Произведенный в Китае и купленный на рынке, он обязан был играть двенадцать популярных мелодий, но поначалу выдал только «Yesterday» и почему-то несколько тактов из «Лунной сонаты», после чего и вовсе стал издавать лишь немузыкальное дребезжание.

– Секундочку! – крикнул Середов, выключил газ под кипящим чайником и пошел открывать.

На пороге стоял незнакомый мужчина в черном пуховике.

– Можно? – спросил он деловито, и Середов сразу понял, что это товарищ из органов. Только они умеют так спросить разрешения войти, чтобы захотелось не только впустить, но и накормить, напоить, да еще и дать денег.

– Конечно, конечно.

В голове Середова метались хаотичные мысли относительно возможных причин визита. Неужто тот злополучный дверной блок? Да нет, все должно быть нормально… Или восемь мешков цемента, что в августе продали грузину? Что-то поздновато тогда… Если только кто из рабочих не попался и не стал гнать все подряд, чтоб отмазаться.

– Тапочки? – спросил Середов.

Мужик покачал головой. Не снимая своей пухлой куртки и ботинок, он прошел на кухню и сел за стол.

– Вы Середов Анатолий Борисович, прораб государственного унитарного предприятия «Горстройзаказчик»?

– Я, – потерянно сказал Середов. (Раз так официально, значит, точно цемент. Или трубы. Трубы тоже тянут на «в особо крупных»…)

– В таком случае вот.

Мужик сунул руку куда-то внутрь себя и достал сложенный вчетверо лист матовой бумаги. Середов взял его, мимоходом поразившись ощутимой тяжести, развернул, и перед глазами заплясали черные выпуклые буковки: «VII отдел Управления Галактической безопасности… Исходящий 1092-ППА-32000… Середов Анатолий Борисович, согласно решению Особого совещания при Управлении Галактической безопасности от 2.72.38774 (хр./п.), приговаривается к безболезненному уничтожению в 24 часа без права обжалования…»

Внизу синела шестиугольная печать с объемным сложным символом в центре и незнакомыми буквами вокруг.

– Это… Как же?… – только и смог выкряхтеть Середов.

– У вас двадцать четыре часа, – бесстрастно сказал человек в пуховике. – Может, угостите кофе? Я всю ночь на ногах, продрог.

– Д-да… Конечно… У меня кофейный напиток, ничего?

– Сойдет.

Середов бухнул в чашку пару ложек бурого порошка «Старой мельницы».

– Сахар?

– Нет, спасибо.

Странный гость с видимым удовольствием отхлебнул и вытер тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот.

– Приятная вещь, – доверительно сказал он. – К сожалению, вывозить нельзя, даже нам. Карантин… сложности… Впрочем, вам не понять.

– Что же это? – спросил Середов, не обращая внимания на слова незнакомца и показывая пальцем на зловещий документ, оставшийся лежать на краешке стола.

– Приговор. Стандартный, ничего особенного. У вас двадцать четыре часа, так что решайте, что вам там необходимо успеть сделать. Если хотите, могу не тянуть, прямо сейчас и приведем…

Незнакомец снова отхлебнул и даже зажмурился от удовольствия.

– Но за что? – изумился Середов.

– Я не знаю, – пожал плечами гость. – Наверное, сделали что-то нехорошее. Там, – он поднял указательный палец вверх, – с кондачка не решают.

– Да где там-то?

– В Управлении. Может, вы мне не верите? Вот, пожалуйста.

Мужик опять влез внутрь себя и показал раскрытое удостоверение в фиолетовой корочке. Снова незнакомые буквы, шестиугольная печать, фотография – этот самый детина в странной униформе со стоячим воротником… Середов мученически вздохнул:

– Ничего не понимаю. Это шутка такая, да? А-а, «Городок», наверное, снимаете!!! Вы Стоянов?

– Я инспектор второго класса Бейлис, – обиделся мужик, убирая удостоверение. – Вы лучше решайте поскорее, как отпущенное время провести.

– Я буду жаловаться, – чуть вопросительно сказал Середов.

Бейлис допил кофейный напиток, с сожалением заглянул в кружку и улыбнулся:

– Куда? В Совет по надзору? Не успеете, у них очередь на год вперед расписана, да и указано в приговоре – «без права обжалования».

– Но так же нельзя! Так не бывает!

– Бывает. Вы женаты?

– Да, жена на работе, она в ночь работает.

– Советую поторопиться. Ненужные слезы, всякое такое… Насмотрелся уж. Долги неоплаченные если есть, можно оплатить.

Святое дело.

– Идите вы со своими долгами… – махнул рукой Середов. Он заметался по кухне, не зная, что предпринять. Потом остановился и заискивающе спросил: – А нельзя проверить? Может, перепутали что-то. Бывает такое, нам на стройку один раз целый «КамАЗ» панелей привезли чужих…

– Проверить? – Бейлис задумался. – Н-ну… Один раз было такое. Перепутали, правда, поздно уже было…

– Вы там спросите, за что, кого, потому как меня вроде бы совершенно не за что… – лопотал Середов.

Бейлис расстегнул пуховик, под которым оказался строгий пиджак серого цвета, и достал штуковину, похожую на сотовый телефон, но чуть поменьше. Набрав пятизначный номер, он чуть подождал и представился:

– Бейлис. Да, при исполнении. Что там у нас на 1092-ППА32000? Да… От второго семьдесят второго. Кто подписывал? Наверное, Есипсон. Посмотрите сами по картотеке, вам же ближе…

Роспись еще такая с закорючкой, вроде как поросячий хвост…

Что? Нет, никаких сложностей, просто объект интересуется, нет ли ошибки. Законное право… Будете мне еще инструкцию читать? Вот возвращусь, доложу вашему начальству! То-то же. Так…

А говорили, не найдете. Нашли же. Всегда так: только нервы потреплете, а потом сами и найдете… Да не знаю я! И статью заодно посмотрите… Так… Так… Спасибо.

Бейлис убрал телефон во внутренний карман пиджака и с негодованием сообщил:

– Нет, вы только подумайте, простой оператор, а столько гонора! Невозможно работать. Каждый думает, что он самый главный, а остальные – так, пописать вышли.

– Ну, что там? – с надеждой спросил Середов.

– Да ничего. Как я и думал – все в порядке, есть постановление, все законно. Если вам интересно – статья девятьсот сорок четвертая, пункт «е» второй. В двадцать четыре часа, как и указано.

– А что это за статья такая?

– Извините, не знаю. Я не юрист, я простой инспектор, исполнитель. Галактический Кодекс всеобъемлющ, там все предусмотрено. Так что давайте собирайтесь, а то время зря теряете.

Или все же сразу хотите?

– Нет-нет…

Середов опять засновал по кухне, налетая то на холодильник, то на газовую плиту. Бейлис с любопытством наблюдал за его перемещениями.

– Не волнуйтесь вы так, – сказал он успокаивающе. – Мне же не в первый раз… И, может, в последний.

– А мне-то в первый, – возразил Середов.

Неожиданно резко изменив движение, он бросился к телефону и набрал «02», искоса оглядываясь на Бейлиса. Инспектор никак не реагировал – он налил себе еще кофейного напитка и принялся смаковать.

– Дежурный, – сказали в трубке.

– Милиция? Милиция, у меня тут сумасшедший какой-то в квартире! – забормотал Середов.

– Адрес?

– Полярников, сорок четыре, квартира восемнадцать. Середов Анатолий Борисович.

– Это сумасшедшего фамилия?

– Это моя! Сумасшедшего фамилия Бейлис! Он говорит, что инспектор какой-то безопасности, убивать меня хочет!

– Сейчас приедем, – сказал дежурный.

Середов торжествующе положил трубку и спрятался в ванной.

Усевшись на побитый краешек унитаза, он на всякий случай сунул в дверную ручку совок и крикнул:

– Лучше уходите! Сейчас милиция приедет!

– Смешной вы человек, – отозвался Бейлис с кухни. – И что вы им скажете?

– Что вы меня убить хотите!

– Не хочу я вас убивать. Там же ясно написано: «безболезненное уничтожение». И милиция эта с чем приедет, с тем и уедет. Думаете, я с милицией никогда не сталкивался? Ладно, как хотите.

Ваше время – тратьте на ваше усмотрение. Я временно умываю руки.

2

Серьезный старший сержант покорно выслушал Середова и развел руками:

– Убежал, стало быть. Опишите поподробнее…

Середов описал, и милиция уехала. Он посмотрел на часы – ну вот, опоздал. Объясняйся теперь… Жена что-то запаздывает, где ее черти носят?

– Так… – сказал сам себе Середов. – Дурдом вроде кончился…

– Именно, – сказал Бейлис, появляясь из спальни. – Давайте серьезно.

Середов выпучил глаза и пискнул, захотел что-то сказать, но не сумел.

– Вот, – продолжал Бейлис, – так называемая камера Кейворта. – Он показал Середову некое подобие фотоаппарата с телеобъективом и пистолетной рукоятью. – Если я наведу ее на вас и нажму вот эту пимпочку, приговор будет приведен в исполнение. Абсолютно не больно.

Середов тут же вспомнил, как ему говорил то же самое зубной врач перед тем, как долбить долотом обломившийся корень, и покрылся холодным потом.

– Где вы были? – просипел он.

– Когда милиция ваша пришла? Да тут и был. Просто вы меня не видели. Ну так как, будете разбираться с делами, прежде чем покинуть сей мир?

– Я протестую! – заорал неожиданно прорезавшимся басом Середов. – И что вы вообще за контора такая? Галактическое это… самое… Вы мне тут коку-маку не крутите!

– Коку-маку? – с интересом переспросил Бейлис. – Кажется, это из Хармса. Да-да. «Ты мне, тетя, не хиляй, коку-маку не верти…» Вы поклонник Хармса?

– Какого еще Хармса? – опешил Середов, но тут же опять пошел в атаку: – Я не знаю там вашу тетю, но не потерплю такого обращения! Хамите, врываетесь в дом, фотодурой своей пугаете!

И вообще, я на работу!

– Как хотите, – мирно произнес Бейлис.

Из подъезда они вышли вместе. Падал пушистый снег, тут же превращавшийся под ногами в мерзкий коричневый кисель.

– Я на троллейбусе, – сказал зачем-то Середов.

– Хорошо. У вас… о! у вас еще целых двадцать три часа. Поработайте, сделайте что-нибудь полезное, доброе… Я отойду.

С этими словами Бейлис ввинтился в толпу у гастронома и пропал из виду.

Середов покрутился немного на месте, пытаясь сосредоточиться на подъезжающих троллейбусах, в итоге влез не в простой, а в «короткий», не доехал до стройплощадки две остановки. Матерясь вполголоса, он протопал их пешком, по причине чего и ввалился в вагончик в крайне злобном состоянии.

Мужики пили пиво, пуская по кругу полуторалитровую бутыль.

– Арматура кончилась, Борисыч, – предусмотрительно доложил Гусев, как только увидел прораба.

– А если Мелкумян приедет? Или сам Гуреев? – рявкнул Середов, вырывая из розетки вилку самодельного обогревателя. – Нука работать!

– А что я им, спички вместо арматуры поставлю? – огрызнулся Гусев, поспешно допивая пиво.

– Займитесь подвалом пока, там до хрена и больше работы! – отрезал Середов.

Когда рабочие с матюками покинули вагончик, он сам включил обогреватель, сел на шатучий стул и задумался.

Все, что произошло за недолгие утренние часы, походило либо на белую горячку, либо на какой другой бред. Горячке вроде взяться неоткуда, Середов вторую неделю не пил, а вот если шиза накатила… Она как будто наследственная… Середов попытался вспомнить, не встречалось ли у него в роду дебилов. Нет, кажется, не было… Дед был полицай, но вроде не дебил, да и помер давно.

Так ничего и не придумав, Середов пошел прогуляться по стройке, пораздавать рабочим расстегаи. От грустных мыслей его слегка отвлек завалившийся в траншею самосвал, привезший долгожданную арматуру. Водитель суетился вокруг, успевая лузгать семечки. Остальные толкали грузовик, пока кто-то не догадался загнать водилу в кабину и погазовать. Наконец машину вытащили, после чего оказалось, что арматуру привезли не ту.

– Песец работе, – смилостивился Середов. – Пошли греться.

Откуда-то возникло еще пиво и несколько селедок, потом Бондаренко сбегал за водкой, и примерно к трем часам Середов окончательно успокоился. Кто бы там ни был этот Бейлис, дурак или шутник поганый, вряд ли он появится еще раз. А если появится, получит в рыло. С этой радостной мыслью он сам сходил за водкой и купил аж две литровых бутылки «Русского радио».

3

– Борисыч, идти-то можешь? – заботливо спросил Гусев, выводя Середова из троллейбуса.

Середов кивнул.

– Может, тебя до хаты довести?

Середов отрицательно помотал головой.

– Баба твоя на тебя кинется, ударить еще может…

Середов икнул и еще раз помотал головой.

– Б-бабы… с-суки… – промямлил он.

По лестнице Середов взбирался долго, минут десять. На третьем этаже его качнуло и припечатало к батарее.

– Нельзя же так, – с укором сказал Бейлис, выступая из темноты.

Середов посмотрел на него сквозь плавающие перед глазами разноцветные самолетики и заметил:

– А ты мне не кажешься… Или кажешься?

– Не кажусь, – заверил Бейлис.

– Покрестись, – велел Середов.

– Не умею, – сказал Бейлис. – Вот ущипнуть могу. – И ущипнул Середова за левое ухо.

– Больно, – удовлетворенно сказал Середов. – Ты, з-зараза…

Это… Давай свою пушку вынимай, пока я храбро настроен!

– Вы находитесь в состоянии отравления алкоголем, – покачал головой Бейлис. – Ваш мозг не способен принимать адекватные решения. Двадцать четыре часа еще не истекли, и я не хотел бы…

– Во п-падла… – поразился Середов, цепляясь за батарею. – Не хошь стрелять?! Стреляй! А ну!

Он рванул на груди пальто, стрельнув пуговицей в темноту.

Какая-то старуха с писком прошмыгнула мимо и загрюкала вниз по лестнице.

– Доставай свой аппарат!

– Я бы не хотел… – снова начал Бейлис, но Середов заорал:

– Доставай аппарат, скотина! Доставай, сволочь! Всех не перевешаете!

Бейлис угрюмо вынул свою камеру и навел на Середова.

– Не шевелитесь, – предупредил он.

Палец надавил на пресловутую пимпочку и… ничего не случилось.

– Что там? – спросил Середов, шмыгая носом. – Где пт… птичка сраная твоя, чего не вылетает?

– Сам не пойму, – признался Бейлис, покрутив камеру в руках. – Секундочку.

Он щелкнул чем-то, откинулась задняя крышка, внутри слабо светилось розовое и зеленоватое.

– Интересно… – бормотал Бейлис. – Питание вроде бы есть…

Так… Это у нас что? Это у нас конвертор, линзочка на отметочке «Б» стоит… Все правильно… Отчего же не работает?

– У меня отвр… тыр… отвертка в кармане есть, – мрачно сказал Середов. – Надо?

– Тут отвертка ни к чему, – отмахнулся Бейлис.

– Дай сюда.

Середов решительно сцапал камеру и сунул туда нос. Бейлис виновато сопел.

– Если у вас нет диплома или вы хотя бы курсы не прошли… – начал было он, но Середов оборвал:

– Цыц! Видал? П-проводок болтается… Сгорел, что ли?

– Это не проводок.

– Один хрен, раз длинное такое, значит, проводок. А мы его сюда…

Середов с трудом ухватил болтавшееся пальцами и сунул в подходящую с виду золотистую клемму. Спросил с опаской:

– Оно у тебя не радиоактивное? А то буду как этот… блин… ежик чернобыльский…

– Нет-нет.

– А… Ну ладно. Попробуй.

Бейлис закрыл крышечку и посмотрел в видоискатель.

– Знаете, работает! – восхищенно сказал он. – Спасибо! Так вы курсы заканчивали?

– Какие на хрен курсы, – скромно буркнул Середов. – Техникум политехнический…

– Спасибо! – еще раз повторил Бейлис. – Станьте неподвижно… Ах ты, батюшки… – внутри него что-то противно зудело. Положив камеру на перила и расстегнув пуховик, он достал давешний телефон и склочно сказал: – Бейлис. Что? Нет, не привел. А что такое? – несколько секунд он слушал молча. – А что ж я утром звонил, так мне совсем другое сказали? Какие сбои? Какие могут быть сбои?! Вы понимаете, чем отличается моя работа от вашей работы? Нет, вы не понимаете! Я напишу рапорт! Я Есипсону доложу! Гурфинкелю! Получите тогда у меня!

Он бы, наверное, бросил трубку, но вовремя спохватился и аккуратно убрал в карман. Сделав неудобное движение шеей, Бейлис вздохнул, пожевал губами и сказал:

– Уважаемый Середов Анатолий Борисович! Приношу вам искренние извинения. По вине технических работников Управления в вашем деле допущена ошибка. Обвинение по статье девятьсот сорок четвертой, пункт «е», Галактического Кодекса с вас полностью снято, приговор, соответственно, отменяется. Вы имеете полное право подать жалобу в любую инстанцию, но смею вас заверить, что виновные и без того понесут заслуженное наказание.

Если у вас есть претензии лично ко мне как к конкретному исполнителю, я могу предоставить стандартный бланк.

– Да ладно… – растроганно сказал Середов. – Бывает… У нас вон сегодня арматуру привезли ни хрена не ту, что заказывали…

Я ж понимаю, мы люди рабочие…

Бейлис смахнул слезу, спрятал камеру и застегнул поплотнее пуховик.

– Прощайте, Середов Анатолий Борисович, – сказал он, коротко поклонившись. Отступил в темноту и исчез.

Середов еще минут пять поднимался по лестнице, путаясь в перилах, а потом заколотился в дверь.

– Приперся, – сказала жена, открывая. – Нажрался-то, нажрался!

– Н-не смей! – выдохнул Середов. – Не знаешь ничего… дура!

Жена отшатнулась и спряталась на кухне, тихонько ругаясь. Середов кое-как разделся, побросал шмотки в угол и упал на диван.

Уже лежа, он прокашлялся и громко, с чувством запел: «Россия – великая наша держава, Россия огромная н-наша…»

Жабы

Когда чай из блюдца со вкусом пьешь, главное умение – не плескать. Отставной майор Иван Ильич Кнышов этого только что не учел и теперь с сожалением глядел, как на белых полотняных штанах расползается большое пятно, горячее к тому же.

– Стыд какой, – сказал он сам себе, промокнул штаны углом скатерти и постучал ложечкой о сахарницу. Тотчас же появился Архипка.

– Чего изволите, барин? – спросил он.

– Позови-ка Пахома.

– Сию минуту.

Пришел Пахом. Тиская в руках картуз, он стоял в самых дверях, боясь ступить на свежевыкрашенные половицы веранды. Майор еще раз промокнул штаны, сокрушенно цыкнул, покачал головой и перевел взгляд на мужика:

– Здорово, братец.

– Здравствуйте, барин, Иван Ильич.

– Ведаешь, зачем зван?

– Как не ведать… Небось про жаб спрашивать станете?

– Про жаб? Стало быть, что и про жаб. Ты вон садись туда, на лавку, да рассказывай – да с расстановкой, чтоб понятно было.

Пахом огляделся, тихонько сел на лавку и спросил:

– С чего начинать-то, барин, Иван Ильич?

– А с самого начала и начинай, – сказал майор и сунул в рот большой кусок колотого сахару.

– Погода ввечеру была жаркая, все видать, к ливню. Я, помню, телегу смотрел – колесо заднее разболталось, то ли выкинуть, то ли Пантелею чинить велеть. Смотрю, значит, телегу, а тут Пантелей-то сам и бегит. Кричит кричмя, без порток, страм один.

Я думаю, пьян напился, варнак. Стой, говорю! Куда тебя бесы несут? Да. А Пантелей остановился и говорит: в речку, говорит, кунался, от жары то исть. Раз мырнул, два, а на третий как вынырнул наружу, а на берег, где ракиты, как плюхнет! И огнем пышет.

Пантелей как был выскочил, токмо рубаху ухватить успел, и побег.

Я говорю: экой ты варнак! Глаза залил, видать, и тебе померешшилось, алибо молонья в дерево ударила. Какая же молонья, говорит, коли дожжа нету? И небо чистое. И пальцем этак в небо кажет. Ну, думаю, я ж тебя уловлю. А дыхни, говорю. Он дыхнул, и дух не то чтобы крепкий, то исть ежели и пил, то в обед, не позже того. Ну, в обед кто не выпьет, коли есть чего. А ты, говорит, поди, дядя Пахом, да сам посмотри. А я с тобой не могу, ибо напужалси. Я один и пошел.

– Это когда было-то? – уточнил майор, хрустя сахаром.

– А дней уж десять тому. Как раз как вы в гости уехали.

– Ну-ну. Продолжай, братец, продолжай. Занятно рассказываешь.

– Вот я и говорю: пошел, значит, к речке, топор ишо с собой взял на всякий случай. Иду, а сам думаю: «Отче наш, иже еси, не дай пропасть».

– Отчего же пошел?

– Антиресно, барин, Иван Ильич. Это чего жа надо Пантелею, собаке, показать, чтоб он без порток из речки вынырнул. И вот иду я, к речке уже подошел, вот и ракиты. Гляжу – в самом деле чегото в кустах сверкает. Этак блесь да блесь… Навроде как церква, и наверху востренькая, только махонькая, с меня ростом. Такая вся серебристая, ровно лампада. Ну, думаю, не иначе небесные каменья повалились, как вы сказывали. Эко, думаю, повезло. Небось денег стоит больших, снесу барину, Ивану Ильичу, он в эту… Академию отпишет, в Питенбурх, большая радость будет, почет. Подошел ближе, думал, жар какой от ее исходит, ан нет. Рукой даже тронул, не убоялся, – холодная. Хлад такой, как от крепкого металла.

Ну, думаю, пущай пока стоит, а сам вокруг гляжу, не свалилось ли ишо чего с небеси. А они тута.

С этими словами Пахом показал себе под ноги. Был он босиком, и майор некоторое время смотрел на его черные грубые пальцы с большими круглыми ногтями.

– Кто? – переспросил он наконец.

– Да жабы же, барин, Иван Ильич. Сидят, подлые, как бы кружком, и глядят. Такие из себя, почти как наши, токмо покрупнее – с ворону, и не зеленые, а чуть с крапинкой красноватой. И в руках навроде палочки какие… Навроде железные, с крючочками мелкими.

– Это что же ты такое рассказываешь? – удивился майор. – Ты сам-то не пьян был? Жабы тебе с палочками являются…

– Признаюсь, выпил малость, но уж потом, как домой с речки пришел. Токмо вы, барин, Иван Ильич, не перебивайте, а то попутать могу. Тут оно самое антиресное.

– Эк ты, братец, охамел, – покачал головой майор, но незлобно, а так, для порядка. – Ну давай уж, давай дальше говори.

– Вот я и думаю: это какое же чудо, с небеси не только камень упал навроде церквы, а ишо и жабы на ем слетели! Я-то сразу смикитил: жабы при камне, у нас таких отродясь не водилось – алибо я жаб не видал? Собрал их в подол, пока не разбежались, да домой побег. Камень, думаю, здоровый, его одному не своротить, пущай пока там стоит. Прибег, значит, взял ушат, велел Ваньке воды туда колодезной набрать да жаб и пустил. Оно жабам-то без воды несподручно, как бы не попридохли, думаю. Пустил, а сам взял вожжи, холсты да назад – думаю, прикрою камень-то, покамест барин приедет… Мало ли там чего вокруг, а позови мужиков тащить, поистопчут… Пущай, думаю, барин приедет да сам вокруг и посмотрит прежде. А ну как там редкость какая упала, а я не приметил. Вот… А одну жабу-то…

Пахом умолк, ковыряя половицу большим пальцем ноги.

– Чего еще? Ну, говори.

– Жабу-то одну, барин, Иван Ильич… Взодрал я да с собой взял.

– Это как же – взодрал? – брови майора удивленно поднялись.

– Как вздирают, так и взодрал. Там под ракитами заводинка, раков больно много. Я подумал, чего туда-сюда бегаю без толку, закину-ка жабу, раки ее обсядут, а завтре вытяну. Оно и правда, как вытянул, раков несметно, большущий чугунок наварил. Вот и говорю, – продолжал Пахом, не замечая, что майор смотрит на него с некоторым ужасом. – Прибег на берег, под ракиты-то, ан там уже нет ничего. Я думал попервоначалу, увидал кто да упер, оно ж с виду как серебряное. А потом гляжу, там проплешина навроде как от кострища. То есть покамест я туда-сюда бегал да жаб этих обихаживал, церква моя шасть – и улетела на небеси, откуда намедни сверглась. Походил я, походил да и вернулся. А тут…

– Что? Что – тут? Что, мерзавец?! – зарычал майор, подымаясь на ноги.

– Дык ребятишки… – забормотал Пахом. – Никишка Косой с Петькой… И Герасим с ими, Маланьин-то, золотушный… Жаб из ушата вымнули да и надули…

– Кхак?! Кхак?! – майор бессильно опустился в кресло.

– Как жаб надувают, так и надули, – сказал печальный Пахом. – Им обнаковенно соломинку в заднее отверьстие встромят и дуют, а они потом по воде плавают, а мырнуть не умеют. Большая ребятишкам из того потеха. Токмо заместо соломинок они палочки эти встромнули, они ж с дырочкой внутри, наскрозь. Поплавали они, поплавали, а как я вернулся, так уже и преставились, жабушки-то.

Сказавши так, Пахом осторожно покрестился, косясь на барина, – жаба хотя и некрещеная тварь, а мало ли. Но майор уже ничего не предпринимал и только сидел, бессильно глядя в пол.

– Вот, – робко повел рассказ к завершению Пахом. – Я жаб-то схоронить хотел на леднике, может, вам антиресно даже дохлые, положил в ряднинку…

– Так они целы? – спросил майор оживая, но как только увидел лицо Пахома, как-то сразу оплыл, словно старое сало на солнышке.

– Дык собака, барин, Иван Ильич… Вовсе никчемная шавка, какая при кухне… Пока я ледник отпирал, она, змея, ухватила ряднинку да сволокла. Я за ей, да куда там – под плетень, через огород, и нет ее. Я ее потом хорошенько прибил, барин, Иван Ильич, вот вам крест! А Никишке, идолу, чуть ухо не оторвал! Если повелите, я их и высечь могу!

– Да уж высеки, – пробормотал майор. – А палочки куда дел?

– А палочки в жабах и остались. Я ж на ледник… Я ж хотел…

– Иди. Иди отсюда, ирод. Там Архипка где-то, вели водки нести…

Майор поник головою и слышал, как мужики тихонько говорят меж собою:

– Там барин обмер весь, сидит в мокрых штанах, как есть обдумшись, и водки требовает.

– Сейчас снесу. А что ж ты его так напужал?

– Я ж не пужал, вот те крест! Жабы энти… Кто ж знал?

– А и нечего было туды ходить, Пантелея слушать. Эх! Добрый у нас барин, всем бы таких, а ты его жабами довел. Иди отсюда, аггел, и не являйся!

Спустя пару минут Архипка появился на веранде с подносиком, на котором стоял резной штоф. Отдельно на тарелочке лежали опутанные укропными нитями огурчики.

– Изволите водочки, барин?

– Изволю, – сказал майор, принимая штоф.

– Может, порты переменить надобно, так я скажу…

– Не надо порты.

– А то жаб наловить? Вы не горюйте, барин, я сейчас мужикам велю, на Варнавинском озере этих жаб – видимо-невидимо! Жирнущие, што твоя попадья! – любезно предложил Архипка.

От штофа, с дребезгом разбившегося о стену, он успел увернуться.

Лифт

Лифт – это большая фанерная коробка, которая ездит вверхвниз, а тащит ее специальный стальной трос. Говорят, что этот принцип придумали еще в Древнем Египте. И верно, в Древнем Египте придумали много разного дерьма, которое потом либо пронесли через века, либо забыли.

Одно очевидно: лифт – порождение черных сил. Потому что никто, например, не знает, что в нем находится внутри в то время, когда пустой лифт едет между этажами.

Вы можете привести аналогию со шкафом. Но все не так, нет.

Шкаф – это коробка из ДСП, а в ней висят ваши шмотки.

Лифт – не то. Лифт большую часть времени пуст.

Или не пуст?

И откуда и куда он идет?

И что внутри, когда там нет вас? Недаром, наверное, в правилах пользования лифтом запрещено пускать туда маленьких детей без сопровождения родителей.

Не просто так это все, будьте уверены. Не просто так.

«При входе в кабину с ребенком – взрослые люди должны входить первыми, при выходе – ребенка необходимо пропустить вперед». Правильно, потому что ребенок может остаться один в лифте, если двери вдруг закроются. Никогда ведь не знаешь, что на уме у лифта.

А когда ребенок останется в кабине – что с ним случится?

И кто там может появиться в отсутствие взрослых?

И еще: «При перевозке на лифте ребенка с коляской необходимо ребенка взять на руки. При перевозке в лифте собак их необходимо держать за ошейник или на руках».

Собаки – они чуют. Они вообще не любят ездить в лифте, как и кошки. Делают это только вместе с нами, и – с большой неохотой.

Дети, кошки и собаки – все, кто не утратил природный нюх на скрытое зло.

1

Я нажал оплавленную кнопку вызова и постоял, слушая поскрипывание в шахте и читая сопутствующие надписи: «Рэп это кал», «Король и Шут», «Лера из 108-й квартиры, я тебя люблю».

Лера из сто восьмой квартиры была редкая малолетняя гопница, она яростно дразнила всех соседей с балкона: «Соседка – дура!», «Дядька с пятого этажа – козел!», потому что ее папа был правозащитник и постоянный кандидат в постоянные депутаты. Их, как убогих, никто не трогал, никто на них по-настоящему не обижался. Они еще и питались раздельно… Что взять с людей?

Я думал про дуру Леру, когда двери лифта отворились и изнутри спросили:

– А доедем?

– Доедем, – уверенно сказал я и шагнул внутрь, под желтый свет замызганной пластиковой лампы.

– Шесть человек, – предостерег кто-то. – Застрянем.

– Ребенок! Тут ребенок!

– А он что, не весит ничего, ребенок?

– А вы молчите!

В лифте и в самом деле в нарушение всех правил ехали шестеро.

Я, мужик с рукой в гипсе, его жена (или сожительница, или сестра, или теща – хрен их разберет, по возрасту непонятно), еще мужик весьма опасного вида, с синими от татуировок руками, маленький пацан-школьник лет двенадцати и раввин. В любом другом случае я бы удивился, но раввин и в самом деле жил в нашем доме на пятом этаже – купил некогда две смежные квартиры, отгородив вход в свои пенаты. Когда у меня произошел обрыв на телефоне – именно на уровне раввина, на отгороженной территории, телефонные мужики долго не могли застать его дома, а потом с трудом добились разрешения войти. Получая из моих рук мзду за труды, старший телефонный мужик заметил, ничтоже сумняшеся:

– Провод-то тебе жиды перегрызли!

Я промолчал, хотя думал примерно так же.

И вот теперь раввин стоял в кабинке, весь в черном, с пейсами, в широкополой шляпе, с какими-то полотенцами, свисающими по бокам… Его присутствие придавало происходящему оттенок идиотизма, хотя, если бы на его месте был обычный православный поп, к примеру, вряд ли этого идиотизма получилось бы меньше.

Поп, пожалуй, даже занял бы больше места, потому что православные попы люди дородные, одетые в рясы, увешанные крестами и цепями…

Лифт сотрясался, за стенками что-то привычно постукивало.

В новых кабинах обычно стоит реле – если народу больше, чем положено, вернее, если вес превышен, лифт никуда не поедет, хоть ты головой о стенки бейся. Этот – ехал, хотя и в нарушение инструкций. И, что немаловажно, не застрял, не оборвался, но прибыл по месту назначения.

Куда – это уже другой вопрос.

2

Жизнь нелегка, если вы ездите в лифте. Нет, вы можете соврать разное: типа, познакомились в лифте с девушкой, или что еще, или всякое такое… Я не знаю ни одного человека, который бы так познакомился с девушкой. Это кино. Голливуд, господа. В лифте девушку можно теоретически (снова кино, но бывает, бывает) трахнуть, но познакомиться – никогда. Вот застрять с кучей баб, 168 когда ты едешь домой из пивбара, – это да. Это часто. И начинаешь прыгать, переминаться с ноги на ногу, а потом писаешь в щелку, попросив баб отвернуться. Радует одно: им такое сделать нельзя, если они тоже едут, скажем, из пивбара. Только на пол.

Поэтому девушка в лифте, застрявшем на полчаса, – объект для приставания.

На час – объект секса. Да, бывает такое, я готов противоречить сам себе. Из области сказок, но – бывает.

На два – общие проблемы с мочеиспусканием. Не берем в расчет случаи, когда вы съели в кафе биточки в сметане и салат «оливье». Это ужас, об этом лучше не думать…

На три… На четыре…

Но я отвлекся. Больше, наверное, не буду.

Вероятно, входя в лифт, нужно здороваться с теми, кто уже находится там. Я и поздоровался со всеми, кто набился в кабину: с мужиком с рукой в гипсе, с его женой (или сожительницей, или сестрой, или тещей – хрен их разберет, по возрасту непонятно), и еще с мужиком весьма опасного вида, с синими от татуировок руками, и с маленьким пацаном-школьником лет двенадцати, и с раввином. Более идиотский набор трудно было бы найти, а он случился…

Так вышло.

Я нажал оплавленную кнопку первого этажа, и лифт тронулся.

Собственно, мужику с наколками я был даже благодарен. Именно он стоял у дверей, и именно он, когда лифт приехал и двери открылись, громко сказал:

– Офуеть!

– Вы что… – начала было тетка, но тут же заткнулась, потому что снаружи в кабину брызнули солнечные лучи. Сама кабина стояла, погрузившись чуть выше металлической рейки порожка в желтый мелкий песок – он сыпался сейчас внутрь. Вокруг не было ничего похожего на первый этаж нашей десятиэтажки: ни лестничных пролетов, ни покореженных почтовых ящиков на первом этаже, ни обшитой вагонкой квартирной двери на моем пятом… Солнце, песок и какие-то чахлые бурые растения, совсем засохшие с виду.

– Офуеть, – повторил мужик, и я был ему благодарен, потому что, если бы сам увидел это первым, точно бы тронулся головой.

– Не понял, – сказал гипсовый. – Что это?

– Подъезда нет, – растерянно произнес пацан-школьник.

– Вижу, что нет, – сказал мужик с наколками. – Куда он делся, вот в чем жопа. Где мы?

Он решительно шагнул наружу, и я увидел, как его ноги в белых кроссовках «Спранди» утонули в песке. Не обращая на это внимания, мужик отошел чуть подальше, и только сейчас я сообразил, что кабина стоит в небольшой воронке метров этак семь в диаметре. Мужик взобрался по склону, огляделся и отчетливо произнес:

– Вот это, Слава, ты попал.

– Что там? – крикнул загипсованный. – Скажите же, что видно?

– Иди да погляди, – буркнул мужик с наколками. Надо понимать, его и звали Славой.

– Не выходите, – предостерег раввин, – а если двери закроются?

Наверное, все живо представили себе, как двери закрываются, лифт исчезает, а неосторожно покинувший кабину остается в пустыне – один-одинешенек среди песчаных дюн. Я почувствовал, какое пекло снаружи – сейчас тамошняя жара осторожно вползала внутрь, заполняя, словно вода, тесное пространство кабинки. Татуированный, видать, услыхал про двери и, съехав со склона, шустро потрусил к лифту.

– А ты кнопку держи, – сказал он. – Во, которая двери блокирует.

– Постойте, – сказала тетка. – Кнопка! Вот же кнопка вызова лифтера!

– Ты либо дура? – спросил мужик с наколками, оглядывая ее с брезгливым любопытством. – Ты снаружи была? Какой, нах, лифтер?

Стоя прямо возле щитка с кнопками, я молча нажал кнопку вызова. Если бы ничего не произошло, я бы не удивился, но дело-то все в том, что далеко-далеко, словно сквозь вату, задребезжал звонок.

– Видите?! – взвизгнула женщина. – Видите?!

– Але! – закричал раввин, нагнувшись к покореженной решетке динамика. – Але! Лифтер? Мы тут застряли, але! Третий подъезд!

– Кто застрял? Ты застрял? – спросил татуированный Слава.

В динамике что-то щелкнуло, зашипело.

– Не все ли равно, – пожал плечами раввин. – Слушайте, слушайте.

Мы все внимательно слушали. Я обратил внимание, что все пассажиры боятся даже ногу выставить за территорию кабины – так напугал их загипсованный.

– Не работает, – сказал Слава и сплюнул на пол.

– Не хамите! Насвинячите, а нам тут стоять! – вскинулась тетка.

– Может, по телефону позвонить? – спросил пацан.

– Чего?

– По телефону. Ну, по мобильному…

– У меня нету, – сказал Слава. – От него в башке рак, я в газете читал. У меня только пейджер.

У остальных, кроме пацана, телефоны были. Я достал свой из внутреннего кармана куртки, открыл крышечку. Мобильник работал, показывал три черточки.

– Работает, – подтвердила тетка. – Звоните же, мужчины!

– Куда?

– В милицию. В МЧС. В городскую администрацию!..

– Я другу позвоню, – буркнул я и нашел в справочнике телефон Лелика. Лелик не отвечал, был заблокирован или находился вне зоны доступа. Тогда я набрал еще троих – с тем же результатом. Мертвый голос робота-оператора наводил ужас: если бы мобильник просто не работал или отсутствовал уверенный прием, это еще куда ни шло. Но получалось, что связь есть, а дозвониться – никак не выходит…

– Дай, – сказал Слава и выкрутил у меня из руки мобилу. Както быстро, сноровисто, буквально двумя пальцами. Я промолчал, а он потыкал пальцем в кнопки и нажал вызов.

Долгие гудки, и снова никто не берет трубку.

– А я вот в МЧС звонить пробовал, но трубку не берут… – неуверенно сказал загипсованный.

– И что? Только батарейки сажать да деньги зазря тратить, – сказала тетка, отобрала у него мобильник и стала сама тыкать по клавиатуре.

– Туда, кажется, бесплатно… – заметил загипсованный.

– Лучше я дозвонюсь до Людки, наведу шухеру. Пусть выйдет на площадку и вызовет лифт, а там разберемся, – сказала ему тетка.

– И если он придет? – тихо спросил молчавший до сих пор раввин.

– Чего-о-о?…

– А если наш лифт придет по вызову? И нас там нет?

– Позвольте, а мы-то где?! – возмутился загипсованный, а тетка враз пошла пятнами.

– Я, например, не представляю, – скорбно пожал плечами раввин. – Позвольте…

Он протиснулся между мной и мужиком с наколками, который по-прежнему держал в руке мою «моторолу», и вышел наружу. Там он достал мобильник – модный и, судя по виду, довольно дорогой, и стал аккуратно нащелкивать чей-то номер.

Безрезультатно.

Я поспешно уткнул палец в черную кнопку со стрелками, чтобы дверь не закрылась, а пацан на всякий случай подпер створку ногой. Он вообще держался молодцом, хотя был довольно маленький. Не ревел, не болтал, не спрашивал глупостей, только смотрел зачарованно на присутствующих, как будто рассчитывая, что сейчас взрослые все исправят и он наконец сможет пойти домой – ведь мама заждалась, а он опаздывает, заболтался с Васькой из 6-го «Б», пропустил автобус, ждал его полчаса, а теперь вот застрял в лифте…

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Андрей.

– А я – Костя.

Он пожал мою руку. Татуированный Слава глумливо хмыкнул:

– Гм… И то верно, сидим тут, а до сих пор за знакомство не накинули.

– А разве есть? – с интересом вклинился загипсованный. Тетка тут же принялась дергать его за руку, шипя: «Антибиотики же!

Врач не велел!» Вместо ответа Слава извлек из внутреннего кармана куртки бутылку азербайджанского коньяка – дешевенького, московского розлива, однако пить можно – я не раз пил.

– Поскольку начислить некуда, будем, нах, из ствола, – сказал он, толстым потрескавшимся ногтем сдирая с бутылки черную пластиковую шапочку, под которой была пробка. – А зовут меня Вячеслав Ильницкий. За знакомство.

Сделав несколько больших глотков, он передал бутылку мне.

– Константин, – сказал я.

Коньяк оказался теплый, противный, но пришелся очень кстати.

– Эй, синагога! – крикнул Ильницкий. – Давай сюда, что ты там ходишь?

Раввин появился из-за кабины, остановился перед входом. По крупному носу стекали капли пота.

– Ничего нет, – сказал он.

– А я что? Я ж уже смотрел, – напомнил Ильницкий. – Пустыня, нах, Каракумы. И посередке – мы. Как будто с самолета сбросили. А еще заметил штуку?

– Сверху нет троса, – сказал раввин.

– Ишь ты, глазастый! – поразился Ильницкий. – А что это означает?

– Не могу даже предположить.

– Вот и я, – признался Ильницкий. – Понятно, что ни хрена не понятно… Заходи, не стой перед хатой, выпей вон коньячку.

Меня Вячеслав звать.

– Аркадий Борисович, – отрекомендовался раввин. Коньяка он пить не стал, что явно не понравилось Ильницкому, а вот загипсованный, несмотря на то, что тетка сильно пихала его в бок, отхлебнул прилично и, подышав в локоток, выдохнул:

– Анатолий. А это – Марина. Супруга.

– Вот и познакомились, нах, – подвел итог Ильницкий, забирая бутылку у загипсованного Анатолия. Он аккуратно закупорил ее и убрал обратно, буркнув: – Пригодится еще.

– Послушайте, так что же нам теперь делать? – поинтересовался Анатолий. – Я ровным счетом ничего не понимаю. Пустыня какая-то нелепая… Так не бывает. Может, мы все спим? Газ какойнибудь пустили, вот нам и блазнится.

– Кто газ пустил?

– Ну… террористы. Чеченские боевики.

– Нужен ты им, газ в тебя пускать, – махнул рукой Ильницкий. – Кстати, вы бы вошли внутрь-то, от греха подальше.

Я заметил, что в первый раз он обратился к раввину «эй, синагога!», а теперь вот – на «вы». Раввин тем временем поспешно шагнул в кабину, хотя я продолжал давить на черный прямоугольник со стрелками, а пацан по-прежнему держал дверь ногой. Ильницкий это заметил и закивал:

– Вот-вот, молодец, малый. Короче, если кому наружу приспичит – поссать, нах, или там окрестности осмотреть – другой сидит тут и тормозит ногами двери, чтоб не закрылись. Хотя не знаю, поможет ли это…

– Что вы имеете в виду? – спросила притихшая тетка Марина, от которой я все время ожидал истерики, но пока она держалась ничего.

– Как мы сюда попали? Непонятно. Может, перенеслись, как в этом… в телепатации.

– В телепортации, – поправил пацан Андрей.

– Один хрен. Потому упирайся ногами, не упирайся…

– Что же нам делать? Мне на работу… – начал было Анатолий, но умолк, сообразив, что его работа волнует присутствующих в самой незначительной степени. Ильницкий, который уже получался в лифте за главного, неторопливо достал пачку «Тройки» и закурил. Кабина наполнилась тяжелым дымом.

– Вот же написано, не курить! – забарабанила тетка Марина ногтем по черной табличке с правилами.

– Это для нормальных лифтов, – возразил я. – А тут, извините, не пойми что. Я тоже закурю.

За компанию подымил и Анатолий, не обращая внимания на злобные взгляды супруги. Пацан тоже, кажется, хотел стрельнуть сигаретку, но постеснялся. Раввин демонстративно вышел наружу – стоял рядом с порожком, смотрел по сторонам.

– Что там? – окликнул Анатолий.

– Абсолютно ничего. Ни одного движения, ни животных, ни насекомых, ни птиц. Песок.

– Что мы сидим, как дураки, нах, паримся… – пробормотал Ильницкий и, бросив, бычок, принялся раздеваться. Он заголился до пояса, аккуратно сложив вещи стопочкой в углу и усевшись на них. Я думал, что он весь будет расписной, но нет, только на груди красовалась расплывчатая татуировка типа «Вот что нас губит» – с картами, голой женщиной и бутылкой вина.

Разделся и я.

Анатолий не решился, а раввин и тетка Марина – и подавно, лишь пацан скинул куртку и остался в футболке.

– Попить бы, – робко сказала тетка Марина.

– Нету, – отрезал Ильницкий. – Только коньяк.

– Когда человек знает, что нет воды, всегда очень хочется пить, – заметил раввин, продолжавший наблюдения. – Надо бы выйти посмотреть, что там, в самом деле, вокруг. Да боязно…

Тут у кого-то запищал телефон, запиликала полифоническая «Бесаме мучо». Все начали переглядываться: телефон оказался у Марины. Она достала его из сумочки и, демонстративно отвернувшись к стенке, сказала:

– Слушаю.

Помолчала несколько секунд и без всякого перехода страшно заорала:

– Людка? Людка? Людка!!! Нет, нет, не-е-е-ет! – и кулем сползла вдоль стены.

Телефон с тихим стуком упал на пол. Пацан подобрал, подержал на ладони и отдал его загипсованному Анатолию. Тот испуганно, точно змею, взял трубку и осторожно сказал в нее: «Алле, аллё!»

Послушал, послушал, улыбнулся застенчиво:

– Молчат в трубку-то.

Перевел взгляд на жену, затем присел на корточки рядом с ней, положил ее голову себе на колени и спросил в некотором недоумении:

– Что же ты кричишь, Марина? Зачем ты кричала? Что случилось, что ты так кричала? Что с тобой, Марина, что с тобой, что с тобой?

Тетка Марина не отвечала. Анатолий сидел как будто в трансе – баюкая жену, как если бы она спала. Дышал часто и неуверенно и вдруг напрягся, сморщил лицо, вздрогнул всем телом и – обмяк. Отключился.

– Что это с ними? – спросил пацан, и голос его заметно дрожал.

– Да почем я знаю, – огрызнулся я. – Узнали что-то такое, отчего в осадок выпали. Ничего, полежат, придут в себя. Ты возьми их телефон, вдруг перезвонят, узнаем хоть, что случилось…

Ильницкий шагнул к тетке Марине, наклонился, посмотрел на нее внимательно, зачем-то оттянул веко и поглядел в глаз, после приложил два пальца к шее – туда, где обычно ясно и четко стучит пульс. Потом сделал то же самое с загипсованным Анатолием.

Задумался на минутку, а потом сказал мне:

– Костян, давай на выход!

Стоять здесь, в тесной кабине, где становилось все жарче и жарче, мне надоело. Снаружи было страшно, но и внутри вовсе не весело…

– А давай! – согласился я и спросил: – А что, кстати, с теткой Мариной, как думаешь?

– Обморок. Полежит да придет в себя, ничего с ней не станется. Толстая больно, вот кровь ей в голову и ударила. И муж у нее тоже оказался впечатлительный… Но мы не об них, а вот обо что: я с первого раза тут толком ничего не рассмотрел – глянул, вижу пустыня Каракумы и тут же назад. А теперь нужно оглядеться повнимательней, – сказал Ильницкий. На выходе обернулся: – Пацан, ты тут самый надежный… ну вот и вы, Аркадий Борисыч… держите двери и кнопку на всякий случай. Мы далеко отходить не станем, тем более если ничего интересного не увидим, нах. Пока нас нету, прикиньте лучше по карманам, есть ли у нас что-нибудь пожрать. А то одним коньяком сыт не будешь… На плечи накинь чего, обгоришь. – Это Ильницкий сказал уже мне, и я послушно накинул майку. Сам он, впрочем, ничего надевать не стал.

Помогая друг другу, мы не без труда поднялись наверх по осыпающемуся краю воронки, в центре которой стоял лифт. Я огляделся, и только теперь мне стало по-настоящему жутко. Да, я отказывался верить в то, что лифт попал в некое неизвестное и непонятное место, потому что видел кабину и то, что открывалось из ее дверей. Но в голову лезли разумные, логичные объяснения: террористы с газами, сон, какой-то природный катаклизм, может, и необычный, но тем не менее вполне земной и в конце концов объяснимый… А тут – от края до края желто-коричневая пустыня, легкий горячий ветерок над ней, сухие ползучие травинки, и ничего больше. Самое страшное – ничего. Хотя…

– Вячеслав, – сказал я.

– А? – Ильницкий обернулся, он задумчиво разглядывал что-то у себя под ногами, весь погруженный в какие-то тягостные размышления.

– Смотрите.

Я ткнул рукой в сторону солнца, нависшего над горизонтом.

Смотреть против света было трудно, все расплывалось, но какаято черная штучка вдалеке, среди бесконечного песка, явно присутствовала.

– Что за хрень? – оживился Ильницкий. – Да, торчит что-то…

Может, колодец? Ты прикинь, парень, мы ж тут без жратвы и неделю продержимся. А то и больше. А вот без воды…

– Неделю? – глупо переспросил я. Ильницкий вытер ладонью пот с лица и покачал головой:

– От же ж дураки. Ты что, ничего не соображаешь? Никто не знает, где мы. Как отсюда выбраться – я не знаю, и никто не знает.

Мы тут надолго, а может, и навсегда. Главное сейчас – не усраться со страху, нах, а пытаться что-то предпринять…

3

Черная штучка практически не приближалась, хотя мы шли уже почти полчаса. Может быть, это такой пустынный оптический эффект, но лично мне казалось, что она даже отдаляется.

– Ты чем промышляешь, Костян? – спросил Ильницкий. Он шагал впереди меня, и я отчетливо видел на его спине рваный шрам, наверное, от ножа.

– Я? В газете, спортивный корреспондент. А вы?

– А я специалист, нах. По связям с общественностью.

Ильницкий коротко хохотнул. Соврал, понятное дело.

– Я вот тут думаю, – продолжал он, – чего дальше делать и как оно вообще происходит. Прикинь, Константин: а что если мы все померли?

– То есть? И это – ад?

– Почему сразу ад? Может, рай, нах. Может, чистилище, нах.

Всяко может. Лифт этот, скажем, оборвался или сгорел, вот мы тут и очутились.

– А почему мне тогда жарко? И как это я умер и пью коньяк? – возразил я, остановившись на секунду, чтобы вытряхнуть из туфли хоть немного песка. Ильницкий прошел еще немного, потом подождал, пока я догоню, и сказал устало:

– Пошли, Константин. Все равно заняться больше нечем.

– Попить бы…

– Вот там и попьем, если это колодец.

Еще через сорок минут штучка наконец начала приближаться, и Ильницкий с неким даже восхищением в голосе крикнул:

– Твою мать, да это ж лифт!

В самом деле, это была кабина лифта, стоявшая, чуть накренившись, среди песка и утонувшая в нем примерно на четверть. Если наша торчала посреди воронки, то эта, напротив, на небольшом холмике. Мы ускорили шаг и вскоре были уже рядом.

– Мужики! – крикнул Ильницкий, когда мы оказались метрах в двадцати, и сделал мне знак остановиться. – Мужики! Здорово!

Никто из лифта (он был развернут к нам задом) не появлялся.

– Давно, похоже, стоит, вон как песком занесло… – указал я.

– Может, буря была как раз до нас.

И тут я споткнулся и упал лицом вниз. Падать было мягко, все же песок, и я тут же поднялся. Отряхиваясь, услыхал, как Ильницкий цокнул языком и сказал:

– Один есть.

Я думал, это он про меня, но оказалось – про скелет, о который я, собственно, и споткнулся. Скелет лежал, засыпанный песком практически полностью, и сейчас Ильницкий выволок его на свет божий.

– Пошли в лифте посмотрим, – буркнул он.

В лифте мы нашли еще двоих – судя по остаткам одежды, женщину и мужчину. Оба сидели у задней стенки. Это были даже не скелеты, а мумии – тонкая твердая кожа, обтянувшая кости, осыпавшиеся пряди волос… Меня передернуло, когда я подумал, что мы все можем кончить так же.

– Обыскать бы их надо, – сказал Ильницкий.

– Я не могу.

– Зато я могу. Посмотри вон тогда в пакете, что там валяется, а я – по карманам.

В пакете я нашел то, чего найти никак не ожидал, – пластиковую полуторалитровую бутыль с минеральной водой «Родник» и радиоприемник «Vitek», который не работал. Вернее, ничего не ловил, хотя индикатор батареек показывал почти полный заряд.

Ильницкий не нашел ничего, только разряженный мобильник «сименс» и документы, которые бросил тут же, не читая. Когда я потянулся к паспорту, он отшвырнул его ногой в сторону.

– Чего лезешь, нах? Не знаем – и не знаем, меньше головной боли. Пусть лежат. Пошли обратно, хоть воды добыли, и то хорошо. Про скелеты ни слова. Пустая кабина была, и все дела. – Помолчал и выдавил из себя: – И еще, Костян, я не уверен, что вообще потребуется вода. У нас подозрительно быстро образовались два жмура. Если я не ошибся. Но я в таких делах не ошибаюсь.

Машинально передвигая ноги, я следом за Ильницким добрался до нашей кабины. Там было тихо, тетка Марина с супругом пребывали в полном покое. Пацан держал двери, а раввин, закрыв глаза, молился.

4

Как вы долго! – воскликнул пацан. – Мы с Аркадием Борисычем уже думали, не случилось ли что. Телефон не звонил ни разу.

Тетка Марина с мужем все еще спят, и Аркадий Борисыч беспокоить их не велел…

– Там еще один лифт, – перебил пацана Ильницкий, обессиленно опускаясь на песок в тени от кабины. – Пустой. Если кто и был, ушел народ.

– Значит, можно же куда-то уйти? – обрадовался мальчишка.

– Мы немного воды нашли, – сказал я, избегая ответа.

– Но как же люди ушли, а воду бросили? – с сомнением спросил раввин.

– Черт их знает! – сердито отрезал Ильницкий. – Пейте по глотку, не больше! Эй, постреленок, покрути приемник, вдруг чего поймаешь.

Пацан попил и стал заниматься радио, но на всех волнах был только «белый шум». Иногда что-то потрескивало, один раз громко запищало… Раввин возился с бутылкой.

– Произведено почти четыре года назад, – заметил он вдруг.

– И что из этого следует? – ехидно поинтересовался Ильницкий.

– Просто констатирую.

Тут Ильницкий удивил меня. Потянувшись, он сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я тут роман в журнале читал. Летел народ в самолете и прилетел невесть куда. А вот чем кончилось, не помню… Хреново както кончилось, по-моему. Там писатель-то французский сочинил, если бы наш, тогда бы спаслись, нах.

– Это вы к чему?! – подозрительно спросил пацан.

– Это я к тому, что неспроста такое придумано. Народ, наверное, давно думал, что будет, если попадешь в какое-то странное и непонятное ни хрена место. Книжки писал.

И тут снова зазвонил мобильник.

– Да, Нохим, это я. Нет, не приду. Сегодня точно не приду. И кто бы мне сказал, приду ли я завтра… – сказал раввин в трубку, не услышал ответа, потряс мобильник, постучал трубкой о стенку кабинки и, осознав, что связь прервалась, дал отбой, после чего устроился в углу кабинки, закрыл глаза и стал сосредоточенно молиться.

Ильницкий поглядел на него внимательно и зло, отвел взгляд.

Я вспотел от страха. Мы никуда не можем дозвониться, а вот до нас дозваниваются кому не лень. И после звонка… Я внимательно осмотрел раввина: дышит – грудь вздымается, молится – губы шевелятся. Уф, жив.

Однако не выключить ли мне мобильник – от греха подальше?

Решено. Выключаю.

В этот миг я бросил взгляд на тетку Марину и увидел, что она показывает мне язык. Сморгнул, пригляделся – нет, померещилось: она лежит без движения уже пару часов, или сколько там прошло времени. Хотелось бы думать, что она в обморок откинулась. Но Ильницкий говорит, что она – жмур, а проверять, так ли это, меня не тянет совершенно.

На мгновение мне вдруг представилось, что я тоже умер, что солнце и песок выпили из меня всю жидкость и я лежу теперь, словно мумии в том, втором лифте… И потом кто-нибудь придет, точно так же, как мы с татуированным Славой, и будет трогать нас, обыскивать, а я буду лежать и все чувствовать, не в силах пошевельнуться…

В голове замутилось, я прикрыл глаза, а когда открыл их – было темно, достаточно прохладно, а над головой чернело усыпанное разнокалиберными звездами небо. Вечер. Или ночь…

– Проснулся? – спросил кто-то, услыхав, наверное, как я заворочался. Это был Ильницкий. Он подал мне бутылку с водой, которой уже заметно поубавилось. – Хлебни спросонья…

– Спасибо, – сказал я, возвращая сосуд. – Что нового?

– Нового? Да вот щас пивка холодненького возьмем, и на футбол.

– Нехорошо шутите, – мертвенным голосом заметил раввин.

– А связи так и нет? – спросил я.

– Нет. Никуда не дозвониться. Да и нам никто больше не звонит, – со злобой сказал Ильницкий. – И радио… Парень крутилвертел, только шорох стоит. Уснул, так и не поймал ничего. Я на кнопку вызова жал, лифтера опять хотел вызвать – и ведь звенит же! Звенит, падла, где-то! Я уже и на кабину залез, посмотрел, чего там. А там – ни хрена. Куски троса аккуратненько так срезаны, нах, и все. Чума, бля! Вот мне тут Аркадий Борисыч вкручивает про демонов – мол, это их происки. А вокруг, как мы и думали, – ад.

– А где демоны?

– Мало ли… Может, я демон. Может, ты. Может, вон, Борисыч.

Или эти вот супруги…

При этих словах я машинально поглядел в угол, где загипсованный Анатолий по-прежнему держал голову тетки Марины на коленях. Внешний вид обоих заметно ухудшился и действительно наводил на мысли о демонах. Муж и жена сильно поусохли и слегка видоизменились, так что мне некстати вспомнились мумии из лифта неподалеку.

И хотя мертвечиной не пахло, я все одно захотел на воздух – поднялся, пока еще плохо ориентируясь в темноте, и тут Ильницкий поймал меня за руку.

– Я с тобой. На пацана не наступи, он поперек двери спит, чтоб не закрылась. Хорошо ему… Не понимает, в какую дрянь мы вляпались…

Мы выбрались на «обочину» кратера, там оказалось посветлее и было не так уж и страшно: пугающая пустыня растворилась во мраке, и стало казаться, что снаружи обычная, только очень темная ночь.

Я расстегнул штаны и постоял, тужась, – ничего не получалось, наверное, организм не хотел расходовать драгоценную жидкость.

– Не ссытся? – понимающе спросил Ильницкий. Я хорошо видел его силуэт, глаза привыкали к темноте. Вот щелкнула зажигалка, осветив на мгновение худое лицо. – Правильно, береги водичку. Мы еще пить ее станем, эту мочу, если дела плохо пойдут.

Правда, пить ее вроде как нельзя, в книжках пишут, но что пивши, что не пивши, все равно сдохнешь… А братан мой – пил, им приходилось в Туркменистане. Ладно, я вот что тебе хочу сказать…

Слушай сюда.

Он подошел вплотную, так что я чувствовал жар от огонька сигареты и видел, как этот самый огонек отражается в его глазах.

– Слушай сюда, Костян, – повторил он. – Сидеть тут толку никакого нету, согласен? И даже опасно. Все, кто сидел в лифте и рядом с ним, ну ты сам видел, что с ними сделалось…

– Видел, – кивнул я.

– Потому надо валить, нах. Ты мужик вроде толковый, хоть и молодой, с жидом я корешиться не желаю, а жмурам нашим уже ничто не поможет. Зато пацана возьмем обязательно, в случае чего – пригодится.

– Зачем? – не понял я.

– Затем что ни пить, ни жрать у нас нету. А я, как бы тебя это ни удивляло, подыхать не хочу. Много раз мог подохнуть, а не подох.

Куча народу хотела, чтоб я подох, а я не подох. Пацана мне жалко, ты не думай, опять же – вдруг выберемся, тогда жив и цел останется…

До меня дошло, и где-то в желудке сразу же распрямилась тошная острая пружина, но я буквально перехватил ее руками у самого горла, потому что рвота – это ненужная потеря жидкости. В пустыне это – смерть.

Ильницкий слышал, как я давлюсь, и даже поддержал за локоть.

– Понял, вижу… А без этого никак, Константин. Не хочешь же ты, как те… Так что пора нам двигать отсюда: ты, я и Андрюха.

Я кивнул, хотя Ильницкий, этого, конечно, видеть не мог. Надо идти. Я очень не хотел умирать, очень не хотел лежать здесь, высохший, твердый, осыпающийся чешуйками мертвой кожи. Я не хотел думать о том, зачем с нами пойдет пацан. В самом деле, здесь ведь он наверняка умрет, он маленький, ему труднее остальных.

А так есть шанс…

– Идешь? – спросил Ильницкий. – Если не идешь, лучше молчи, крик не поднимай. Придушу, нах.

– Иду.

– Правильно, Костян. Правильно! – он похлопал меня по плечу. – Закуришь?

– Не хочу. Жарко, – прохрипел я.

– Теперь слушай дальше, раз мы теперь товарищи. Пока ты валялся в отключке, я по сторонам смотрел. И видал знаешь кого?

– Кого?

– Птиц видал. Птиц, нах. Большие такие летели, черные. Высоко, правда, но это не важно, важно, в какую сторону летели. Я приметил, по кабине по нашей. А птицы летят куда? К воде. Или от воды, но все равно лучше иметь какое-то направление, чем просто по пустыне топать, нах… Согласен?

– Согласен.

– Тогда пошли обратно, тихо будим пацана и валим.

Мы забрали воду и коньяк. Пацана Ильницкий отвел «пописать» и объяснил, что идем, дескать, на разведку. Пацан обрадовался…

Внутри лифта было тихо-тихо, раввин сидел как каменный.

И я не рискнул проверить, дышит ли он.

Во всяком случае, когда мы двинулись в ночь, он не сказал ничего.

5

Солнце встало в пять утра с небольшим – слава богу, мой «Романсон» исправно тикал. Мы шли бок о бок – я, Ильницкий, пацан.

– Ты в каком классе-то? – спрашивал Ильницкий.

– В шестом.

– Ну и как оно в школе?

– Нормально! Только мама волнуется сейчас, куда я делся…

А все как в книжке, правда?! Раз – и очутились в другом мире.

– В другом мире, думаешь? А если это наш мир, Каракумы какие-нибудь?

– Может быть… – вздохнул пацан. – Тогда мы выйдем к нефтяным вышкам или к чабанам каким-нибудь. Вот было бы здорово!

– Что же, может, и выйдем. – Ильницкий оглянулся на меня.

Я молча ковылял, стараясь думать только о том, что это вон там за кустик, сколько до него шагов, нельзя ли его погрызть, пососать… Кустик оказался обычным, нам такие попадались уже несколько раз: несколько уродливо изломанных веточек, торчащих из песка, без листьев, без капельки сока. Недавно я видел жука.

Вернее, маленькую многоногую тварь с жесткими крыльями, сложенными на спине, и угрожающе поднятыми игольчатыми лапами, он перебежал мне дорогу и тут же быстро зарылся в песок. Я порадовался, что здесь все-таки кто-то живет и что я так и не снял туфли – мало ли, тяпнет за ногу какая-нибудь ядовитая сволочь?

Ильницкий вкручивал пацану про пустыню – кажется, он в самом деле что-то знал. Сидел, что ли, в Средней Азии? Или строил там что-то? Я так и не мог разобраться в Ильницком: то ли он был из блатных, то ли просто поживший и многое повидавший мужик, 186 то ли закидоны у него были кучерявые и удачно проявились, когда мы застряли в лифте…

Я поймал себя на мысли, что думаю о раввине.

Был ли он жив, когда мы уходили? Понимал ли, что остается один? Догадывался ли, что мы уносим воду?

Но теперь уж что… И я шагал, автоматически отсчитывая десятки и сотни метров, пока мы опять не наткнулись на лифт.

Кабина лежала на боку. Это была старая, очень старая кабина – с деревянной дверцей, которую вошедший сам за собой закрывал. Внутри – два скелета, один в остатках розового шифона, второй – в военной форме. Отогнав пацана в сторону, Ильницкий залез внутрь и через минуту копошения изумленно произнес:

– От же ж, нах! Гляди!

В поднятой руке он держал наган.

– А патронов нет, – сообщил он, покрутив барабан. – И в карманах нет. Зачем он его таскал, нах?!

– Офицер?

– Вертухай… Синие петлицы. Небось со Сталина еще тут валяются с бабой своей.

– Может, просто попутчица, – предположил я.

– Хер там. Торт вон был, коробка валяется… Бутылки из-под шампанского… Эх, хорошо кончил вертухай, нах! С бабой, с тортом и бухаловом.

Выбравшись из кабины, Ильницкий спрыгнул на песок и хотел уже забросить наган подальше, но увидел, как пацан смотрит на оружие горящими глазами, и сунул ему:

– Держи.

– Спасибо, дядь Слава!

Знал бы ты… Ишь, дядь Славой уже заделался. Со мной пацан почти и не разговаривал уже, да и я-то в основном молчал, неинтересно ему со мной было, получается. С Ильницким всяко интереснее.

– Посидим тут в теньке, – предложил Ильницкий.

Посидели. Выпили воды. Ее оставалось примерно четверть бутылки: газ давно вышел, и была вода на вкус крайне противная.

– Вы птиц больше не видели? – спросил я, устало вытянув ноги. Солнце стояло прямо над головой, и тени, о которой говорил Ильницкий, по сути, вовсе не было.

– Птиц? Не видел. Но направление четко держим.

– А что за птицы? Орлы? – спросил пацан.

– Большие, черные. Высоко летели, не разглядел, – сказал Ильницкий.

Пацан подумал и неожиданно испугался:

– Дядь Слава, а как же остальные?!

– Что?

– Мы же воду забрали, еду…

– А-а… Не, у еврея там еще вода была и булки какие-то. Заныкал, нах, – объяснил Ильницкий.

Пацан, кажется, поверил.

Мы подремали минут двадцать, потом я решительно сказал:

– Если заснем, зажаримся. Давайте уж лучше идти. В движении оно как-то прохладнее.

– Ну, пошли, – согласился Ильницкий.

В пути он вновь принялся рассуждать насчет ада, разумно, впрочем, не переводя разговор в плоскость окружающего, чтобы не пугать пацана.

– Прикинь, Константин: если ад есть, то туда кто попадает?

– Грешники, – буркнул я.

– Вот. То есть те, кто при жизни грешил, на дьявола работал, нах. А в аду главный кто?

– Дьявол.

– Вот. То есть с какой это стати он своим людям будет там устраивать козу на возу? В котле варить, на сковородках жарить?

Они вроде как ему отслужили исправно, теперь на отдых пора. Вот и получается: ад – это рай для тех, кто при жизни грешил. Иначе дьявол, выходит, сам на бога работает?

– Получается, что так. Хотя мне, собственно, наплевать, я атеист.

– И ты небось тоже в бога не веришь? – наклонился Ильницкий к пацану. Тот помотал головой. – С одной стороны, верно все.

Где тот бог? Кто видал? С другой – мало ли, по жизни осторожнее надо быть, ее, жизни той, всего ничего, кот нассал, а потом что?

Может, потом вся самая жизнь и начинается, а мы ее заранее сами себе изгадили.

Ильницкий умолк и шел дальше, глубоко задумавшись. До тех пор, пока не увидел птиц.

– Вон! Вон они!!! – заорал он, подпрыгивая и размахивая руками.

Птицы в самом деле летели чуть правее нас, параллельно.

Птиц было две: судя по всему, здоровенные, но на таком расстоянии можно и ошибиться. Двигались они странно, скачками, вверхвниз, и довольно быстро исчезли за горизонтом.

– Убедились?! Убедились, нах?! – ликовал Ильницкий. – К воде идем! Опять в ту сторону летели!

Птицы обрадовали и меня: я, если честно, до сего момента не очень в них и верил, полагал, что Ильницкому причудилось от жары. Теперь и у меня появилась цель. Может быть, мы доберемся до нее еще сегодня. Может – ночью. Но скоро, скоро…

И я зашагал быстрее.

В это время раздался телефонный звонок. Пацан в недоумении вытащил из кармана мобильник, прихваченный у загипсованного Анатолия, послушал, послушал и вдруг истошно завопил:

– Мама? Мама? Это я! Мама, это я! – кричал он. – Алле, аллё!

Мама, аллё!!!

Видимо, связь прервалась почти что сразу, потому что мальчишка бросил телефон, сел на песок и заплакал.

6

– Пацан совсем плох, далеко не пройдет, только мучается зря, – шептал Ильницкий.

Мы лежали у очередной кабины, глядя, как солнце садится в песчаное море; с другой стороны кабины, в тени, стонал спящий мальчонка.

По моим часам мы шли третий день – считая с момента, когда мы покинули наш лифт. Пацан в самом деле был плох, и я понимал, что он не пройдет и километра. Минеральная вода кончилась уже давно, но в одной из кабин мы нашли канистру, в которой плескалось граммов триста. Всего кабин попалось четыре: в трех – скелеты, одна – пустая. Та, возле которой мы сидели, была странная – без двери, большая, деревянная, с дорогим ковровым покрытием и зеркалами внутри. Кажется, такие лифты ставили в европейских отелях, они двигались без остановок и назывались «патерностер» – то ли потому, что все боялись в них ездить и молились, то ли по какой другой причине. Читал где-то, да. В «патерностере» сидел очень старый, рассыпавшийся скелет в одежде католического священника. Я полистал молитвенник (латынь!) и бросил его в песок.

Ильницкий за время пути выстроил хитрую теорию о том, что пустыня вокруг нас – своего рода чистилище, вернее сказать, его подраздел. Есть чистилища для тех, кто гибнет в автокатастрофах, в самолетах, кто тонет, а у нас – для пассажиров лифтов. Он, кажется, окончательно уверился, что наш лифт то ли оторвался, то ли сгорел и все в нем погибли. Мы снова пробовали звонить и снова никуда не дозвонились, ни на городские, ни на мобильные номера. И все же телефон я пока не выбросил. Почему – не знаю.

– Пацан наш кончается, нах, – повторил Ильницкий.

Он высох, почернел; наверное, и я выглядел примерно так же, а то и хуже, потому что он был мужик, что и говорить, покрепче, 190 пожилистей. Я же о спорте только писал, а занимался им разве что на компьютере, когда играл в ФИФА и футбольные менеджеры.

– Что предлагаешь? – спросил я.

– А что тут предлагать? Ты сиди, а я отойду.

Он поднялся и, тяжело скрипя песком, обошел кабину.

– Я закрыл уши ладонями, полежал так немного, потом открыл. И услышал бульканье.

У Ильницкого, оказывается, был с собой нож. Большой старый складной нож с желтыми пластмассовыми накладками, на которых было выдавлено «Тында», «ст. Лена», «БАМ», изображены шишки и железнодорожное полотно, убегающее вдаль.

Сейчас нож лежал на песке, рядом сидел на корточках Ильницкий и зажимал ладонями рану на шее пацана.

– Давай, – сказал он добродушно, приветливо, словно заботливый хозяин. И я сразу понял, что делать.

Я никогда не думал, что горячая, соленая кровь может так утолять жажду. Я пил и пил, глотал густую жидкость, удивляясь, сколько же в меня может влезть, пока не оттолкнул Ильницкий.

– Хорош, нах, – сказал он. – Мне оставь.

К утру мы прошли, наверное, столько, сколько за пару дней до того. Слева приметили еще одну кабину, но с молчаливого согласия не пошли в ту сторону – все равно почти ничего полезного до сих пор не находили. Я зачем-то забрал с собой наган пацана, и он теперь тяжело бил меня по ноге. По спине ерзал узел с мясом, которое решено было с восходом нарезать полосками и завялить.

Пить снова было нечего, но после мучительной жажды, которую я так долго испытывал и наконец утолил, пить пока что и не хотелось.

Местность малозаметно, но менялась. Появились кустики – не чета давешним, уже примелькавшимся: высотою примерно по пояс, покрытые длинными сизыми колючками. Несколько раз вдалеке пробегали какие-то зверьки, может быть, ящерицы, поднимая за собой шлейф песчаной пыли. О том, чтобы поймать их, 191 не стоило и думать – слишком уж быстро двигались, да и с пищей у нас пока проблем не было.

Плотно позавтракав под одним из колючих кустов, мы отдохнули, после чего снова двинулись в путь, потому что чувствовали в себе силы идти даже днем, в жару. Жара, к слову, немного спала.

– Скоро уже придем, – бормотал Ильницкий. – Совсем скоро, чует сердце мое.

– А что дальше будем делать? – спросил я. – Найдем воду, а потом?

– Где вода – там и еда. А там видно будет. Может, мы в самом деле в Каракумах.

Я видел по его лицу, что Ильницкий не слишком верит в то, что говорит, а вот мне очень хотелось верить – в окруженный зеленью оазис, в приветливых нефтяников и хлопкоробов, в баранью тушу, что жарят возле юрты…

Поэтому мы снова двинулись вперед.

Холм первым увидел Ильницкий, потому что я смотрел под ноги. Это был именно холм, возвышающийся над пустыней и появившийся словно бы из ниоткуда, из жаркого марева, плывущего над песком. Даже издалека видна была покрывшая его бурая растительность, и Ильницкий закричал хриплым, страшным голосом:

– Вода! Вода, нах! Вода!

И тут противно и громко запищал пейджер Ильницкого.

Ильницкий, уже на бегу, выхватил его из кармана, кинул куда подальше и неудержимо ломанулся вперед.

Я тоже побежал, но потом забуксовал в песке и упал, а Ильницкий продолжал бежать, пока тоже не упал, грудью на колючий куст. Когда я, вначале на четвереньках, а затем еле-еле поднявшись на ноги, добрался до него, он лежал навзничь и выковыривал из себя колючки.

– Ломанулся, как олень, – виновато сказал он. – Видал деревья? Вода! Вода там!

Он ладонями стер кровь с лица, точнее, размазал ее по физиономии.

– Бросай ты к черту этот мешок.

Но я не бросил.

По мере приближения холм вырастал перед нами, и получалось, что он значительно больше и выше, нежели нам казалось.

По его крутым склонам вились бурые лианы, опутывая выступы скал, топорщились странные растения, напоминающие большие ананасы с кожистыми красными листьями. Над вершиной вились черные птицы. Возле самого холма в песке лежала, протянув вперед истлевшие руки, мумия. Мы даже не стали ее рассматривать, только Ильницкий отметил походя:

– На самом финише почти – сдох…

Цепляясь за лианы, мы полезли вверх.

– Давай, Костян! – подбадривал Ильницкий. – Щас к воде придем… И никаких больше лифтов! У меня друг так помер: здоровенный был мужик, не болел никогда, а тут сел в лифт, а приехал с восьмого на первый уже мертвым… Сердце. Что он там такое увидал, в лифте этом? Я и сам стараюсь особо не ездить, вот съездил в кои веки, и где я теперь?

А когда деревья расступились, мы увидели озеро.

Вода в нем была густой и черной, потому что это была не вода.

Вокруг озера, на камнях и стволах упавших деревьев, сидели птицы: они были черными и чешуйчатыми, они щелкали зубами и сосали хоботками жидкую черноту, потому что это были не птицы.

Я устало разогнулся: по спине шлепнул мешок с вяленым мясом. «Может, пригодится?» – подумал я.

И тут зазвонил мой мобильник.

Я машинально открыл «моторолу». SMS-сообщение:

«Вы подошли к порогу отключения. Срочно пополните счет.

В случае неуплаты ваш телефон будет выключен».

7

Лифты бывают разные.

Есть очень хорошие, мудрые лифты: если ты сел в него на четырнадцатом этаже, то никто не остановит тебя до первого. Есть лифты демократичные, откликающиеся на каждый зов, стоит только пассажиру на площадке нажать соответствующую кнопку: четырнадцатый – тринадцатый – двенадцатый – одиннадцатый – десятый – девятый – восьмой – шестой… Правильно, я пропустил седьмой – потому что вы читали этот список невнимательно, а нужно читать внимательно, ибо что же я перед вами тут распинаюсь, рассказывая эту историю?! Читайте внимательно, повторяем отсчет: девятый – восьмой – седьмой (пропущенный) – шестой – пятый – четвертый – третий – второй – первый…

И вы полагаете, что все закончилось?

Приехали вниз?

Однако лифт не всегда останавливается там, где вы желаете.

Я думаю, в вашей жизни тому достаточно примеров. Но он останавливается, и по большей части – в более-менее пристойных местах.

Да что я, в конце концов. Может, начать историю сначала?

Только не думайте, что, если я все это вам рассказываю, я – жив.

Над озером, в глухих дубровах…

– Принимай груз, Сергеич! – сказал Бутов, возвышавшийся на корме в своих неизменных японских болотниках оранжевого цвета.

Стрела со скрежетом развернулась к причалу, и в кузов грузовика тяжело посыпался сверкающий чешуей обвал.

– Килограмм семьсот, – заметил Сергеич, выискивая в пачке «Примстона» не слишком высыпавшуюся сигаретину и щелкая зажигалкой.

Зажигалка, само собой, огня не давала, хобби такое у китайских одноразовых зажигалок. Я достал спички и чиркнул одну, прикрывая ладонью от набегавшего с озера сырого ветра.

– Ты кран-то ниже опускай в следующий раз, бьется ж улов… – буркнул Сергеич, отворачиваясь. (Мог бы и спасибо сказать или кивнуть хотя бы. Хрен я ему в следующий раз огоньку поднесу, не нанимался.)

– Учтем, – сказал Бутов.

Стрела снова оглушительно заскрежетала, что-то с треском провернулось.

– Шестерни менять надо. Ни к черту шестерни, – сказал Бутов, спрыгивая на причал. «Академик Вавилов» качнулся, покрышка на краю пирса с шепотом притерлась о его борт.

– Надо с главным говорить, – пожал плечами Сергеич.

– Говорил уж. Завтраками кормит. – Бутов сплюнул на серые обомшелые доски. – И доски пора менять, провалится причал вместе с грузовиком, и все дела.

– Доски поменяем. На следующей неделе начнем, – сказал Сергеич.

– Как дела, наука? – спросил Бутов, поворачиваясь ко мне.

(Всегда так. Сначала с Сергеичем о делах, потом ко мне: «Как дела, наука?» А какая я наука? МНС. «Майонез». Волшебник-недоучка.)

– Работаем, – неопределенно сказал я.

– Ну-ну, – сказал Бутов и пошел к кабине грузовика, чтобы обменяться не менее традиционным приветствием с водителем Федей.

Каждые три дня «Вавилов» с командой в составе Бутова, молчаливого Степана Степаныча, Драгана и Ломакина выходил на лов, чтобы вернуться с тонной, полутонной или центнером – как повезет. Центнер, конечно, не улов – всего-то две-три туши, в зависимости от размера. Молодняк они стараются не ловить – переловишь ненароком весь, что тогда делать? Бутов даже со мной по этому поводу советовался, даром что я – «майонез». Но от сорока кило уже идет не как молодняк.

Сегодняшние семьсот кило – улов выше чем средний. В прошлом году один раз привезли почти две тонны, но Пономарев накричал на Бутова: мол, такими темпами все вычерпаем, максимум тонну, не более того. Да и с разделкой не поспеем, а морозить на потом – себе дороже, потому что надо размораживать, а это, скажу я вам…

Я подошел к краю причала и посмотрел вдаль. Озеро плескалось в метре снизу, шурша волнами о скользкие причальные столбы, вдалеке над водой вились чайки. Дальний берег терялся в дымке, хотя озеро-то небольшое – километров пять в диаметре, почти идеально круглое…

На «Вавилове» возник Драган. Его цыганская физиономия была перекошена влево пухлым фингалом.

– Кто это тебя? – осведомился я.

– Бутов, зараза, – беззлобно сказал он. – Когда сеть тянули, одну упустил, кило на восемьдесят.

– Ого! – подивился я. Особи по восемьдесят килограммов попадались редко. Матерая, наверное, потому и ушла. – И чем он тебя?

– Рукой. Потом извинился, само собой. Налить обещал.

– Да, он мужик добрый. В угаре врезал, – согласился я.

Сам я на лов ходил раз десять, в спокойную погоду. Не могу на воде – даже на резиновой лодке блевать тянет. Потому и работаю в основном на берегу, в разделочном или упаковочном, только-то и название, что научный консультант… Да и что тут консультировать? Параметры засолки? Дозу лаврушки?

Место, конечно, уникальное, даже более того, хоть диссертацию пиши… Да только подписку о неразглашении давал – заповедник на особом положении, какие тут диссертации. Платят хорошо, и ладно.

– Давай, наука, в цех, – сказал возникший за спиной Бутов. От него пахло вином и табаком, как от заправского морского волка.

Я потопал в цех. В подсобке надел комбинезон, черный брезентовый фартук, рукавицы. Грузовик уже заезжал задом в ворота цеха, воняя выхлопом. Из окошка торчала рожа Феди.

Мы с Ломакиным влезли в кузов и принялись сбрасывать туши в обитый жестью лоток, откуда они скользили к столу и там накапливались. Всего оказалось четырнадцать – в среднем получается по пятьдесят килограммов каждая. Ломакин ловко вскинул на плечо последнюю, шлепнул ладонью по мокрому чешуйчатому боку и сказал:

– Поджарим филе? Пономарева все равно нету, звездеть некому.

– А чего ж, – согласился я. – Надо и самим побаловаться иной раз…

Деликатес в виде филе нам доставался редко. А из требухи ничего дельного приготовить не представлялось возможным: печень была ядовитой, икра шла в засолку, да и попадалась редко – в нерест лов прекращали. Пузыри Пономарев велел собирать, какое-то есть им применение, пузырям.

Ну вот. Теперь нужно все разделать, почистить, внутренности выбросить в специальный чан, потом промыть выпотрошенные туши и переправить их в консервный цех. Там ими займутся Драган и Степан Степаныч – эта неделя на их совести. Пусть сами разбираются, что в консервацию, что в заморозку, откуда там какие заказы пришли – из буфета Госдумы, из Правительства, из Администрации Самого, из элитных ресторанов… Аппетиты у них дай боже, а ловится не так уж и много.

Что интересно: в вяленом виде ну совершенно не идет. Казалось бы, розовое полупрозрачное мясо, куда там семге с форелью, а не идет, и все тут. Вкус омерзительный. Загадка, да?

С непривычки на разделке работать тяжело, я месяца два привыкал. Таскай полдня тяжелые скользкие туловища, все в липкой слизи… Чешуя на комбинезон налипает, на руки, в рукава набивается. Нож выскальзывает, топор выскальзывает… Электрический резак есть, но он сдыхает регулярно, чинить уже надоело.

А пойди-ка переруби хребет вручную…

А к концу работы начинаешь ловить себя на том, что всматриваешься в мутные пустые глаза – действительно, придумал же кто-то удачное выражение «рыбий глаз», – словно желая увидеть там что-то этакое… Ну, вы меня поняли.

Изо рта туши, лежавшей на плече Ломакина, надулся прозрачный слизистый пузырь. Надулся и бесшумно лопнул.

Ломакин молодецки спрыгнул с грузовика, не снимая тушу с плеча, за ним соскочил и я. На всякий случай попробовали резак.

Где там, скыргыкнул и затих. Выключили от греха, пока не сгорело чего-нибудь…

– Так, я – башку, ты – хвоста, – распределил обязанности Ломакин.

Я вздохнул и взял топор. Не люблю с хвостом возиться – там хребет против ожидания толстоват, а с головой куда проще: раз маханул сплеча – и нет ее, головы…

Топор скользнул по крупной чешуе, и я едва не отрубил себе руку. Ломакин неодобрительно покосился:

– В инвалиды метишь?

– Мокрая, зараза, – виновато сказал я.

– Аккуратнее надо. Вот так.

Голова упала в заботливо подставленный бак.

Наверное, это правильно назвать «рыбсовхоз». Или рыболовная артель. На бумаге это у них вообще никак не проходит. Раз в месяц прилетает вертолет и забирает продукцию, потом, наверное, по железке или самолетами ее везут в Москву. Когда по телевизору показывают какой-нибудь фуршет или праздничный обед у кого из шишек, все мы с гордостью думаем, что вон на столе явно лежит наш улов. А может, и не с гордостью, но определенно думаем. Особенно много думает, по-моему, Пономарев. Не зря ему отвалили «За заслуги перед Отечеством», хоть и не самой высокой степени.

Живем мы в уютном двухэтажном домике, у каждого своя комната, вроде как номер в хорошей гостинице: небольшой телевизор «Сони», кондиционер, ванная… Столовая общая, повариха тетя Клава – кладезь кулинарных талантов, да и с продуктами вопросов нет. Все остальное – административный корпус в виде маленького строения, где сидит Пономарев и где помещаются рация, компьютеры и телефон, разделочный и консервный цеха, склады с морозильниками, генераторная, на берегу – хозяйственные постройки и причал, где торчит «Академик Вавилов». И вся артель.

Или рыбсовхоз? Нет, все-таки, наверное, артель.

Озеро, хотя на картах и есть, попадает в закрытую зону. С одной стороны, заповедник, с другой – военный объект. По крайней мере, лесную дорогу, которая к нему ведет, стерегут военные, они же охраняют и периметр. В какую бы сторону ни пошел, рано или поздно наткнешься на колючую проволоку с табличками про стрельбу, а если вовремя не среагируешь, то и на патруль.

А мы тут сидим, как ученые в «шаражке» в сталинские времена. Только они делали самолеты, ракеты и атомную бомбу, а мы – мы делаем консервы и мороженую рыбу. И очень хорошо получаем. Очень хорошо. Правда, тратить деньги на всем готовом некуда, но мы копим, копим. И даже переводим в доллары. Не все – Бутов переводит в марки, он почему-то больше им доверяет. И рано или поздно я отсюда уеду с приличной пачечкой, а то и с чемоданчиком зеленых бумажек с президентскими портретами. Уеду на юг, подальше от комарья и вонючих репеллентов, от рыбной вони и дизельных выхлопов, от ворчания Сергеича и штампованных шуток Бутова… Буду лежать на песке, слушать компакты в плейере, пить холодное пиво.

А потом поеду на рыбалку. На старую добрую рыбалку, с удочкой и поплавком, с ползучими червями в коробочке, с красноперками с пол-ладошки, которые клюют как бешеные… И мерить улов буду не на центнеры, а на штуки, на килограммы, может быть. И разделывать и морозить его не буду, а сразу отдам соседскому коту, который будет сидеть на тропинке и поджидать меня с гостинцами…

Скоро. Контракт я подписал на четыре года и продлевать не собираюсь. Пусть другие работают – за такие деньги желающих найдется достаточно. Да и занятие не самое противное. Хуже бывает.

Вот только обидно, что добрую половину туши приходится выбрасывать. Потому что мы ж не людоеды, и в Москве тоже не людоеды сидят.

Русалки – они ж только на одну половину как рыбы.

А на вторую – как люди…

Айнур Сибгатуллин

Сибгатуллин Айнур Анверович. Юрист, публицист. Родился в Москве в 1971 г.

Окончил Московскую государственную юридическую академию.

Публиковал статьи, стихи и прозу в федеральной и региональной прессе.

Победитель VIII журналистского конкурса «Хрустальное перо» (2005 г.). Автор книг «Татарский Интернет» (2008, 2009 г.), «Исламский Интернет» (2010 г.), повестей «Отец Ибрагим» (сборник «Дети холодного мира», Шико, 2014 г.), «Я иду дорогой скорбной» (сборник «Мистикон», Шико, 2015 г.), а также ряда рассказов, опубликованных в сборниках по итогам литературных конкурсов.

В 2011 г. закончил литературные курсы романистов при Московском отделении Союза писателей.

Участник 1-го международного совещания молодых писателей в Переделкино (2011 г.). Является победителем и призером литературных конкурсов (конвента «Аю-Даг» в 2015 году, конвента «Басткон» в 2014 и 2015 годах).

Я иду дорогой скорбной

Повесть

Ялтинские минареты видны издалека. Что с моря, что со стороны гор – куда ни ткнись – всюду белеют десятки башен-ракет. Многие считают их символом города, а по мне они просто копируют турецкие. Безликие новоделы, на строительстве которых кое-кто здорово нажился. Только не говорите мне, что я завидую.

Просто я точно знаю, как можно украсить Ялту. И если б я был городским архитектором, то построил лишь одну мечеть. Восемь куполов цвета небесной лазури. Журчащие фонтаны у входа и прохладные мраморные полы с тончайшими орнаментами. Своды колонн, испещренных изящной вязью. И лучи света, проникающие сквозь витражи на молельные коврики.

Звонок мобильного телефона прервал мои мечты. Незнакомый номер.

– Камиля позови, – буркнул мужской голос в трубке.

– Это я. Чем могу служить?

– Слушай сюда. Я ищу архитектора. Тебя хвалили уважаемые люди. Хочу, чтоб мой новый дом был не хуже, чем у Мустафы-бея.

– Простите, а с кем я разговариваю?

– Э, ты что, не узнал меня по голосу? – в трубке раздалось цоканье. – Я Фархад Ширинский.

Я привстал. Фархад. По слухам, его банда контролировала добрую половину городских рынков и подпольных кабаков.

– Слушай сюда. Сейчас к тебе приедут мои ребята. Бери, что там тебе нужно, и пулей ко мне. Я свой дом показывать буду. Скажу, что надо сделать. Ты все понял?

– Да, Фархад-эфенди. Я…

В трубке раздались гудки. Вытираю рукой лоб. О Аллах, сам Фархад хочет сделать у меня заказ. Последние месяцы дела мои шли неважно. Те, кому нужны были услуги архитектора, предпочитали экономить. Им проще скачать эскизы и дать турецким гастерам в работу. А я не шел на уступки – не люблю торговаться.

И цены у меня недешевые. А тут такой клиент, да еще сам на меня вышел.

Я видел дом Мустафы-бея. Чумовая пародия на Тадж-Махал, дворец в Алупке и Кастель Сант-Анджело. Как мой бывший однокурсник Арслан мог согласиться на такую чудовищную халтуру – один аллах знает. Причем этот кошмар теперь выдают туристам за последнее веяние исламского зодчества.

Едва я успел собраться, как в дверь мастерской громко постучали. Я открыл дверь и увидел прямо перед собой двух бугаев в кожаных тюбетейках.

– Ты, что ли, архитектор?

– Да, я…

– Поехали давай. Хозяин ждет.

Меня подхватили под руки и потащили к машине.

– Эй, а нельзя ли полегче? – попробовал было возмутиться я и тут же получил удар по ребрам. Меня втолкнули в микроавтобус, и я растянулся на полу.

– Тебе ж сказали, хозяин ждет, – прошипел один из бугаев и кинул мне мешок, – надень на голову. Мобильник где? Давай сюда.

Морщась от боли, протягиваю телефон.

Бугай довольно хмыкнул.

– Молодец, быстро врубаешься. Не то что твой предшественник.

– Вы о ком? Какой предшественник?

– Такой. Скоро узнаешь, – бугай ухмыльнулся и кивнул водителю. – Поехали, аркадаш.

* * *

Ехать пришлось долго. Или, может, мне так казалось из-за мешка на голове? Машину сильно трясло всю дорогу. Из обрывков разговоров я понял, что мы едем в сторону Кафы по разбитому горному серпантину.

Наконец автомобиль остановился. Меня подхватили под руки и потащили куда-то вверх по лестнице.

Яркий свет стробоскопов больно резанул по глазам, когда мешок сдернули с головы. Проморгавшись, я увидел перед собой восседающего на тюфяках лысоватого толстяка. Он не обратил на меня никакого внимания, лениво смотря, как перед ним танцуют несколько девушек. Фархад-бей покачивал головой и прищелкивал пальцами в такт музыке.

Девушки исполняли танец живота. У каждой в руках кривая сабля. Из одежды – полупрозрачные куски ткани, расшитые золотыми монетами, едва прикрывавшие их соблазнительные округлости.

Мы стояли на уличной террасе, откуда открывался вид на ночное море.

Одна из танцовщиц привлекла мое внимание. Она плавно кружилась в танце, положив саблю на грудь.

Остановившись, девушка взяла клинок в руки и подбежала к Фархаду. Окружавшие хозяина дома бандиты выхватили пистолеты, но Фархад знаком остановил их. Танцовщица поставила свою ногу на его лоснящийся голый живот и поднесла саблю к горлу Фархада. Затем подбросила ее в воздух, схватила за кончик и метнула в пальму, стоящую в кадке у стены. Сабля вонзилась в ствол, а девушка растянулась у ног хозяина, склонив голову.

Фархад радостно хрюкнул и взял девушку за подбородок.

– Эй, Зульфия, ты так больше не шути, да? А то мои аскеры тебе чик-чик сделают.

Фархад оттолкнул ногой девушку и захохотал. Танцовщица поднялась с пола. Перед тем как уйти, она бросила дерзкий взгляд на меня.

К уху Фархада наклонился один из бугаев. Фархад повернулся ко мне и приглашающе кивнул. Охранник слегка подтолкнул меня, и я подошел поближе к хозяину.

– Сюда садись. Ешь, пей, – Фархад махнул рукой, и передо мной тут же поставили тарелку с пловом и бокал вина.

Я изрядно проголодался в пути. Плов таял во рту, а вино сразу разлилось по телу жгучим теплом.

– В общем, короче. Ко мне через месяц приедут уважаемые люди из Туркестана. И мне надо, чтоб к их приезду мой дом стал похож на дворец Топкапы в Стамбуле.

Я поперхнулся пловом и закашлялся. Топкапы за месяц? Да он что, сумасшедший совсем?

– Простите, Фархад-бей, но…

– Слушай сюда. Твой предшественник работал здесь полгода и почти закончил. Тебе осталось завершить начатое. За деньгами дело не станет. Все чертежи и эскизы тебе покажет мой помощник Селим. Что будет нужно купить – скажешь ему. Все понял?

– Да, только я хотел узнать, а кто делал работу до меня и…

– Селим, проводи гостя в его комнату. Утром позови Зульфию – она все объяснит ему.

* * *

Поместье Фархада располагалось над высоким обрывом у моря.

Я стоял у самого края пропасти и смотрел, как волны внизу налетают на камни, разлетаясь на мириады сверкающих капель. Знакомое место. Мыс бен Ладена. Он же мыс Ильи, где когда-то стоял маяк, развалины которого торчали из-под строительного мусора.

Вдалеке виднелись минареты Кафы, такие же безликие, как ялтинские.

Мы приезжали сюда в детстве с мамой, и она рассказывала мне историю о том, как часто корабли разбивались о скалы в этих водах. И одна женщина на свои деньги построила маяк – в честь избавления своего сына от недуга.

Солнце уже встало и потихоньку начинало выглядывать сквозь облака. Слышу шум приближающихся сзади шагов и оборачиваюсь. Ко мне подошли Селим и вчерашняя танцовщица.

Селим всучил мне в руки портфель.

– Держи, ар-хи-тек-тор, – Селим кивнул в сторону девушки, – вопросы ей задашь, если что не понял, да?

Я посмотрел на портфель, и мне показалось, что я где-то его видел, и не один раз. Правда, тогда он был гораздо чище, без этих коричневатых подтеков.

В кармане у Селима запищала рация. Он быстро отошел в сторону, прикрыв рот рукой.

Открыв портфель, я увидел эскизы поместья с заметками на полях и сразу узнал почерк. Ну конечно, это был Арслан Семецкий, кто бы сомневался. Только куда он делся?

– Меня зовут Зульфия, – услышал я низкий грудной голос и поднял взгляд. Девушка взяла из моих рук один из чертежей и стала внимательно изучать его.

– Да, я в курсе. А вы что, разбираетесь в архитектуре? Или всетаки больше в танцах? – решил почему-то съязвить я.

Девушка усмехнулась и оглянулась на Селима, стоявшего чуть поодаль.

– Я училась в строительном колледже в Симф… то есть в Акъмесджите. Увлекалась восточными танцами. В студию ходила, в конкурсах участвовала. Даже побеждала пару раз. Вот там меня и приметили. Предложили танцевать в стриптиз-клубах. Ну а деньги были очень нужны, чтобы дальше в институт поступать.

– А как вы… как ты оказалась у Фархада в гареме?

– Как обычно оказываются. Хозяин ночного клуба, где я танцевала, проиграл меня Фархаду в нарды.

– Ну и как тебе тут?

– Нормально. Днем отсыпаюсь, вечером танцую, а ночью…

Я отвернулся и стал внимательно листать чертежи.

– Ночью я тоже сплю. Фархад уже слишком стар, чтобы что-то смочь. Да и вообще его женщины особо не интересуют. Ну, если только очередную партию аульных дурочек заслать в секс-джихад в Сирию. Зато его очень интересует строительство дворца. А когда я подсказала пару идей по дизайну, то Фархад приказал, чтобы я докладывала ему о ходе стройки.

Зульфия вернула чертеж и ненароком коснулась меня бедром.

Складываю бумаги в портфель. Селим закончил говорить по рации и подошел к нам.

– Хозяин звонил. Велел, чтоб сегодня уже начали, – Селим пристально посмотрел на Зульфию, но ничего не сказал.

Мы быстрым шагом вернулись в поместье. По дороге тихо спрашиваю у девушки:

– А где Арслан? Выгнали, что ли?

– Убили его.

Я уронил портфель из рук. Из него посыпались бумаги, и мы оба стали их собирать.

– За что? – только и смог спросить я.

– Деньги стал красть. Попался на ерунде. Притащил кучу старого хлама и решил выдать его за антиквариат. Ну, а у Фархада ведь есть свои спецы-антиквары. Арслан быстро раскололся.

– Что вы там шепчетесь, а? – Селим ударил меня носком ботинка по щиколотке. Я упал, скривившись от боли. Зульфия поднялась и топнула ногой.

– Ты что, совсем сдурел? Я ему про Арслана рассказала, чтобы быстрее работал, а ты его хочешь инвалидом сделать? Знаешь, сколько пальцев на обеих руках Фархад-бей тебе за такие дела отрежет?

Селим побледнел.

– Брат, прости, да? – он протянул мне руку и помог подняться. – Только хозяину не говори, да?

Я только мотнул головой и продолжил путь. Зульфия шла рядом.

– Тебе главное успеть все быстро доделать, что Арслан начал.

Осталось-то всего ничего. Менять ничего в эскизах не надо, а то не успеешь, и тебя…

– Хорошо, я постараюсь. Только мне надо осмотреть объект.

* * *

На мысе, где когда-то стоял знаменитый маяк, мой предшественник решил построить угловатую башенку наподобие Ласточкиного гнезда. Я стоял у ее подножия и наблюдал за работой каменщиков. Строители клали кирпич под присмотром бандитов Фархада, щедро лупцующих нагайками по спинам людей. Вряд ли это были турецкие гастарбайтеры.

– Эй, архитектор, не хочешь курнуть, а? – Селим протянул мне сигаретку с гашишем. – Тебе не помешает расслабиться, брат.

Я чертыхнулся про себя и углубился в чертежи. Семецкий был, конечно, тот еще раздолбай, но иногда его озаряли неплохие идеи.

Мне понравился проект, и я решил ничего не менять с внешней стороны. А вот внутри башенки стоит кое-что поправить.

– Мне нужен мощный компьютер с программой для отрисовки проектов. Чертежная доска. Много листов бумаги, – я посмотрел на Селима и добавил: – И вели охране, чтобы перестали бить рабочих. Иначе я скажу хозяину, что в срок не успеем.

– Все сделаем, брат. А вот насчет рабочих – это ты сам с хозяином говори.

– Хорошо, поговорю. Откуда они?

Селим пожал плечами и хотел что-то ответить, но тут у него снова запищала рация. Присев на корточки, Селим, отчаянно жестикулируя, стал что-то объяснять.

Я подошел к строителям и спросил, кто у них за старшего.

– А вон там, видишь, седой такой замеры делает, – махнул рукой в сторону пристройки молодой парень в тельняшке, – мы его Дедом кличем.

– А имя-то у него все-таки какое?

Парень распрямил спину и зло посмотрел на меня.

– Имена это у вас, эфенди, а у нас только клички, как и положено животным, – он воткнул лопату в землю. – Еще есть вопросы?

Я что-то невнятно пробормотал и зашагал в сторону «деда», который оказался высоким стариком лет под шестьдесят с длинной седой косичкой. Он старательно вымерял стены отвесом. Негромко кашлянув, я спросил:

– Простите, мне сказали, что вы здесь старший.

Старик повернулся ко мне. Его холодные синие глаза впились в мое лицо.

– Ну, допустим, что и так, молодой человек. Чем обязан?

– Меня нанял Фархад-бей. Я новый архитектор. Простите, как ваше имя?

– Дед мое имя. Этого будет вполне достаточно. Так чем я обязан?

– Я хотел сказать, что договорюсь с Фархад-беем, чтобы ваших строителей перестали избивать.

– Вот как? – старик прислонил отвес к стене. – Чем же мы заслужили эту милость, господин? Неужели нас решили поощрить?

Или, может, сюда мчатся на белых верблюдах наблюдатели из Совета Европы по защите прав сексуальных меньшинств? Хотя это вряд ли – педерастия среди наших, как вы изволили благородно выразиться, строителей не практикуется.

– Послушайте, – я уже начал жалеть, что затеял разговор, – я вас сюда не отправлял. Меня только наняли в качестве архитектора.

– Откуда вы, молодой человек?

– Я местный. Из Ялты.

– Местный, – усмехнулся старик, – где же все вы были, господа местные, когда нам сюда путевку выписали?

Я опустил взгляд вниз. Когда исламисты пришли к власти и перекрыли границы, то тысячи людей – и славян, и татар – согнали в лагеря в засушливых крымских степях. Как и многие другие, я старательно делал вид, что не замечаю исчезновения соседей и знакомых. Иногда мне казалось, что они просто уехали куда-то отдыхать и осенью обязательно вернутся.

– Никто не знал тогда, что так все выйдет. Сами помните, что только после того, как шариатские гвардейцы смогли отбить вторжение свидомых, на полуострове стало более-менее спокойно. Мы ведь все вместе радовались, когда ворам-чинушам отрубали руки на площадях.

– Руки, значит, говорите. Я родился в Коктебеле. Там жил поэт…

– Я знаю, о ком вы, – торопливо начал я, – и мне очень нравились его стихи:

…Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…

По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре…

Старик наморщил лоб и, закрыв глаза, произнес:

…И не смолкает грохот битв

По всем просторам южной степи

Средь золотых великолепий

Конями вытоптанных жнитв…

Старик взял в руки отвес и долго смотрел на него.

– Воронцов Арсений Павлович. Это мое имя. Благодарю, что хлопочете за нас, но, право, не стоит. Зульфие поклон от нас за еду, что вчера передала. Я ведь с ее матерью… – старик замолчал. – Впрочем, неважно. А теперь идите. И да хранит вас Господь.

* * *

Зульфия стояла у развалин маяка и смотрела на море, прикрыв ладонью глаза от солнца. Я встал рядом с ней.

– Меня, кстати, Камиль зовут.

Девушка обернулась ко мне и улыбнулась. Я продолжил:

– Тебе поклон просили передать. Ну, ты знаешь, за что.

– Дядя Арсений?

– Он самый. Ты его откуда знаешь?

– Мы с ним оба родом с одного поселка. Он часто к сестре своей больной приезжал. И с матерью моей знаком с детства. И я у него на коленях часто сидела, когда совсем малой была, – Зульфия вздохнула.

– Поможешь мне отрисовать интерьеры внутри?

– Ну, я постараюсь, – Зульфия поправила волосы. – Правда, я не особо шарю в этих новых программах.

– Да это легко. Главное, чтобы ты смогла выдержать единый стиль.

К нам подбежал запыхавшийся Селим.

– Эй, архитектор, айда в дом, хозяин обедать зовет. Гость к нему приехал важный. Хочет, чтоб ты компанию составил. – Селим недобро посмотрел на Зульфию: – А ты иди на женскую половину, нечего тебе тут шастать.

* * *

– А, проходи, садись, дорогой, – Фархад решил изобразить сегодня гостеприимного хозяина. Кроме него за столом сидел полноватый офицер в натовской форме.

– Полковник Уандералес, – представился он и широко улыбнулся. – Я приехать в гости к Фархад-бей и узнать, что ты есть новый архитектор. Как тебя зовут?

– Камиль, – я присел за стол и знаком указал слуге налить бокал вина. Если уж участвовать в этом спектакле, что ж, я сыграю свою роль подобающим образом. – Вы хорошо говорите на крымско-татарском.

– О, – гость довольно заулыбался еще шире, – я изучал ваш язык в Каламбия юниверсити. Точно говоря, я знаю по чуть-чуть все тюркские языки. Мой образование – политология.

– А как же вы стали военным?

– О, если короче сказать, то когда ваш рипаблик просить поддержку у западный мир фо борьба против… э-э-э… киевский и московский хунта, то мы прийти на помощь. И я переводил при подписании акта о независимости речь ваш лидер в этом, э-э-э… не, не Севастополь, а э-э-э…

– Ахтияр, – услужливо подсказал Фархад.

– О да. Йес, Ахтияр. Прекрасный город, наши моряки очень довольны. Столько красивый юнош энд чилдрен. Итак, э-э-э…

– Давайте выпьем за Крым! – подымаю бокал и, не дожидаясь других, выпиваю до дна.

– О, йес, за Крым! – полковник чокнулся с Фархадом. – Великий страна! Великая история!

– История как история. Войны, набеги, восстания. Все как у людей, – меня почему-то стал раздражать этот не перестающий лыбиться американец.

Уандералес покачал головой.

– Вы суметь заставить дрожать от страха русский. Ваши ханы брать Москву много раз в плен. Даже Гитлер не смочь взять Москву!

– Я не историк, мистер Уандералес, – я усмехнулся, – но, помоему, крымские татары ни разу не смогли взять Москву, а только сжигали ее пригороды.

– Эй, архитектор, ты давай там, не особо, – Фархад нахмурил брови, – я сам много раз слышал, как по телевизору об этом говорили. А там врать не дадут. Сам знаешь, что ждет этих. Ну, которые агенты проплаченные.

Я попросил слугу налить еще вина. Полковник широко улыбнулся и спросил:

– А ваши предок был депортирован в Туркестан или быть здесь?

– Мои предки не были депортированы. Их проверили и оставили жить здесь, как и почти всех крымских татар. Но вы ведь об этом прекрасно знаете, полковник?

– О да, мистер Камил. Странный сталинский операций: почему-то депортировали чуть-чуть.

– У моего деда двоюродного брата выслали, – Фархад грыз баранью кость, – у немцев в легионерах служил. Как вернулся – все на парады ветеранов ходил со своими. Там и прихватило сердце.

– Мистер Фархад, ваш героически предок служить на благо ваш рипаблик Крым! Без него вы так и быть колония Москва или Киев. Вы согласен, мистер Камил?

Я пригубил бокал.

– Я думать, что сегодня, когда Крым ваш защищать наши военный базы и ваши турецкий братья, – полковник улыбнулся и указал рукой в сторону моря, – когда вы входить в Европа как демократик страна, вам нечего бояться Москва. И когда у вас будет много оружия и воинов… э-э-э… Аллаха, йес… вы пойти в поход на Москва и наказать ее за столетий колониальный жизнь!

Полковник еще долго разглагольствовал на темы истории и политики. Я изредка кивал и старательно ел да пил. Лишь когда речь зашла о планах Фархада на устройство его поместья, я решил вставить свои пять дирхамов.

– Мистер Фархад, ваш будущий дворец быть очен красив, – восторгался мистер Уандералес, – я видеть проект. Фантастик!

– Фархад-эфенди, – я старался говорить отчетливо, несмотря на то, что уже был немного пьян, – сегодня я видел, как ваши охранники избивают рабочих. Так нельзя, они их убьют или покалечат, и мне не успеть выполнить свою работу. Прикажите перестать их бить.

Фархад поставил бокал на стол и вытер губы салфеткой.

– Хорошо. Я прикажу. Но если ты не успеешь, – Фархад зло усмехнулся, – а успеть теперь ты должен не за месяц, а за три недели, – я тебя сам забью, понял?

* * *

Прошло полторы недели, а отделочные работы не были сделаны и наполовину. Охранники скрипели зубами, но рабочих не трогали. По крайней мере при мне. Поначалу работа на стройке шла своим чередом. Только вот почему-то спустя несколько дней строители вдруг все как один стали трудиться вначале вполсилы, а потом и того меньше.

На мои увещевания люди кивали, обещали закончить в срок.

Однако стоило мне отойти, как они устраивали бесконечные перекуры, ругались и даже дрались между собой, – одним словом, делали все, только чтобы не работать.

Селим зло усмехался, видя мои страдания, и изредка продолжал предлагать мне покурить траву.

– Брат, люди такие все, да. По-хорошему никто работать не хочет, даже ишак. Нужна палка. И сила. Чтоб уметь сильно бить, – Селим пустил подряд несколько колец дыма. – Зря ты хозяина просил. Теперь мне придется сказать ему, что не успеваешь. Сам знаешь, Фархад тебя накажет.

Я поежился. Мы сидели втроем, вместе с Зульфией, в мастерской и пили вино. Зульфия оказалась толковой чертежницей и неплохо разбиралась в дизайне. Вот и сейчас она, наморщив лобик, что-то ваяла на компьютере.

Селим продолжил:

– В Туркестане у Фархада очень важные партнеры. С Чуйской долины. Упаси тебя аллах что-то закосячить. Так что думай, брат, как ты теперь выкручиваться будешь.

Зульфия подняла взгляд.

– Эй, Селим, хватит уже. Человек людям жизнь спас, может, а ты…

– А ты вообще молчи, женщина, – ощерился Селим, – твое дело танцевать и это, рисовать. Поняла?

– Поняла-поняла, – хмыкнула девушка, – только и ты пойми, что про твои делишки я очень хорошо знаю, и если что… ну ты понял ведь, да?

Селим ударил кулаком по столу и вышел на балкон.

– Я поговорю с дядей Арсением сегодня вечером. Так что не беспокойся, – Зульфия протянула мне бокал, – лучше налей еще вина.

Мы допили с ней всю бутылку. Уже стало смеркаться. Оглядываюсь кругом, поискав взглядом нашего вечного спутника. Его нигде не было. Девушка усмехнулась и подошла ко мне.

– Ты что, скучаешь по нему? Ха-ха! Смотрю, без него как без рук, да?

Я покраснел и встал с кресла, слегка покачиваясь на нетвердых ногах.

– Плевать я хотел на него. И вообще, хватит о нем.

– Ого, какие мы смелые, – Зульфия обвила мою шею руками и прижалась, горячо задышав, – иди ко мне…

* * *

Мы лежали, обнявшись, на пыльном ковре, среди помятых чертежей, и курили траву, оставленную Селимом. Трава была так себе.

Только голова разболелась. Хотя Зульфия, судя по тому, что ее распирал смех, все-таки «приплыла».

– Скажи, а что вы с Селимом не поделили? – спросил я. – И про какие такие делишки его ты знаешь?

Зульфия прыснула со смеху.

– Мы с ним все-е-е-е прекрасно поделили. Мы так с ним все поделили, что когда он ко мне полез домогаться, то так получил ногой между ног, что неделю еле ходил. Ха-ха-ха!

Девушка встала и подошла, пошатываясь, к окну. Вспотевшее голое тело озарялось отблесками прожекторов сторожевых вышек. Я смотрел на ее груди и пытался вспомнить, купола какого храма они напоминают.

Красивое женское тело всегда казалось мне одной из самых совершенных архитектурных форм природы. Все эти изгибы и ложбинки, выпуклости и углубления – что может быть более безупречным?

Девушка затряслась от смеха и стала показывать пальцем в окно.

– А вот, кстати, и он, твой Селим. Ха-ха! И не один, а с Фархадом и его охраной. Прямо сюда идут.

Я вскочил и бросился к окну. Дверь распахнулась от удара ноги, и в комнату ворвались люди. Девушка все еще смеялась, когда Фархад выхватил автомат у одного из бандитов и начал стрелять в нее. Звуки выстрелов отдавались в моей голове как удары кувалдой по водосточной трубе. Зульфия сделала несколько шагов и рухнула на пол. Ее глаза удивленно смотрели на меня, а ноги еще долго дергались в судорогах.

Фархад навел на меня автомат и несколько раз нажал на курок.

Раздались сухие щелчки. Фархад брезгливо швырнул ствол в сторону и подбежал ко мне.

– Ах ты, мразь! – Фархад сбил меня с ног и стал пинать, норовя попасть в лицо. – Вы думали меня опозорить на все побережье, да? Да я тебя!

– Хозяин, давай убьем этого… только не прямо сейчас, а… – Селим с размаху ударил меня ногой в челюсть, – пусть в подвале посидит, а утром мы придумаем ему такое, вай.

– Якши, Селим. Бросьте в подвал. А завтра утром я сам скормлю его собакам. А эту залейте в бетон.

Охрана схватила меня под руки и поволокла куда-то вниз. Последнее, что я помнил, был кровавый след, тянущийся за мной по пути.

* * *

Когда я очнулся, уже светало. Подвал, куда меня бросили, был весь заполнен каким-то хламом. Я осторожно попробовал приподняться и застонал от боли. Медные подносы, пыльные ковры, старинные светильники – похоже, об этих дешевых подделках рассказывала Зульфия. Все они были похожи на предметы интерьера в эскизах внутренней отделки, сделанных Арсланом.

Эх, Арслан, Арслан, если бы ты не пожадничал и не стал скупать всякую дрянь, то я бы сидел сейчас на ялтинской набережной и пил турецкий кофе. И Зульфия бы осталась жива. Ну зачем тебе, например, понадобился вот этот ржавый медный кумган? Неужели ты думал, что такую подделку под старину, пусть даже и очень качественную, никто не раскроет?

Беру кувшин в руки и вытираю пыль, пытаясь прочесть надпись по-арабски. Я уже почти отчистил надпись от грязи, когда услышал сверху тихий голос:

– Эй, юноша, вы живы?

Я приподнялся и подполз ближе к узкому зарешеченному окну.

Сквозь решетку виднелось лицо Воронцова.

– Боже, что с вами сделали!

– Они убили ее, Арсений Павлович!

– Я знаю, юноша. Да упокоит Господь ее душу, а души ее убийц я отправляю в Джаханнам сам, – глаза старика недобро блеснули в полутьме, – а вам бежать надо. Идти-то сможете?

– Смогу.

– Тогда слушайте. У двери стоит охранник. Нужно, чтобы он зашел в подвал.

– Но я не знаю, как я…

– Молодой человек, вас завтра… Вы что, правда не сможете ударить охранника?

– Не знаю.

– Хорошо. Тогда через пару минут начните стучать в дверь, чтобы охранник отвлекся. Сможете?

– Попробую.

Старик исчез. Я вытер рукавом пот со лба и подошел к двери.

О Аллах, помоги мне.

Посчитав про себя до трех, я изо всех сил стал бить ногой в дверь.

– Эй, ты, – раздался раздраженный голос охранника, – ну-ка быстро заткнулся. Или я тебе…

Раздался звук глухого удара и приглушенный стон. Через мгновенье дверь распахнулась. На пороге стоял Воронцов с автоматом в руках.

– Скорей, юноша, – старик схватил меня и потащил за собой, – только пригнитесь.

Мы прокрались вдоль стены строящегося дворца в сторону ворот. Недалеко от них стояло несколько машин.

– Вы водить машину умеете? – старик положил автомат на колени.

– Умею. Я даже смогу завести вон те «Жигули» без ключей.

– Ох ты, – довольно хмыкнул старик, – откуда такие познания? Вы часом не угонщик?

– Не. Просто у отца были такие «Жигули», и когда мне нужно было покатать подружек, я знал, что надо сделать, – я размял пальцы, похрустывая суставами, – ничего хитрого.

– Тогда вот что, сударь. Подберитесь к машине. А когда заведете, я отвлеку их внимание на себя.

– А как же вы? Давайте вместе сбежим!

Старик усмехнулся.

– Не выйдет у нас вместе. Дай бог, у вас одного получится, если я смогу отвлечь их. На вышке, видите, вон, – старик мотнул головой вверх, – пулеметы. Так что план такой. Заводите машину, я отвлекаю, а вы ворота сносите и айда по трассе. Бежать-то есть куда?

Я пожал плечами. Фархад не успокоится, пока не найдет меня и не убьет. Это и морскому ежу понятно. В Ялте ли, в Кафе ли и даже в Ахтияре – везде меня будут ждать. Или его бойцы, или прикормленные стражи шариатской гвардии.

– Юноша, в десяти километрах отсюда по дороге в Акъмесджит есть поворот в сторону горы Ак-кая. Свернете на него. Доедете до скал и увидите указатель на пещеру Алтын-Тешик. Сбросьте машину в пропасть, а сами идите пешком до верхней пещеры.

Там вы найдете наших. Передайте им поклон от меня.

Старик перекрестился и передернул затвор автомата. У меня сжался комок в горле.

– Ну, с богом, юноша.

* * *

– Так тебя, значит, Воронцов сюды направил? Этот, ну тот, который дворец тут построил в Алупке, да? – голос с ехидцей шел будто из самой электрической лампы, направленной мне в лицо.

– Послушайте, еще раз вам говорю, – я потянулся, забыв, что руки связаны, – старик сказал, что здесь я смогу укрыться. Он назвал свое имя – Воронцов Арсений…

– Может, хватит уже Ивана разыгрывать, а? Или скажешь всю правду и мы тебя быстро отправим на тот свет, хоть к аллаху, хоть к шайтану. Или я сейчас позову Ахмеда, у которого твои дружки из шариатской гвардии забили камнями дочь. Так он тебя так оприходует, что ты будешь молить, чтобы мы тебя поскорей убили!

Я заскрипел зубами, вспоминая, как я прорвался сквозь ворота, как старик расстрелял охранников на вышке, как я шел под палящим солнцем через горные перевалы…

Удар ноги выбил из-под меня стул, и я упал. Лежа на полу, я увидел, как в помещение кто-то вошел.

– Прекратить! – раздался высокий мужской голос. – Жабров, сколько раз уже было говорено, пытки – это у них! А у нас или сразу признается, или со скалы сбрасываем!

– Дык ведь это, Искандер, – голос слегка изменился, – ты, конечно, в авторитете и все такое. Мы тебя все оченно уважаем.

Только вот насчет того, как допрос вести, – это уж мы сами разберемся. Тем более что Совет так и не принял решение о запрете пыток. А этот типаж оченно подозрительный. Каким-то образом смог пройти сквозь патрули гвардейцев. Про Воронцова тут шнягу прогнал. Мол, он у какого-то барыги чалился с другими и помог ему с побегом. А мы же все видели, как его бомбой разорвало, когда на турецкую облаву на перевале нарвался.

– Подыми его, сейчас разберемся.

Меня рывком сдернули с пола и усадили на стул. Я, сощурившись, посмотрел на говорящего, чей голос показался до боли знакомым.

– Вот так встреча! Камиль! Развяжите его немедленно!

Я смотрел на говорящего, все еще не веря своим глазам. Искандер. Мой бывший одногруппник. У которого я когда-то увел девушку. А потом дрался с ним из-за нее. И с которым в итоге подружился. Когда Амина бросила и меня. Эх, как же мы напились тогда с ним…

– Так вы, значит, знакомы, – Жабров снял кожаный передник и закурил.

– Знакомы, – бросил Искандер, помогая освободиться мне от веревок, – я за него ручаюсь.

– Это хорошо, аркадаш. Только это ведь не означает, что его не могли завербовать и забросить к нам. И ежели потом выяснится, что он совсем не тот, кого ты знал раньше, сам понимаешь…

Искандер пристально посмотрел мне в глаза. Я вкратце рассказал всю историю, опустив некоторые подробности.

– Я его заберу к себе. Под мое личное поручительство, – Искандер помог мне встать и, придерживая, повел к выходу.

– Якши, Искандер, забирай. А вечером на Совет вместе с ним придешь, – Жабров зло усмехнулся, – там и поглядим, что стоит твое слово.

* * *

– Воронцов классный был мужик. А знаешь, чем он до всего этого занимался? – Искандер достал бутылку массандры и разлил по пиалам. – Историю преподавал в Севасте. В Военно-морской академии. Ну а когда началось… Вначале, как и все, ходил на митинги. Статьи писал в Интернете. Пока его квартиру с женой и внуками не взорвали. Потом пропал на полгода.

Искандер замолчал и поднял пиалу.

– Давай не чокаясь. Светлая память ему.

– Амин!

Я оглядел крохотную каморку Искандера, где мы сидели. Узкий топчан, портрет Гаспринского, стопка книг в изголовье вместо подушки, пара охотничьих ружей в углу. Тусклый свет лампочки выхватывал из полутьмы надписи арабицей на стенах.

– Ты, наверное, слышал, как в порту один за другим подорвали два турецких торпедных катера и американский эсминец? Так это его группа устроила. Воронцов же был до гражданки боевым пловцом. Он бы еще потопил корабли, да нашелся предатель. В общем, он смог уйти, шел к нам, да попал в засаду на перевале. Мы видели взрыв, думали, он погиб, а он вот, значит, выжил…

– Ты-то сам как здесь оказался? – спросил в свою очередь я. – Ты же здесь вроде как один из командиров?

– Долгая история, – усмехнулся Искандер.

– А я не тороплюсь.

– Что ж, да рассказывать особо и нечего. Ты же сам помнишь, как все радовались, когда навели порядок и покончили со свидомыми. А у меня до этого были разборки с братвой из-под Гезлева – денег требовали с моих ресторанов, типа закят на джамаат.

Я тогда их послал, а эти упыри потом опять ко мне пришли, но уже в форме шариатских гвардейцев.

В дверь каморки постучали, и, не дожидаясь ответа, в нее вошел парень в рваном камуфляже.

– Селям алейкум, Искандер-бей!

– Селям. Что тебе?

– Совет уже начался. Вас обоих велено позвать.

Искандер хмыкнул.

– Ну, раз велено, то пойдем.

Мы шли по узким пещерным коридорам, освещаемым часто мерцающими лампами. По дороге Искандер рассказал о том, как устроена жизнь в пещерах.

– Люди здесь разные собрались, Камиль. Я командир отряда мусульман. У нас в основном все местные татары, но есть и новообращённые, и с Кавказа ребята, и с Волги. А еще здесь есть отряды русских, украинцев, армян, казаки, байкеры и сектанты. Короче, полный суповой набор. Наверху нас пасут натовцы и шариатские патрули. Сюда пока особо не лезут. Но и не выпускают никого.

На склонах дежурят их снайперы. Если б не тайный ход, то с голоду бы умерли. Тебе каким-то чудом удалось пройти, поэтому к тебе так и отнеслись. Мы подозреваем, что против нас готовят карательную операцию. А здесь и так своих проблем хватает. С недавних пор люди стали пропадать на нижнем уровне. Много людей. А у нас там половина запасов хранится. Скоро голод начаться может.

Мы подошли ко входу в хорошо освещенную пещеру, где заседали члены Совета. Среди них я увидел своего давешнего мучителя.

– А вот и наш гость! – выкрикнул Жабров. – Сюда иди. Пусть народ на тебя поглядит. Выходи на середину. А ты, Искандер, погоди, сначала мы гостя нашего поспрашиваем.

Я вышел вперед.

– Ти, значить, вид Воронцова? – спросил парень в папахе и в кожаном пиджаке с повязкой с изображением трезубца. – А чим доведеш?

– Ничем. Арсений Павлович дорогу сюда указал, перед тем как спасти меня, – я оглядел сидящих и продолжил: – Идти мне больше некуда, меня сейчас ищут.

Это я зря сказал. Народ тут же недовольно загудел.

– Этого нам еще не хватало! Может, ты нам еще гостей каких на хвосте привел, а? – зашипел сидящий в углу мужичонка с пистолетом за поясом.

– А я об этом вам и говорил, братва, – влез в разговор Жабров, – или он заслан к нам сюда, или за ним толпа придет.

– Послушайте, – почти выкрикнул Искандер, – я давно знаю Камиля. Он рассказал мне, как попал в такую ситуацию. Предлагаю оставить его у нас. Мы же не звери какие. Я ручаюсь за него.

– Есть предложение, – ввернул Жабров, – поручительство – это хорошо. Но нам бы гостя нашего проверить на деле. Пусть он докажет, что готов стать одним из нас.

– И что ты предлагаешь? Дать ему автомат и послать наверх снять снайперов? – Искандер скрестил руки на груди.

– Автомат дать и послать. Да только не наверх, а вниз. Туда, на первый уровень. Пусть он там все разведает и нам доложит, а? Что скажете, братва?

– Да, верно, пускай идет. А там уж поглядим.

* * *

– Эй, аркадаш, ты в порядке? Отпускай веревку!

Я стоял на дне глубокого спуска и пытался зажечь сигнальный факел. Наконец яркий свет озарил мокрые стены пещеры.

Отвязав веревку, я снял с плеча автомат. Держа в руке факел, я вошел в узкий тоннель. На стенах пещеры слева и справа виднелись древние надписи и рисунки. Один из рисунков показался мне знакомым. Подойдя ближе, я разобрал надпись по-арабски, изображающую одно из имён Аллаха. Мне вспомнились прощальные слова Искандера: «Разные люди и существа здесь раньше жили, одни из них поклонились Аллаху, а другие Иблису. Местные рассказывали, что здесь живет дракон».

Я прошел по узкому ходу почти полкилометра, когда на плечо мне легла чья-то тяжелая рука и усталый старческий голос произнес:

– Куда путь держишь, странник?

Роняю автомат на землю и сам падаю вслед за ним. Факел выпал из рук. Я пополз в сторону, пытаясь укрыться за камнем.

– Это не имеет смысла, – огонь факела выхватил из полутьмы фигуру старика, одетого в странный наряд, наподобие тех, что носили в старину татарские купцы, – выходи сам. И не задерживай меня.

– Вы кто, эфенди? – я приподнялся.

– Я Акбар, раб милостивого Аллаха, из племени ифритов. Страж этой пещеры, куда посмели забраться твои неверные собратья.

Ифриты. Одно из племен джиннов. Но откуда им здесь взяться? Старик, видимо, с катушек слетел. А как же пропавшие бойцы?

О Аллах, неужели я попал в руки маньяка? Автомат валялся в паре шагов от меня. Попробую заговорить ему зубы.

– Селям алейкум, Акбар-бей! – пытаюсь улыбнуться и потихоньку двигаюсь в сторону оружия. – Я не знаю, кого вы называете неверными, но я, Альхамдулиллях, правоверный мусульманин.

– Стой где стоишь, презренный лжец, – прошипел старик, скривив рот, – думаешь, твое оружие поможет тебе? Ну так смотри.

Старик простер руку в сторону автомата, и он на моих глазах моментально покрылся ржавчиной и рассыпался в горстку бурой пыли.

– Твои неверные друзья тоже пытались убить меня, за что сразу поплатились жизнью. Ты, я вижу, хочешь последовать их судьбе? Что ж, да будет так…

Я понял, что еще миг, и моя участь будет решена. И я отчаянно закричал:

– Стойте, стойте! Акбар-бей, не надо меня убивать! Вы же мусульманин!

Старик ухмыльнулся:

– Да, я из праведных джиннов, а не слуга шайтана! И чем же это тебе поможет, презренный?

– А тем, что если вы мусульманин, да еще праведный джинн, то разве вы могли забыть хадис о том, что перед Аллахом легче уничтожение всего мира, чем убийство одного невинного человека?

Старик погладил свою бороду и пробурчал:

– Так то невинного. А все твои друзья сразу начинали метать куски металла из своих орудий шайтана. И ты тоже хотел моей смерти, разве не так?

– Не так! Да и откуда мне было знать, что вы на самом деле праведный джинн! Слуги шайтана часто прикидываются мусульманами, чтобы быстрее увлечь их в ад.

– Гм… а ну-ка произнеси шахаду.

Я перевел дух и сел на колени. Никогда не строил из себя строго соблюдающего мусульманина, хотя в наше время попасть в шариатский суд за малейшую провинность было как два пальца об асфальт. И хадис я вспомнил лишь потому, что услышал его недавно в одном из арабских сериалов, что без конца теперь крутят по телевизору. Но шахаду, хвала Аллаху, я помнил.

– Ашхаду алля иляха илляллах ва ашхаду анна Мухаммадан расулюллах!

– Амин!

Взгляд старика смягчился, он подошел поближе и сел напротив меня.

– Я все еще не уверен, что тебе можно верить, э-э-э…

– Камиль.

– Камиль? Что за имена пошли у людей, – старик достал откуда-то из недр халата трубку и задымил. – Так что ты тут забыл, Камиль?

– Акбар-бей, наверху в пещерах живут люди, которые прячутся от других людей, которые… – тут я запнулся. Как я могу объяснить старику или джинну, во что я до сих пор не могу поверить, что нынешние властители полуострова, причисляющие себя к истинным мусульманам, творят чудовищные вещи?

– Что ты замялся, аркадаш? От каких людей вы прячетесь?

– От плохих. От тех, кто, прикидываясь праведными, на самом деле таковыми не являются… – тут я вспомнил, как меня допрашивали наверху, и поежился.

– Продолжай.

– Здесь, в пещерах на нижнем уровне, у нас спрятаны запасы еды. Если мы не получим к ним доступ, то начнется голод.

Старик пыхнул мне в лицо трубкой и небрежно бросил:

– Что-то не очень были похожи твои друзья на тех, кто борется с мунафиками. Я бы даже сказал, что они сами тоже или мунафики, или кафиры. Один ты мусульманин. Впрочем, Аллаху виднее.

– Акбар-бей, разрешите моим друзьям забрать наши запасы, и мы больше вас никогда не потревожим!

Джинн задумчиво дымил и как будто не расслышал моей просьбы. Наконец он выпустил трубку изо рта и произнес:

– Я все размышляю над тем хадисом, что ты успел сказать до того, как я чуть не отправил тебя на тот свет, Астагфируллах. Раз ты говоришь, что они борются с мунафиками, то сам я не могу решить такой вопрос в одиночку. Придется вести тебя на совет джиннов.

Джинн сделал легкое неуловимое движение рукой, и я оказался вместе с ним в светящемся прозрачном тоннеле, несясь на огромной скорости. Старик держал одной рукой меня за шкирку, а в другой придерживал все еще дымящуюся трубку, из которой сыпались тысячи мелких искорок. Наш полет продолжался несколько минут. Наконец тоннель закончился и мы упали со стариком наземь.

Акбар первым встал на ноги и довольно осмотрелся кругом.

– Добро пожаловать в мир джиннов, аркадаш. И да свершится воля Аллаха!

* * *

– О вы, которые уверовали! Если нечестивец принесет вам весть, то разузнайте, чтобы не поразить по незнанию невинных людей, а не то вы будете сожалеть о содеянном! Так сказано в аятах!

– Акбар, мы не хуже тебя знаем священные аяты! Давай-ка лучше послушаем, что нам расскажет человек. Итак, ты поведал нам о том, что властителями полуострова стали люди, притесняющие правоверных и людей писания, прикрываясь священным Кораном?

Высоко надо мной в воздухе реял огромный человек, ноги которого будто вырастали из холодного синего пламени. Рядом с ними зависли без движения десятки других людей, одетых в старинные одеяния.

Я откашлялся и продолжил:

– Да, именно так. Они погубили многих невинных людей, а других сделали рабами. А те, кто не захотел им подчиниться, 226 сейчас скрываются в пещерах, и их участь зависит от того, поможете ли вы им.

– Гм… все это очень странно, человек. Люди, почитающие Коран, не могут так поступать.

– А если это слуги шайтана, которые хотят сбить с пути истинных правоверных? – подал голос один из джиннов, помоложе. – Разве не могут они прикинуться праведными властителями?

– Может, ты и прав, ифрит. В нашем джихаде, что длится от сотворения мира, мы видели всякое. Многие наши джинны перешли на сторону Иблиса, поддавшись на увещевания. И теперь его сила многократно возросла.

Джинны стали переговариваться, шум нарастал.

– Вот что я скажу, правоверные. Мы выслушали этого человека и теперь должны подумать, как нам поступить. Предлагаю пока оставить его под присмотром Акбара, а завтра вновь соберемся на наш меджлис.

Я с облегчением вздохнул и расправил плечи. Джинны быстро разлетелись, и мы остались вдвоем с Акбаром. Я находился в месте обитания джиннов всего несколько часов и увидел совсем немного. Джинны жили в огромном городе, похожем на древний Багдад из голливудских фильмов. Белые глиняные дома, узкие переулки с высокими заборами, многоголосые рынки и возвышающиеся над ними минареты. А посреди всего этого – дворец совета джиннов, где и слушалось мое дело.

– Бисмиллях, – старик Акбар взмыл в воздух, обхватив меня за пояс, и мы полетели над городом. Мимо нас пролетали на большой скорости другие джинны, но мы удивительным образом избегали с ними столкновений. Через полчаса мы приземлились на окраине города во дворе дома, где росли вишни.

* * *

Старик Акбар завел меня в дом и усадил на топчан. Обстановка внутри напоминала стандартное убранство татарских домов в степных районах, разве только не было телевизора и фотографий на стене.

– Переночуешь у меня, аркадаш, а завтра… – старик задумался, и хотел было продолжить, как дверь в комнату резко отворилась и впорхнула девушка с длинной черной косой, в шароварах и золотистом халате.

– Дедушка, здравствуй! Ой, а кто это с тобой? – девушка с интересом посмотрела на меня.

– Малика, это человек, он не из нашего мира. Я встретил его там, наверху, в пещерах. До завтра он наш гость. Давай-ка накрой нам на стол, внучка. Мы проголодались.

– А имя есть у этого человека? – спросила девушка. – И вообще он разговаривает?

– Меня зовут Камиль.

– А чем ты занимаешься, когда не бродишь по пещерам?

– Я архитектор. Проектирую дома и дворцы.

– Дворцы? Ух ты!

Старик недовольно закряхтел, и девушка, смутившись, побежала накрывать на стол.

– Акбар-бей, скажите, а почему вы сами не живете во дворце?

Ведь вы же можете себе наколдовать все что угодно? И магической силы у вас хватает на это.

– Аркадаш, я из тех джиннов, кто раб Аллаха, а не слуга Иблиса. Да, мы можем использовать магическую силу, когда воюем со слугами шайтана. И еще мы можем очень быстро перемещаться.

Таковы наши способности. – Старик вздохнул и продолжил: – Тяжелые дни настали для праведных джиннов. Полчища Иблиса впервые за многие века приблизились к стенам города и вот-вот пойдут на приступ. А наши силы сильно ослабли после того как многие молодые джинны поддались на посулы неверных и перешли на другую сторону. Вот даже бывший жених Малики стал кафиром и приспешником Иблиса. Она его вроде уже забыла, да нетнет и всплакнет.

– Почему же молодежь уходит?

– Тому много причин. Сатана искушает джиннов возможностью совершать все то, что запрещено в Коране, обещая им, что в день Страшного суда их, как и его самого, Аллах простит. Иблис говорит им, что он действует, выполняя договор с Создателем. Однако тут он лукавит, ибо Аллах оставил Иблиса для лишь того, чтобы с его помощью отделять истинных правоверных от неверующих и лицемеров.

В комнату вошла Малика и стала расставлять еду на столе.

Я старался не слишком пристально смотреть в ее сторону, и мне показалось, что я неплохо справился с этой задачей. Накрыв на стол, девушка присела с нами.

– Камиль, а чем у вас молодежь вечерами занимается?

– Ходит гулять, в кино, рестораны, дискотеки и еще много куда.

– А что такое ки-но? И эти, как ты сказал, – рес-то-ра-ны?

Я, как мог, попробовал кратко объяснить девушке про последние достижения человеческой мысли в индустрии развлечений.

Малика время от времени прикрывала рот от смеха, качала удивленно головой.

– Ну а вы чем тут развлекаетесь по вечерам? – я попробовал предположить, чем могут заниматься молодые праведные джинны и джинии. – Тоже, наверное, танцы, песни, игры какие-нибудь?

Малика вздохнула и украдкой посмотрела на старика.

Акбар молча грыз баранью кость, так смачно чавкая, что, видимо, не слышал наш разговор.

– Да ничем мы тут не занимаемся. Музыка запрещена, танцевать нельзя, рисовать только узоры. Девушка всегда должна ходить не одна, а под присмотром родственников. Книги только самые скучные. И ладно еще у меня дедушка такой добрый, а у других чуть что – до тех пор, пока замуж не выйдешь, – за малейшее прегрешение плеткой бьют!

– А как же твой бывший, с ним-то ты как познакомилась?

– Это тебе дедушка проболтался, да? Нас сосватали друг другу еще с пеленок. Я вначале его терпеть не могла, а потом привыкла, он даже нравиться мне стал. Да только… – девушка вздохнула. – Он все хотел, чтобы я… Ну, в общем, хотел согрешить со мной. Но у него ничего не получилось с непривычки. Он жутко рассердился, а тут как раз в город проникли шайтаны обоих полов. Вот он с ними и загулял, а потом исчез. А с ним еще с десяток парней с нашей махали.

– Ты знаешь, у нас там тоже наверху хотят, чтоб без музыки, танцев, вина и табака. Но пока еще не запретили. Точнее, кое-что запретили, да все равно люди тайком пьют, гуляют и занимаются прочими неприличными вещами.

– Астауфирлах! – возопил старик, расслышавший мои последние слова, – что вы там обсуждаете?

– Камиль рассказывает, какие нравы у них там наверху, а я про то, какие праведные джинны живут в нашем городе! – быстро нашлась с ответом Малика.

– Машаллах, – произнес старик, – раз ты уже поел, то давайка я тебя отведу в чулан и запру – я ведь как-никак за тобой присматривать должен. Айда, пошли.

Малика с грустной улыбкой проводила меня взглядом, когда старик уводил меня в свой доморощенный зиндан. Мое узилище оказалось достаточно комфортным, и если бы не замок на двери, то я бы счел его съемной хатой для отдыхающих на море. Я с удовольствием растянулся на кровати, рассчитывая вздремнуть часок-другой, когда дверь в мою тюрьму отворилась. В дверном проеме стояла Малика.

– Расскажи мне о тех неприличных вещах, которыми вы занимаетесь у себя там наверху, – прошептала девушка, сбрасывая одежду на пол…

* * *

– Давай убежим отсюда! – Малика лежала на моей руке и игриво покусывала меня за ухо. – Я ведь джиния, вмиг унесу тебя на самый край нашего мира.

– А как же твой дедушка? – я привстал на локте и поцеловал девушку в плечо.

– О нем можешь не беспокоиться – он-то у нас ходок еще тот.

Думает, я не знаю, зачем он шастает по нескольку раз в неделю к Дефне-ханум. Ну так что, бежим, или ты будешь ждать, чем кончится суд джиннов над тобой?

Я замотал головой. Еще мне не хватало, чтобы джинны отправили меня куда-нибудь на очередное испытание моих нервов.

Мы быстро оделись и украдкой проскользнули мимо мирно храпящего старика Акбара.

Малика обхватила меня за пояс и взлетела над крышами домов.

– И-и-ихху-у! – закричала она, и мы на огромной скорости полетели из города.

Под нами проносились леса и пустыни, реки и озера. Иногда в небе нам встречались другие джинны, с удивлением глядящие на нас. Через пару часов мы приземлились на берегу моря, в уютной бухте, на берегу из мелкой гальки.

– Какая красота! – девушка засмеялась и, быстро скинув одежду, нагишом прыгнула в волны. Я стоял у самой кромки воды и смотрел на догорающий закат. Чайки отчаянно голосили и проносились над нами, широко раскрывая клювы. Скоро мне стало казаться, что ничего из того, что случилось за прошедшие дни, на самом деле не было. Я сел на песок и закрыл глаза, представив, что я загораю на ялтинской набережной и смотрю на медленно плывущие далеко в море корабли.

Шум шагов по осыпающимся камням заставил меня открыть глаза и обернуться. Передо мной стояло несколько омерзительных существ в темных одеждах, похожих на джиннов, но только с маленькими отростками на голове. Один из них взял меня за воротник и притянул к себе:

– Вот так удача, воины Иблиса! Нам попался человек. Ха-ха-ха!

Где-то позади пронзительно закричала Малика. Я повернул голову и увидел, как девушку вытаскивают из моря и волокут в нашу сторону по песку за волосы.

– Ай-яй-яй, человек, как не стыдно, а? Совратил праведную джинию с пути истинного. Ай-яй-яй!

Я попробовал отпихнуть шайтана, но тут же упал наземь рядом с Маликой.

– Послушай, меня, аркадаш, – протянул слащаво шайтан, – зачем оттягивать неизбежное? Ведь ты и так уже по сути перешел на сторону великого и всемогущего Иблиса – разве нет? Осталась чистая формальность – отречься от… не хочу даже произносить его имя, и поклясться в верности истинному властителю миров – Иблису!

Шайтан взял подмышки плачущую Малику и поставил на ноги.

– Джиния, тебе что, хочется назад в ваш убогий и бессмысленный город праведных джиннов, где все тайком грешат налево и направо, а? Пойдем с нами, милая. Прости, что мы были так грубы с тобой, – вот, укройся!

Шайтан накинул на едва прикрывающую свою наготу руками девушку плащ.

– Вот, выпей, тебе это поможет быстро успокоиться!

– Что это? – спросила, вытирая слезы, девушка.

– Это самый лучший на свете напиток из лозы винограда, дарящий радость душе и уму, погружающий нас в иные волшебные миры. Пей, не бойся, вот так. Ну как, уже лучше? Ну-ка, еще бокальчик, хи-хи! Итак, продолжим, аркадаш. Так ты, значит, человек? Что же ты тут забыл?

– Я попал в плен к джиннам, когда шел по пещере.

– А, знаю я это место. Мы там иногда бываем и частенько подшучиваем над стариком Акбаром. Ну так и что же ты там делал?

Может, ты из этих, кто прячется в пещерах от других людей наверху? Я угадал?

– Я уже запутался, кто от кого прячется. Послушайте, не мучайте девушку, отпустите ее, она не виновата. Это все я.

– А кто ее мучает, аркадаш? Сам посмотри – ей же очень хорошо с нами, да? Так ты согласна пойти с нами, а? Хорошо-хорошо, пусть подпишет пергамент своей кровью, и подарите ей все возможные наслаждения, которых она была лишена все эти годы, ха-ха!

Я рванулся к Малике, но чьи-то сильные руки удержали меня.

Громко хохоча, девушка запрыгнула на плечи одного из шайтанов и взлетела с ним в воздух, расплескивая во все стороны вино из кувшина. Пролетая надо мной, она крикнула:

– Ай да вино! Камиль, лети с нами! И-и-и-ихху-у!

– Не переживай, аркадаш. Ей теперь так хорошо! Да и тебе пора давно уже присоединиться к нам, а?

Я собрался с духом и быстро произнес:

– Аузу билляхи мина ш-шайтани р-раджим!

Лицо шайтана зло искривилось, и в этот момент я увидел, как в небе появились десятки джиннов.

– Тебе повезло, презренный! Твои дружки прилетели. Но мы еще с тобой встретимся и продолжим разговор. Это я тебе обещаю!

Шайтан взмыл в воздух и бросился догонять своих товарищей.

Рядом со мной опустились на землю несколько джиннов вместе со старшим джинном, допрашивавшим меня на Совете.

– Мы долго думали, нужно ли тебя спасать, человек. Но за вас с Маликой просил старик Акбар. Где она, кстати?

Я сжал кулаки и пробормотал:

– Она ушла с ними.

– Ясно. Я не буду тебя спрашивать, что вы с ней делали. Пусть это останется на твоей совести. А теперь полетели обратно. Суд над тобой будет завершен до того, как взойдет Луна на небе.

* * *

– О праведные джинны, прежде чем мы приступим к суду над этим человеком, я хочу сообщить печальную весть, – глава Совета джиннов глубоко вздохнул. – Старик Акбар только что умер.

Его сердце не выдержало того, что любимая внучка присоединилась к приспешникам Иблиса. Да успокоит Аллах его душу в Раю!

Джинны возмущенно загудели. Я стоял посреди огромного зала, прикованный к столбу тяжелой цепью. Рядом сидел на топчане джинн-палач с ятаганом, пробуя пальцем остроту клинка.

– Правоверные, будем ли мы разбирать дело или сразу приговорим человека к наказанию как положено по законам шариата?

Мнения джиннов разделились.

– Отрубить ему голову!

– Нет, он же не совратил замужнюю джинию – ему полагается лишь сто плетей за прелюбодеяние!

– Да какие сто плетей – он же не ушел с ней к Иблису!

– А что с ним дальше делать? Разве можем мы его оставить в нашем мире? И обратно вернуть тоже нельзя! Выходит, лучше казнить?

Я стоял, озираясь по сторонам, пытаясь разобрать сквозь громкие крики перебранки джиннов слова тех, кто предлагал меня простить. Наконец старший джинн заставил всех замолчать и обратился ко мне:

– Праведные джинны решили приговорить тебя к наказанию ста ударами плетей за прелюбодеяние с незамужней джинией. Однако поскольку ты устоял перед посулами шайтанов, тебе полагается всего лишь… десять плетей. Палач, приступай!

Палач разочарованно отложил в сторону ятаган и достал кожаную плеть.

– Бисмиллях! – вскрикнул джинн и стал хлестать меня по спине. Я закусил руку от боли, слезы выступили у меня на глазах.

Наконец он остановился, когда я, скорчившись, лежал у столба, нервно вздрагивая в ожидании новых ударов.

Когда я открыл глаза, все джинны уже разошлись, кроме главного.

– Встать-то сможешь? – грозно спросил он.

– Да… – простонал я и поднялся на ноги.

Джинн схватил меня подмышки и вылетел из дворца. В этот раз меня ждала не убогая хибара на окраине города, а роскошный особняк с мраморными львами у входа и высокими колоннами в коринфском стиле.

Джинн отнес меня в беседку в саду и положил на ковер.

– Что же с тобой делать, э-э-э… странник?

– Меня Камилем зовут. А тебя?

– Омар ибн Булгари. Есть хочешь, наверное? – джинн хлопнул в ладоши, и передо мной из ниоткуда возникли блюда с изысканными кушаньями и напитками. Я молча схватил тарелку с пловом и стал зачерпывать рис прямо руками и быстро отправлять его в рот.

– Расскажи мне еще о вашем мире, человек.

– Да я уже почти все рассказал. Ну, про самое главное.

– Меня интересует, могут ли нам помочь люди в войне с шайтанами? Я как-то подслушал разговор людей в небе. Они летели на двух железных птицах и говорили о том, что у вас есть много невиданных видов оружия, которым можно уничтожить всю земную твердь.

– В Крыму его еще нет. Американцы обещали в этом году разместить ядерные ракеты, но пока только площадки в горах подготовили для баз.

– Ра-ке-ты?

Я рассказал Омару про ракеты и ядерные бомбы и подлодки.

Джинн качал головой и восторженно цокал и восклицал время от времени: «Машаллах!»

Когда я доел, то попросил Омара показать мне внутреннее убранство дома – я старался запомнить все эти сказочные орнаменты и узоры. В самой большой зале я увидел на столе кувшин, который показался мне очень знакомым. Я не мог вспомнить, где его уже видел.

– Омар ибн Булгари, а что это за кумган? – я дотронулся до кувшина.

– Это сосуд, в котором однажды я провел несколько тысяч лет из-за злого колдуна. В другом таком же кувшине был мой брат – Осман. Самый великий джинн всех времен. Его мощь и сила превосходят силы почти всех наших джиннов. Если бы мы могли найти его…

Внимательно смотрю на кумган и стукаю себя кулаком по лбу.

– Омар! Я видел точно такой же кувшин в нашем мире! И надпись, и узоры – все совпадает.

Джинн вскочил на ноги и схватил меня за плечи.

– Ты уверен в этом, человек? Поклянись, что это не обман!

– Я уверен и клянусь, что это так! У меня отличная зрительная память.

– О Аллах, если это правда, то нам нужно срочно добраться до него! Не сегодня-завтра полчища слуг Иблиса обрушатся на нас, а потом они и за вас возьмутся! Быстрее летим! Я немедленно созываю Совет джиннов!

И снова я стоял перед скопищем джиннов, недоверчиво выслушавших мое сообщение. Но в этот раз Омар не стал тянуть. Он быстро собрал отряд, во главе которого мы полетели наверх в пещеру, где меня подобрал старик Акбар.

Перед тем как отправиться, я обратился к джиннам:

– Праведные джинны, у меня будет одна просьба.

– Говори!

– Помогите моим друзьям одолеть негодяев, угнетающих мой народ!

– Ты говоришь о тех, кто, прикрываясь священным Кораном, убивают невинных?

– Именно так.

– Хорошо. Если это слуги шайтана, то наша ярость будет страшна, – сказал от имени Совета Омар.

* * *

Встреча джиннов с людьми в пещере началась с того, что по джиннам открыли огонь из всех видов оружия. Я не сразу смог перекричать звуки выстрелов и упросить джиннов не применять свои силы.

– Остановитесь! Прекратите, слышите! Это говорит Камиль, которого вы отправили вниз, чтобы узнать, что там творится!

– Камиль, мы не видим тебя, но если это ты, то скажи, где была родинка у Амины? – я узнал голос Искандера и облегченно засмеялся.

Прижав ладони ко рту, я громко выкрикнул ответ. На той стороне пещеры раздались смешки.

– Это точно Камиль, – крикнул Искандер. – Иди к нам и возьми с собой одного из тех, кого ты привел. Только скажи, чтоб без всяких глупостей.

Мы с Омаром двинулись в сторону людей Искандера, направивших на нас автоматы и испуганно таращившихся на синее пламя под ногами Омара.

Нас провели в узкую пещеру с зелеными от плесени сталактитами, где ждали командиры отрядов пещерных жителей.

– Це що ще за чудисько? – указал удивленно на Омара парень в папахе.

– Джинн, – ответил я.

– Джинн? Это как в сказке про Аладдина, что ли?

Я досадливо поморщился.

– Это не из сказки. Это самый настоящий ифрит, глава племени джиннов, – Омар ибн Булгари. Он обещал нам помочь избавиться от ненавистного ярма исламистов.

– А Луну с неба он тебе не обещал, а? – зло засмеялся Жабров. – Какой он, на фиг, джинн! Фокусы какие-то показывает, и мы на это должны повестись, братва?

Омар посмотрел на Жаброва и протянул в его сторону руку. Жабров вдруг перевернулся вниз головой и взлетел к потолку, отчаянно вереща. Командиры схватились за оружие и направили его на нас.

Искандер закричал:

– Тихо! Успокойтесь! Я все-таки мусульманин и не могу не верить в существование джиннов. И мы находимся в такой ситуации, что нам ничего другого не остается, как пропустить отряд этих существ. Может быть, это все не сказки. Наших запасов еды осталось на два дня, а затем начнется голод. Пусть идут!

* * *

Джинны уничтожили бойцов Фархада за считанные минуты.

Их разрубленные тела тут же сбросили со скалы в море. Сам Фархад пытался спрятаться в собачьем питомнике, но освобожденные джиннами рабы выволокли его наружу и прибили гвоздями к стене почти достроенного дворца.

Омар положил мне руку на плечо:

– Это один тех мунафиков, про которых ты рассказывал?

– Да. Ты можешь стереть с лица земли все это поместье и восстановить маяк, который раньше освещал здесь путь кораблям, Омар?

– Мне ничего это не стоит, только скажи вначале, где кувшин.

Мы спустились в подвал. Кувшин лежал точно там, где я видел его в последний раз.

– Держи, Омар.

Джинн бережно взял кувшин в руки и выбежал наверх. Он потер сосуд, еле слышно читая заклинание.

Кувшин завибрировал в руках джинна, и земля под нами тоже затряслась мелкой дрожью. Из кувшина повалил дым, и через мгновенье из него вырвался джинн размером с океанский лайнер.

Он с ненавистью посмотрел на нас и сжал кулаки:

– Презренные твари, молитесь, чтобы ваша смерть была легка!

– Осман, брат мой! Это я, Омар! – джинн подбежал к брату и попробовал обнять его за палец огромной ноги.

– Омар? – удивленно поднял брови джинн. – Брат мой, как же я тосковал без тебя!

Осман поднял на ладони младшего брата, и слезы побежали из его глаз. Братья проговорили друг с другом еще полчаса, когда я решил напомнить им о себе.

– Праведные джинны, я прошу простить меня, – прокричал я, – но мы договаривались, что вы поможете людям восстановить справедливость! Мои друзья в пещере также ждут помощи!

– Помощи? – Осман нахмурился. – Я ничего людям не обещал и помощи им от меня не будет никогда! Нам нужно спасать свой мир от войск шайтана. А вы уж, люди, сами между собой разберитесь как-нибудь.

Омар попытался что-то возразить, но Осман приложил свой палец к его губам.

– Омар, ты же обещал! – закричал я.

Братья молча переглянулись и взмыли в небо. Вслед полетели и другие джинны. Я кричал им вслед, бежал за ними, но джинны быстро исчезли в облаках. Напоследок из облаков сверкнула молния, все строения задрожали в воздухе и исчезли. И только на самом краю скалы, точно там же, где и раньше, стояла башня маяка из белого кирпича, на самом верху которой ярко вспыхивал луч света.

* * *

– Эй, юноша, а что грустим?

Оборачиваюсь. Воронцов! Перевязанной рукой прижимает к себе автомат. Бросаюсь к старику.

– О Аллах! Мы все думали, что вы не выберетесь.

– Я тоже так подумал, когда прыгнул в море со скалы. Но Господь зачем-то решил сохранить мне жизнь, – старик присел на камень и закурил.

– Что же нам теперь делать? Сейчас сюда примчатся гвардейцы с американцами! А джинны нас бросили.

– Пускай едут. У нас же есть чем их встретить, а, братцы? – обратился к толпе освобожденных рабов Воронцов. – Джинны, говорите, бросили? Да кто нас только не бросал, и ничего, живы пока, верно?

– Верно говоришь, старик!

– Ну что, так и будем тут ждать у моря погоды? Юноша, как там в пещерах – держатся еще наши?

– Держатся. Только совсем дела их плохи. Запасы и патроны на исходе. Я думал, джинны помогут, а они… – я махнул рукой.

– Тогда вот что. Вы машину еще водить не разучились?

– Нет.

– Тогда позвольте пригласить вас всех на стоянку внизу под скалой – там стоит грузовик.

– Я хочу сам повести, Арсений Павлович!

– Воля ваша, юноша! Только давайте поторопимся, братцы.

Грузовик быстро набирал ход с горы, когда я увидел впереди перегородившие дорогу броневики и солдат. По бамперу защелкали пули, стекло разлетелось вдребезги, царапнув лицо.

Нажимаю на газ, и мотор надсадно рычит. Машина летит прямо на толпу солдат, стреляющих в нас. Я закрываю глаза и шепчу:

– …По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль, И лежит земля страстная в черных ризах и орарях…

Москва – Партенит, 2014 год.

Голоса провинции

Валерий Миронов

Миронов Валерий Михайлович. Родился 26 июня 1948 года в г. Вольске Саратовской области. Окончил школу в 1966 году и поступил в Краснодарский Политехнический институт на специальность «Автоматизация химико-технологических процессов».

В 1970 году женился. После окончания института в 1971 г. работал на различных должностях в народном хозяйстве СССР. Имею двух дочерей.

Во времена перестройки и в «лихие девяностые» работал на различных работах. Сам организовал кооператив, ООО и был индивидуальным предпринимателем.

В настоящее время пенсионер, но работаю в Краснодарском краевом наркологическом диспансере психологом-консультантом по зависимостям от психоактивных веществ.

Чтобы чувствовать себя на этом поприще компетентным, пришлось в 2014 году окончить Институт переподготовки педагогических кадров по специальности «Психология». В 2001 году издал книгу стихов «Я хочу написать вам стихи». Мои рассказы печатались в сборниках краснодарских писателей, неоднократно публиковался в газете «Кубанский писатель». В городских творческих конкурсах мои работы были отмечены грамотами и дипломами.

Участвую в творческих семинарах регионального отделения Российских писателей.

Орден Славы и Святого Георгия!

Рассказ

По воскресным дням мы с внучкой Евой гуляем по Краснодару, как-то забрели в городской сад, который в дни моей юности назывался «Парк имени Горького». Ребёнок катался на велосипеде, я читал книжку, сидя на скамейке под ласковым кубанским солнцем, время от времени отмечая, где находится любимая велосипедистка. Она подъехала и задала мне вопрос:

– Дед, на уроке истории рассказывали, что Россия воевала с немцами в 1914-18 годах. Я знаю, что революция была в 1917 году, а там памятник екатеринодарцам, жертвам Гражданской войны в России, ничего не понимаю…

Я улыбнулся, вспоминая, что сам когда-то обратился с таким вопросом к своему деду, понимая: сухие сведения типа «Первая мировая война началась 28 июля 1914 года, закончилась 11 ноября 1918 и была самым широкомасштабным конфликтом в истории человечества», – вряд ли её устроят. Наверняка последуют вопросы про революцию, Гражданскую войну и про Великую Отечественную тоже.

– Ты действительно хочешь, чтобы я ответил прямо сейчас? – неуверенно спросил я.

– Не горит, только не забудь, – крикнула Ева и закрутила педалями.

Я задумался, и на меня нахлынули воспоминания.

* * *

Широкий столб света вливался через слуховое окно. Казалось, солнечный луч находится внутри этого волшебного, очерченного ровной линией, прозрачного светового аквариума, в котором словно инфузории роились пылинки и пушинки. Мне удалось незаметно пробраться на таинственный чердак, он был самой любимой частью дома, в котором я жил с бабулей и дедом, потому что отец служил в далёком гарнизоне, в котором родители ещё не обустроились. Это путешествие можно было проделать в редкие часы, когда бабушка засыпала, умаявшись от бесконечных хлопот по хозяйству, которое состояло из козы Розы, пса Мальчика, кошки Муськи, сада с виноградником, вишнями, пчелиными ульями и огорода с различными овощами, и меня, пострелёнка, за которым надо присматривать, потому что я был неслух. Так говорила обо мне бабуся. Она любила меня безусловно и бесконечно, но понял я это, когда повзрослел. Бабуля меня не наказывала, временами журила и грозила лишить утренней конфеты, которую каждый день выдавала после завтрака.

От железной крыши, которая лежала на потемневшей от времени деревянной обрешётке, шёл огненный жар, но в десять лет жара не мешает. Я пробрался на территорию пиратского корабля, в его носовой иллюминатор виднелось голубое небо, в котором пролетали чайки, нахально каркая. Меня неодолимо тянуло в этот наполненный тайной уголок старинного родового дома в городе Вольске на берегу Волги. Временами мне удавалось найти сокровища: лекарственные пузырьки необычной формы, оловянную пуговицу с двуглавым орлом, полтинник царской чеканки, перегоревшую электрическую лампочку необычной цилиндрической формы и кое-что ещё, что уже забылось за прожитые годы. Сокровища я складывал в небольшой посылочный ящик, который прятал в дальний угол чердака, где было совершенно темно.

Внимательно и осторожно я разгребал детским совком шлак, который толстым слоем утеплял потолок нашего дома, и наткнулся на предмет, завёрнутый в крафт-бумагу, которая в городе, где производили цемент, была самым распространённым обёрточным материалом. Осторожно развернул, внутри оказалась прямоугольная жестяная коробочка, разрисованная новогодним сюжетом и надписью: «Ландрин». Открыл её и удивился. Перед глазами лежал тёмный металлический крест с орденской лентой, рядом орденская планка с тремя чёрными полосками, между которыми были две оранжевые, похожие на те, которые носили дед и отец на левой стороне груди своих праздничных костюмов. Посередине креста – всадник, поражающий смутно виднеющегося дракона. Я замер от неожиданного восторга: мне не приходилось видеть ничего подобного. Военные награды я видел, они были у деда, отца и некоторых родственников, но они были в виде звёзд или круглых медалей с профилями партийных вождей.

В тревоге оглянулся: на чердаке никого кроме меня не было.

Осторожно вытащил сокровище из коробочки и начал рассматривать. На другой стороне креста в центре круга виднелась затейливая вязь из букв «СГ» и номер. Крест совершенно не походил на тот, который носила бабушка. Мой дед креста не носил, это я знал точно, потому что раз в неделю ходил с ним в баню. На мой вопрос, почему он не носит крест, дед ответил, что коммунистам кресты носить не положено. Так я узнал, что мой дед был большевиком и коммунистом. На дне коробочки лежала книжечка с двуглавым орлом на обложке. Достал и её. На первой странице с трудом прочитал надпись: «Награждается крестом Святого Георгия четвёртой степени Лукьянов Василий Иванович». Не все буквы были понятными по своему дореволюционному написанию, но дочитать не удалось, послышался рассерженный голос бабушки:

– Валёк, куда ты запропастился, неслух самарский? – крик был обо мне.

Быстро сложил сокровища в коробочку и метнулся к выходу; лестница с чердака выходила в чулан, кубарем скатился по ступеням и вышел как ни в чём не бывало.

– Ты почто лазил на чердак?

– Не лазил, я в чулане конфеты искал, – не задумываясь, брякнул я, потому что иногда занимался поиском сладкого: это были мёд, варенье или конфеты, которые бабуля прятала от меня, чтобы умерить мой ненасытный аппетит. Глянул на свои штаны, которые были серыми от пыли, и рванул на улицу, пока подслеповатая бабуля не разглядела следов моего тайного похода.

– Сластёна, не убегай со двора, скоро обедать! – крикнула вослед любимая бабушка.

* * *

В очередной поход в баню, несмотря на страх, который во мне то тлел, то разгорался, я тихо спросил:

– Дедуся, почему ты не носишь крест, которым тебя наградили?

Дед вздрогнул от неожиданности, но спокойно спросил:

– Откуда ты про него знаешь?

Пришлось рассказать про тайные раскопки на чердаке. Дед улыбнулся натянутой гримасой, было видно, это даётся ему нелегко.

– Внучек, очень прошу, не рассказывай об этом никому, пусть это будет нашей военной тайной, как у Гайдара.

Для меня имя писателя было святым, когда я учился чтению, дед помогал мне постигать грамоту, заставляя читать и пересказывать истории Гайдара, от которых было трудно оторваться.

– Мы должны молчать, потому что ты за буржуинов сражался?

Он улыбнулся и со смешком произнёс:

– Ты же не Павлик Морозов, меня не предашь?

– Ты хлеб от меня не прячешь, – ответил я.

Дед рассмеялся так громко, что мужик, который сидел на отдалённой лавке, вздрогнул и внимательно на нас посмотрел.

– Ты поверил, что отец этому Иуде хлеба не давал?

– Другим детям не давал, которым не хватало, – продолжил я растерянно, не ожидая такой реакции на свои слова.

– Неважно, кому и чего не хватает. Не надо предавать самых близких, это рождает предательство, в результате исчезают честь, свобода и вера.

– Дед ты же не веришь в Бога, – заметил я.

– Кто тебе сказал, что не верю?

– Крест не носишь, и коммунисты в бога не верят…

– Мой крест ты нашёл на чердаке, это крест Святого Георгия, покровителя воинов, я его ношу в своём сердце, чтобы те, кто готов на предательство, не сдали меня и твою бабушку в цугундер. Твоя бабка – дочь известного в нашем городе купца. Вот такая история… – Дед помолчал и неторопливо продолжил: – Помнишь, мы читали про Бородино, там русские солдаты с французами воевали?

– Это когда русские Наполеона победили, – загорелся я.

– Вот и мне пришлось в 1915 году воевать с немцами.

– С которыми потом в 41-м воевал?

– Не совсем с теми, но суть одна, они хотели нашу Родину захватить.

– Но им это не удалось, – категорически закончил я.

– Ты всё понял?

– Конечно, мой дед защищал нашу Родину от немецких захватчиков. А наградили тебя крестом буржуины.

– Меня наградили за отвагу, – твёрдо и категорично сказал дед. – А через 30 лет вручили орден Славы, уже в Красной армии.

Запомни, настоящая Родина ценит и помнит своих героев, независимо, при царе или при Советах. Герой – это тот, кто защищает Отечество, свою мать, отца и детей от тех, кто хочет превратить нас в рабов. Придёт время, и всё станет на свои места. Пойдём лучше попаримся.

Дед поднялся, подхватил тазик, чтобы наполнить его холодной водой, я взял веник.

С дедом я согласился, потому что любил его восторженно и безусловно, предавать его у меня и мысли не было. Появилась мечта: приедет отец, я его с дедом сфотографирую во всех орденах и медалях, которыми они были награждены в Отечественную войну, а надевали их только в День Победы и 23 февраля, потому что не кичились собственным геройством. Но я забыл о своём желании за детскими забавами.

После парной мы немного посидели, остывая, в предбаннике, тщательно оделись и зашли в буфет, где дед заказал пару пива, а мне любимую «Крем-соду», которая до сих пор кажется райским напитком. За столиком в углу сидели двое взрослых мужиков; они пили водку, потому что открытая бутылка «Московской» стояла перед ними, запивали пивом, курили и громко о чём-то спорили.

Буфетчица неоднократно покрикивала на них, требуя тишины, но они не обращали на женщину внимания. Мой дед закончил первую кружку, крякнул от удовольствия, поднялся во весь свой двухметровый рост, расправил плечи и пошёл к бузотёрам, так он обычно называл людей, которые не умели вести себя на людях. Наклонился над ними и что-то сказал, я прислушался, но ничего не услышал. Спокойно и торжественно вернулся, сел и приступил ко второй кружке своего любимого «Жигулёвского». По нему было видно, что он блаженствует. Я тоже продолжил смаковать газировку.

Скандалисты мгновенно угомонились и вскоре вышли из буфета. Минут через пятнадцать мы с дедом закончили традиционный ритуал; я, как всегда, пошёл впереди с веником, замотанным в полотенце и вощёную бумагу. Мороз был слабым, за щёки не хватал, настроение было прекрасным и радостным. На небе уже виднелись звёзды, полная луна ярко горела в центре небосвода, а белый снег вносил волшебную прозрачность в зимнюю февральскую ночь. Неожиданно дед остановил меня за плечо и тихо произнёс:

– Иди за мной, Валёк, и не торопися.

Я глянул вперёд, прежде чем спрятаться за дедову спину. Навстречу двигались две фигуры, очень похожие на те, которые буянили в буфете. Не успели они поравняться с дедом, как упали словно подкошенные и начали неуклюже подниматься на скользком, хорошо утоптанном снежном тротуаре. Дед обернулся ко мне и сказал:

– Быстро вперёд! – а в пространство бросил: – Зря нарываетесь, торопыги! На кулачках на Волге я одним из первых был, когда вас ещё на свете не было.

Мы спокойно продолжили свой путь, я впереди, а дед за мной, но я почему-то шёл с видом победителя и спросил у деда, почему дядьки упали одновременно. Он ответил, что на улице скользко.

– Мы же не падаем, – продолжил я его доставать.

– Мы в подшитых валенках, а они в ботиночках на босу ногу, трудно в них равновесие держать, – ответил он улыбаясь.

Я продолжил следствие и спросил на другой день у бабуси про дедовские кулачные бои.

– Дрался в молодости на кулачках, были такие развлечения, ни одну Масленицу не пропускал. Заводилой был, с ним силикатники всегда бульварных метелили, – ответила бабуля мягко, её глаза неожиданно заблестели. – Я его на Волге и встретила, когда он снежный городок брал, ледышкой по носу звезданула, – голос бабули окреп. – Пришлось кровь останавливать, на всю жизнь.

– Что на всю жизнь? – спросил я, замирая от любопытства.

– Вася сказал, что на всю жизнь остановила, на двух войнах кровотечения не было, – закончила она улыбаясь.

Платок сполз с её головы, лицо зарумянилось. Выражение нежности и умиротворения, похожее на то, когда в церкви она смотрела на иконы и крестилась при этом, появилось на лице.

У меня было впечатление, что она всматривалась куда-то вдаль.

Я не понял, куда она смотрела, мы были в наполненной ароматами блинов кухне.

– Ты никогда про две войны не говорила, расскажи, – произнёс я осторожно.

– Некогда мне лясы точить, пора ужин готовить, – сказала она, поправила платок и повернулась к русской печке настраивать самовар. Мне показалось, что уголком платка она вытерла глаза.

Родители забрали меня к себе, отца в очередной раз направили служить в другой город, на этот раз с предоставлением жилья.

* * *

Прошли годы. Бабушка сообщила, что дед заболел, мама взяла отпуск и уехала ухаживать за ним. Ничего не предвещало беды, казалось, дед будет жить долго: высокий, широкоплечий, с большими руками, сколько я себя помню, он не сидел без дела, даже в выходные дни что-то мастерил по хозяйству. Город Вольск по волжской терминологии находится на горах, трудолюбие у деда было в крови, путь до колонки был долгий. Он ловко вешал на коромысло два ведра, а в левую руку брал ещё одно, и без отдыха нёс эту поклажу до дома, я семенил рядом со своими маленькими вёдрами.

Водопровода у нас не было, а поливать овощи приходилось дватри раза в неделю.

Дед умер, я в это время уже учился в институте. Мама рассказала, как могучий организм увядал на глазах, дед терпел боль, от которой стонал, когда ему казалось, что его никто не слышит. Обезболивание помогало ненадолго.

На очередных каникулах, накануне Дня Советской армии мама дала мне жестяную коробку с надписью «Ландрин». Я осторожно её открыл. В коробке лежали ордена и медали.

– Дед просил передать его ордена и медали и слова, которые говорю тебе: «Пока награды в семье – всё у нас будет хорошо!»

Я взял давно забытую коробочку, руки почему-то дрожали. Первым лежал орден Славы, далее орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и «За Победу над Германией», на дне лежал тот самый крест Святого Георгия, который я раскопал в полумраке чердака в далёком детстве. Но это было не всё, там же лежал небольшой пакетик, внутри оказалась ветхая вырезка из газеты 1915 года. Под заголовком «Вести с фронта» витиевато, с ятями было написано, что разведчик Лукьянов В.И. вернулся с задания с пленённым офицером и тяжелораненым товарищем. На вопрос корреспондента, как ему удалось спасти раненого сослуживца, он с усмешкой ответил: «Мы вдвоём с унтером его несли, несладко офицеру пришлось».

Сведения, которые сообщил пленный офицер, оказались очень важными при разработке наступления на западном участке фронта. За долгие годы заметка затерялась, но суть статьи я запомнил.

Слава богу, все боевые награды уцелели. В настоящее время все награды отца и деда висят на стене у меня в доме, в специально сделанной для этого рамке, чтобы внучка воочию видела славную историю нашей семьи. Первым орденом среди наград в верхнем левом углу находится скромный крест Святого Георгия. Вспомнилось, как возникла эта семейная мемориальная выставка.

* * *

Пришло время поставить авто на профилактику. Диспетчер станции техобслуживания сказала, что позвонит, когда машина будет готова. Вышел из офиса, солнышко светило весенним краснодарским накалом. На остановке вошёл в салон новенького троллейбуса, удивился наличию кондуктора, потому что в пору моей юности обходились компостерами, что позволяло иногда ездить «зайцем». Заплатил за проезд, раньше эта услуга стоила 4 копейки, сейчас 17 рублей, дороговато на фоне моей пенсии. Присел в удобное кресло. Салон быстро заполнялся пассажирами. Приятно было смотреть на утренних женщин, которые выглядели свежими, улыбчивыми и весёлыми. Молодёжь заскакивала группами, рассаживаясь по свободным сиденьям. Появились стоячие пассажиры: кто-то молчал, некоторые щебетали практически непрерывно. Складывалось впечатление, что время остановилось, я в юном возрасте. Вошла пожилая женщина, молодые люди, сидящие рядом, спокойно продолжали разговаривать. Я начал чувствовать себя сконфуженным, ноги мои побаливали после недавнего воспаления суставов, но я заставил себя подняться. Одновременно со мной со своего места поднялся человек значительно старше меня, с орденскими планками на левой стороне груди. Бросился в глаза ряд чёрно-оранжевых полос Кавалера ордена Славы.

«Настоящий солдат», – пролетела в голове фраза, которую говаривал мой самый близкий и дорогой мне друг Давид, участник войны, подполковник в отставке.

– Сидите, сидите, – сказал я ветерану, принимая решение стоять, даже если будет больно.

– Да уж нет, я лучше постою, пусть женщина присядет, а молодые люди отдохнут, они устали от капитализма с человеческим лицом.

– А вы, я вижу, полный Кавалер ордена Славы? – спросил я громко.

Собеседник засмущался, молодые люди подняли глаза, видать, моё восклицание их заинтриговало.

– Если не изменяет память, полных Кавалеров было тысячи три, – сказал я с уважением.

– Две тысячи шестьсот семьдесят два человека, – подтвердил ветеран с гордостью.

– Никогда не видел Кавалера ордена Славы. Герои Союза к нам в школу заглядывали, а вот Кавалера Славы вижу первый раз.

А как вы узнали? – заговорил молодой человек, который вместе с товарищем подскочил с мягкого кресла.

– Об этом говорит ряд чёрно-оранжевых орденских планок в верхнем ряду, – сказал я гордо.

– Они похожи на планки креста Святого Георгия, – сказал юноша задумчиво. – Помнишь, мы спорили с Мишкой, который уверял, что Георгиевский крест имеет планку жёлто-чёрного цвета, а мы доказали, что георгиевская ленточка суть солдатской награды, поэтому и планки имеют тот же цвет, – это он сказал своему спутнику и обернулся к нам. – А вы могли бы прийти в институт и рассказать о вашем жизненном и боевом пути? – спросил студент у ветерана.

– Если пригласите, приду обязательно, – ответил солдат.

– Продиктуйте номер телефона.

Парень достал навороченный аппарат, быстро набрал цифры, которые проговорил ветеран.

– Замётано, обязательно позвоним, как только договоримся в универе. До свидания, извините нас, – хором проговорили друзья и вывалились из троллейбуса напротив завода Калинина, который уже давно снесли, а на его месте возвели очередной торговый центр.

«Видать, студенты Политеха, моя «альма-матер», – подумалось мне. Четыре свободных места быстро оказались занятыми.

Ветеран вышел на следующей остановке, мы с ним тепло попрощались. Мне оставалось ехать две остановки.

«Потерплю, выйду, посижу на лавочке», – подумал я, включая терпение. В голове навязчиво крутилась мысль про орденские планки, которые похожи на планки ордена Святого Георгия. Я начал вспоминать награды моего деда и понял, что совершенно ничего не помню.

«Что такое память? Я забыл семейные реликвии. Молодой человек, на которого я был готов наехать, знает про крест Святого Георгия, но не знает про орден Славы. Как можно не знать орденов Великой Отечественной войны? – думал я, осуждая молодёжь. – У меня дома пылятся обе награды, а я не знаю про них ничего!»

Ордена нашлись на антресолях, слава богу, не пропали, но жестянки «Ландрин» не было. Хватило ума сложить награды в крепкую коробку из-под фотоаппарата «Зенит». Вспомнил, как отбивался от племянника, который предлагал продать награды в девяностых годах, когда материальное положение было нищенским.

– Нет, дружок, мы отвагой своих предков не торгуем, – приблизительно так я отстаивал своё право не продавать доблесть и геройство деда, тёщи, отца и тестя.

Аккуратно разложил все награды на столе и порадовался, что их много и все целёхонькие. Особенно меня интересовали ордена Славы, их было два: один моего отца, другой моего деда, крест Святого Георгия, единственный раритет оказался на месте. Орденские планки Славы и Георгия реально были одинаковыми: три чёрных полоски и две оранжевых.

Победа в любой войне куётся руками солдата. Полководцы с гордостью говорят: «Я солдат!» – понимая под этим званием преданность и готовность умереть за Родину.

– Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами, – так заканчивались сводки Совинформбюро, которые звучали голосом Левитана с самого начала Великой Отечественной войны и наполняли народ уверенностью в победе над врагом.

Я решил выставить семейные награды на обозрение. На тех же антресолях нашёл деревянную рамку, в которой было множество семейных фотографий. Вспомнились времена, когда такие рамки с любительскими снимками висели на стенах в каждой семье.

Мода на такие выставки прошла, появились альбомы, в которые мы редко заглядываем. Сама рамка оказалась очень подходящей, погрузился в процесс разметки и подгонки. Мне хотелось, чтобы награды можно было повесить на всеобщее обозрение. Голова наполнилась воспоминаниями.

* * *

Для меня Великая Отечественная война – это в первую очередь люди, которые с детства воспринимаются героями. Мне посчастливилось с ними общаться, когда они были полны сил, энергии и жизнелюбия. Меня угнетает множество передач по телевидению под называнием «ток-шоу». На них приглашают артистов, жуликов, алиментщиков, женщин лёгкого поведения, но практически не приглашают ветеранов Великой Отечественной войны, которых осталось очень мало. Они могли бы рассказать про патриотизм, храбрость, преданность и мужество. Но, видать, это неформат. Может быть, поэтому молодых людей, которых я встретил в троллейбусе, больше интересует история Первой мировой, а не Великой Отечественной войны.

Помнится, что красочно и подробно рассказывать про свои военные подвиги ветераны не любили. Скромность была естественным чувством, прививаемым в эпоху СССР с детства. Фронтовики не хотели вспоминать войну и описывать личную жизнь, как это делают сейчас даже депутаты, лишь бы не сходить с экрана и страниц скандальных газет.

Вспоминается один из героев, с которым мне посчастливилось встретиться в 1966 году, назову его Давид. Ему было 54 года, высокий, стройный, подтянутый, энергичный, чисто выбритый, надушенный «Шипром». Всегда готовый прийти на помощь вопреки возрасту и ранениям, которые он получил за время войны. Его офицерскую выправку не могли скрыть гражданские костюмы, которые он шил у своего фронтового товарища, большого профессионала портняжного искусства, поэтому Давид выглядел модным и современным. Его невозможно было не заметить, когда он шёл по улицам любимого города, женщины на него оглядывались, его густая, седая шевелюра виднелась издалека.

В свои 18 лет я считал его дедом, а он был отцом моего однокашника. Нас было трое студентов, которые подружились во время поступления в Политехнический институт. Моя жизнь проходила под ненавязчивым присмотром Давида, насколько мог себе позволить этот очень занятый человек, который работал в научно-исследовательском институте заместителем директора.

Зачётные недели наша троица проводила в квартире Давида, это было удобно, потому что его жена, Анна Гавриловна, была на пенсии и умилялась, что трое шалопаев занимались науками, хотя бы раз в полгода. Квартира была просторной, из окон виднелся кинотеатр «Аврора», в который мы с удовольствием забегали при любой возможности.

С Давидом мы продолжали общаться до самой его смерти, которая случилась, когда ему исполнилось 88 лет, но и в преклонном возрасте он заражал меня своей энергией, напором и оптимизмом. Когда Давида не стало, я осознал, как мне повезло, что я повстречался с этим человеком, который вначале показался мне дедом. По мере моего возмужания он стал для меня вторым отцом.

Мой отец был жив, тоже участник войны, но я учился в Краснодаре, а мои родные жили в Новороссийске. Общение с мудрым, мужественным и стойким человеком учило меня порядочности, честности и ответственности за свои поступки. Заключительный десяток лет мы с Давидом стали друзьями; несмотря на разницу в 36 лет, он принимал меня за равного, но когда хотел отбиться от моего бурного напора, шутливо останавливал: «Молчи, мальчишка!»

Я не обижался, потому что это было правдой. Осознание, что между нами зародилась дружба, при жизни Давида мне в голову не приходило. Его отношение к дружбе было иным, чем у меня и моих сверстников. При общении с фронтовиками, которые были с Давидом в тёплых отношениях, я поражался их чувству трепетной дружбы. Оно носило какой-то святой характер, наполненный неведомым мне сакральным смыслом, очень хотелось это понять, но в молодости многое пролетает мимо.

Давид интересовался нашими успехами в институте, иногда подключался, вникая в трудности, но никогда не предлагал послабления в учёбе. Его интеллект поражал глубиной и основательностью, говоря словами современных политиков, у Давида был системный подход к любой проблеме, которая возникала в жизни.

Его сын порой высказывал недовольство, сетуя, что у отца есть возможность позвонить преподавателю и попросить его о снисходительном приёме экзамена, но он знал, что с такими просьбами к предку лучше не соваться; начнёт говорить про голову, которая должна работать. Давид всегда напирал на важность наших дружеских отношений и назидательно говорил: «Берегите то, что между вами зародилось, мужская дружба существует, ей нет цены».

Меня распирало любопытство, я пытался узнать подробнее о его жизни, но он улыбался и говорил: «Молодой человек, я служил в органах, которые занимались безопасностью страны, поэтому ничего не могу рассказывать».

Александр, сын Давида, тоже ничего не знал о боевой жизни отца, но по фразам или коротким откровениям предполагал, что отец служил в разведке, «Смерше» и особом отделе какой-то армии. Про особистов я наслушался от многих участников войны, а вот про «Смерш» услышал впервые. На конкретный вопрос, что такое «Смерш», Давид, подумав, ответил: «Была такая контрразведка в Советской армии с 1943 года, которая называлась «Смерть шпионам», больше не спрашивай, ничего не скажу».

По мере потепления в политике многие тайны сталинского времени становились известными и осуждались как среди народа, так и в средствах массовой информации. Я никогда не слышал осуждения сталинского режима от моего старшего товарища, а когда задавал напрямую вопрос о справедливости, он отвечал приблизительно так: «Многое в беззакониях зависело от конкретных людей, от того, как они исполняли свои обязанности, от ответственности, человечности и глупости. Были очень исполнительные, которые старались загнать в кутузку как можно больше людей, но это срабатывало в обратку, показушники и очковтиратели сами оказывались на голгофе. Если ты хочешь знать моё мнение, нашему народу необходима острастка в виде палки или в виде внешней агрессии. Как только на нас напали фашисты, мы опомнились и стали заниматься делом, а не преследованием вредителей. А вот дружба в её истинном проявлении помогала вытаскивать из-под следствия и с поля боя оклеветанных, раненых и убитых!»

Все эти общие разговоры меня не устраивали, мне хотелось докопаться, почему убелённый сединами человек так радеет за дружбу, видать, у него был секрет. Жизнь продолжалась, я и мои друзья закончили институт, мы стали общаться реже. У меня появилась семья, заботы и работа, которая стояла на одном из первых мест. Сын Давида уехал на Север за материальным благополучием.

Детство моё прошло на Урале, я наелся суровыми зимами и холодным летом, поэтому, когда в процессе распределения представилась возможность остаться в Краснодаре, я ею воспользовался и совершенно об этом не жалею.

Давид ушёл на заслуженную трудовую пенсию, но продолжал работать. Его жена жаловалась, что по субботам он ходит встречаться со своими фронтовыми друзьями. Я давно слышал, была у Давида и его однополчан традиция встречаться на Сенном рынке, но под очень серьёзным прикрытием, рассекретить его мне не удавалось. По легенде, все его друзья по субботам отправлялись на базар закупать продукты на неделю. После 11 часов, когда все покупки были завершены, они встречались на «конспиративной явке» и около часа судачили о последних новостях и делились воспоминаниями о военном времени.

* * *

По счастливому стечению обстоятельств накануне тридцатилетия Победы я оказался на Сенном рынке; по обыкновению, он кипел овощами, продавцами и покупателями, которые затаривались сельхозпродуктами на неделю. Прилавки зеленели молоденьким укропом, петрушкой, кинзой и краснели свежей редиской. В киоск мясокомбината стояла небольшая очередь. Я хотел пристроиться, чтобы купить за 8 копеек пару сытных пирожков с ливером и запить их ряженкой, которая кремовыми стеклянными рядами стояла на прилавках напротив киоска. Из каждого стакана аппетитно выглядывала светло-коричневая пенка топлёного молока.

Неожиданно я услышал своё имя, оглянулся. Возле входа на базар стояли четверо стильно одетых мужчин, один из которых махал мне приветливо рукой. Я обрадовался, это был Давид, подошёл, смущаясь от блестящих орденских планок, которые горели на груди каждого из его собеседников. Давид чинно представил меня как закадычного друга собственного сына. Я уважительно пожал руку каждому из ветеранов и наполнился гордостью, что меня пригласили в такую достойную компанию.

Оценивая обстановку, понял, что все покупки они уже сделали. Авоськи были заполнены свежими овощами, бросилось в глаза, что объёмы покупок были чисто символическими и не претендовали на недельные семейные запасы. Сложилось впечатление, что они озабочены другим делом, нежели продуктовая программа на неделю. По отдельным фразам понял, что в настоящий момент у фронтовиков есть желание выпить за однополчан, но никто не позаботился об этом заранее. У меня в портфеле была бутылка коньяка «Большой приз», которую я приготовил своему тестю в честь приближающегося праздника Победы. Я предложил фронтовикам этот достойный напиток, моё предложение внесло оживление: до Дня Победы оставалась пара недель, встретиться в бытовой обстановке ветеранам уже не светило, а парадные мундиры на официальных торжествах не позволяли вольничать. Мои вновь обретённые знакомые вошли в закуток, который громко назывался кабинетом и находился в начале длинного мясного павильона, что тянулся вдоль всей площади рынка, отгораживая торговую часть от улицы Будённого. Навстречу из-за стола поднялся невысокий человек лет пятидесяти, его черные кудрявые волосы были тронуты сединой. Про военную выправку можно не говорить, бросилась в глаза кошачья грация его движений, словно он был горным охотником или индейцем из романов Майн Рида. Я заметил длинную чёрно-оранжевую полосу в верхнем ряду орденских планок на левой стороне груди. Друзья поздоровались, шумно хлопая друг друга по плечам, словно хотели убедиться: «Есть ещё энергия и воинственный дух в седых солдатах!»

Арсен, так звали нового для меня фронтового товарища, с усмешкой выслушал жалобы друзей на отсутствие горячительной жидкости.

– За кого вы меня принимаете, у Арсена всегда с собой есть что выпить и закусить!

Присели за стол, на котором появились солёные огурцы и помидоры, на тарелках крупными ломтями были нарезаны варёная колбаса и хлеб.

Первым заговорил Григорий, подтянутый, лет шестидесяти мужчина, как потом выяснилось, майор связи в отставке. В процессе разговора я понял, что Григорий остался верным своей военной специальности, работает на телефонной станции и держит товарищей в курсе новостей, которые происходят в родном городе.

– Знаете, что отчебучил Лёва-танкист? Недавно был у него, жена пригласила аварийным звонком.

– Небось опять перебрал любимого напитка? – спросил ктото из присутствующих.

– Ангелина сказала, Лёва исчез. Очередное увлекательное приключение с бутылками и прочими случайностями, а когда вернулся через день, выяснил, что потерял ключи от квартиры. Недолго думая, поднялся на крышу, вы же знаете, он живёт по улице Мира, напротив Романтиков. Квартира на пятом этаже, так он решил с крыши сигануть на балкон. Мне сказал, что бес попутал, вместо того чтобы лечь на живот и осторожно сползти, решил спрыгнуть.

Не рассчитал, пролетел мимо балкона и угодил в клумбу, заросшую самшитом и вьющимися розами. Женщина, которая гуляла с внуком во дворе, когда увидела его в свободном полёте, упала в обморок, ей «неотложку» вызвали.

– А с ним-то что? – хором вскрикнули фронтовики.

– А он отряхнулся, поднялся на крышу и уже на животе сполз на балкон, Ангелина пришла, а он песни поёт.

– Герой Советского Союза – это состояние души, а не случайность, – произнёс Михаил, которого все называли Полковником.

Арсен открыл бутылку обмедаленной «Столичной», налил граммов по пятьдесят и произнёс тост:

– За тех, кто не вернулся из боя!

Все оживились и не торопясь опрокинули каждый свою порцию, я тоже не стал жеманиться и с удовольствием присоединился. Оживлённо стали закусывать, продолжая вспоминать различные случаи из фронтовой жизни. Я замер, не веря, что мне выпало счастье послушать, о чём говорят боевые товарищи без микрофона и публики.

– А вы знаете, что Звезду Героя Лёве вручили только в 65-м году, он не раз рассказывал, что на фронте его награждали орденом Ленина, но штабисты затёрли, – сказал мой старший товарищ.

– Ты же, Додик, за него хлопотал, – продолжил Григорий.

Так я впервые услышал, что фронтовые друзья называли моего старшего товарища Додик.

– Да, был такой фактик во фронтовой жизни. Лёва вляпался в женскую историю, его танковый взвод с опозданием на 30 минут выступил на исходный рубеж, за что на него и наехали очень серьёзно. В том бою его экипаж подбил пару танков противника, взвод боевую задачу выполнил без потерь, но фронтовая дисциплина… Хотели даже в штрафбат отправить, мне удалось убедить, что на танке от него больше проку, чем в пехоте. Его сделали командиром экипажа, но до первого боя, в котором он опять два танка подбил, – рассказал Додик. – Мы с ним написали в Минобороны, чтобы порылись в архивах. Нашли приказ, двадцатилетие Победы он встречал уже Героем Союза, да вы и без меня это знаете.

– Пусть молодёжь послушает про наших товарищей, – сказал Полковник.

– Ты что на водочку налегаешь, за рулём же нельзя, – обратился к Полковнику Додик.

– От разведки и на гражданке покоя нет, – отмахнулся Полковник.

– Разведка – это Арсен, он у нас Кавалер Славы, гляньте, как планки горят, – произнёс Додик.

– Рассказал бы, сколько «языков» притащил с вражеской стороны, – восхищённо проговорил Григорий.

– Я их не считал, Додик бухгалтерию вёл, он задания давал, у него и спрашивайте, – с лёгким акцентом отмахнулся Арсен. Наступила пауза.

– Моя «Волжанка» у Фёдора в гараже, скоро красить будем, так что сегодня я в свободном полёте, – продолжил Полковник, отбиваясь от упрёка про выпитые сто граммов.

Все посмотрели на Фёдора.

– Расскажи, как таранил похитителя, слухи по городу ходят, а мы подробности не слышали, – заговорил связист, обращаясь к Фёдору, как выяснилось, технику-механику Полковника, который был лётчиком-истребителем.

– Не всё же Михаилу таранить, мы тоже не лыком шиты, – ответил Фёдор.

– Я никогда бочину под выстрелы не подставлял, – шутливо отбился Полковник.

– А что мне оставалось делать? Вдоль гаражей летит твоя «Волга», я её как облупленную знаю, а за ней сторож, который кричит благим матом: «Ловите жулика!». Я и подставил свою «Победу» на пути супостата. Выяснилось – этот жульман во всесоюзном розыске.

Все ожидали продолжения рассказа. Но Фёдор взял бутылку и налил ещё по пятьдесят и предложил выпить за боевых товарищей, которые живы-здоровы.

– Что вы до Фёдора прицепились, не мастак он рассказывать.

Додик, помнишь, как на него наехали, когда у меня мотор заглох и мне пришлось к партизанам садиться?

– Тебе повезло, что ты на партизан нарвался, а то бы тебя в живых не было и Федьку засунули бы в штрафбат.

– Его бы точно закатали, если бы не Додик, – заметил связист. – Обвинили в пособничестве врагу, говорю со слов однополчан, потому что сам ничего не помню, – закончил Григорий.

– Я тут ни при чём, – заговорил Додик. – Полковник, когда от партизан вернулся, они ему самолёт подлечили, категорически заявил, что без Фёдора летать не будет, а в штрафбат вместе с ним пойдёт. Не мне вам рассказывать, что штрафбат для лётчика, который десяток «мессеров» завалил, очень тихое место, – закончил Додик.

– Как я могу летать, если не уверен в исправности машины.

Федя и сейчас с механизмами чудеса творит. Ребята, поехали к нам в гараж, когда ещё случай подвернётся, убедитесь, какие у Фёдора золотые руки, – в словах Полковника я уловил просительные нотки.

На посошок разлили остатки, провозгласили: «За Победу!»

Попрощались с Арсеном, который не мог покинуть рабочее место. Так я первый раз увидел живого Кавалера ордена Славы, он был разведчиком. Вышли на улицу Шаумяна, которая бурлила весенним настроением. Додик идти воспротивился, на уговоры фронтовых друзей категорически отрезал:

– Мне приказ идти на запад, вам в другую сторону, – и решительно пересёк проезжую часть в направлении троллейбусной остановки.

Мне не хотелось расставаться с уважаемыми собеседниками, из вежливости я попытался отвалить, на что получил приказ Полковника на участие в этой экскурсии. Как лейтенанту запаса мне оставалось исполнять приказ. Наша группа перешла на другую сторону улицы Шаумяна, миновали толпу людей, которые снимали и сдавали внаём квартиры для иногородних, и не торопясь пошли по аллее. Слева возвышалось здание редакции газеты «Советская Кубань», на углу улицы Красной зашли в продовольственный магазин, в котором купили кой-какие продукты. Справа виднелся забор Первой Городской больницы, его загораживали жёлто-синие троллейбусы, находящиеся на отстое.

Стоило Полковнику поднять руку, первое такси остановилось.

Он спокойно открыл переднюю дверь, а нам приказал:

– Располагайтесь!

Меня удивило, что протеста со стороны таксиста не было, в те времена они были довольно нагловатыми персонами, сами выбирали пассажиров, а не наоборот.

– Куда едем, фронтовики? – неожиданно приветливо прозвучал голос водителя, на левой стороне его пиджака горели орденские планки.

– В кооперативный гараж на Селезнёва, кафе «Три берёзы», ямщик, погоняй лошадей!

– Без проблем! – таксист щёлкнул таксометром, и мы тронулись. Ветерок ворвался в салон сквозь окно, которое открыл Полковник.

«Фронтовик фронтовика чует издалека. Уважают друг друга», – подумал я, с удовольствием располагаясь на заднем сиденье.

Мы быстро оказались перед воротами кооперативных гаражей, человек в пилотке выскочил из сторожки и пытался остановить «Волгу», которая со свистом решила въехать на гаражную территорию. Полковник махнул рукой. Сторож стал смирно и повоенному отдал честь.

– Выправку ты с ним репетировал? – спросил, смеясь, Григорий у Полковника.

– Пришлось голос повысить, мою лайбу чуть не проспали, объяснил народу, кто здесь председатель, – спокойно разъяснил лётчик-истребитель.

Машина остановилась перед металлическими зелёными воротами. Мы вышли. Такси развернулось и уехало. Ворота отворились, Полковник щёлкнул выключателем, я был потрясён увиденным. Открылось чистое, освещённое люминесцентными лампами помещение с ровным полом, выложенным метлахской плиткой, и стенами, облицованными белым кафелем.

– Это операционная? – спросил я автоматически.

– Привыкли машины в хлеву держать, хотя настоящий хозяин скотину в чистоте держит, – шутливо рявкнул Полковник.

– Председателю кооператива не пристало иметь замусоренный гараж, – заметил техник-механик.

У противоположной от ворот стены стоял письменный стол, а вокруг несколько стульев. У левой стены от пола поднимался шкаф.

– Милости прошу, заходите и располагайтесь, – пригласил Полковник.

Всё ещё находясь в некотором удивлении, я прошёл вглубь гаража. В шкафу, который оказался вешалкой, в прозрачном полиэтиленовом пакете с «молнией» висел тёмно синий парадный китель с погонами полковника, весь увешанный наградами.

На левой стороне в верхнем ряду блестели ордена Ленина и Боевого Красного Знамени.

– Полюбуйся на мои военные достижения, говорю об этом всем любопытным, держу этот иконостас в гараже со времён вступления в должность председателя гаражного кооператива, чтобы не объяснять проверяющим, которые часто заглядывают ко мне, с кем они имеют дело. Вопросов задают значительно меньше, когда видят боевые заслуги перед Отечеством, – сказал Полковник улыбаясь.

– Так ты будешь показывать свою «Волжанку»? Если присядем – не до экскурсий будет, – остановил Полковника Фёдор.

Вышли на улицу, соседний гараж оказался сдвоенным. Зажгли свет – это был настоящий гараж автомеханика. Ни кафеля, ни каких-то других излишеств не было и в помине, в состоянии ремонта оказались две машины. Белая «Волга» лётчика-истребителя стояла радиатором к выходу. Никелированная решётка и бампер ещё не были установлены, видать, Фёдор не добился полного совмещения деталей. Техник неожиданно пояснил:

– Сегодня окончательно подгоню, завтра утром вылет, товарищ Полковник!

Я посмотрел на истребителя, он улыбался. Полковник гордился, что судьба не разлучила его с Фёдором, несмотря на послевоенные трудности. В 1950 году каким-то невероятным образом их жизни пересеклись, и они уже не расставались, полностью доверяя и помогая друг другу, не разделяя свои чувства на «до» и «после» войны.

Мы любовались тонкой работой Фёдора. Невозможно было определить, куда был нанесён удар. То, что удар был сильным, подтверждала помятая «Победа» техника-механика. Я знал, металл на этой добротной машине был твёрдым, основательно помятая дверь и багажник говорили, что таран был опасным, он состоялся благодаря верной дружбе боевых товарищей, которая прошла испытание войной.

– Не надоело тебе на «Победе» ползать? – бросил Григорий ехидно. – Попроси Полковника, чтобы подсуетился что-то реактивное тебе достать.

Фёдор хмуро глянул на Григория, тот остановился на полуслове. За Фёдора ответил Михаил:

– Я ему уже боюсь предлагать, он мне как-то отрезал.

«Победа» – это состояние души, он за неё из окружения выходил, самолёты при любой погоде ремонтировал, ждал её 1418 дней и не намерен менять на какую-то жестянку! Вот такой он человек, техник-лейтенант Фёдор Иванов.

Глаза Полковника горели уважением и радостью.

* * *

Я разметил тонкую фанерку, просверлил отверстия под ордена, которые прикручивались на лацканы кителя, натянул белое полотно и прикрепил медали, которыми были награждены мои родственники за время Великой Отечественной войны. Аккуратно на рамку со стеклом наложил фанерку с наградами и закрепил всё вместе тонкими гвоздиками. Водрузил собственное изделие на книжный шкаф и обрадовался, что к семидесятилетию Победы я могу открыто гордиться дедовским орденом Святого Георгия четвёртой степени, его орденами Славы, Красной Звезды и Отечественной войны. Награды деда, отца, тёщи и тестя наполняют меня гордостью, что я родился в семье людей достойных, гордых, храбрых и свободных.

Женщина на персике

Рассказ

Утро выдалось прохладным и ясным. Солнце нехотя всходило из-за горизонта; его ярко-оранжевый сегмент уже показался над полосой тёмных облаков, которые скопились над горизонтом.

Солнечный свет разливался по небосводу розовым куполом, щедро освещая землю. Я вышел на утреннюю тренировку, которую приучил себя делать пять дней в неделю, оставляя два дня на отдых. Ровно час я кидал мяч в баскетбольную корзину, ловил его руками или с удовольствием принимал то левой, то правой ногой, отбивая в футбольные ворота, которые стояли напротив баскетбольного щита. Такая тренировка заряжала меня энергией и наполняла упругостью мышцы, которые должны удерживать моё расхлябанное правое колено. В это утро броски прицельными не получались; мяч упрямо не хотел влетать в узкое горло сетки, ударяясь то в щит, то в обруч. За час я должен был пятьдесят раз попасть мячом в баскетбольную корзину. Зазвенел будильник мобильника, тренировка закончилась на сорок первом успешном броске.

«Вот рыбья холера», – пронеслось в голове выражение Марютки. Настроение после этого воспоминания почему-то улучшилось.

«Сорок первый» – ранняя революционная мелодрама Лавренёва, трагический романтизм которой отпечатался в юном сознании как небольшая повесть и кинофильм со знаменитыми актёрами.

Поэтические опыты молодой революционерки вызвали ироничное воспоминание о том, как она пыталась рифмовать непослушными корявыми строками собственные чувства и политические измышления:

Как казаки наступали,

Царской свиты палачи,

Мы встренули их пулями,

Красноармейцы-молодцы,

Очень много тех казаков,

Нам пришлося отступать.

Евсюков геройским махом

Приказал сволочь прорвать.

Мы их били с пулемета,

Пропадать нам все одно,

Полегла вся наша рота,

Двадцатеро в степь ушло.

Слово «двадцатеро» вызвало у меня двоякую иронию, направленную внутрь себя, потому что в юности мне часто приходилось придумывать слова, которые не существовали в словарях, но, как мне казалось, создавали гармонию и рифму. Иногда я сам, как Незнайка в поэтических опытах на слово «пакля» рифмовал: «рвакля – шмакля»… Мне казалось, романтические чувства, которые переживал в юном возрасте, невозможно описать простыми, всем понятными словами, поэтому ссылался на Маяковского с его неологизмами и старался придумать новые слова с потаённым и одновременно ясным смыслом. Все эти мысли перекрылись воспоминаньями о красоте Изольды Извицкой, которая помогла мне запомнить Марютку, обаятельную, притягательную, поэтессу и снайпера.

«К чему эти воспоминания?» – спросил я себя, уходя со спортивной площадки и переключаясь на бытовую повседневность.

Мною давно замечено: ничего случайного в жизни не происходит, всё имеет какой-то смысл, который иногда просто невозможно понять. Надо было собираться на работу, моя специальность агронома-садовода давала мне возможность подрабатывать, приводя в порядок приусадебные участки зажиточных граждан.

* * *

Как всегда, в 7-30 я миновал странный Т-образный перекрёсток, знак перед которым показывал – главная улица направо, но не прямо, и подъехал к дому из светло-кофейного кирпича. Его двухэтажный фасад был ярко освещён утренним октябрьским солнцем, тёплые лучи отражались в узком высоком окне, которое вытянулось по боковой стене. За стеклом смутно виднелась винтовая лестница, которая поднималась с первого на второй этаж. По идее архитектора, естественный свет через окно освещал ступени и выполнял роль индивидуального архитектурного замысла, который выделял этот дом от других. Крыша была накрыта тёмной медью, которая придавала зданию сходство со средневековым замком. Ворота из листового железа были покрашены масляной краской, кое-где уже облупившейся. Перед домом приютилась чья-то избушка «на курьих ножках», которая никак не хотела исчезать за приемлемую для хозяйки цену. Упрямая ветхая изба при помощи пьющего хозяина всё время поворачивалась задом, когда хозяйка особняка пыталась договориться с владельцем о продаже этого убогого чуда. Бабу-Ягу я в этой избушке не видел, но какаято кикимора или современный леший там наверняка проживали.

Меня это не касалось, но фасад хозяйского дома явно проигрывал, возвышаясь над этим неказистым сооружением.

Я прошёл в сад. Осень уже отпечаталась на некоторых деревьях желтизной и бордовостью. Яблоки и груши поспели и были уже убраны. В глубине продолговатого сада остались только поздние персики, который висели на довольно высоких деревьях. По заданию хозяйки мне необходимо было сорвать созревшие плоды, уложить их в ящики, убрать урожай в подвал и навести порядок под деревьями.

Я установил высокую стремянку под ближайшим персиковым деревом, убедился, что все четыре опоры устойчиво торчат в мягком грунте, и отправился за ведром для плодов. В это время из дома вышла хозяйка, это было неожиданно, раньше девяти утра она в саду не появлялась. Не спеша прошлась по дорожке, временами вскидывая руки и делая физические упражнения, несколько раз вставала на носки, как балерина, что смотрелось очень грациозно и артистично, так казалось на мой непрофессиональный взгляд. Для меня она была таинственной юной женщиной, которая никогда со мной долго не разговаривала, глядела на меня без всякого интереса, её зеленоватые глаза смотрели будто сквозь меня, но без пренебрежения. Мы разговаривали только по её инициативе, называя друг друга по имени-отчеству. Меня это устраивало, её, видать, тоже, потому что я был очередным садовником, который сменил неугодного, она – хозяйка большого дома.

Взяв ведро, я приладил к нему крючок для подвески на ветки и направился к дереву. Боковым зрением отметил, хозяйка продолжает двигаться и радоваться солнечному утру. Спокойно поднялся по лестнице; прохладные, пушистые на ощупь и душистые желто-розовые плоды опустились в ведро. Я залюбовался веткой, усыпанной восковыми плодами с характерным седоватым пушком; складывалось впечатление, будто налёт утреннего тумана остался на крупных плодах, и сквозь их восковую замутнённость сочный персик просматривался так прозрачно, что виднелась косточка. Осторожно, стараясь, чтобы персики не падали на землю, я отрывал плод и опускал в ведро. Магия волшебного осеннего утра разрушалась на глазах, а пластмассовое ведро быстро наполнялось.

Я снял ведро с ветки, не выпуская его из рук, медленно спустился вниз и вздрогнул от неожиданности, рядом со стремянкой стояла Анастасия Матвеевна, подавляя волнение, предложил:

– Угощайтесь!

– Они немытые, – спокойно произнесла хозяйка.

– А вы не беспокойтесь, ядохимикатами мы не пользовались, а свежие, только сорванные плоды сами себя очищают от вредных бактерий специфическими ферментами, так меня учили.

– Тогда я сама сорву, вон тот на самой верхушке.

Она легко вспорхнула на стремянку и оказалась надо мной. Яркий летний сарафан, из-под которого вырастали загорелые крепкие ноги, промелькнул перед моими глазами, как плащ тореадора.

Я мгновенно оценил опасную красоту соблазнительного женского тела и опустил глаза в землю.

– Осторожнее, «девушка на персике», – пробормотал я тихо.

– Насколько я помню, девочка была на шаре?! Впрочем, кажется, была и с персиками. Вы любите живопись?

– Сам не рисую, но кое-что знаю, – ответил я и отошёл на некоторое расстояние, чтобы не соблазняться античным притяжением хозяйки, которая, подчиняясь непонятному капризу, оказалась рядом.

– Сезанн очень порадовался бы такому обилию разноцветных плодов, – сказал я и посмотрел ей в лицо, стараясь не вглядываться в зеленоватые глаза. Но мне это не удалось. В её взгляде появился интерес.

– Так он писал яблоки, – ответила она улыбкой.

– Яблоки были самыми дешёвыми фруктами, – нашёлся я.

Что-то таинственное, совершенно мне непонятное происходило в саду.

– Придержите, пожалуйста, лестницу, – проговорила хозяйка с нажимом. Мне ничего не оставалось делать, как вернуться в исходное место и ухватиться за раздвинутые стойки. Анастасия Матвеевна стала медленно подниматься к заветному персику, её колени оказались на уровне моих глаз. Всё моё существо пронизал аромат проснувшегося женского тела, которое пульсировало возле меня своими жизненными соками. Я понимал щекотливость момента, но любопытство, возбуждение и ответственность за её жизнь пересилили, и когда Анастасия стала подниматься выше, основательно взялся за стремянку, чтобы она случайно не завалилась, и взглянул вверх. Летний сарафан тонким воздушным парашютом нависал над моей головой, из колокола пёстрой ткани на меня опускались загорелые ноги, на уровне моих глаз оказались розовые ноготки маленьких пальчиков, которые завлекательно выглядывали из простых пластмассовых «вьетнамок»; розовые, младенческие пяточки были совсем рядом, мне захотелось их поцеловать. Я перевёл взгляд выше, округлые коленки взволновали меня ещё больше; я не смог остановить своё мужское любопытство, поднял глаза и увидел, как в глубине или вышине сарафана сходятся вместе соблазнительные женские бёдра.

– Ну и как? – услышал я звонкий весёлый голос в вышине.

Я вздрогнул, как человек, которого застали за чем-то совершенно интимным. Медленно перевёл взгляд выше и увидел над собой склонённое улыбающееся лицо. Соблазнительница улыбалась, как могут улыбаться женщины, осознавая свою обольстительную привлекательность.

– Если вы о живописи, то очень похоже на картину Жана Фрагонара «Счастливые случайности на качелях», а если о моём впечатлении… Восхитительно! – ответил я честно, понимая, что отпираться бесполезно.

– Очень приятно, что вы знаете живопись, – она говорила свободно, совершенно не стесняясь, что я находился внизу и был вынужден говорить, сконфуженно и скованно глядя вверх, стараясь отвести глаза. Анастасия Матвеевна сорвала персик и вкусно прокусила его. Она не ожидала такого большого количества сока, поперхнулась, но не закашлялась. Капля упала мне на руку; я, подчиняясь эмоциональному порыву, слизал её. Анастасия начала медленно сходить по лестнице, я опустил глаза, хотя делать мне этого не хотелось.

– Вкусные персики в этом году! – произнесла она с наслаждением, иронично вглядываясь в меня. Её губы были влажными от плодового сока, на верхней губе прилип маленький лоскуток персиковой кожицы, всем мужским естеством мне захотелось этого лоскутка. Глаза хозяйки светились радостью, бесовские искры вспыхивали внутри тёмных зрачков. Лестница под её стройными смуглыми ногами кончалась; я отстранился, стремянка неожиданно качнулась. Я подхватил Анастасию в объятия и почувствовал сладко-горьковатый вкус персика её губ.

– Ну, это совсем ни к чему, – сказала она серьёзно. Я поставил Анастасию на землю, она одёрнула сарафан левой рукой и пошла в сторону парадного входа, откусывая в очередной раз сочную мякоть персика, который она держала в правой руке. Взошедшее солнце просвечивало ткань лёгкого сарафана, безупречная фигура чётко вырисовывалась под прозрачной туникой, каждый шаг её был грациозен и не позволял мне оторваться от созерцания соблазнительного женского тела. Античная гармония продолжала струиться от стройного, упругого, бесконечно желанного существа. Персиковый туман зашумел у меня в голове. А может быть, мне это только казалось? Руки дрожали, на губах бродила пьяная влага неожиданного поцелуя. Острая боль желания, вожделения и надежды пронеслась по жилам.

«Восхитительная, прелестная и обольстительная!» – пролетело в голове.

Анастасия Матвеевна оглянулась.

– Я окончила балетное училище, – крикнула она с шаловливыми нотками в голосе, дверь за ней закрылась.

«Она похожа на Извицкую», – подумал я.

Солнце светило, но октябрь – это не летний месяц, руки слегка озябли от холодных фруктов, которые легко отрывались от веток и заполняли фруктовые ящики, приготовленные заранее. На душе было радостно, захотелось поздравить Анастасию Матвеевну с днём автомобилиста, который можно праздновать каждую пятницу, что я и сделал, когда вишнёвого цвета «Мерседес» с кожаными сиденьями такого же цвета медленно проследовал через ворота, которые я кинулся открывать, хотя это не входило в мои обязанности.

Анастасия Матвеевна даже не взглянула на меня сквозь открытое окно роскошного автомобиля. Машина бесшумно выехала на дорогу и понеслась по делам, унося хозяйку и тайну осеннего утра.

Мой взгляд успел разглядеть номер А 041 ГУ.

В голове вдруг пронеслось: «Агу, младенец, ты у неё сорок первый, рыбья холера!»

На душе стало грустно.

Лермонтов, Бэла и ротвейлер

(рассказ)

Моя любовь к Лермонтову зародилась в ранней юности, после просмотра фильма Ираклия Андроникова «Загадка Н.Ф.И.». Меня поразило, как стихотворения наполняются таинственным и реальным смыслом, когда узнаёшь, кому они посвящены. Прочитал все стихи о неразделённой любви поэта, и Михаил Юрьевич опустился с небес, где, по моему мнению, обитали поэты, обладающие божественным талантом.

В середине семидесятых годов прошлого века я работал в проектной организации. Мы занимались ремонтом оросительных систем, которые в связи с производством кубанского риса необходимо было поддерживать в работоспособном состоянии. Должность заместителя директора по хозяйственной части меня вполне устраивала, в обязанности входило снабжение предприятия оборудованием, материалами и приборами.

Разработки велись на ватмане, копировались на кальку, с неё размножались и переплетались в тома официального проекта, поэтому множительная техника была необходима. Приобрести такое оборудование было сложно, потому что каждый множительный аппарат и печатающая машинка регистрировались в отделах Министерства внутренних дел. Это сейчас можно зайти в магазин, купить ксерокс и печатать всё, что хочет моя собственная «свобода слова». Я получил задание приобрести копировальную технику, работающую на аммиаке, и приступил к исполнению.

Выяснилось, такое оборудование выпускается в городе Лермонтов в районе Пятигорска. Сама судьба предложила мне совместить приятное с полезным. Шёл 1974-й год, приближалось 160-летие великого поэта. Я решил за государственный счёт удовлетворить своё любопытство и побывать в местах, где Михаил Юрьевич отбывал ссылку.

После необходимых действий у меня на руках оказалось разрешение районного отдела милиции на приобретение трёх светокопировальных аппаратов. Я отправился в путь на самом распространённом в те времена внедорожнике «Кубанец». Управление снабдило меня просительно-рекомендательным письмом, а самоуверенности у меня хватало. Самое трудное в этом мероприятии было то, что наша потребность в копировальных аппаратах не была включена в план завода. Если идти правильным путём, «размножаться» мы бы начали не раньше чем через год. Мне хотелось решить эту проблему за неделю.

Завод представлял собой современное здание из стекла и бетона. Высокий уровень секретности начинался с проходной и шататься по цехам не позволял. Я проник в отдел снабжения, которым управляла женщина лет пятидесяти.

– Мы всё отпускаем только по утверждённым фондам или по распоряжению начальства!

Такая формулировка меня не устраивала. Бухгалтерия встретила меня без энтузиазма.

– План мы выполняем, сверхплановый выпуск в распоряжении директора и главного инженера, – разъяснил мне вежливо седой главный бухгалтер.

Я шёл по служебному коридору удрученный и подавленный, когда на двери прочитал табличку: «Секретарь ВЛКСМ». Вспомнил, что сам являюсь секретарём комсомольской организации.

Недолго думая, вошёл в роль комсомольского вожака, который приехал обменяться опытом.

Открыл дверь и замер. Передо мной за большим столом сидела молодая девушка лет 23, с короткой стрижкой густых тёмных волос, в блузке кремового цвета и юбилейным значком ВЛКСМ в честь столетия Владимира Ленина.

– Здравствуйте, – проговорил я, смущённый торжественностью кабинета, но продолжил движение. Девушка поднялась со своего места, тоненькие пальчики опирались на крышку стола, тёмно-бордовая юбка плотно облегала бёдра.

«Сто восемьдесят сантиметров, не меньше», – подумал я. Пропорциональное сложение подчёркивало стройность и античную женственность, глаза тёмные, не вглядываясь в меня, пленили открытостью и приветливостью.

– Здравствуйте, – сказала она, отчетливо выговаривая каждую букву. Я с удовольствием пожал протянутую мне руку.

– Бэла Триандофилова, секретарь комсомола Лермонтовского завода приборов.

Я не ожидал такой совершенной красоты и смотрел с восхищением, наслаждаясь произведением природы.

«Высокая, тоненькая, глаза чёрные, как у горной серны, так и заглядывали к вам в душу», – вспомнилось выражение из рассказа Лермонтова «Бэла».

Пауза затянулась, Бэла выдернула ладонь из моей руки, я вернулся реальность.

– Валентин Никольский, секретарь комсомола Управления мелиорации Краснодарского края. – «Мы тоже не лыком шиты», – подумал я.

Тонкие брови стали круче от удивления, в глазах собеседницы появилось любопытство, но голос оставался спокойным.

– Чем обязаны такому высокому гостю? – в голосе слышалась тонкая ирония.

Поняв, что пора упростить ситуацию, я сказал, что приехал за множительной техникой. И почувствовал, что попал в тупик.

– А от меня что хотите?

– Познакомиться и рассказать, зачем нам понадобилось ваше оборудование.

– Третий год работаю секретарём, но никто ещё с такой просьбой не обращался.

– Просьбы ещё не было, – отпарировал я, – но я могу её сформулировать.

Бэла вопросительно смотрела на меня. Под её взглядом я невольно расправил плечи и объяснил, что предлагаю конкретное, молодёжное дело, да ещё на взаимовыгодной основе. Я почувствовал прилив вдохновения, не хотелось выглядеть вахлаком перед красивой девушкой.

– Присаживайтесь, пожалуйста, я вас слушаю, – сказала хозяйка кабинета.

– Вы живёте в городе Лермонтов, а в этом году исполняется 160 лет со дня рождения поэта. Что если организовать знакомство комсомольцев Тамани и вашего города?

– Наш город никакого отношения к творчеству Михаила Юрьевича не имеет, – спокойно ответила Бэла.

– В этом и замануха, комсомольцы Лермонтова приглашаются в Тамань, мы совершим поход, заплыв, автопробег… Все будут вспоминать об этом с благодарностью, – я остановился.

– Ты всегда такой напористый или…

– Моя цель получить оборудование. Голова устала от Ленинских зачётов, соцсоревнований и переходящих вымпелов, которые мы переносим с одного стола на другой, – выпалил я, не без удовольствия отметив про себя, что Бэла перешла на «ты».

– Я не согласна, мы выпускаем сложную продукцию, бурлит общественная работа, никакого очковтирательства.

«Она не только красива, но и умница», – подумал я с восхищением. Бэла спокойно смотрела в мою переносицу.

– Приглашаешь в гости в обмен на множительный аппарат? – ехидно спросила она. – А какие у тебя полномочия?

Узнав, что я привез бланки райкома комсомола с печатями, удивилась.

– Тебе так доверяют?

– Наша управленческая комса на первом месте в районе! (Это была правда).

– Знаю я эти социалистические соревнования! – подковырнула Бэла.

– Зато в работе помогает, – отпарировал я.

Не знаю, что её окончательно убедило, но она смягчилась, велела мне написать письмо от имени райкома комсомола и милостиво обещала отпечатать его на машинке. Я с удовольствием набросал стандартный набор обоснований предлагаемого мероприятия:

«Комсомольская организация Советского района города Краснодара просит оказать содействие в организации мероприятий в честь 160-летия рождения великого русского поэта М.Ю. Лермонтова… и т. д.

С уважением, секретарь Советского «РК ВЛКСМ».

Я не поскупился на размашистую, уверенную подпись. Бэла внимательно прочитала письмо, подняла трубку внутреннего телефона, набрала номер.

– Николай Петрович, у меня гость из Краснодара с интересным предложением, вы можете нас принять? – Бэла посмотрела на меня, улыбнулась и положила трубку.

– Пошли к главному инженеру, только веди себя прилично, – бросила она насмешливо.

Мы поднялись на третий этаж. Вошли в дубовую дверь с надписью «Приёмная». Солидно упакованная секретарь бальзаковского возраста сказала твёрдым голосом:

– Бэла Аркадьевна, Николай Петрович вас ожидает, – и окинула меня сверлящим взглядом.

Мы вошли в дверь с табличкой «Главный инженер». Человек семь, ожидающие приёма, проводили нас недовольными взглядами.

В светлом кабинете с кондиционером «Баку» в окне за полированным столом с множеством телефонов сидел человек лет сорока. На меня он взглянул мельком, радушно предложил присесть, улыбаясь только Бэле, произнёс:

– Бэла Аркадьевна, я вас внимательно слушаю.

«Втюрился в неё этот Петрович, осторожнее на поворотах», – предположил я.

Бэла спокойно изложила суть комсомольского предложения, мастерски сформулировала последовательность совместных действий и положила на стол письмо. Про аппараты не было сказано ни слова.

– Этот зрелый комсомолец, – главный инженер взглянул на меня с иронией, – приехал за 400 км для того, чтобы пригласить наших комсомольцев в Тамань? Она нам не особо нужна, своих мемориалов хоть отбавляй.

Я осторожно заметил, что комсомольско-молодёжное мероприятие – идея Бэлы, а моя цель получить светокопировальные аппараты. Главный инженер был настроен скептически и недоверчиво спросил, всех ли я обошел, прежде чем обратиться в комсомол. Узнав, что я прошел все инстанции, замолчал и обернулся к Бэле.

– А сколько он аппаратов просит за своё гостеприимство? – лицо главного засветилось ехидством.

– На три замахнулся, – вздохнула Бэла.

– Думаю, одного достаточно, – он посмотрел на меня покровительственно.

– У меня есть выбор? – среагировал я опрометчиво.

– Выбор всегда есть, во всяком случае у меня, молодой человек.

Но тут вовремя вмешалась Бэла и попросила написать на запросе резолюцию, заметив с улыбкой, что со мной никто второй раз разговаривать не станет. Взгляд главного не предвещал ничего хорошего, он взял со стола ручку и написал в верхнем правом углу: «Снабжению! Отпустить один аппарат!» – и расписался.

Письмо он протянул Бэле. На этот раз я молчал, хотя очень хотелось отблагодарить.

– Главный к тебе неровно дышит, – сказал я, когда мы вышли.

– Это к делу не относится, – оборвала меня Бэла.

– За мной коробка конфет и кофе, если не возражаешь.

Неожиданно Бэла спросила, есть ли у меня машина, и я не без гордости сообщил, что к её услугам микроавтобус «Кубанец».

– Самоуверенный… на самовывоз надеялся?

– А зачем два раза в одно место ездить? Покажи мемориалы, про которые главный говорил, – в моём голосе проскользнула мольба.

Выяснилось, Бэла освободится в четыре. Мы с водителем пообедали в кафе, манты оказались с мясом, что меня приятно удивило. В 16–00 автобус стоял в ожидании экскурсии. Минут через 15 вышла Бэла в сопровождении высокого смуглого комсомольца со значком Ленина на груди. Я поспешил навстречу.

– Знакомься, мой заместитель Мелкумов Фарид.

Назвав себя, я пожал протянутую руку. Визави довольно плотно сжал мою ладонь, я не стал сопротивляться, и он отпустил. Я помог Бэле подняться в салон. «Кубанец» – машина шумная, поэтому попытки Фарида говорить во время движения обессилили его, и он стал показывать дорогу водителю, не отвлекаясь на наши разговоры с Бэлой.

– А вот и Машук, – произнесла Бэла.

Как в жизни иногда всё просто, если не погружаться в фантастические размышления, которые меня будоражили, когда читал «Героя нашего времени». Гора Машук оказалась похожей на все горы вокруг Пятигорска, всего их оказалось пять. Стало понятным, почему город получил такое имя. Мы пошли по терренкуру.

Бэла предложила обойти Машук пешком, я согласился, хотелось погрузиться в природу, о которой писал великий поэт. Он здесь жил, здесь витает его духовная сущность, его образ отпечатался на деревьях и камнях. Говорить не хотелось, мы шли, перекидываясь редкими фразами.

Обелиск, окружённый цветочными клумбами, я увидел издалека. Роща на склонах Машука была ухоженной и прозрачной от солнца, которое щедро освещало окрестности. Памятник был из белого камня с тёмным барельефом поэта на уровне человеческого роста. Усталые безразличные грифоны устроились по углам квадрата, обозначенного цепью, которая висела на столбиках, чтобы любопытные экскурсанты не вытоптали клумбу с цветами.

Подошли, постояли в молчании.

«Погиб поэт, невольник чести», – пролетело в голове.

– В 23 года он предчувствовал свой конец, – произнёс я задумчиво.

– Он просто не мог выжить в той обстановке, – отреагировал Фарид.

– Мне кажется, он был забиякой, бузотёром и честолюбивым малым, ему всегда надо быть первым, – сказал я с иронией.

– Но биография описывает… – начал Фарид.

– Не будем про биографии, их пишут люди в зависимости от потребностей властей, – резанул я.

Мы помолчали, я осознавал: в этом месте много лет назад произошла трагедия. Двое мужчин на пистолетах выясняли отношения и отстаивали собственное достоинство. Ничего нельзя было изменить тогда и тем более сейчас. Минут через пять пошли обратно. Бэла шла немного впереди. Неподалёку расположились неказистые строения, скорее всего, здесь жил обслуживающий персонал, ухаживая за клумбами, подкрашивая и поддерживая место дуэли в надлежащем порядке.

Неожиданно из близлежащих кустов самшита выскочила большая собака чёрной масти с коричневыми подпалинами и бросилась к нам, стремительно набирая скорость. Я никогда не видел такую породу, много лет спустя, когда мода на собак достигла бешеной популярности, вспомнил свою первую встречу с ротвейлером. Никто из спутников особой тревоги не показал, но у меня почему-то всё внутри напряглось. Собака приближалась. Когда до неё оставалось метров двадцать, Бэла остановилась и посмотрела на меня. Я увидел бледное, искажённое ужасом лицо.

«Собаки чувствуют, когда их боятся», – пролетело в голове.

Вдруг безотчетно, подчиняясь какому-то странному воинственному инстинкту, я шагнул вперёд и закрыл путь здоровенному кобелю, который сделал ещё несколько прыжков, оскалив ужасные клыки. Я замер в оцепенении. Выпученные глаза собаки упёрлись в меня словно смертельный взор пистолетного дула, из которого должна была вылететь пуля. Страх и мужество, вступившие в единоборство, отчаянно завибрировали во всём моём существе. На всю жизнь запомнилось мне это невыразимо жуткое состояние на грани жизни и смерти. Впоследствии я не раз думал, что Лермонтов, вероятно, испытывал то же самое, ожидая роковой выстрел Мартынова.

– Стоять! – выкрикнул я уверенно и понял, не сойду с этого места, если набегут ещё десяток этих тварей. Собака остановилась, её большие красные глаза смотрели на меня, устрашая своей неприязнью и ненавистью. Она зарычала, но я не дрогнул, что-то первобытное бурлило, распирало и наполняло меня, руки чесались, хотелось схватить животное за горло и душить, душить, чтобы не видеть и не переживать неопределённость, которая навалилась на меня, наполняя одновременно страхом и отвагой.

Время остановилось, руки Бэлы легли мне на плечи, она уткнулась в мою спину, с левой стороны кто-то убегал, быстро удаляясь.

«Это Фарид», – отметил я равнодушно. Рычание продолжалось, я стоял неподвижно, из последних сил заставляя себя не двигаться.

– Карай, нельзя! Фу! – неожиданно прозвучал уверенный мужской голос.

Собака закрыла громадный рот, яростный оскал исчез, она словно заскучала, но продолжала смотреть на меня уже с любопытством, а по моей спине стекало что-то холодное. Я повернулся к Бэле, бледность ещё не сошла с её лица, но она, пытаясь улыбнуться, сбивчиво проговорила:

– Спасибо… Меня в детстве напугали здоровенные кавказские овчарки. Пастухи меня спасли, но я до сих пор боюсь бродячих собак…

Из-за кустов вышел человек экзотической внешности, в суконной черкеске с газырями и мягких сапогах.

– Извините, недоглядел, – сказал он вежливо. – Карай умный пёс, никогда со двора не выходил, не знаю, что с ним случилось.

Злость вдруг вскипела и заполнила мою душу, вытеснив волнение, пережитое перед лицом смертельной опасности. Вот как!

«Извините – недоглядел»? И всё? Инстинктивно я сжал кулаки, сделав движение к невозмутимому черкесу, но Бэла почувствовала напряжение, которое набухало во мне, взяла меня под руку и повела к машине. Я не упирался, почувствовал слабость во всём теле, такое со мной случалось, когда отношения накалялись и выходили за рамки традиционно вежливых.

«Всё проходит», – говорил Соломон.

Мы подошли к машине. Я спросил у водителя, не приходил ли Фарид.

– Пробегал минут пятнадцать назад, весь взъерошенный, сказал, что ему срочно надо куда-то…

Разговаривать не хотелось, сели в машину и, когда подъехали к проходной, я предложил Бэле отвезти её домой. Она отказалась.

На другой день документы были готовы. Седой бухгалтер приветливо встретил меня и, улыбнувшись, сказал, что выставит счёт на инкассо, а задолженность можно погасить потом.

– А аппарат когда получу?

– Сейчас. Вот ваши накладные и пропуск на три аппарата.

Его слова меня удивили. Я едва не сказал, что мне обещали только один, но благоразумно промолчал.

– Езжайте на склад, ворота справа от проходной, по центральной аллее, пока не упрётесь в склад готовой продукции. Всегда рады вас видеть.

– Спасибо, до свиданья, – произнёс я, немного озадаченный приветливостью персонала, который вчера разговаривал со мной свысока.

«Чудеса – три аппарата!» – подумал я. Радостный, выскочил на улицу, водитель понял, что всё отлично, и завёл машину.

– Сегодня будем дома? – спросил он с надеждой.

– Ты раньше не спешил, – сказал я с иронией.

– Меня жена ждёт.

– Жена? Меня тоже ждёт, – вспомнил я. Водитель смотрел на меня с укоризной. За пять лет работы мы попадали в разные переделки, но никогда он не смотрел на меня так.

«Меня ждут жена и Алина, которой 4 года, но за два дня я о них не вспоминал», – подумалось мне. Из проходной вышла Бэла и, подойдя к нам, спросила, всё ли в порядке.

– Просто восхитительно! Спасибо тебе за три агрегата, – сказал я улыбаясь.

– Ничего не надо. Я уезжаю в Ставрополь на совещание. Мы увидимся в Тамани?

– Естественно! Весь район оповещу, чтобы поддержали нашу дружбу, – ответил я, но комсомольского задора не почувствовал, в душе были сумерки.

– Я спешу…

– До свидания! – сказал я печально.

Бэла кивнула, повернулась и медленно пошла к автомобилю, за рулём которого сидел Фарид. Мне не хотелось его видеть. Я поднялся в машину, достал из пачки документов пропуск.

– Поехали!

Через шесть часов мы въезжали в Краснодар, но я не чувствовал себя победителем даже на другой день, когда начальник поздравлял меня с успешно выполненным заданием и грозился выписать премию по итогам квартала.

Михаил Полищук

Полищук Михаил Иванович – заместитель председателя Балтийского отделения Союза писателей России Виталия Шевцова по международным контактам.

Родился в Москве 16 мая 1948 года. Учился в Ленинграде. Инженер-океанолог. Много, до 1998 года, ходил в море. Основной район работ – Антарктика. В 1987 году защитил диссертацию – кандидат географических наук.

С 1972 года по настоящее время проживаю в Калининграде. В системе Атлантического научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии проработал с августа 1972 до апреля 2014 года.

Член Союза писателей России с 2006 года.

Член Международной Гильдии писателей (МГП) с 2011 года. Региональный представитель МГП с 2013 года.

Про то, как один попробовал…

Было плохо. Так ужасно безысходно плохо ей никогда не было.

Она проснулась, нет – не проснулась, а скорее очнулась на полу в тёмном коридоре. Боль была во всём теле – саднило, горело, колотило и не только снаружи, но и изнутри. Не было сил подняться на ноги. Осторожно, чтобы не громыхнуть, поползла вперёд, повернула направо и упёрлась головой в дверь спальни. Там, за дверью, на широкой супружеской кровати был Он. Спал себе спокойно, спал не один – с женщиной… Несмотря ни на что, Она знала, что помочь ей может только Он. Из последних сил Она обползла кровать, осторожно дотронулась до свешенной руки. Она так любила эту тяжёлую, властную мужскую руку… После того, что случилось два месяца назад, Она искренне полагала, что теперь её место на 288 кровати, что она, а не эта женщина должна спать с ним, это к ней он должен прижиматься во сне и шептать нежные слова. Она имеет на это право. Она отдала ему всё. Но ничего такого не произошло. Он продолжал спать со своей женой и, кажется, по-прежнему любил только эту женщину. Ну и что из того, что в семье трое детей? Она могла нарожать ему больше. Правда, по вечерам, возвращаясь с работы, Он притаскивал для неё (только для неё) разные вкусности, красивые безделушки, подарил тонкую блестящую цепочку, стал больше времени проводить с ней – обнимал, целовал, но каждую ночь уходил спать к жене…

Мужчина проснулся, щёлкнул выключателем ночника и, наклонившись, зашептал:

– Да ты что, Лора? Четыре часа. Обалдела совсем? Ты чего?

– Ф-ф-ф… м-м-м… ы-ы-ы… м-м-м… и-и-и… (далее ультразвук), – неожиданно для себя ответила она через плотно сжатые зубы.

– Да что с тобой?

Если бы сейчас она могла заговорить, то, конечно, сказала бы.

Она бы ему всё сказала:

– А то ты не знаешь, что со мной? Ты не помнишь, как это было?

И, наверное, заплакала, если бы смогла…

Пополнение семьи

А начиналось всё с рождения. Жизнь всегда начинается одинаково – с рождения. Хотя в этот раз для семьи всё началось с визита в общество служебного собаководства, куда «по блату» их направил папин сослуживец, собаковод дядя Женя, как его звали дети.

Женя был увлечён очень крупными собаками – догами, поэтому друзья окрестили его «большим собачником», хотя он был худощав и невелик ростом. Доги – это здорово: благородные величавые красавцы, хороши, но представить себе дога, живущего в малогабаритной «двушке», густо населённой в основном мужиками (в семье росли три сына), было сложновато. Именно квартирный вопрос не позволил семье раньше завести собаку. Да ещё дети маленькие, ну какая там собака… Вот и получилось, что Денис (старший) проскочил возраст, когда собака была ему нужна больше всего на свете – уже женихался. Средний, Виктор (Витенька), вообще не был сентиментален, единственная признаваемая им порода – это «милицейский пёс Мухтар» – такого мама никогда не разрешит держать в доме. А вот младшенький, Ромка, как раз созрел – без собаки жить не мог, какая это жизнь без собаки в восемь лет.

Танюшкины аргументы типа «дети маленькие» уже не проходили.

– Большой я, – справедливо негодовал Ромка, – и не Ромка, а Роман Михайлович!

– Хорошо, Роман Михайлович, все заботы, связанные с собакой, включая раннеутренние прогулки, будут твоей постоянной обязанностью, – смирилась наконец мама.

– Это само собой, но собака будет моя?

– Твоя.

Возникли проблемы с выбором породы. Мама соглашалась только на маленькую собачку, ну там пуделёк карликовый, такса или уж в крайнем случае спаниель. Ромка хотел только большую: афганскую борзую, чау-чау или черныша. Торговались. Советовались. Компромиссный вариант предложил дядя Женя:

– Эрдельтерьер. Средненькая по размеру собачка, очень живая и очень умная, – характеризовал породу Женя.

Залистали книжку про собак. Сначала всем идея понравилась, даже Витеньке, который в книге увидел главное: эрдели, как и его любимые овчарки, служат на границе – это почти милицейская собака. Но когда дошли до размера средненькой собачки, запротестовала Танюшка:

– Ничего себе 70–75 сантиметров в холке – это же шкаф. Или я, или…

– Это кобели такие большие, а девочки сантиметров на десять меньше, – начал борьбу Витенька.

Ромка, забыв, что он Роман Михайлович, заныл. Глаза полные слёз и печали…

– Нет. Или я или… – стояла на своём мама.

Решающий аргумент неожиданно выдал, казалось бы, безучастный к происходящему первенец:

– Родители, вы уже лишили счастливого детства старшего сына, отняли радость общения с собакой. Помните Фимку? Не разрешили. Тогда вместо Фимы у нас появился Рома. Что, опять нам братика покупать будете?

Новые возражения застряли у Танюшки в горле. Фимка – это была одна из собак дворянских кровей, подобранная маленьким Дениской, но так и не ставшая его собакой.

– Па-а-апа? – ища защиты, жалобно протянула Танюшка.

Михаил Денисович молчал, смотрел на рисунок красивой крепкогрудой собаки: вислые лопушки ушек, человеческие глаза, выглядывающие из-под мохнатых бровок, челюсть «чемоданчиком».

Приятная, симпатичная собачка.

– Ну что, папа? Собаке быть!

– А-а-а… и-и-и…

Дети, положив руки на плечи друг другу (это, по определению младшего, «лестница дураков» называется почему-то), исполнили танец радости.

– Не топать! Прекратите сейчас же – дядя Саша прибежит, – призвала к порядку распоясавшуюся публику Танюшка.

Угроза сработала. Сосед снизу – мукомол на пенсии по кличке «Сашка-злой» – был смертельным врагом шумной троицы. Оно и понятно.

– Но только девочку, она и поменьше, и поумней, – уточнила мама.

«Что она имела в виду?»

Но никто не обиделся.

Сказано – сделано! Но пришлось ждать ещё почти два месяца, пока наконец не пришла из клуба «смотровая», в которой семье разрешалось приобрести щенка (девочку) по кличке Флёр д’Оранж Прайз. Дружно поудивлялись:

– Ничего себе имечко!

Дело было тёплым сентябрьским днём в воскресенье. За Лоркой (так безапелляционно переиначил имя нового члена семьи Ромка) отправились втроём – старшие дети сразу определили своё отношение к щенку:

– Наше дело – сторона.

Танюшка привязала на ручку корзинки, в которой предполагалось нести «сокровище», кокетливый розовый бантик – и вперёд!

«Заводчик», как официально именуют хозяина собаки, произведшей на свет потомство (в нашем случае – «заводчица»), проживал всего в нескольких кварталах от дома покупателей – почти по соседству. Притащились за час до назначенного времени.

Сначала толклись на улице, потом муж «заводчицы», но не «заводчик», пустил их в квартиру, в которой стоял специфический, не очень сильно противный запашок. Муж «заводчицы» ушёл и больше не появлялся до самого прихода «заводчицы» – видно, здорово его достало всё это дело. Мохнатое семейство занимало большую комнату. Мать-одиночка, а у собак по-другому и не бывает, по кличке Айвелин Се-Прайз (Лина), уже месяц наслаждалась прелестями первого материнства. Собака была светлая и заросшая какая-то, не очень-то похожая на эрделя с картинки. Она недавно покормила свою ораву, и издали по-человечески кивнув посетителям, со стоном и грохотом обрушилась на пол. В углу, в просторной выгородке, располагались щенки. Это были почти чёрные розовопузые молокососы, которые причудливой горкой переплелись в дальнем углу своего загона.

– Роман Михайлович! Будь мужчиной! Не лезь к щенкам, – призывали к порядку взрослые.

Но и сами, с опаской поглядывая в сторону Лины, присели на корточки поближе к выгородке. Быстро принюхались – вроде и пахнет нормально. Щенки спали, пошевеливаясь и издавая какието свои щенячьи звуки.

– Лора, – тихо позвал Ромка.

– Лора, Лора, Лора… – продолжал заклинать будущий хозяин, заметив повышенную активность в щенячьей куче.

Из горы тел вылезло некое существо и, запинаясь на все четыре лапки, повиливая обрезком хвоста размером с детский мизинец, прямёхонько направилось к Ромке. Существо облизало сначала ладони, потом принялось за лицо мальчишки. Так не знакомятся. Так могут встречаться только после долгой разлуки с самыми близкими. Из остальной кучи больше никто не проявил активности.

Ромка осветился весь, глаза набухли. Это был момент истины…

– Слушай, а вдруг это не наш щен? – тихо спросил жену Михаил Денисович. – Тогда ужас – крах личной жизни…

При ближайшем изучении щенка на крохотных ушках были обнаружены подозрительные белые отметины: на каждом ушке по два пятнышка.

– Маркировка, – сообразил Михаил Денисович и цыкнул на Ромку: – Смотри не ковыряй, а то не разберёмся потом.

– Как это не разберёмся? Вот она, наша Лора. Это она – и я её никому не отдам, – твёрдо заявил «хозяин».

У остальных щенков на ушках тоже были пометки. А как ещё отличить этих архаровцев друг от друга?

Назревала трагедия…

– Здравствуйте, вы за собакой? – «заводчица» появилась неожиданно. – За кем?

– Нам Лору, – хором выдало трио.

– Флёр д’Оранж Прайз, – поправилась Танюшка, протягивая официальное направление.

– Так, девочек у нас всего две. Паша, – обратилась она к мужу, – где там наш «определитель»?

Ромка держал своё сокровище на руках, и парочка не собиралась разъединяться.

– Мальчик, давай посмотрим, кто это тут у тебя, – попросила его заводчица.

– Не дам. Это Лора. Я знаю.

– Ну, надо посмотреть, может быть, это вообще кобелёк? Сколько там у твоего щенка пятнышек на ушках?

– Нет. Это Лора, – стоял на своём Ромка, а голос предательски дрожал.

– Дай я всё-таки посмотрю, – настаивала «заводчица».

Дело начало принимать нежелательный оборот.

К счастью, появился Паша – муж «заводчицы». Он с первого взгляда въехал в ситуацию – не пытаясь забрать щенка у мальчика, грубо расшевелил остальную кучу, заглянул в мятый листок и, улыбнувшись, заявил:

– Это и есть ваша Флёра-Лора, – и убыл восвояси.

Что там было помечено в «определителе», семья так и не узнала. Справедливость, в самом широком смысле этого слова, восторжествовала – все сразу стали счастливыми…

«Спасибо тебе, Паша».

Детство, отрочество, юность

До года Лорка росла без забот в любви и радости. Было сгрызено несколько пар обуви, в том числе (ужас!) новые Танюшкины туфельки. Десяток книг – безвозвратно «прочитано» от корки до корки, и столько же осталось без этих самых корок. В общем, щенок развивался нормально. Кормили его по-книжному, как положено. На щенячьих выставках эта жизнерадостная собачка всегда получала отличные оценки и забирала первые места.

Определилось и её место в «стае». Как ни пыталась Лора занять в стайно-семейной иерархии место повыше, например, завалиться на диване на законные места старших или (о боже!) проникнуть в святая святых – на кухню, ничего не получалось. Один Рома позволял своей собаке всё, «в благодарность» она показно рычала на своего официального хозяина, тем самым показывая, кто из них главный. Танюшка вообще не рассматривалась в качестве вышестоящей, так – некое приспособление для подачи пищи. В качестве хозяина был выбран Михаил Денисович. Со всей своей собачьей преданностью, как и подобает каждой уважающей себя собаке, она относилась только к нему.

Несправедливо? Да, несправедливо. Ведь Михаил Денисович не прилагал для этого никаких усилий: не выгуливал, не кормил, не поил, не убирал за ней в раннем щенячьем возрасте.

Но… любовь зла…

На втором году Лоркиной жизни повзрослевший Рома и Танюшка стали водить нашу чемпионку на занятия в клуб служебного собаководства. Там «сучoнка» числилась перспективной – какое-то смешение финской и американской линий. Постепенно Лора стала похожа на того красавца эрделя из книжки, и хоть на первых порах не хватало маленько опушенности на лапах (той самой «мохнатости»), стала занимать первые места на всех выставках. Она оказалась «идеальным квадратом» – пропорции её хитренькой мордочки и ладненького тела складывались из чисел 4х4, 16, 64 см (или что-то в этом роде).

Но без Михаила Денисовича на выставках было не обойтись.

Эрдели темпераментные собаки, а тут вообще – фонтан страстей и эмоций. Непрерывно радоваться жизни – в этом смысл её существования, поэтому добиться от Лоры послушания хоть на короткое время удавалось только Михаилу Денисовичу. Когда он получал очередное «золото», чувствовал себя, будто это он сам такой невероятно перспективный красавец, грудь сама собой выпячивалась колесом.

Однажды на выставке молодая девушка с эрделем на поводке подошла к счастливым чемпионам:

– Здравствуйте, я ваша бабушка!

– Хорошо выглядите, – не сразу придя в себя от неожиданности, отшутился «внучек».

Лоркину бабушку звали Этель. Это была всё ещё отлично сложенная восьмилетняя собака, известная в кругу городских, и не только, собачников. Собачники, заводчики, ветеринары – это особая каста людей, беззаветно преданная своему делу. Их взаимоотношения носят особый знак посвящённости с налётом романтики и лёгкого цинизма. В их среде ходят особые словечки, особые байки и даже анекдоты «анималистические» какие-то…

Например. Один кинолог говорит другому: «Никто не любит собак так искренне, так сильно, как мы, кинологи». Мимо проходит кореец и говорит, с восторгом глядя на весьма упитанную собачку:

«Не факт. С этим можно поспорить».

Или. Один ветеринар отчитывает начинающего собачника: «Товарищ, ты не понимаешь главного, сути не понимаешь! Никогда не бей собаку руками! Никогда! Это ужасно! Это больно, наконец! – И после многозначительной паузы: – Всегда бей её ногами, обутыми в крепкие ботинки, можно палкой… иначе не воспитаешь…»

Что касается воспитания собаки битьём в их семье, на подоконнике в большой комнате всегда лежала свёрнутая в трубочку газета. В самом деле, а как объяснить щенку, что такое хорошо и что такое плохо? Он ни по-русски, ни по-английски, ни по-фински не понимает, а вот по попке отлично понимает… Газета даже при мягком шлепке издаёт «страшный» хлопок, таким образом, воспитание весьма эффективно, вскоре газета становится ненужной, достаточно строгим голосом слегка повышенного тона произнести:

– Лора, вот я сейчас газетку возьму!

Хвост-ручка мгновенно уходил к животу, и собака задом «выпячивалась» с кухни или прекращала совершать какое-нибудь другое противоправное действие. А в периоды отсутствия Михаила Денисовича аналогично действовало только упоминание его имени:

– А если папа узнает? – Или: – Всё папе будет рассказано!

А со временем слово «газета» перестало использоваться для наведения порядка, достаточно было сказать «папа».

Зрелость, увы…

К трём годам Лора заматерела. «Мохнатости» стало хоть отбавляй. Биологически это была взрослая собака, красивая, а когда её готовили к выставке и подстригали – просто неотразимая. И кобели начали шибко интересоваться, но держали её «в строгости», в определённые периоды Лора щеголяла в трусиках со специально прорезанной дырочкой для хвоста и только на поводке. Поэтому когда клубные специалисты сочли, что она созрела для продолжения рода и подобрали нашей «девушке» пару, в чистоте эксперимента можно было не сомневаться.

«Парня» звали Гартер Обер Тайх – это был здоровенный яркорыжий «кобелино», как говорили специалисты из клуба.

Типичный представитель немецкой линии.

На потомство от этого «брака» возлагались особые надежды: в случае успеха к Лоркиным «финской» и «американской» кровям добавлялась ещё и «немецкая». Да, это вам не случайная дворовая вязка. Всё было по-взрослому…

На мероприятие, с Лорой в наморднике, поехали только Михаил Денисович и Танюшка. Ромка по понятным причинам приглашён не был, а старшим не очень-то и хотелось. Лорка, никогда раньше не надевавшая намордник, волновалась, пыталась содрать этот ужасный наряд лапами и расцарапала себе морду. От полного неповиновения её удерживало только присутствие Михаила Денисовича. В стандартной двухкомнатной «хрущобе» семью ждал Аркадий – инструктор по вязке, говорят, самый лучший по этому вопросу. Перезнакомились. Попили чай с эклерами, обсудили местные новости, нашли общих знакомых, всё как положено.

Выяснилось, что хозяйкой Гартера является старшая дочь Лиза – прелестная двадцатилетняя девушка. Никого другого он слушаться не будет, а привести в покорное состояние Лорку сможет только Михаил Денисович. Ситуация складывалась пикантная.

– Ну, что делать? Посторонних прошу покинуть зал. Займём диспозицию, – объявил Аркадий.

А диспозиция была следующей: посреди комнаты поставили стул с прочной спинкой, на который усадили Михаила Денисовича (испуганная всем происходящим Лора в наморднике жалась к ногам хозяина), напротив – лицом к лицу на такой же стул усадили пунцовую Лизу, которая удерживала за ошейник Гартера, Аркадий плюхнулся на ковёр между ними. Он грубо развернул Лорку и велел Михаилу Денисовичу зажать её морду коленями, далее прямо за намордник притянул Гартера к Лоре и стал чего-то там выделывать. Лора вскрикнула, да не взвизгнула по-собачьи, а вскрикнула по-человечески. Её глаза с расширенными зрачками спрашивали Михаила Денисовича и молили: «Что ты со мной делаешь?

Зачем? Почему? Не надо, ну не надо же…»

Михаил Денисович видел всё происходящее как бы со стороны. Сквозь пелену на него смотрела и продолжала по-человечески плакать Лора, всего в метре, слегка поддерживая Гартера, с закрытыми глазами сидела Лизочка, а между ними продолжал свои манипуляции Аркадий.

– Молодец, молодец, – похвалил кого-то из участников действа инструктор, может быть, и себя.

Очень скоро Гартер замер в нелепой несобачьей позе, из его пасти, окантованной белой накипью, вывалился текущий язык.

«У, гад!» – яростно подумал Михаил Денисович.

– Расслабьтесь, – объявил Аркадий, – теперь минут двадцать держать будет.

«Кто держать? Кого держать?»

Время шло чрезвычайно медленно. Из соседней комнаты слышался шелест негромкой беседы и осторожный звон ложечек о чашки, там ожидали «посторонние». Лорка не плакала, она мычала. Ей было тяжело. Кто-кто, а этот Обер Тайх точно последовал призыву инструктора – расслабился. Михаил Денисович хотел было спихнуть нахала, но в это время последовало новое указание Аркадия:

– Ничего не меняйте. Терпите. Внимание! Я сейчас закачусь под сучку, и снова расслабитесь.

При всей необычности ситуации, Михаил Денисович не мог не отметить профессионализма Аркадия.

Когда наконец кончилось это физическое и моральное издевательство, называемое по-научному вязкой, Лиза вскочила и, закрывая лицо руками, побежала умываться. Михаил Денисович был еле живой – ноги и руки совсем занемели, поясница не разгибалась и потрескивала.

Аркадий как ни в чём не бывало стряхнул с себя собак, посмотрел на часы и заявил:

– Молодец, – теперь уже точно Лоре, – тридцать две минуты продержала, похоже, будет толк, – и, обращаясь к чаёвникам: – Ну, можно уже войти. Завтра в это же время контрольная вязка.

А эклеры остались?

Михаил Денисович с трудом, с помощью подоспевшей Танюшки, боясь встретиться глазами с Лорой, с Лизой, да и с другими участниками «таинства», распрямился.

Повторная (контрольная) вязка оставила такие же неприятные впечатления. Всё повторилось. Но, поскольку участники были уже с опытом, прошла менее мучительно. Собак предварительно накормили сырыми яйцами и мясом, поэтому Гартер вёл себя наглее. Лора, хоть и была по-прежнему начеку, но уже так сильно не страдала: сама заняла положенное ей место, уткнув морду в колени Михаила Денисовича…

А через два месяца случилось то, с чего начинается это повествование.

Пополнение продолжается

Михаил Денисович закрыл глаза и попытался доспать. Не тутто было… Лора активно действовала своим мохнатым рылом – поддавая хозяину в бок снизу вверх:

– И-и-и… й-и-и… и-и-и… й-и-и…

Она не просила помощи. Она требовала её. Кто ещё мог помочь ей? Никто. В целом мире никто, кроме хозяина. Тем более что в процессе вязки именно он, по мнению Лоры, играл главную мужскую роль, и логично было считать его виновным за всё происшедшее и за то неведомое, что должно было вот-вот произойти.

Хозяин медленно перекочевал с тёплой постели на холодный пол и осторожно, боясь потревожить Танюшку, вместе с Лорой выполз в коридор. Собаку «колбасило» ужасно: она тряслась, как в лихорадке, растягивались в «улыбке» брыли, обнажая зубы, и слышался «железный» лязг мощных клыков терьера.

Михаил Денисович обследовал роженицу и обнаружил под хвостом плотное, кроваво-красное образование размером с бильярдный шар.

Теоретически процесс родов известен всем без исключения, но, как говаривал профессор Зиринг, преподававший, между прочим, научный коммунизм: «Сам я рожать не пробовал, и, вероятно никто из вас не пробова-а-а-ал, – произносил он, медленно обводя взглядом слушателей (курсантов Макаровки), особенно растягивая последнее слово, – но слышал я, что это очень трудно… Никому из вас, уважаемые, рожать не придётся, и это факт, но советую вам иногда задумываться над этим…»

Сейчас Михаил Денисович вспомнил мудрый совет своего профессора Курта Евгеньевича и задумался… Действительно, рожать он до сих пор не пробовал, но и Лора тоже не пробовала. Трудно…

Трудно – не трудно, но надо. Правильно – не правильно, но начали: Михаил Денисович завалил собаку на спину, развернул задом к входной двери, лёг рядом, упёрся согнутыми ногами в прохладный дерматин двери и принялся «тужиться». Он делал зверское лицо, напрягался по-серьёзному и пытался даже произносить заветное: «И-и-и… й-и-и…» Лора старалась рядом, но дело не шло…

Накануне Михаил Денисович пытался разузнать всё у многоопытной Танюшки, но ценной информации не получил:

– Не могу я ничем помочь. Сама родит. Я же не акушерка, тем более не собачья акушерка.

А собаку трясло всё сильнее, казалось, всё: сейчас умрёт или лопнет от напряжения. Решился, позвонил. Трубку долго не брали, наконец откликнулся сонный тенорок Аркадия. Михаил Денисович затараторил, запричитал.

– Так. Прекратите панику. Берите ножницы или нож и проткните то, что там у неё торчит. Стойте, стойте. Первое детское место скормите сучке, потом следующие – в ведро, – чётко объяснил Аркадий. – Ясно? В ведро!

– Ясно. Всё ясно. Но вдруг это какой-то орган?

– Сами вы орган, – вежливо, на «вы», послал его ветеринар. – Ну, прорвите руками. Ладно. Запомните самое главное – больше мне не звоните… пи-пи-пи…

– Спасибо… Э-э-э…

Лора лежала почти на спине. Из неё сочилось что-то тёмное.

«Биллиардный шар» увеличился до размера детского мячика. Ультразвук не прекращался. И хоть говорят, что у собак болевой порог ниже, что им не так больно, как человеку, было видно, что ей очень плохо. Михаил Денисович сначала потрогал пальцем кровавый «мячик»… Ну как прорвать? Аркадий не объяснил. Решился.

Остановил дыхание и хватил ножом сверху вниз…

– И-и-и… и-и-и… пр-р-р-р…

Из Лоры хлынула жидкость, но щенка не вышло. Пришлось ухватить пальцами нечто завёрнутое в непрозрачную плотную оболочку и тянуть из собаки… потом осторожно ножницами вскрыть «упаковку»… и вот он! Готовый щен: чёрный, лобастый, мордатый, но безглазый, беззвучно приоткрывал рот на ладонях у Михаила Денисовича. Лорка с не меньшим, чем хозяин, интересом разглядывала это чудо то правым, то левым глазом. Пуповина – такая тонкая трубочка, ещё соединяла щенка с тем, что вместе с ним вывалилось из материнской утробы.

– Вероятно, это и называется «детское место», – пробурчал Михаил Денисович и чикнул в паре сантиметров от пузика ножницами. Лора немедленно пожрала это, потом в каком-то сомнамбулическом состоянии вылизала всю прихожую. После этого принялась облизывать щенка, да так интенсивно, что Михаил Денисович забеспокоился: не сожрала бы ненароком.

Было шесть часов утра. Свершилось. Разбуженная Танюшка выдала участникам родов старенькое байковое одеяльце, кучу чистеньких тряпочек (запасливая), стопку старых газет и захлопнула дверь спальни – ушла досыпать.

Лора явно беспокоилась. Щенок тоже чего-то топырщился.

Пришлось опять набрать заветный номер.

– Я так и знал, что поспать не дадите, – откликнулся Аркадий и, не дослушав начинающего акушера, заругался: – Вы что, не соображаете? Загубите щенка! Немедленно сосок ему в рот… сосательный рефлекс… отторжение… Стойте, стойте. Помните, что самое главное?

– Что?

– Ни в коем случае не звони мне больше, – переходя на «ты», закончил Аркадий.

Щенок, который оказался кобельком (имел различимые половые признаки в виде двух крохотных шариков под хвостиком), так вцепился в сосок, что Лора аж ойкнула.

Напряжение спало. Что дальше? Посмотрели друг на друга. Никто не знал, что дальше. Мамаша снова занялась вылизыванием первенца, а новоиспеченный «ветеринар» завалился. Уснул. Снился ему то ли Курт Евгеньевич, то ли Аркадий, который грозно хмурился и грозил пальцем, потом оказалось, что это Обер Тайх…

Часа через три Михаила Денисовича разбудил знакомый уже ультразвук. Лора смотрела на него невидящим, направленным внутрь себя взглядом и колотилась с уже знакомой мелкой амплитудой. Как ни уговаривал её Михаил Денисович лечь к двери и рожать самостоятельно, она категорически отказывалась, стояла и плакала. Пришлось опять рожать вместе: дружно «тужиться», задрав ноги на дверь, потом колдовать с прокалыванием, отрезанием, отниманием детского места у Лорки, так как она имела серьёзные намерения опять всё пожрать, но наставления Аркадия были строго выполнены. И это всё происходило уже под ехидные комментарии Танюшки и среднего сына Витеньки, которые уже не спали, но и помощи от них – никакой. Слава богу, младший сын был отпущен «с ночевой» в гости к старшему, жившему уже своей семьёй, если бы ещё и эти эмоциональные отпрыски были дома… ужас… Лорка бы не разродилась. Второй чудный щенок занял место на одеяльце у материнской «груди» рядом с первым, это была прелестная толстопузая девочка.

Весь день «роженики» рожали. С короткими перерывами на сон и обед, один только разочек осторожненько спускались с пятого этажа во двор оправиться и пулей назад к своим выстраданным сокровищам.

– Когда это кончится? – законно интересовалась Танюшка, подбирая кровавые ошмётки газет и тряпок после очередных родов.

Лорка виновато поводила из стороны в сторону хвостом, а Михаил Денисович, который справедливо считал себя самым замученным, вообще молча валился на диван.

Когда около четырёх часов дня начались очередные схватки, Лорку сосали как заведённые уже четыре живых комочка, к первому кобельку прибавились три сестрички. И вот появился пятый – кобелёк-«лобастик». Михаил Денисович, даже не заглядывая под хвостик, понял, что это кобелёк. Выполнили стандартную процедуру обрезания, облизывания и уборки. Лорка осторожно опустилась на свою родовую байку, доверяя партнёру прицепить нового «клещика» к соску – не тут-то было… Не срасталось… Новорожденный категорически отказывался сосать.

– Пи-и-и-и-и… пи-и-и-и-и… – запела трубка.

– Аркадий, пожалуйста, извини, но вот такое дело… – ласковым-преласковым голосом попросил помощи Михаил Денисович.

– В ведро, – прервал его ветеринар, – сосательного рефлекса нет, ничего тут не сделаешь, природа иногда так шутит.

– Как это в ведро? Как это ничего? Жалко – кобелёк… – заканючил Михаил Денисович.

– Отчего же, можете полюбоваться, как он мучается и погибает от голода. В ведро! Я сказал! – отрезал ветеринар.

Минут пять Михаил Денисович «любовался» один. Ёщё минут пять – вместе с Танюшкой. Зрелище было печальным: на фоне четырёх насосавшихся чёрных лоснящихся пиявок угасал, усыхал прямо на глазах, пятый. Шёрстка его высыхала как-то комочками, и лежал он в сторонке, чужой сразу стал… Решили кормить насильственно – пробовали брызгать Лоркино молоко в засыхающий ротик из пипетки, совали на пальце – всё было тщетно.

Рефлекса не было. Наверное, Аркадий прав, он ведь многоопытен, всего насмотрелся. Жесток мир млекопитающих.

– Не миновать тебе ведра… – вслух прошептал Михаил Денисович.

«Так. Ясно. Сосательного рефлекса нет, и это означает – смерть! Но щенок живой пока, потому что есть другое что-то. Что есть? Щенок родился, и он дышит. Так, значит, имеется рефлекс дыхательный, – размышлял Михаил Денисович, согревая в ладонях жалкое тельце, пытаясь сохранить угасающую искорку жизни. – Придавлю сейчас посильнее, и нет её – искорки». Михаил Денисович закрыл пальцем крохотные дырочки носика – щенок задёргался, пытаясь вдохнуть. Отпустил. Зажал. Отпустил. Снова зажал – «садюга». Дыхательный рефлекс работал исправно. Михаил Денисович отодрал и отодвинул в сторону копошащуюся кучку благополучных Лоркиных отпрысков, выбрал самый «вкусный», самый обильный сосок, поместил его в горячий сухой ротик щенка, и прикрыл носик. Дыхательный рефлекс сработал: щенок вдохнул в лёгкие вместо воздуха молоко. Всё его «тщедушество» затряс страшный кашель, полетели брызги, начались настоящие судороги.

– Нет, дорогой, нет, ты ещё не в ведре. Это молочко называется.

Это жизнь твоя, практически, называется, – пришептывал «спасатель».

Кашель утих. Щенок продолжал дышать, то есть дыхательный рефлекс продолжал работать. Однако сосать вновь вставленный сосок он не спешил – дышал себе носиком. Михаил Денисович повторил эксперимент. Однако теперь он не давал молоку попасть в щенячьи лёгкие: он играл на носике как на флейте, отпуская порцию воздуха только в последний момент. Запутывал эти самые рефлексы. Теперь вопрос стоял так: либо заработает сосательный, либо исчезнет дыхательный. Кто кого? Опять был кашель и судороги. Опять жизнь щенка болталась где-то рядом с тельцем, но недаром на Руси всё хорошее часто случается с третьего раза… Михаил Денисович не сразу даже и заметил, что сосок уже не нужно удерживать в щенячьем ротике, он уже не выталкивался, не извергался вместе с молоком, он уже занял положенное ему место, и первые неуверенные движения горлышка указывали на возможное поступление молока туда, куда положено – в желудочек!

– Ура! – во всю мочь заорал Михаил Денисович.

Лорка залаяла. Прибежала Танюшка. Ощущение чего-то чрезвычайно важного долго не проходило, в голове звучал мотивчик-припевчик:

Если долго мучиться,

Что-нибудь получится…

Но на этом роды ещё не закончились. Довольно легко родилась шестая девочка, уже не пришлось ничего рвать или прокалывать, наболевшая Лоркина утроба сама всё там перемолола. Щенок вышел почти самостоятельно: тельце – отдельно, изодранная плацента – отдельно. Думали, всё, в похудевшем Лоркином животике ничего больше не прощупывалось. Танюшка уже убралась по чистовому. Но – поспешила… Около девяти часов вечера начались очередные схватки. Михаил Денисович обречённо завалился к двери на своё «родовое» место. Рядом – Лорка, как только легла, так и начала извергать из себя всё, что там осталось, и во всём этом – малюсенького, в три раза меньше первых бутузов, щеночка. Увы, крохотное создание не дышало…

– Пи-и-и… пи-и-и…

– Аркадий! Не дышит…

– Ну, Денисович, вы даёте, вы что, Господь Бог, что ли? Давайте не будем глупить. Здесь и без моего совета ясно – ведро. Успокойтесь уже…

Праздник прошёл… На душе стало пакостно… Как будто тебя – в ведро. Конечно, не Господь, но… тельце тёпленькое… подрагивает… Михаил Денисович бросил в сердцах трубку, разжал слабенькие челюстишки и там в горле увидел плотный тёмный сгусток, попытался вытянуть спичкой, но только глубже затолкал. Тогда он схватил кроху, принялся трясти, поднял на вытянутых руках под потолок и с размаха опустил до пола (будто дрова рубил), и снова, и снова… со всей силы. Раз полено! Два полено! И… о чудо!

Изо рта уже несколько минут бездыханного создания выкатился кругленький шарик… «Трупик» тут же зашелестел с бульканьем подсыхающими лёгкими. Лорка, активно помогавшая «реаниматору», крутясь под ногами и периодически взлаивая (она понимала всё, что происходит), завалилась на бок прямо в свою послеродовую кучу – в грязь. Михаил Денисович поднёс «лилипуточку» к соску, и понеслось… Слава Богу, с сосательным рефлексом всё было в порядке.

Итак, роды длились около 27 часов. Все щенки – два братца и пять сестричек – чувствовали себя прекрасно. Вымытые «роженики» – Лора, у которой открылся нечеловеческий аппетит, и Михаил Денисович, как собака уставший, – мирно задрыхли.

На следующее воскресное утро Михаил Денисович не смог сразу подняться на ноги: внутри всё горело, кололо, тянуло, ноги не слушались.

– У тебя типичные послеродовые боли, – послушав жалостливые причитания мужа, заключила Танюшка:

– Ну вот, хоть один попробовал!

Так что вслед за тем корейцем, заявившим кинологам: «Не факт», говорю вам, уважаемый Курт Евгеньевич: «Не факт. Вы были неправы, уважаемый, на той лекции по научному коммунизму. А вот и попробовал! А вот и родил!»

Владимир Рогожкин

Уроженец Пензенской области, Рогожкин Владимир Иванович, окончил в 1978 году сельхозакадемию по специальности «инженер-механик».

В 1996 году в силу обстоятельств стал инвалидом первой группы. Жена помогла найти силы жить дальше. Любимый литературный жанр – рассказ.

Печатался в журналах: «Сура», «Наша жизнь», «Странник». Лауреат конкурса «СТИХиЯ Пегаса» в 2014 и 2015 годах (первое место в номинациях «Поэзия» и «Проза»).

Рассказ

…Из забытья вывел своеобразный ушат холодной воды, доставший через открытое окно машины. Огромные, в человеческий рост, колёса трактора «К-700», бешено вращаясь перед самым моим носом, уверенно взбивали весенние лужи в мельчайшие капли. Однако вода от этого ни теплее, ни чище не становилась.

Несмотря на непрекращающийся писк тракторного клаксона и шум мотора, я слышал крик тракториста, называющего меня мудаком и другими, ещё более убедительными словами. Чиркнув правым зеркалом по колесу трактора, ушёл влево, чуть не задев 308 встречный «газон». Взревев мотором, как раненый зверь, мой «москвичонок» рванулся вперёд сквозь дождь и ветер. И, как впоследствии оказалось, назад – сквозь время…

Проехав несколько километров, я почувствовал смертельную усталость, будто разгрузил в одиночку вагон леса. Будто не спал целую неделю. И правда, давно сплю урывками, по несколько часов. С полгода какая-то чертовщина в голове. Да и не только в голове. Вся жизнь наперекосяк.

Чем-то напоминает она вон ту, стоящую в стороне от дороги, церковь. Стены ещё крепкие, только кресты на куполах кому-то помешали да стёкла побиты. На первый взгляд всё терпимо. Бог его знает, сколько ещё простоит. А что там, за фасадом, всё тому же богу только и известно. В полукилометре пробегает мимо жизнь в виде оживлённой трассы. И никому, кажется, и дела-то нет ни до этой церкви, ни до расположенного рядом деревенского кладбища.

Замечаю стоящие на обочине «Жигули». Открытый капот и торчащий из моторного отделения зад, похоже, мужской. Останавливаюсь рядом. В любом другом случае проехал бы мимо. Зачем мне чужие проблемы? Но у меня закончились сигареты. А с мужиком проще вести переговоры на эту тему. Ба, да это знатный комбайнёр колхоза «Путь к развалу». Кстати, не я, а он его так называл.

Слегка погуливающий муж красавицы-жены. И неплохой, если уж честно, мужик. Работяга и рубаха-парень. Несмотря на то, что за прошедшие пять лет осунулся и поседел, держится молодцом. Совершенно непроницаемое лицо. Пустые глаза. Что за этой завесой увидишь… Узнал ли он меня? Наверное, нет. Виноваты длинные волосы и окладистая борода, которую я отрастил непонятно зачем.

Возясь с мотором, поначалу не заметил, что у него в салоне один человек. Девочка примерно пяти лет качала на руках завёрнутого в детскую куртку котёнка. Откуда ребёнок? Детей у них тогда не было.

– А я с папой и Мурзиком ездила к маме на кладбище, – весело сообщила девочка, когда мы общими усилиями вдохнули жизнь в мотор их машины.

Как пугающе и в то же время обыденно сообщила она мне эту новость! Так может сказать только ребёнок. Ребёнок, ни разу в жизни не обласканный собственной матерью.

И защемило сердце от этих слов, словно ногой на него наступили. Как это – ездили на кладбище? Этого не может быть! Это шутка глупого ребёнка!

– С кладбища и едем, – мрачно подтвердил её слова отец, пристально наблюдавший за выражением моего мгновенно вытянувшегося лица. – Сегодня годовщина, как её нет. И дочери моей сегодня пять лет исполнилось.

На слове «моей» он сделал заметное ударение.

«И со мной повстречались, – подумал я. – Такое вот совпадение, твою дивизию!»

– Я её в роддом повёз, – продолжил комбайнер, – выпивши немного был. А куда деваться! Приспичило – и повёз. Не рожать же дома! Да и не я виноват был. А может, будь я не под градусом, и среагировал тогда по-другому. Может быть, и увернулся бы. До сих пор корю себя. Но теперь-то разве чего изменишь. На перекрёстке «ЗиЛ», прямо в правый бок. Куда летел? Я же по главной ехал… У меня два ребра. А она… – и заскрипел зубами, судорожно пытаясь сдержать накатившие слёзы, – успела спиной повернуться. Живот собой закрыла. В сознании была, когда умерла. Сказали ей, что ребёнок живой, – даже улыбалась.

Слушая его отрывистое признание, девочка тоже улыбалась. Не скоро ещё дойдёт до неё вся боль этих слов. Промокшие и растерянные, стояли мы под непрекращающимся дождём и молчали.

Из оцепенения вывел голос дочери:

– Папа, ну папа! Поехали скорее домой. Я замёрзла совсем, Мурзик тоже кушать хочет!

Не сговариваясь, поехал следом за ними. Не знаю, зачем поехал. Не мог я тогда один остаться. Совершенно не представляя, как себя вести и что говорить, вошёл в осиротевший просторный деревенский дом. Несмотря на идеальную чистоту, сразу же бросилось в глаза отсутствие заботливой женской руки. Озираясь по сторонам, затоптался у порога. Стол, сервант, зеркало, диванчик, холодильник – как мне всё знакомо!

– Посидим, помянем, чем бог послал. После, если хочешь, баньку протопим, – вяло проговорил хозяин.

«Баньку истопим», – нарочно, что ли, так говорит? Пойти в эту баньку выше моих сил. Повинуясь знаку хозяина, прохожу за стол.

Как себя вести, что в этой ситуации делать и говорить?

Спасло то, что, по русской традиции, поминают молча. Выпивают, не чокаясь, до дна налитую водку и сосредоточенно жуют, думая о своём. Лично я, не чувствуя вкуса пищи и сосредоточенно жуя, думал о жене сидящего напротив человека.

Думал и, пристально разглядывая девочку, пытался найти хотя бы малейшее подтверждение своей причастности к её появлению на свет. Искал, но не находил. Есть что-то моё, но не откровенно, полутоном, что ли. Впрочем, и его что-то есть. И её… что глаза, что улыбка.

– Просьба у меня к тебе есть, – проговорил хозяин, заметив, что я наблюдаю за девочкой. – Не ходи к ней на кладбище, пожалуйста. И сюда больше не приезжай. Подзабылось всё немного. Зачем бередить.

Он меня узнал! А как сутолочно и бестолково, хотя и безоблачно, началась вся эта история. Вместо того чтобы уйти в очередной отпуск и провести его со своей девушкой, загремел я в колхоз на всё лето: умудрился накануне испортить отношения с начальством. И там, совсем не желая этого, сразу же влип в историю…

…Не успели мы вывалиться из автобуса, вокруг уже замельтешили местные лоботрясы, повышающие свой говённый имидж путем унижения не знаю уж чем провинившихся городских. Сигаретами, конечно же, я одного по его просьбе угостил. Пожалуйста, если самому не на что купить. Но, думаю, и не скажи я этого вслух, всё равно нашлось бы, к чему придраться. Ну и получил под дых. Только не учёл он, что удары держать я давно научился, а вот обиду терпеть – нет. Прямым в харю заставил его поползать на четвереньках по заплёванному полу. Тут же нашлись защитники. Женщины принялись дружно вопить: «Убили, убили!» Но, убедившись, что, к сожалению, никого не убили, быстренько угомонились. Посрамлённый парень, пообещав встретиться вечером со мной в клубе, тоже ретировался.

Щас! Не за этим я сюда приехал, чтобы по клубам таскаться да разборками заниматься. Знаю я эти ваши: «Пойдём поговорим»!

Выйдешь с одним, а там кодла с кольями. И будь ты хоть сам Мухаммед Али, так отходят – долго ещё кровью харкать будешь. И баб ваших задарма не надо. Молочка деревенского парного попить – это дело другое.

Но, по-видимому, правильность моих мыслей и искренность намерений никого не интересовали. Местный Робин Гуд с расквашенным носом мигом превратился из хама в мученика. А может, просто никому не хотелось брать меня на постой из опасения быть свидетелем последующих за инцидентом разборок. В общем, сижу я в конторе один-одинёшенек, и идти не к кому. Впору развернуться и отправиться обратно в город.

Наконец-то сообщили, что возьмёт меня Елена Васильевна. Мысленно представил дородную, неопределённого возраста тетку. Да какая мне разница, где жить! Скорее определиться да вздремнуть с полчасика. На подошедшую молодую женщину и внимания-то поначалу не обратил. Но после слов: «Здравствуйте, меня Леной зовут» – поднял глаза и обмер. Стоит она передо мной, а я её не вижу. Только глаза, и чувствую, что не могу отвести от них взгляда. «Не боитесь, – говорю, – хулигана на постой брать? Вам, наверное, меня уже охарактеризовали». – «Да уж, охарактеризовали. Вы сильно-то не воображайте. Если что, муж быстренько объяснит, что хорошее, что не очень». – «Ну, раз муж есть, – говорю ей, – пошли!»

И пока добирались мы до её дома, пока объясняла она мне сложившуюся ситуацию, мол, не так я уж правильно поступил со своим геройством, и что в колхозе на тракторе работать некому, а то быстренько загремел бы в милицию при ином раскладе. Словечко, оказывается, она за меня замолвила. И на том спасибо, говорю!

И пока я плёлся сзади по огородам, невольно разглядывая её краешком глаза, к удивлению, обнаружил, что безнадёжно влюбился. И пусть учёные в один голос утверждают, что должно пройти не менее тридцати шести часов, прежде чем мужчина это почувствует. Врут они всё, бездельники!

Место мне определили в недостроенном приделе. Окна, двери и всё прочее есть, отопление только не подключено. Но какое отопление летом! И какая разница, где спать? За день так ухайдакаешься на тракторе – на голой земле уснёшь. Кормят в уборочную страду прилично. Колхозная столовая рядом, за полем подсолнухов. Своим присутствием Елену Васильевну, так я её сначала называл, обременять никто особо не собирался. А каким образом колхоз компенсирует материальные и моральные затраты этой семьи, меня совершенно не интересовало.

Сначала Елена Васильевна, потом стала Лена. И будто всю жизнь её знал. Будто на одной улице мы с ней выросли. А ей это нравилось. А мне нравилось наблюдать, как она по хозяйству суетится: кур кормит, интересные, оказывается, животные. Или бельё развешивает. Выгнется вся, встав на цыпочки.

Росточка-то она небольшого. Тянется к верёвке, а всё то, чем хвастаться не грешно, непроизвольно перед моими глазами демонстрируется. Не хочешь – залюбуешься. Правда, было это всего несколько раз за всё время, пока я жил в их доме. Летом в деревне некогда рассиживаться. Да и не за этим меня сюда за сотню вёрст привезли.

Хозяйка, хоть и работает, дом без внимания не оставляет.

А я никогда не наглею. Дров там надо в баню нарубить или воды в ту же самую баню натаскать – никаких проблем! Однажды с ремонтом двигателя машины мужу ее помог. Я в автомобильных двигателях хорошо разбираюсь. Вот несколько часов и повозился.

А там картошку время пришло мотыжить. Как не помочь хорошим людям! Прожил всю жизнь в городе, картошку отродясь не мотыжил. Но освоился быстро. И тяпкой посёк, видимо, я этой самой картошки немерено. Только и делал, что на Елену Васильевну таращился. Очень уж красиво, простите за каламбур, красивые женщины работают. Глаз не оторвёшь!

Времени-то, чтобы откровенно поговорить, в этот раз много было. Меня из вежливости похвалили. Я – алаверды, в ответ. Но только не из вежливости, а начистоту.

И так, исподволь, с полунамёков, вроде бы да как бы, перешли на личности. В глаза правду-матку про свои чувства леплю, а сам за личину шута прячусь. «Где бы такую женщину, как вы, Елена Васильевна, отыскать? – говорю. – Я вам бы с большим удовольствием предложение сделал. Поедешь со мной? Нравишься ты мне очень». А она смотрит своими глазищами бездонными и загадочно так улыбается. «Поеду, – говорит. – Я тебе хорошей женой буду, да только ты сам этого не захочешь. – И смеётся: – Как тебя провести-то легко»! А у самой глаза на слезах – грустные-прегрустные. Такие вот шуточки!

От любой другой деревенской женщины узнал бы за пару секунд всю историю их семьи до седьмого колена. А эта помалкивает себе. Даже обидно.

Не заладилось у них с мужем что-то с самого начала. По одним слухам – муж погуливал, по другим – дети никак не получались.

По третьим – замуж она вышла не девственницей. Но кто же это проверял! Верить слухам, сами понимаете, – дело неблагодарное.

Осень выдалась довольно-таки тёплой. Купались в речке почти до середины сентября. После работы вымоешься – и на боковую.

Ещё на рыбалку с местными пацанами ходить повадился. А рыбалка у них там знатная. Особенно если с бредешком по омутам полазаешь. После одной особенно удачной рыбалки припёр домой с полмешка карасей, плотвы и краснопёрки. Хозяйка ухи наварила.

Бутылочку почали. От сытной еды и водки подразморило немного. Языки развязались. Даже несколько песен акапелльно спели.

Хозяину во вторую смену ячмень валить за речкой. Хоть и не сильно хотелось, но и мне пришлось уйти.

Сижу на крылечке. Дремота накатила. «Что это вы спать-то не идёте? – знакомый голос и лёгкий поцелуй в щеку. – Спасибо за рыбу». После выпитой водки расхрабрился. «Что это вы жадничаете? – говорю. – Поцелуй – это попытка двоих найти общий язык (умничаю). А какое взаимопонимание после вашего чмока?»

«Это как же ваши слова понимать?» – спрашивает. «А как хотите, так и понимайте», – говорю и целую её в губы.

А она обмякла вся, прижалась, словно лоза виноградная вокруг дерева обвилась. «Так и до греха недолго, – подумал. – Да и самое ли плохое в жизни такой грех?!»

И как ни старался я оградить себя от неизбежного, влечение к этой женщине пересилило. Крыша съехала окончательно.

И что же мне после этого делать? К председателю идти, когда не сегодня-завтра домой ехать? Бери, мол, меня на постой. Да только кто же меня после того, как узнает причину, возьмёт? У председателя самого жена молодая и красивая. Это во-первых. А во-вторых, не поймёт он меня, потому что тоже мужик. А в-третьих, всё село тут же узнает о моих переживаниях, председатель на язык – хуже любой бабы.

…Во второй половине сентября значительно похолодало. Пришлось воспользоваться предложением хозяев помыться в баньке.

Дождавшись, пока народ, желающий попарить свои телеса, немного рассосётся, направился к бане, стоящей за огородом на отшибе. Разделся прямо на улице. Оставив свою одежонку на скамеечке, приколоченной к срубу, прошлёпал босыми ногами по траве, уже успевшей покрыться холодной росой, в баню. На пар рассчитывать, конечно же, не приходилось. Но и без этого было довольно-таки тепло. Если не сказать жарко. Горячей воды – хоть улейся. Кого смущает отсутствие шампуня, когда стрижка под ноль?

Хватит и хозяйственного мыла. Мочалки всех видов: и синтетические из сельмага, и самодельные из лыка.

И тут без малейшего скрипа раскрывается дверь. В полумраке лёгкой поступью в баньку вошёл человек. «Кто-то из наших механизаторов», – подумал. А как взглянул – застыл, будто меня окатили кипятком. И не снаружи, а внутри.

Вскочил на ноги, а дальше? Что делать с женщинами, я прекрасно знаю. Но не специально же она сюда пришла?! А впрочем, чем чёрт не шутит. Не знаю, чем бы это всё закончилось, но мой пыл охладил голос, доносящийся с огородов.

«Ленка-шалава! – вопила старуха во всё горло. – Ты чего не отвечаешь? Тут ваш квартирант шатается. Боюсь я его, не дай бог чего! Глазищами-то зыркает, как варнак какой». «Тебе-то, старой карге, чего бояться?» – проворчал, прежде чем пулей вылететь из бани.

«Уж не приснилось ли мне всё?» – подумал, утром увидев хозяйку, развешивающую бельё.

«Что это ты в омут-то, как ошпаренный, сиганул? В бане не жарко вроде бы было. Не боишься, что русалки защекочут?» – съехидничала Лена, глазищами сверкнула, как сваркой, и отвернулась. Будто и не было меня вовсе, принялась развешивать своё бельё.

Через мгновение в воротах появилась вчерашняя бабка, заинтересованно окинула меня взглядом с ног до головы. Разве можно такую фурию обмануть! Сегодня же всё село будет знать о вчерашнем происшествии, обросшем пикантными подробностями, известными, конечно же, только ей одной.

«Иди-иди, ирод!» – прошипела бабка, когда я бочком попытался прошмыгнуть между ней и сараем. И чем только я ей не угодил?

Купание в ледяной воде проявилось не сразу. Несколько дней дохал, как из пушки, а потом поднялась температура. С трудом доходил до работы; как во сне, управлял трактором, а вернувшись домой, проваливался в горячечный сон.

Поэтому появление у моей постели Лены воспринял как бред.

Вот она подходит ко мне, наклоняется, трогает губами мой лоб.

С трудом поднимаюсь, натягиваю брюки и ботинки. Лена берёт меня за руку, как ребёнка, и ведёт по направлению к бане.

Беспрекословно подчиняюсь. Не стесняясь, раздеваюсь и, повинуясь лёгкому толчку в спину, вваливаюсь в парилку. Никогда я не парился в деревенской бане. А теперь меня парили, причем двумя вениками сразу. Обнажённая и раскрасневшаяся Ленка – именно так после этого я стал называть её – яростно лупила меня, нисколько не стесняясь своей наготы. Да и что скрывать? Так получилось, что я уже всякую её видел. До её наготы ли было мне тогда? Хотя мужик есть мужик. Это я почувствовал, когда оказался в предбаннике. На это силы были, а вот дотащиться до дома уже не мог.

Немного отдышавшись и попив травяного настоя, вышел на улицу. Слабость во всём теле ещё чувствовалась, зато кашель почти прекратился.

«Ты чего это, падла, творишь?» – медленно проговорил неизвестно откуда вывалившийся муж.

Серьёзность его намерений подтверждал остро отточенный плотницкий топор. Моя рука непроизвольно потянулась к поленнице. Тягостное молчание прервала Лена, успевшая одеться и решительно вставшая перед разъярённым мужем: «Руби меня, никто меня в баню силком не тащил».

Запущенный со страшной силой топор вонзился глубоко в стену. Круто развернувшись и яростно матерясь, муж направился к «жигулёнку», припаркованному поодаль. И только теперь я понял, что он пьян. Нет, я не испугался. Видимо, и испугаться-то не успел.

«Хорошо ещё топором сразу не приложился – от него не убудет. По-трезвому рубаху последнюю отдаст. А выпьет, совсем чумовым становится. А теперь и совсем житья не будет», – Лена трясущимися руками вытерла пот со лба.

Понятно, почему так грустнели её глаза, когда заходил разговор о муже. Прихватив висящий в предбаннике полушубок, молча направились в противоположную от дома сторону.

Поле подсолнухов находилось сразу за огородами, в двадцати метрах от реки. Следящие за движением осеннего солнца подсолнухи лукаво повернули свои мордашки на мужчину и женщину.

«Да и что это такое?» – покачали головами одни, повинуясь уговорам лёгкого ветерка. А другие дружно закивали в ответ: «Да-дада»!

…Только что ярко светило солнце, а уже сумерки. В сентябре смеркается быстро.

Добравшись до реки, молча взгромоздились на корягу. Свесив ноги до самой воды, укрылись от ветра прихваченным полушубком, совершенно не думая о вероятности нашего «рассекречивания» случайными прохожими. Нежно, как-то по-матерински, прижала она меня к себе. «Не холодно? Осень на дворе, тебя бы ещё попарить». «Нет. Слишком большой риск», – говорю. И даже в сумерках заметил, как покраснела она, поняв, на какой риск я намекаю. Вдруг замечаю, что перестал кашлять. Да и взбодрился немного. От присутствия женщины, что ли, или ещё от чего, мрачные мысли куда-то делись.

Ниже по течению шлёпнула хвостом по воде большая рыба.

«Сом охотится, – авторитетно нарушила молчание Лена. – Я сюда на рыбалку в детстве с большими мальчишками бегала. Картошки напечем. А они издеваются, страшилки мне рассказывают».

«Где же теперь эти большие мальчишки бегают?» – спрашиваю.

«Где-где, – задумалась Лена. – Один недавно с топором пробегал.

Другой…» И она замялась, не находя нужные слова. Поняв, что слушать про то, что было со вторым, мне будет неприятно, перевёл разговор на другое. «Знаешь, – говорю, – я как-то неправильно испугался. Надо бы за себя, а мне за тебя страшно стало». «Я тоже неправильно испугалась», – засмеялась Лена. Вымученно как-то засмеялась. Словно о чём-то другом думала. И вдруг решительно схватила меня за руку: «Да что же это мы всё… рыбалка, страшилки…» – и, не договорив, потянула меня за собой.

И снова мы в бане. Будний день, мало желающих помыться. После нас здесь никого и не было. Уходя, мы даже не закрыли двери.

Баня основательно выстыла. Но не париться же мы сюда пришли!

Не сговариваясь, на ходу сбрасывая одежду, кинулись друг к другу. Зачем слова, какие глупости?! Только одного хотелось нам и ничего другого. Только раствориться друг в друге. Только сжимать и сжимать такое желанное и податливое тело. Только чувствовать своими губами её полураскрытые влажные губы. Только обладать этим сокровищем. Только… А там будь что будет. Как говорится, хоть на дыбу, хоть на плаху.

Закрываю вгрызающиеся в плечо зубы своими губами. Сжимаю царапающиеся руки в своих ладонях. Заброшенные на мою спину ноги то судорожно сжимаются, то расслабляются, заставляя меня двигаться со сладострастным упоением.

Чувствуя, что больше не выдержу, пытаюсь отстраниться. Зачем ей лишние заботы. После подобных оплошностей обычно дети рождаются. Не тут-то было! Словно стараясь целиком вдавить меня в себя, с глухим рычанием сжала она меня, аж кости захрустели. Раз так, не возражаю! Женщине виднее.

Одним мгновением пролетело время. Лихорадочно разыскиваем разбросанную одежду. Не возвращаться же полураздетыми!

«Уезжай, ради бога уезжай, добром это не кончится», – жалобно зашептала она, когда мы разными путями оказались у её дома. А я молчал и целовал солёные от слёз губы, щёки, глаза. Гладил растрепавшиеся волосы. Вдыхал непередаваемый аромат желанного тела. Будто знал, что никогда больше её не увижу. Этой же ночью, собрав нехитрые пожитки и не сказав никому ни слова, ушёл на железнодорожную станцию. Едва-едва успел на последнюю электричку. И с первыми лучами солнца я уже был в городе.

Ключ от квартиры, как я и предполагал, находился под ковриком. Согласно договорённости с моей девушкой, именно там он и должен был находиться. Она у меня в стольном граде на журналистку учится. Каникулы же проводит в моих объятиях. Может, конечно, и на юга дикарём сгонять. С её-то данными никаких проблем. Но что-то ей в нашем союзе нравится. До свадьбы, видимо, никогда не дойдёт. Сама же говорит, что это всё лишь для здоровья. Видно, уж чего-чего, а здоровья я прибавил ей основательно.

По намалёванному губной помадой на зеркале сердцу понял, что дела у неё обстоят прекрасно. И не потому, что сердце напоминает перевёрнутую задницу. Изобилие пустых пивных бутылок и забитые окурками пепельницы говорили, нет, просто кричали о том, что времечко она провела весело и плодотворно. Пустой холодильник, разорённая постель и незакрытая балконная дверь – да бог бы с ними. Отдохнула девочка на славу, и ладно. Она же не виновата в том, что я по колхозам раскатываю в самое неподходящее время.

Всю ночь снилась Ленка. Уж как я её только не обнимал. Как я её только не любил. В каких только немыслимых позах мы с ней не застывали. Проснулся совершенно измученным и опустошённым, с твёрдым намерением сию же секунду сесть в машину и мчаться обратно в деревню. Любыми путями увезти её с собой. Нет, не шутила она, когда просила забрать её хоть на край света. Совсем не до шуток ей, видимо, было.

Но в эту самую секунду и раздался настойчивый звонок.

С криком «Десант непобедим!» в дверь ввалился армейский приятель. У Лёхи если уж проблема, то всем проблемам проблема.

А к кому идти с проблемами, как не ко мне.

Сегодняшними проблемами были две фигуристые девчонки. Не делиться же ими с первым встречным. Их шикарный вид совершенно исключал малейший намек на подобный сюжет.

Глупости какие, когда есть я и совершенно пустая холостяцкая квартира. Пришлось отменить поездку…

Вот и вернулся я к этой теме только спустя пять лет. И вот как всё обернулось! Но подсуетился, видимо, кто-то там на небе. Не просто же так уткнулся я носом в огромные тракторные колёса.

Делись же куда-то мои сигареты. Не само же по себе обесточилось реле стартера их машины. Вот и сошлись вместе и в одно время.

Вот и расставились сами собой все точки над «i».

А журналисточка моя в Египет уехала. Приезжала пару раз. А в последний прямо с порога заявила, что замуж за араба выходит.

Сказала, а сама мнётся. Думает, отговаривать кинусь. Или сам чего предложу. Выходи, говорю, дело хорошее. У них там, слышал, тепло. Помялась-помялась и уехала.

Лёха тоже женился. Моя холостяцкая квартира ему теперь без надобности. Встречаемся всё реже и реже. Молча попьём гденибудь пива и разбежимся.

С завода я уволился ещё той зимой. Устроился в автохозяйство на дальние рейсы. Мебель вожу из Прибалтики. Люблю ездить по ночам. Врублю шансон погромче и еду. О Ленке думаю не переставая. А усну – сразу в баньке той её вижу. Стоит молча в дверях и улыбается своей ведьмячьей улыбкой. За дочь теперь голова болит. Из рейса игрушки ворохами везу. Всю квартиру завалил – а как передашь? В глаза посмотреть нет сил. Какой я ей отец – одно название.

Обещание, данное мужу Лены, я не выполнил. И к ребёнку приезжал. Общаться, конечно же, не общался. А так, на расстоянии, как вор. И на кладбище постоянно заезжаю. Еду откуда – топлю, как сумасшедший. Припаркую машину за церковью, чтобы с дороги не видно было. А потом сижу у погоста целый день – разговариваю. А она мне с барельефа на памятнике улыбается. И так мне тоскливо иногда становится! Поставлю бутылку на столик – и в два глотка. А водка-то не берёт меня. Пью, а сам как стёклышко.

Прошлый раз не на шутку испугался. Разговор завёл о том, что надо бы экспертизу ДНК провести и подтвердить отцовство. Пока распинался, дождь пошёл. И, не поверите, потемнел барельеф. За несколько секунд в негатив превратился. Куда улыбка делась?! Начал её успокаивать. Будто рехнулся. И в это время дождь прекратился. И опять стала фотография нормальной. Ну, думаю, допился до чёртиков. Оказывается, это свойство мраморных памятников.

Со временем стал замечать за собой способность, присущую детям в раннем возрасте. Способность представлять свои мечты как реальность.

Задумаюсь иногда, глядя на барельеф памятника. И появляется откуда-то сзади Лена. Целует меня, как тогда, на крылечке их дома. Потом протирает своё изображение на памятнике. А потом я беру её за руку и веду к своей машине. Мы садимся в кабину. Запускаем мотор и едем по широкой и гладкой дороге. Точно такой же, как в старых американских фильмах. Забираем дочь. Я сажаю их на свои колени. Управлять машиной не надо, она сама едет по селу.

А село всё не кончается и не кончается. Стоящие на обочине люди рады за нас. Они улыбаются и машут нам вслед руками…

Голгофа Козьмы Семижильного

Рассказ

Да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого.

Евангелие от Матфея, стих 37.

В день, когда освящали вновь отстроенную церковь Параскевы Пятницы села Покровка, что в ста верстах южнее уездного города Спасска находится, обвенчали две пары молодоженов и окрестили двоих детишек-близнецов Маруськи Зитевой. В тот же день отпели двух усопших накануне покойников. Восьмидесятипятилетнюю повивальную бабку Лукерью, через заботливые руки которой прошло все здравствующее на тот момент население Покровки. Кстати, и младенцев, крещенных в день открытия церкви, всего-то несколько месяцев назад, во время родов принимала она же. Она, она, не сомневайтесь.

Не могла она такого мимо себя пропустить. И еще одного события не могла она пропустить. Семь лет ждала, не помирала, пока свою церковь Козьма Семижильный, ее приемный сын, замаливающий смертный грех, достроит. А еще в этот день отпевали и самого Козьму, изорвавшего на строительстве церкви все свои семь неубиваемых жил…

Лет за двадцать до этих событий и случилось то, о чем никак нельзя умолчать в этой странной истории. Возвращалась повивальная бабка и знахарка Лукерья из соседней деревни от роженицы. Накануне выпал снег, запорошив тонким слоем хорошо наезженную санную дорогу. Полная луна, словно живая, с самой верхотуры неба ехидно ухмыляется. Светло – словно днем. Впору подбирать иголки для шитья. Легкий морозец. А тишина-то какая! Спешит Лукерья: дома скотина не кормлена, не поена. Да и у самой весь день маковой росинки во рту не было. Утром, провозившись по хозяйству, не успела, а у роженицы перекусить постеснялась. Детей у нее семеро по лавкам, мужик хворый, а достаток в семье не шибко какой. Пусть уж лучше детишкам лишний кусочек перепадет. Роженица – в чем душа, худющая, скелет скелетом, а принесла богатыря! Еле разродилась. Не только сама до смерти замучилась, но и с Лукерьи семь потов сошло, пока ребенка в свои добрые руки приняла да пуповину суровой ниткой накрепко перевязала. Давно Лукерья таких бутузов не принимала. Отрадно, когда здоровые дети рождаются. Скольким младенцам помогла на свет Божий появиться – теперь уже и не вспомнишь! Но те, хоть и ангельские создания, однако дети чужие! А вот своих – мальчика или девочку, чтобы всю жизнь около тебя, в печали и радости были, такого нет. Рожать-то она рожала, только всех их Господь прибрал еще маленькими. А недавно и мужик помер. Одна-одинешенька Лукерья на всем белом свете!

Минувший год был неурожайным. Впрочем, когда они, урожайные годы, в их местах, на солонцах и в подлесках, были? Зерна только-только на семена наскребли. А самим что осталось? Мякина пополам с лебедой, постные щи из перекисшей квашеной капусты, без хлеба, да овсяная каша с квасом. Хорошо еще, овес удался. Иначе – ложись и помирай. Гляди, ближе к весне потянутся по заметенным деревенским улицам толпы голодных нищих. Хотя когда это было такое, чтобы на российских дорогах нищих-то не было? А чего им подавать? У самих – мышь в амбарушке с горя, того и гляди, повесится. Но тут дело такое – сам с голоду пухни, а нищим подай! Пусть последнее, но отдай. Так испокон века ведется. Еще и волчьи следы, увиденные ею у заросшего лесом оврага, ее озадачили. Сильных морозов не было, а волки почти вплотную подходят к деревне.

К чему бы это? Так дальше пойдет, и в овчарню через соломенную крышу заберутся, аспиды!

И слышится ей: из старой копны на обочине вроде бы как собака скулит. Жалобно так и почти не слышно. Хорошо еще, слухом ее Господь не обидел, иначе ничего и не услышала бы. Пригляделась: следы человеческие, полузаметенные. Вроде бы как взрослый человек прошел и ребенок. Понятно, почему это волки всполошились!

Позвала, но никто ей не ответил. Однако скулеж прекратился.

Подошла Лукерья к копне, солому разгребла, и волосы у нее встали дыбом. Одетый в лохмотья мальчик, прижимающийся к изможденному, успевшему уже окоченеть мужчине. Так и есть, слепой с мальчиком-поводырем. Видела она их накануне, даже козьим молоком со свежеиспеченным хлебом угостила.

Тогда и посетовал ей слепой нищий на свое несладкое житье-бытье. Нечего Бога гневить, сам-то пожил. Всякого в жизни навидался. А вот за цыганенка, поводыря, душа болит. Пропадет без взрослого присмотра. Как есть пропадет. Худенький, большеглазый цыганенок прибился к слепому нищему нежданно-негаданно. Забрел слепой в запрятанную среди болот лесную деревеньку совершенно случайно. А там холера свирепствует. Местный народец помирал почти поголовно. Там же нашел свое последнее пристанище приблудный цыганский табор. Осталось в живых из жителей деревни несколько немощных стариков, которым и без того не сегодня-завтра помирать, да девочка малолетняя. У цыган выжил мальчик. Пришлось забирать с собой обоих – и мальчика, и девочку. Стали побираться вместе. Но такой оравой одними подаяниями разве прокормишься? Некоторое время спустя девочку пристроил у одной немолодой уже, бездетной супружеской четы. Цыганенка, как только тот немного подрастет, задумал отдать в обучение к знакомому мельнику. Работенка – не мед какая, мешки таскать целыми днями, но хотя бы сыт будет. А там жизнь покажет. «Живем вместе с жизнью, не торопимся. Иначе беду догоним. Но и, по возможности, не отстаем, иначе беда догонит нас», – закончил слепой, сильно занемогший даже от неспешного разговора.

Повздыхала, повздыхала Лукерья, слушая рассказ нищего, даже в свой засаленный передник украдкой всплакнуть ухитрилась. Да что толку-то от ее вздохов? И тогда еще по внешнему виду слепого определила, что постоянно кашляющий и сплевывающий кровью мужчина – не жилец. Тут даже ее лекарские познания не помогут.

Чахотка, она никого не щадит. Только заболей! И вон оно как все скоро обернулось! Жизнь, как всегда, распорядилась по-своему.

Ослабленный организм больного мужчины не выдержал ночевки в чистом поле.

Еле растормошила Лукерья посиневшего от холода мальчика.

«Как звать-то тебя, горюшко ты мое?» «Кокккозьма», – отбил чечетку своими белоснежными зубами еле живой цыганенок. Завернула Лукерья почти невесомого от постоянного недоедания мальчика в свою видавшую виды пуховую шаль, подхватила на руки и чуть ли не бегом припустилась домой. Накормила чем было. Напоила горячим молоком с барсучьим салом. Жарко протопила печь и пропарила в ней иззябшего мальчика. Не дай бог застудить легкие или почки. Спать улеглись на той же печи, где и парились, укрывшись пуховой шалью. Мальчик сильно пропотел, но утром даже не кашлянул. Всю ночь не спала Лукерья, прижимая к себе нежданнонегаданно свалившееся на нее счастье. И сколько еще потом было таких бессонных ночей, не упомнишь.

Рос востроглазый Козьма добрым, ласковым, а вырос – непутевым. Слишком баловала, наверное, Лукерья своего найденыша, появившегося у нее на старости лет. Вдобавок ко всему Козьма подружился с таким же, как он, оторвягой, уроженцем соседнего села Антипой Зитевым. Сначала в чужих садах и огородах промышляли. Сколько Лукерья за это упреков выслушала! Сколько пучков крапивы об его тощую задницу пообхлестала! А подросли – и того хуже!

Стали вместе с такими же, как они, непутевыми промышлять на большой дороге. Смертоубийства не допускали. Так, влегкую.

То купчишку какого без товара оставят. То помещика спесивого на чистую воду выведут. То «петуха красного» к чьему-то богатенькому дому, предварительно его обчистив, подпустят.

Понятное дело, что никто специально свою мошну напоказ выставлять не будет. Бывало, все возы перетрясут ватажники, а денег и золотишка нет. Божатся купцы и приказчики, да и простые люди тоже поддакивают: «Последнее отдали, рады добавить, да где же взять! Сами в большом накладе от неудачной торговли находимся». А бабы – вопят, причитают, слезы горькие ушатами льют. Посмотришь, не знамши, – поверишь, что по-настоящему убиваются. А по сытым харям и богатой одежонке видно: нагло врут. Да и еще измываются над неопытными разбойниками, видя их растерянность. Потирают купцы ручки, довольно ухмыляются в сивые бороды: шарьте, мол, копайтесь во всяком хламе, а до деньжонок никогда не доберетесь! Пошарят, пошарят лихие люди в купеческих повозках, товар и вещи перетрясут да и уберутся восвояси несолоно хлебавши. Вернее, сделают вид, что убираются.

В тот момент, когда обрадованные «счастливчики» расслабляются и теряют бдительность, некоторые из них уже пытаются своих пухлых баб за мягкое место ущипнуть (вот, мол, мы какие, нам и сам черт не брат!), именно в этот момент и появляется глазастый и черноволосый Козьма в начищенных до зеркального блеска сапогах, красной, как у кота, рубахе и с серьгой в одном ухе.

Гибкий, жилистый, не идет, а словно парит по воздуху, исполняя диковинный восточный танец. Глазищи блестят страшным лихорадочным блеском. И, конечно же, огромный, остро отточенный топор сверкает в руке у Козьмы. Как же в этом деле без топора-то обойтись! И сразу же всем, особенно бабам, становится ясно: вот он, наиглавнейший мокрушник и убивец всех времен и народов! А Козьма еще для пущей страсти делает вид, что сию же минуту и начнет свое гнусное дело. Такого страха напустит!

Снова крики ужаса и плач. Только на этот раз не напускные, а настоящие – смех и грех! Так перепугаются, что сами же гуманки свои, деньгами набитые, и суют Козьме в руки: «Все забирай, только не убивай!» А кто их, собственно говоря, убивать-то собирался?

Лукерья, вроде бы и не говорил никто, но первой прознала про проделки Козьмы и его подельников. Кричит Лукерья, своими маленькими кулачками перед носом Козьмы размахивает. Да кто ее больно-то слушает. Наказывай дитятко, пока оно поперек лавки умещается, а когда дитятко во всю длину растянулся, поздно наказывать, да крапивой сечь, да кулачками перед носом размахивать!

Ватажники тем временем деньгу немалую в «кубышке» общими усилиями скопили. И никакие уговоры и посулы Лукерьи не помогали. И какие могут быть уговоры и посулы, когда такими деньжищами запахло… А тут еще побывал Козьма дружкой на свадьбе у своего закадычного друга Антипы, привезшего откуда-то изпод Карачаевска молодую жену. И уж лучше бы Кузьму в рекруты забрали. Или сгинул он где-нибудь, промышляя на большой дороге. Или утоп в проруби, на рыбной ловле. Или просто от холеры помер. Потому что так запала молодая жена Антипы в сердце Козьмы, что случилось непоправимое. Куда ни пойдет Козьма, куда ни поедет, какими делами ни займется, а все из рук валится. Стоит Маруська, жена Антипы, перед глазами, и никакими молитвами от этого наваждения не избавиться. Еще и час от часу не легче: узнал Козьма в Маруське ту самую девочку, вместе с которой и подобрал его слепой нищий в почти вымершей лесной деревеньке. Признала его и Маруська. Вроде бы как брата единоутробного вновь обрела. Какая уж после этого любовь! Затаил Козьма на своего лучшего друга лютую злобу. Впору запить или, чего доброго, руки на себя наложить. А дьявол, почуяв неладное, подзуживает и на нехорошее подталкивает.

И такой случай представился. Пошли они с Антипой – Рождественским постом дело было – на медведя. Неделей ранее приметил Козьма в дубняке за Моховым болотом по характерным признакам берлогу. Быстро сговорились, приготовили рогатины, веревки, ножи. Волокушу, чтобы медведя в село тащить, изготовили заранее. Дурная примета. Как в народе говорят: шкуру неубитого медведя поделили.

Словно чувствовала Лукерья, что нехорошим закончится молодецкая забава бесшабашных друзей. Уж так отговаривала, так упрашивала, можно сказать, умоляла: «На кой столько мяса в пост!

А ежели солить его, одной соли половиной пуда не обойдешься.

Соль нонча вон какая дорогая!» Так кто же матерей больно-то слушает! Смеются оторвяги: «Хватит, Лукерья, кудахтать да тоску нагонять. В первый раз, что ли, за медведем идем? Одного сала нутряного пуда два, если не больше, в медведе – лечи больных, не хочу. Мы тебе соли сколько хочешь купить можем. Да что там какая-то соль! Мы тебе из шкуры медвежьей шубу сошьем и рысака с резными санками впридачу подкатим. Будешь как боярыня какая по своим роженицам разъезжать». – «Не нужны мне ваши санки с рысаками и шубами. И соли, на деньги неправедные купленной, тоже не нужно», – отмахнулась от их шуток расстроенная Лукерья.

Рогатины готовил Козьма. Маленький такой сучочек, древоточцем подточенный, сразу и не углядишь. Козьма углядел, но промолчал. И сколько ни пытался потом достучаться до собственной совести, однозначного ответа – мол, специально не заметил или же на авось понадеялся – так и не получил. Но честно рассудил: раз так сильно этого хотел, значит, виноват в гибели друга, чего уж Бога зря гневить!»

Вон как оно все получилось! Разъяренного медведя, выскочившего из берлоги, подхватил на рогатину стоящий впереди, более рослый и сильный Антипа. Умелым движением всадил грозное оружие под медвежьи ребра, по самую развилку. Медведь повис всей тяжестью своей многопудовой туши на рогатине. Задохнулся от внезапно охватившей его боли и натужно заревел. Еще несколько мгновений, и с ним будет покончено. Будь Антипа хотя бы немного поосмотрительнее и не торопился бы, может быть, все бы и обошлось.

Нет, решил покрасоваться, ускорив события. Вот, мол, мы какие! Что нам какой-то там медведь! Приподнял рогатину, чтобы уж наверняка завалить «хозяина». А рогатина возьми да и хрустни от усилия. Почитай, по тому месту, где тот злополучный сучочек и находился. Был у Козьмы шанс – помочь другу. Когда медведь сгреб кожу на голове Антипы вместе с волосами на лицо, мог Козьма точным ударом в сердце своим заголенищным ножом прикончить несговорчивого топтыгина. Мог, да не успел. А может, и не успел потому, что не сильно этого хотел. Словно орех, расколол медведь своей лапищей череп Антипы, довершив страшное дело.

Антипа даже вскрикнуть не успел.

И как оно в жизни бывает, только помри, а там схоронят и некоторое время, пока помнят, поминать будут регулярно. Потом все реже и реже. А потом, глядишь, и вовсе позабудут. А как известно, сколько человека помнят, столько он и жив в памяти. По всем христианским канонам Антипу поминали несколько раз.

В день похорон, на девятый и двадцатый день блины разнесли.

Душу безвременно усопшего всей деревней проводили на сороковой день. Не скупились.

Тут уж и сам Козьма, и другие подельники Антипы раскошелились. Хоть и сказывают: ватажником был и похабником слыл грешный, однако слова плохого о нем ни у кого язык не повернулся сказать. И стало это событие потихонечку отходить на второй план. Прочих забот в деревне непочатый край. Стал забываться и Козьма. Поразмыслив, решил, что его специального умысла в этом деле нет. Сучочек, видите ли, на рогатине был! Да сколько этих сучочков на дереве. За каждым разве усмотришь! Подумал так Козьма, и вроде бы полегче стало. Но куда там! На Троицу снится ему сон. Будто пришел к ним рано утром, еще скотину на пастбище не выгоняли, Антипка. Веселый такой. Присел на скамейку под образами. От предложенных щей отмахнулся: «Да какие там, Козьма, щи! Мысль у меня давно уже в голове витает. Хочу церковь на Лысой горе, что возле речки Камышовки находится, построить. Негоже как-то получается. Деревня у нас большая, дворов под двести, а церкви с испокон века никогда не было. Да теперь не суждено будет моим мыслям сбыться. Вона как все повернулось. Сыночков Маруськиных, не рожденных еще, хотелось бы именами Антип и Козьма окрестить». «А сыночки-то у вас с Маруськой откуда? Если бы что намечалось, Лукерья давно бы подметила», – хотел спросить Козьма, но не спросил.

Сидит Антипа на лавке, а Лукерья у печи хлопочет. И ничего из сказанного Антипой не слышит. Прямо как оглохла. Да и самого Антипы не видит. Не похоже на Лукерью, что притворяется. И тут что-то отвлекло внимание Козьмы. То ли мышь в подпечке пискнула, то ли муха на окне громче обычного зажужжала, то ли еще что, он потом никак вспомнить не мог. Только смотрит Козьма, а Антипы уже нет. Нет и Лукерьи. Она ему уже со двора кричит:

«Смотри, Козьма, что деется! Что деется! Поглядь, поглядь! Над Лысой горой сразу три радуги, одна в другой, расположились. Никогда такого не видела. А солнышко-то как играет, словно на Пасху. В честь пресвятой Троицы, стало быть!»

Вот тогда и рассказал все Козьма Лукерье. А ей и рассказывать ничего не нужно. Давно бы уж нужно было задуматься Козьме, с чего это она за последнее время так поседела и сгорбилась.

И решил тогда Козьма сам построить Антипину церковь. Охотников помочь в его начинании что-то не находилось. Подельники по прошлым ватажным делам тоже не торопились пустить часть неправедно нажитого на замаливание грехов. Все, к кому ни обращался Козьма за помощью, делали страшные глаза и отмахивались от него, как от надоедливой мухи: «Да ты чего это, Козьма, удумал! Мелешь невесть что, словно белены объелся! Церковь – это тебе не избу или светёлку построить. Церковь – это такое!

К этому делу просто так, с кондачка, не подступишься! Одного строевого леса на тыщи рублей нужно. А петли и прочие скобяные изделия? А жесть на кровлю? А стекло? А лак и краска…»

И принимались яростно загибать пальцы. В его затею не верил никто. Похоже, что переставал верить и сам. Хотя в начале строительства большие деньги и не требовались, потому что сруб Козьма планировал рубить из доступной осины, которой в окрестных казенных лесах прорва непочатая. Строевым лесом обленившийся народец печи круглый год топит. А так все лучше, чем на корню сгниет или сгорит при лесном пожаре.

Прошло полгода со дня смерти Антипа, год миновал, а Козьма так и не отважился переступить порог Маруськиной избенки.

И чем больше проходило времени, тем задача эта становилась непосильнее. Подкараулил ее как-то вечером возле родника, неуклюже облапал. Сережки с бирюзой попытался всучить. Про любовь свою давнюю что-то бормотал невразумительное. Бесполезно. «Ничего мне больше на этом свете без Антипушки моего не нужно, – говорит Маруська, – свободная я, он еще об прошлом лете вольную мне выхлопотал. Будешь настаивать, вообще в монастырь уйду. Да и чего ты во мне нашел? Мало ли девок на деревне незамужних? За тебя любая с радостью пойдет».

И решил тогда Козьма отложить свое сватовство до завершения строительства церкви. Вот только до завершения строительства было ой как далеко.

Но, как говорят в народе, глаза боятся, а руки делают. Да уж по первости любопытных глаз было очень много, а руки были одни.

Начал Козьма со своеобразного поста. Слышал где-то, что богомазы, прежде чем принимаются за написание святого образа, сорок дён постятся.

Странный это был пост. Ровно сорок дней не выходил Козьма из своей ветхой избенки. Никого к себе не пускал, пил горькую и ничего при этом не ел. Любопытные мальчишки рассказывали, что плачет Козьма. Плачет и горькой свои слезы запивает.

На сороковой день запряг свою лошаденку и уехал в лес. К обеду привез два первых хлыста. Немного отдышался и ближе к вечеру приволок еще. Так и пошло. Сам деревья валит, от сучков освобождает, грузит и везет. Что ни день, то два, а то и целых шесть деревьев. В любой день без исключения, включая ненастные и праздничные дни. Каждый день с рассвета и до заката. Тогда же и прилепилось к Козьме прозвище – Семижильный. И ведь как в воду смотрели.

Ровно семь лет строил Козьма свою церковь. Осенью начал, глубокой осенью и закончил. И по истечении очередного года рвалось внутри у него по одной жиле. Церковь росла. Незаметно для постороннего глаза, но росла. А сил оставалось все меньше и меньше. Козьма возил хлысты. Шкурил, прорубал продольные пазы.

Рубил замки. Нумеровал и снова, с утроенным усердием, принимался возить хлысты. Но прошло еще долгих три года, прежде чем в его начинание поверил народ. Да и как не поверить: огромный сруб – вот он, его даже руками потрогать можно. Мужики трогали, крестились и принимались за дело. Валили лес, шкурили бревна, распускали цельные стволы деревьев на доски. Одинокому топору Козьмы отчетливо поддакивали топоры добровольных помощников. Повизгивали пилы на импровизированной пилораме. Скоро нужно будет вязать оконные рамы, двери… А сколько досок нужно на стропила крыши и внутреннее обустройство…

В нестройном хоре мужских голосов четко прослеживались и женские. То повечерять мужьям и детям принесут, то последними новостями поделятся, то щепок для растопки печи наберут, то просто так лишний раз на людях покрасуются.

Две лошади не выдержали, сдохли от непосильного труда, а Козьма возил, возил, возил и возил…

Всего несколько дней отсутствовал он на стройке. Но об этом разговор особый. После того как Маруську, занимающуюся вместо покойного Антипа извозом, в одной из поездок ссильничали, коней и поклажу отобрали, Козьма краюху хлеба за пазуху запихал, плотницкий топор за пояс заткнул, наказал мальчишкам, чтобы лошаденку его кормили, и, как был без обувки, ушел в лес.

Всего лишь неделю отсутствовал на стройке. А жители Покровки уже забеспокоились – это как же без Козьмы церковь-то достраивать будем! Кому такая тяжесть по плечу? Но горевали совершенно напрасно, Козьма вернулся. Утром шестого дня едва живым приплелся. Его, грешным делом, и не признали. Еще больше поседел и осунулся, а совсем еще нестарое лицо Козьмы густо испещрили глубокие проталины морщин. Глаза же Козьмы, такие открытые и выразительные раньше, погасли окончательно, словно никогда и не горели. Нелегко, видать, пришлось Козьме в этой непредвиденной отлучке.

Следом на окраине Покровки, у копны сена, нашли пропавших Маруськиных коней. Даже свидетели нашлись, которые видели, как коней пригнали цыгане. Чудно это как-то, дивились сельчане.

Цыгане все больше коней крадут, а тут глядишь ты – сами пригнали! Действительно чудно!

В тот же день полицейский чин с уездным следователем прикатили. Нашли, говорят, на тракте двоих известных в этих местах молодцев. Чем-то очень острым порешенных. Возможно, саблей или косой, а скорее всего, плотницким топором, потому что волосы на раскроенных головах у них не вмяты, а словно бритвой срезаны. Следы коней и повозки говорят о том, что убиенные не пешком туда пришли. А куда эта повозка подевалась и кто совершил злодейство – одному богу известно. Никаких улик и вещественных доказательств. Странные следы босых ног, идущие из глубины леса, и все. Дело темное и простому вразумлению неподвластное.

Покумекали, покумекали мужики, слушая рассказ полицейских, и решили Козьму не выдавать. Вызвали старосту. Тот помялся, помялся, но на вопрос, отлучался ли в это время кто-либо из деревни, затряс головой: «Нет, никто не отлучался!» И даже сделал попытку перекреститься. Однако креститься, видя, что дознаватели отвлеклись, не стал.

Полицейский чин со следователем поехали к Маруське Зитевой. Насильников она по описанию и особым приметам опознала.

А вот причастность к этому делу Козьмы отмела заявлением, что все дни он провел в ее избе, никуда не отлучаясь. Похмыкали дознаватели, похмыкали, осматривая ладную фигуру Маруськи, но ничего не сказали. Такой поворот устраивал всех, в том числе и самих дознавателей.

Сруб с горем пополам Козьма еще срубил и на приготовленный фундамент уложил. На большее его познаний в строительстве не хватало. Не было знающих людей и среди добровольных помощников. Помаялся, помаялся Козьма и, вконец измучившись, стал подумывать: а не бросить ли ему свою затею?

Но в любом благом начинании должен быть выход. Обязательно должен быть выход!

На вторую седмицу после Пасхи – а Пасха в этот год была ранняя, по утрам сильно примораживало – забрел нечаянно в деревню облаченный в дырявую рясу и разбитые лапти, гремя полупустой кружкой для сбора милостыни на строительство храма, тощий и седовласый монах Лукашка. Подивился на сложенный под самую кровлю сруб. Присел, вытянув изможденные ноги, на ошкуренное бревно. Покряхтел, подавил кашель, перекрестился.

Выслушал сетования Козьмы.

«Это как же, мил человек, изволишь говорить – придется прекращать строительство? Это как же подсказать некому! А я тебе на что? Да знаешь ли ты, сколь я таких вот церквушек-лебедушек на своем веку-то поставил! Считать будешь – пальцев на руках не хватит. Всю жизнь, с малых лет, горбатился. Теперича силы не те. Только и живу, что Божьей милостью и людскими подаяниями.

Лет пятьдесят назад нам с тобой повстречаться нужно было. Да ты тогда, поди, еще и не родился. А по внешнему виду сразу и не поймешь, сколько годков тебе кукушка откуковала. Веры бы тебе, мил человек, побольше. Веры тебе не хватает. А умение и опыт со временем придут. В этом можешь на меня рассчитывать. Да и чего уж тут разговоры разговаривать попусту, твои дела – теперь мои дела. Глядишь, общими усилиями церкву твою до ума и доведем.

Главное, не помереть нам с тобой раньше времени».

Монах потряс своей кружкой, закрыв сморщенной ладошкой прорезь. Да так уверенно и сноровисто. Видно, этот фокус монах проделывал много раз. «На-ка, мил человек, копеечку да пошли кого-нибудь в шинок за чекушкой. Сейчас душу погреем и твои горемычные дела, кхе, кхе, кхе, – зашелся в сухом кашле монах, – обкашляем». Впервые после смерти Антипа улыбнулся Козьма. «Обмозгуем, – поправил монах. – Шуточки шутить будем, когда церкву срубим. И вот еще чего разумею – не спрашивай, откуда я знаю, будем считать, что сорока на хвосте принесла, – плохое дело ты совершил, порешив насильников. Сказывают, они по пьяному делу над Маруськой Зитевой надругались.

А ты их без покаяния прямо в геенну огненную отправил. Совсем это не по-божески – без покаяния-то. Сколько разбойников и татей великих, приняв покаяние, в святости и молитвах смертный час встретили. Теперича их тяжкий грех – наш с тобой грех.

Попробуем к нашей красавице четыре новых венца подрубить.

А над крышей, думаю, немного нужно покумекать. И чтобы луковки колоколен непременно к небу тянулись, а не висели, будто репы, кипятком ошпаренные». «Да, непременно чтобы тянулись», – поддакнул Козьма. Вроде бы и не каялся Козьма, так, вскользь, упомянул о своем новом грехе. Даже не упомянул, а согласился, но дело пошло. Все внутренние и внешние цепи, опутывающие Козьму, словно сами собой осыпались.

И снова исподволь, не торопясь, хлыст за хлыстом Козьма подвозил бревна, шкурил, прорубал пазы и замки. Общими усилиями обтесанные бревна укладывались на самую верхотуру стен.

А стены, в свою очередь, незаметно для постороннего глаза росли, росли и росли. Но на беду, нашлись люди, посчитавшие дело Козьмы неправедным. Мало того, наносящим немалый вред не только уездной, но и губернской казне. Поскитавшись по властным структурам, бумага, описывающая все «безобразия», творимые Козьмой, прочно осела в одном из кабинетов уездного начальника. Козьма как раз вез очередные два бревна, когда пролетка с сидящими в ней щеголеватыми франтами перегородила дорогу.

Озадаченный Козьма передернул веревочные вожжи и попытался объехать нечаянное препятствие. Тощая лошаденка жалобно заржала и заскользила нековаными копытами по дну необъятной лужи. Дроги затрещали и накренились, всеми четырьмя колесами провалившись в настоявшуюся грязь.

Делая неимоверные усилия, заморенная лошаденка попыталась выбраться из колдобины. Но ее усилий было явно недостаточно. Козьма схватил толстенную веревку, привязанную к телеге, перекинул ее через плечо и принялся тянуть, помогая лошади. От церкви, завидев неладное, бежали мужики, напутствуемые криками яростно жестикулирующего руками, сгорбленного седовласого монаха, облаченного в давно не стиранную ветхую рясу.

И тут случилось что-то уж совсем непонятное. Чиновники спрыгнули прямо в грязь и принялись выталкивать телегу. Общими усилиями дроги с бревнами были водворены на сухой участок дороги. На лошаденку и Козьму было страшно смотреть. И человек, и лошадь дышали словно загнанные. Впрочем, как еще можно назвать состояние вконец вымученных бедолаг. Но прошло несколько томительных минут, и повозка снова завизжала плохо смазанными осями, а Козьма, так и не проронив ни слова, зашагал рядом.

Старший из чиновников вынул из внутреннего кармана сюртука сложенную пополам бумагу и нервно порвал на несколько частей. Клочки жалобы четко забелели на дегтярно-черной грязи.

Чиновники обтерли сапоги пучками соломы, перекрестились на уже четко обозначившиеся купола строящейся церкви и понуро укатили в направлении уездного города.

«Господи, – вздыхали и молились про себя люди, – да и кому это на ум пришло такому делу препоны чинить! Совсем это не побожески, святому делу препятствовать. Грех-то какой, прости Господи!» В ту, последнюю ночь Козьма не спал. Не спала и Лукерья.

Впрочем, они не спали уже много-много ночей кряду. Лукерья, боясь пошевелиться и чем-то потревожить тихую дрему постоянно вскакивающего с лавки и принимающегося лихорадочно подтачивать и шлифовать церковный крест, молилась одними губами.

«Свят, свят, свят! Боже праведный! Пресвятая заступница, Матерь Божья, дайте Козьме силы, помогите достроить церковь, грехи свои смертные святым делом замолить». Рассвело, а Козьма, словно настраиваясь на что-то доселе ему не подвластное, все медлил.

Не решался совершить самый важный в своей жизни шаг.

Предвещая грядущую непогодь, солнце прожигало вершину холма, плавясь в нем, словно в гигантском горне. Огромное, багряно-лиловое, апокалипсическое, вещее. Вот оно зависло точно над серединой холма и строящейся церковью. Самое время помолиться на восход солнца. Однако никто из взиравших на него с берегов речки Камышовки и с улиц Покровки не бросил работы, не отказался от повседневных помыслов. Не встал на колени и не осенил себя быстрым движением руки. Народ ждал.

«Ну, мать Лукерья, мне пора», – проговорил Козьма неожиданно твердым и бодрым голосом. «И откуда только силы у него берутся? – подумала Лукерья. – Который день ничего не ест и не спит».

Козьма в последний раз осмотрел крест. Протер чистой тряпкой, сдул несуществующую пыль. С трудом поднял и прислонил к стене избенки. Скинул рубаху и лапти, от них одна помеха – чего доброго, не выдержат и порвутся. Крепко подвязал порты мочальной веревкой, а другую, пеньковую, неоднократно проверенную, продел под прожилины креста. Присел, крякнул и попер свой крест, громко чавкая босыми ногами по настоявшейся грязи, в направлении гордо возвышающейся на вершине холма церкви. Его, великого грешника Козьмы, церкви. Но силы были уже не те. Не пройдя и половины дороги, Козьма поскользнулся и плашмя упал в грязь, придавленный тяжестью креста. Лукерья страшно закричала и принялась вытирать лицо приподнявшегося на четвереньки мученика. И вдруг она отпрянула. На нее смотрели горящие как прежде, огромные глаза Козьмы. Крест Козьма донес. Правда, с помощью других, но поднял на самую верхотуру. И даже закрепил в заранее срубленный замок, в самой высокой части купола. А вот на все остальное, даже на то, чтобы спуститься вниз, сил уже не было.

Козьма огляделся. Как же хорошо все-таки отсюда все видно!

Самые дальние дворы деревни, оба пруда, казенный лес. А народуто, народу сколько собралось! Варька! Так ты же в половодье утопла! Как хорошо, что не утопла! Знай, я на тебя совсем не обижаюсь за то, что Лукерье на меня ябедничала, а она меня крапивой секла. Ты же не по злобе, а по глупости. Да и я тоже хорош, посоветовал веснушки дегтем выводить. А совсем рядом слепой с двумя маленькими детьми, смешливой Маруськой и цыганенком Кузькой. Тут же взрослая Маруська с двумя младенцами. Как тогда в нее Лукерья-то поленом запустила, когда Маруська попросила от ненавистного семени ее избавить! Чего уж, Лукерья старуха карахтерная. Вон и сыночки у Маруськи на руках, про которых Антипа упоминал. Здесь же и сам Антипа, совсем медведем не задранный. А вон Лукерья, молодая, красивая, мальчишку какого-то за руку держит. Наверное, это ее сыночек, который от «глотошной» помер. Сказывала Лукерья, что был у нее сыночек. А вон и те двое, с большой дороги, что Маруську ссильничали.

Ни на кого не смотрят, стыдно им, иродам. И кого только нет в огромной толпе, запрудившей все пространство перед площадью! Видно, день сегодня такой – особенный, всепрощенческий.

И только одного человека не находил Козьма в толпе, как ни старался. Нигде не было монаха Лукашки. Да оно и немудрено.

Монах Лукашка был уже далеко. Лишь только Козьма, забравшись на колокольню, водрузил там крест, пользуясь всеобщей суматохой, монах Лукашка подоткнул полы никогда не стиранной рясы под веревочный поясок, поправил кружку для сбора милостыни и снова замесил грязь бесконечных дорог босыми ногами.

Сколько еще церквей непостроенных по матушке-Руси! А Козьме теперь помощники не нужны. Он теперь и сам справится! Это уже какая-то нечеловеческая усталость, вместе с которой приходит безразличие к жизни.

Козьма выпустил из рук конец пеньковой веревки и выпрямился во весь рост. Смотрящие снизу видели, как Козьма, подобно ангелу небесному, шагнул и полетел… Вернее, душа его рванулась вверх к высыпавшим, уже необычайно крупным и ярким звездам, а ставшее бесполезным и совершенно ненужным по этой причине тело глухо ударилось о землю.

«Сыночек мой, Козьма! Да как же это, Господи», – прошептала Лукерья потерянным голосом, прижимая к обвислой старческой груди голову Козьмы. Бездыханного Козьмы…

Никто ее «Господи» не услышал, потому что ее полувозглас-полушепот потонул в общем крике ужаса.

Почти сто лет простояла эта церковь в селе Покровка, что ста верстами южнее города Спасска находится. По преданию, построил ее Козьма Семижильный, замаливающий свой смертный грех.

И кому помешала! После прихода новой власти церковь передали «обновленцам», а потом и вовсе закрыли.

Пустующее строение определили под склад. В одну из грозовых ночей, чтобы скрыть хищение зерна, церковь подпалили. Но не тут-то было! Ливень хлынул такой, что наружный огонь тут же погас. Потоки воды через давно не чиненную кровлю хлынули внутрь, загасив пламя и внутри. И сказывали люди, что видели, как с одной грозовой тучи на другую перешагивал седовласый и босой Козьма Семижильный. Сгорбленный и изможденный, но такой грозный и непокорный, что у видевших это волосы на головах поднимались. Тучи при этом прогибались и проливались потоками дождя прямо в огонь. Правда, сам никто из утверждавших это Козьмы не видел. Но ведь кто-то же все-таки видел! Зря люди говорить не будут!

За любовь

(новогодняя история)

Сегодня тридцать первое декабря. Одиннадцать часов вечера.

И ещё совсем немного минут. В нашей квартире вкусно пахнет уткой, запекаемой в духовке. И ещё много чем вкусным пахнет. На кухне суетится наша мама. Нам же с папой, несмотря на сильное желание стибрить что-либо повкуснее, вход туда закрыт. Потому что мы непременно должны что-то опрокинуть или залезть не в ту тарелку. Какие глупости!

Красивое-прекрасивое платье висит на плечиках, рядом, на полочке, красуются туфельки, как у Золушки. А так хочется всё примерить! Хорошо ещё, в косички заплетены банты, о которых мечтала весь год. В противном случае дискриминация была бы полнейшая. Я уже совершенно взрослая. Мне шесть лет, и в следующем году я пойду в школу. Бабушка говорит, что я «размазня» и поэтому меня в школу не возьмут. Ха-ха-ха! Сама очки вечно теряет. А ещё все говорят, что я очень похожа на маму. Прямо одно лицо. Только она серьёзная, а я вертушка. Ничего подобного, я похожа сама на себя.

И кто это придумал – есть вкусности за столом, да ещё и под бой каких-то там курантов? Торт, например, намного вкуснее, когда его ешь сидя на полу. Мысли – одна грустнее другой. Поэтому я забираюсь на колени к папе, и он рассказывает мне предновогоднюю историю. Я эту историю знаю наизусть. Но всё равно слушаю. Потому что эта история про любовь. Знаете, как девочки любят слушать истории про любовь? А дело было так…

Семь лет назад, как раз накануне Нового года, возвращался один молодой человек из дальнего рейса. И осталось ему проехать совсем немного – всего-то километров пятьсот. Но, как назло, у машины застучал двигатель. Я не знаю, как он стучит, но двигатель застучал.

Хорошо ещё, это случилось рядом с городом, правда, с другим, до нашего оставалось ещё много километров. Поэтому пришлось оставить машину у поста ГАИ и дальше добираться на перекладных. Молодой человек сильно спешил, потому что у него было назначено свидание на фонтанной площади. Ни адреса, ни телефона девушки он не знал. Потому что не было ни адреса, ни телефона.

Она была иногородняя. А ещё девушка была, как и я, слепой (у нас с мамой это наследственное). Она приехала погостить на каникулы к подруге и случайно познакомилась с молодым человеком, который и добирался теперь на перекладных.

Слово-то какое смешное – «на перекладных»! Но не до смеха было молодому человеку. Времени остаётся совсем немного, а у него неприятность за неприятностью. Несмотря ни на что, добрался он до вокзала. И билет на поезд купить успел. А вот на сам поезд уже не успевал – тот отправлялся через три минуты, да ещё и с третьей платформы. Если даже очень быстро бежать через подземный переход, всё равно не успеешь. Ну, а если напрямую, через пути? Так в чём же дело! И молодой человек бежит. Отправление объявлено. И он видит этот поезд. Но перед ним стоит другой поезд. И молодому человеку всё ещё везёт: он пытается открыть дверь тамбура. И дверь, конечно же, открывается. Молодой человек забирается в тамбур. И тут везение заканчивается. Вторая дверь закрыта на ключ. Впору смириться и опустить руки. Все обстоятельства против молодого человека. Не случайно, наверное, сказала его девушка при расставании: «Всё будет против нашей встречи. У вас сломается машина. Вы внезапно заболеете ветрянкой. Марсиане нападут на Землю, в конце концов, будут тысячи отговорок, но вы не приедете. Я же слепая!» И именно по этой причине молодой человек продолжает свою странную гонку. Он пытается пробежать по вагону в соседний тамбур. Но именно в это время оба поезда почти одновременно отправляются. Только в противоположные стороны. Но не всё ещё потеряно! Молодой человек прибавляет ходу. Выскакивает в тамбур. И, как назло, налетает на двух сотрудников дорожной милиции. Он не знает, кто они, потому что на них гражданская одежда. А они, в свою очередь, думают, что это преступник, стащивший в вагоне сумку и пытающийся скрыться. Зачем ещё заскакивать почти на ходу в вагон и тут же из него выпрыгивать?!

Поясняю: сумка его собственная. И всего-то в ней – две бутылки шампанского да ещё кое-какие мелочи. Очень не хотелось бы папе рассказывать, как молодого человека пытались задержать, используя специальные приёмчики. А он, используя другие приёмчики, вырывался. Я же говорила: он не знал, что это милиционеры. Наконец, недоразумение улажено. Стороны вежливо извинились и обменялись рукопожатиями.

Но поезд везёт его с нарастающей скоростью, да к тому же в противоположную сторону. В этом городе пересекаются две железнодорожные ветки под прямым углом. Молодой человек всё ещё пытается выпрыгнуть на ходу. Но его не пускают, потому что выпрыгивать на ходу очень опасно.

На следующей станции он выходит на перрон. С неба огромными хлопьями валит снег. Но его этот снег не радует. Он по этому снегу прогуливается. Негде ему больше «прогуливаться»! Пока ещё не всё потеряно. Ещё есть время, но нет поезда, который бы довёз его до той станции, на которой он пересядет на другой поезд. И тогда успеет на свидание со своей девушкой.

По путям маленькой станции раскатывается маневровый тепловоз. И у молодого человека возникает дерзкая мысль:

«А вдруг…» Он забирается по лестнице к машинисту тепловоза.

Тот страшно ругается и собирается выкинуть его вместе с предлагаемыми деньгами. Молодой человек, заикаясь и сбиваясь, рассказывает свою историю. А ночь-то предновогодняя! И как же в такую ночь без чудес? Машинист соглашается отвезти его на соседнюю станцию, потому что у него последний рабочий день перед уходом на пенсию. И когда-то давным-давно не дождалась его девушка. Вернее, задержали его в армии по не зависящим от него причинам. А девушка, не поверив в это, вышла замуж за другого.

И вот по бескрайнему полю, засыпанному только что выпавшим кипенно-белым снегом, мчится тепловоз с единственным вагоном. В боковые окна весело таращатся огромные звёзды. И кажется, что тепловоз едет не по колее, а прямиком по полю, ослепительно светя своим прожектором. Гудят рельсы, суетятся колёса, устало урчит мотор.

На этом самом месте папа отворачивается и украдкой смахивает слезинку. Почему он отворачивается, когда я всё равно ничего не вижу? Какие вы непонятливые! Всё очень просто. Когда папа рассказывал эту историю в самый первый раз, на мою ладошку, именно в этом месте, упала крупная слезинка. Но я уже большая, я всё понимаю. И поэтому делаю вид, что ничего не заметила.

Пусть попереживает! А потом папа обязательно закончит свой рассказ словами: «Я всё ещё успеваю. Тепловоз уверенно мчит меня на встречу с моей судьбой. А мы с машинистом пьём шампанское прямо из горлышка. И во весь голос орём песню, не помню, как она называется, но там есть прекрасные слова: «Выпьем за любовь!»

Расскажи мне про солнце

Рассказ

Познакомились они глупо! В подземном переходе, соединяющем черноморский санаторий с морем. Не всем же знакомиться на побережье Индийского океана. Иногда знакомятся именно так.

Правда, не всегда с таким шумом и грохотом, но что поделаешь?

Столкнулись два одиночества, будто небесные тела, мчащиеся с постоянно возрастающим ускорением и с совершенно безразличной целью движения. Он шёл не торопясь по переходу. Куда спешить? А главное, зачем? Она, как и положено женщине, шпарила по встречке. Столкновение не было роковым, даже носов никто не расквасил. Но шума было произведено предостаточно для последующего ехидного обсуждения во время ужина в столовой, за соседним столиком. Оказывается, даже в столовой они сидели почти рядом. И тот столик, за которым им «промывали косточки», оказался как раз между ними. Но это не важно. Важно то, что она уж так возмущалась, так возмущалась!

И путался-то он у неё специально под ногами. И шёл-то он совершенно не туда, куда надо, и самое главное – не там. И что она никогда в жизни не встречала умных мужчин.

И что обязательно пожалуется мужу. Но это не помешало им, после того как она замолчала, обменяться телефонами. А самые вездесущие языки санатория утверждали, что видели их потом только вместе. Курортный роман, понимаете ли! Да какой там роман! Они даже ни разу не поцеловались.

Так и ходили по территории санатория, взявшись за руки. Но и в этом, возможно, был свой резон. Гид во время морской прогулки пошутил было: «Женщина, да отпустите вы своего ненаглядного. Ничего ему не угрожает. Русалки в море не водятся. По крайней мере, их здесь давно не встречали!» Но море слишком сильно шумело, и шутка повисла в воздухе.

Не знаю, что заставляло их держаться вместе. Может быть, общая беда. Были они слепыми. А может, и ещё что, кто знает!

Она не видела с рождения. Редкое генетическое заболевание женщин, передающееся по материнской линии и напрочь перечёркивающее всякую надежду. Но она давно уже смирилась и даже не представляла, что это такое – видеть.

Он ослеп в результате автомобильной аварии. Гонял раздолбанные автомобили из стран бывшего соцлагеря. Дело спорилось. Да и что в этом сложного? Пригнал – продал. Главное – купить подешевле да продать подороже. Браткам отстегнуть не забыть. Монтировка всегда под рукой, справа от сиденья, так ведь на ствол-то не полезешь! Но, несмотря на все подводные камни, дела потихонечку шли. И ничто не предвещало беды…

В конце лета пришлось гнать машину из Прибалтики. Вполне приличная «шестёрка». Мода на иномарки ещё не пришла.

Не доезжая до города километров двести, остановился на обочине, размял затёкшее тело. Масло, тормозуха, тосол – все нормально. Впереди со скрежетом притормозил мотоцикл. Двое пацанов, лет этак по четырнадцать, в трусах и, конечно же, без шлемов, мотоцикл без глушителя. Ревёт как гоночный. Вот девчонки, наверное, млеют! Сам такой был. Захлопнул капот и с места рванул, ну не так, как сейчас модно, с пробуксовкой всех четырёх. Но торопиться надо! Посмотрел в боковое зеркало, перевёл взгляд вперёд.

И скорее интуитивно почувствовал, чем увидел, как мотоцикл, взревев подобно раненому зверю, устремился наперерез. Машинально вдавил педаль тормоза до упора. Неприятно запахло жжёной резиной. В каких-то миллиметрах разминулся с мотоциклом.

А со встречным «КамАЗом» разминуться уже не успел. Страшным ударом машину швырнуло в овраг. Очнулся явно не в машине, на чем-то твёрдом. Боли не чувствовал. Сильно звенело в ушах. Небо уплывало куда-то в сторону. И огромные чёрные капли катились то ли перед глазами, то ли внутри самих глаз. Попробовал смахнуть. Почувствовал резкую боль в животе. Капли покатились ещё быстрее. Медленно навалилась пустота. Вой сирен реанимационного автомобиля он уже не слышал.

Не видел и не слышал ещё многое. И как всем гаражом приехали ребята, с предыдущего места работы, сдавать кровь. И как делали операцию. И как говорили родственникам: «Готовьтесь, шансов никаких». Но один-единственный шанс, уж не знаю из скольких тысяч, всё же нашёлся.

…Очнулся Андрей внезапно, будто от долгого и кошмарного сна освободился.

Какой ещё Андрей? Да обыкновенный! Называть его обезличенно, после второго рождения – не совсем хорошо.

Сильно чесался послеоперационный шов, и нестерпимо хотелось пить. «Ну вот мы и проснулись». «Очень приятный женский голос. Прямо ангельский какой-то, – подумал, – наверное, специально содержат в штате докторш с такими голосами, чтобы пациенты влюблялись и скорее выздоравливали». Внутренне улыбнулся своей мысли и почувствовал, что даже от этой мысли страшно устал. Хотел ещё что-то подумать, но не успел. Провалился в беспокойный, горячечный сон. Он снова за рулём той злополучной «шестёрки». Снова останавливается перед перекрёстком. Снова выкатывается мотоцикл с возбуждёнными пацанами. И снова он пытается уйти от столкновения. Снова и снова…

Не знаю, то ли медицина сегодня почти всесильна, то ли и впрямь ангельский голос докторши сказался чудодейственным образом. А скорее всего, здоровый организм взял своё, только пошёл Андрей на поправку. Правда, когда во второй раз очнулся и понял, что не видит, твёрдо решил: «Жить не буду! Жить слепым – извините!» Но время – самый хороший доктор…

Рассказал Андрей историю своего второго рождения. Никому этого не рассказывал. Да и не сильно хотелось.

А ей сны не снились. Да и что может сниться человеку, родившемуся слепым. Даже солнца она не видела ни разу в жизни. Не представляла, что это такое. Нет, конечно же, она не просидела всю свою жизнь в тёмной сырой темнице. И солнечный свет кожей ощущала. А вот представить всё это в виде зрительного образа не могла. И почему-то стыдилась этого. Старалась не заводить разговор на эту тему. Конечно же, ей объясняли, что синий цвет – холодный, жёлтый – тёплый, снег – белый, ночь – чёрная. Но в её далеко не глупой голове как-то это не складывалось. Не складывалось – и всё тут! Даже объёмы хотя и осознавались, но не снились, будь они неладны!

Потрогаешь наяву ладонью – какое-то ощущение и во сне есть.

Ощущение есть, а пересказать его потом не может. А вот со звуком всё в порядке.

Порою не сон, а аудиокнига какая-то.

Однажды, попав в больницу, в первый же день налетела на ведро, оставленное уборщицей, в дверном проёме. До крови разбила ногу. И не столько больно было, сколько обидно. Но взяла себя в руки. Улеглась ничком на кровать, закрыла лицо подушкой и восприняла обвинительные крики уборщицы и сестры-хозяйки как очень противный, но неизбежный сон. Представила, как швабра гоняется за больными по коридору. Они смешно уворачиваются от лупящей по спинам тряпки. Сшибают стулья и вёдра. Сама не заметила, как расхохоталась. Очнулась от возгласа уборщицы:

«Чокнутая какая-то! Пойдём, а то ещё набросится!»

Обменялись они своими сновидениями, будто верительными грамотами.

И, конечно же, не увидели – почувствовали, как рушатся стены, непонятно кем и когда возведённые между ними. Как сами собой возводятся мосты на реках, доселе их разъединяющих. Непреодолимую силу, влекущую их навстречу друг другу, почувствовали.

И сам не зная зачем, Андрей рассказал ей про солнце. Всё-всёвсё, что знал сам, всё, что читал и слышал, всё, что ещё помнил и надеялся снова увидеть. Вот уже и ворота санатория остались далеко позади, и жилой квартал, и оживлённая магистраль, пересечь которую они умудрились, не заметив присутствия этой самой магистрали.

Редкие прохожие оборачивались вслед, разглядывая двух странных людей, идущих, взявшись за руки, оживлённо разговаривающих. А может, и не было никаких встречных прохожих. Потому что шли они в крутых облаках, поднявшись высоко в горы.

А может, это был густой утренний туман, и шли они по нескошенному предгорному лугу.

Да, всё это может быть, когда ты влюблён, когда на всём белом свете нет никого, кроме любимого человека. А потом он подхватил её на руки и понёс. «Какой он сильный и надёжный», – подумала она. «Какая она лёгкая и желанная», – подумал он. А потом они зацепились за какие-то корни и покатились вниз по склону – непонятно каким образом оказавшись на берегу моря. Не забирались они, оказывается, на гору, а кружили в течение всей ночи, продираясь через заросли колючей ежевики, натыкаясь на стволы деревьев, по прилегающему к санаторию лесу. А поняв это, долго хохотали, сами не зная почему.

«А у тебя были?..» – начала было она и замолчала, испугавшись своего же так и не прозвучавшего вопроса. А вдруг он начнёт врать, а вдруг всё, что происходит между ними, банальное времяпровождение, а вдруг у него уже кто-то есть. «У меня есть ты!» – сказал он так просто и в то же время так искренне, что ничего больше говорить не было и нужно. Да если бы кто-то из них и захотел что-то сказать, всё равно бы ничего не получилось.

Слившиеся воедино губы сами задавали вопросы, сами на них отвечали и сами же при всём этом не допускали никаких вопросов и никаких ответов…

И вот оно – ослепительное осеннее солнце, весело выглядывающее из-за домов восточного мыса. Изумрудное море, несколько недель до этого крушившее всё, что доступно его взбалмошным валам, а теперь притаившееся. Будто боящееся шелохнуться и чем-то помешать двум бесконечно счастливым людям. И ни единой живой души за многие километры.

Нет, вру. Было ещё одно существо, внимательно наблюдавшее за всем этим действом из своего убежища. Это огромный бродячий кот бело-серого цвета. Причём сам кот был белоснежным.

А уши и хвост серые. Прелюбопытнейшее создание, уверяю вас!

Необычайного любопытства и почти такой же наглости.

«Шляются тут всякие», – подумал, наверное, кот, но, увидев, что они давно уже не шляются, а сидят на выброшенной морем огромной коряге, крепко прижавшись друг к другу, решил ничего больше не думать.

Через несколько дней Андрей уехал, срок путёвки закончился.

Она в день их исторического столкновения только приехала.

Курортный роман закончился? Да что вы говорите?! Только начался.

Не успела она переступить порог дома, сумки ещё стояли на лестничной площадке, а в прихожей вовсю заливался телефон.

Она не сомневалась. Это он, кто же ещё! Разговаривали они часами, случалось, ночи напролёт. А иногда просто молчали в трубку.

И в эти минуты было как-то по-особенному тепло и уютно. Да пусть валится весь мир хоть в тартарары! Лишь бы знать, что он на другом конце провода, что она его слушает.

А однажды, после такого долгого молчания, понял, что она заснула. Такое сладкое посапывание доносилось. Он положил трубку и, как впоследствии оказалось, совершенно напрасно это сделал. Когда на следующий день позвонил снова, ему никто не ответил. Конечно, трубку сняли, но слишком уж отчетливо слышалось хлюпанье носом. И было совершенно очевидно, что там не только хлюпают носом, но и поджимают губы, и надувают щёки. Причём делают это одновременно. А потом и вовсе заревели. И совсем-то она не спала. Просто немного задремала. А он плохой, плохой, плохой!

Правда, через несколько минут они уже весело болтали, вспоминая, как столкнулись тогда в переходе. Но он никак не мог вспомнить, успел ли он вставить хоть слово во время её бурного выражения эмоций. К общему знаменателю так и не пришли. Да и что уж тут особенно интересного?! Обычная воркотня двух влюблённых, скажете – и будете совершенно правы.

И самое бы время назвать имя нашей героини. Но тут сам собой возникнет вопрос. А мне-то откуда это всё известно? Вот по этой самой причине не буду называть этого имени.

А вот о супружеской обременённости наших героев всё же расскажу. Потому что не было никакой обременённости. Андрей, несмотря на то, что уже далеко не мальчик и проблем особых с женщинами не было, так и не женился. Да видно, не судьба.

Она несколько лет назад вроде бы обрела своё счастье. Таким безоблачным оно поначалу ей казалось. Но только поначалу. Потом все куда-то исчезло. Даже ребёнком осчастливить не удосужилось.

Судьба родителей зачастую передается детям. Ее мать тоже была слепой от рождения. И тоже была любовь, в результате которой она и появилась на свет – как в последнее время стала она догадываться. Многое осознается с годами. Для кого это мать так настойчиво включала свет в квартире? Наверное, чтобы кому-то было приятно его видеть, и грустно сама себя поправляла: а может, и не очень!

В один из дней внезапно начавшейся (впрочем, как и всё в этой стране) осени, выпала ей то ли честь, то ли очередная обязаловка поехать со слепыми детьми на конкурс детского творчества. Пообещала вернуться в среду и сразу же позвонить. «В первый раз сама звонить буду! Так и хочется это событие после отметить, – смеётся, – правда, очень хочется! Но, может быть, скоро встретимся. Осень наступила. Наш сезон. Путёвку в Геленджик обещали».

Итак, квартира одинокой женщины, только что вернувшейся из поездки. Всюду разбросаны ещё не разобранные вещи. Ярко горит многорожковая люстра. Постоянно включать ненужный, казалось бы, свет – привычка, перенятая от умершей матери. Она тянется к трубке, набирает несложную комбинацию цифр. И вздрагивает от громкого звонка. Звонят в дверь – вернулось так трусливо сбежавшее однажды счастье. Женское сердце отходчиво. Не осознавая, что делает, бросилась в объятия к закружившему её мужчине.

Крик истосковавшегося тела. Может быть, всё вернётся. Нет, так не бывает! Предали раз, предадут ещё и ещё. Жаль, что понимаем мы это с большим опозданием. Она поняла это утром, когда проснувшееся «счастье» затормошило её за плечо. «Извини, мне пора!

Не хочу проблем с женой…»

Звонка Андрей так и не дождался. «Она, наверное, ещё не приехала, поэтому и не звонит, пройдусь немного, да и продукты в холодильнике давно закончились, не способствует жизнь холостяцкая правильному питанию».

Погода установилась не по-осеннему тёплой. Бабье лето. Целую неделю было сухо. Лишь сегодня к вечеру немного поморосил дождь. Да и то робко как-то, не по-осеннему.

Порадовался тому, что на днях установили новый светофор со звуковой индикацией. Все-таки по две полосы в обоих направлениях. Ступил на «зебру», сделал несколько шагов. Услышал нарастающий рёв приближающегося автомобиля. Успел подумать: «Копейка», двигатель делать надо, зажигание регулировать обязательно. Да и глушак поменять не мешало бы…» А больше ничего подумать не успел. Страшным ударом его отбросило на встречную полосу. Под колёса огромного джипа…

Стоп! Хватит! Я устал от негатива. Мне надоели повторы: слепой, слепой, слепой…

А чем слепые отличаются от нас с вами? Забираю несколько напечатанных листов, тщательно мну и отправляю в корзину.

Итак, жаркий летний день. Вальяжный плеск волн ласкового южного моря и детский голос, доносящийся со стороны перехода, ведущего к пляжу: «Мама, мама, расскажи мне про солнце!»

И такой знакомый голос молодой женщины: «Про солнце лучше всех рассказывает папа…»

Мамин крестик

(плач)

Светлой памяти воина, Евгения Родионова,

уроженца Пензенской земли, посвящаю.

Матерью крестик в руку положен —

«Женечка, Женя!

Может, поможет?»

Может, обойдётся?

Может быть, как знать!

Как свою судьбинушку

Можно опознать?

Господи же Боже,

Как всё это сложно.

Как всё это матери

Пережить-то можно!

Ну, скажи солдатская

Мать, Россия-мать,

И когда ж не будут дети умирать?

За чужую правду,

На чужом похмелье…

Позднее застолье…

Только нет веселья!

На два года сына

Провожает мать.

Будет ждать потерянно,

Ждать и снова ждать.

Кто-то откупился,

Кто-то «откосил».

«Ты, не плачь, пожалуйста», —

Только и просил.

А она ослушалась,

Не хватило сил.

Слёзы сами капали,

Дождик моросил.

Странные какие-то

На Руси дожди.

Капелька за капелькой —

Жди, надейся, жди…

Провожают матери на войну сынов.

Покидают мальчики

Свой родимый кров.

И земли далёкой реки

Своей кровью тёплой поят.

Видно, жизни человечьи

Ничего уже не стоят!

И кого оно волнует —

Ну, обучен, не обучен?

Всё, вперёд, под пули,

Раз приказ получен.

И змеёй дороги

Будут виться, виться!

И дожди холодные

Будут литься, литься!

И ветра колючие

Прямо в лица, в лица!

На привалах девушки

Будут сниться, сниться!

А в краю родимом

Матери не спится.

Выплакала глазоньки,

Помутнели очи.

Эх вы, дни-денёшеньки!

Эх вы, ночи-ночи!

Тяжело в горнило сына провожать.

Воевать несладко,

Тяжелее ждать!

Мачехой неласковой

Парня горы встретили.

Не спросил он их – за что?

Они и не ответили.

А правда-то на свете

У каждого своя.

Моя, быть может, правильней,

А может быть, твоя?

И каждый свою правду

Другим под нос в бою.

Свою моля о помощи,

Ругаясь в «мать твою».

И спор этот, наверное,

Как мир крещеный стар.

Что правильней? Распятие?

Или «Аллах акбар»?

Не любят эти крестики

Злые пули-дуры.

Что со смертью лютой

Водят шуры-муры.

Невесомы крестики,

Мизер – жалкий грамм.

Пули тяжелее крестиков от мам.

«Снимай, служивый, крестик,

А мы на видик снимем!

Молить ты будешь жалобно,

А мы на смех поднимем.

Иначе изувечим,

Иначе будешь мучиться!» —

«Не троньте мамин крестик!

Вот с этим не получится!»

Крестики от мамы

На граните даты.

Не грустите, мальчики!

Всё же мы солдаты.

Может быть, и свидимся,

Может, не придётся.

Не снимайте крестиков!

Может, обойдётся…

Интервью

Евгения Голунова

Кайков Альберт Сергеевич

«Трогательная история детства, проведенного в детских домах на берегах Енисея»

Можно сказать, что каждый из нас – человек своего времени.

Кто-то застал революцию, кто-то помнит тяжелые военные годы, многие росли во времена «Перестройки», а кому-то посчастливилось родиться в мирное время. Каждый период жизни оставляет в судьбе человека свой отпечаток.

Детство героя нашей беседы пришлось на тяжелые военные годы. Только ему одному известно, как удалось выжить и не потерять интерес к жизни. И не просто выжить, а стать опорой для своей семьи – мамы, бабушки, братьев и сестер. Это было время формирования личности будущего писателя и материал для литературного творчества.

Кайков Альберт Сергеевич родился 8 мая 1932 года в г. Аше Челябинской области в семье служащих. Окончил Высшее военно-морское училище им. С.О. Макарова и Новосибирский инженерно-строительный институт. Служил на кораблях Камчатской флотилии и работал на стройках Новосибирска и заполярного города Игарки. После выхода на пенсию Альберт Сергеевич увлекся литературным творчеством, в результате чего появились книги, в основу которых легли реальные жизненные события писателя.

– Известно, что написанием книг вы занялись после выхода на пенсию. А раньше делали попытки писать?

– В силу своих служебных обязанностей я регулярно печатал в газете «Советская Сибирь» очерки о строительстве в Новосибирске и области.

– Кроме прозы вы пишете стихи. Могли бы прочесть отрывок из своего самого любимого стихотворения?

Четвероногому другу Фаготу

В последний путь я друга провожаю,

Комок в груди и слезы на глазах.

Как буду жить без друга, я не знаю,

Смогу ль один зимой бродить в лесах.

Прости меня, мой друг четвероногий,

Я уберечь тебя никак не смог.

Возил тебя к ветеринарам многим

И сделал все, что только сделать мог.

– Вы увлекаетесь рыбалкой и охотой. А могли бы вы рассказать какую-нибудь охотничью или рыбацкую байку? Наверняка они у вас есть…

– Все байки основаны на жизненных фактах. Мой приятель охотовед Виктор Ветренко с бригадой охотников занимался отловом змей для серпентария. Жили в охотничьей избушке, спали на общих нарах. Ночью Виктор почувствовал, что что-то холодное ползет вдоль его бока. Когда рептилия удалилась, он соскочил с нар и зажег керосиновую лампу. Мешок со змеями оказался развязанным, и несколько десятков змей разбежалось по избушке.

Всех змей переловить не удалось. Охотники поставили палатку и на следующую ночь улеглись спать в спальных мешках. Ночью Виктор почувствовал под боком холодное тело змеи. Его охватил испуг, он покрылся холодным потом. Укус сибирской гадюки очень опасен. Расстегнув спальник, медленно выбрался из него. Оказавшись на свободе, с облегчением вздохнул и начал трясти спальный мешок, из которого выпал металлический охотничий патрон.

– Вы часто выступаете со своими произведениями в школах перед учениками. А помните ли самый интересный вопрос, который вам задавали? И как сильно отличаются современные школьники от детей вашего поколения?

– Часто дети задают вопрос: как стать поэтом или прозаиком. Многие дети пишут стихи, и мы устраиваем конкурсы между классами. Дети моего поколения все свободное время проводили в играх на улице, а современные дети – за компьютером.

– У вас есть книга «Флотские будни». Наверняка она о службе в Вооруженных силах Советского Союза на кораблях Камчатской флотилии. А могли бы вы рассказать что-нибудь интересное из флотских будней?

– Шторм вынудил наш корабль для ремонта пойти в бухту на Курильском острове Парамушир. Когда корабль ночью в пасмурную погоду входил в устье залива, из радиолокационной рубки доложили, что в бухте неопознанный корабль. Неизвестное судно не отвечало на любые сигналы. Было предположение, что в бухту зашел японский браконьерский сейнер. Корабль встал на якорь и всю ночь подавал звуковые сигналы сиреной и корабельной рындой, чтобы избежать столкновения. Утром команда увидела в бухте огромного кита, который, раненный китобоями, зашел в бухту и скончался.

– В основу вашей повести легла реальная история, рассказанная случайной попутчицей Глафирой Александровной Грудзинской во время путешествия на теплоходе «Валерий Чкалов». Скажите, кто из героев носит реальные имена, а кто – вымышленные?

– Все герои повести, как и названия населенных пунктов, имеют свои настоящие имена и названия. Они оставлены в память о них. Только главная героиня пожелала изменить свое имя и фамилию. Глаша Грудзинская – вымышленное имя.

– Почему назвали повесть «Чёрная пурга», были ещё варианты или это единственное название?

– «Чёрная пурга» – местное название урагана в Норильске.

Глаше нелегко приходилось ходить в школу при штормовом ветре. Кроме того, жизненная пурга бросала ее по жизни с неимоверной жестокостью. Название появилось сразу же, как только я выслушал ее исповедь.

– Заканчивается книга эпилогом: «Судьба Глафиры Александровны сложилась благополучно: удачно вышла замуж по любви. Она энергична и активна в свои семьдесят пять лет. Преподает в школе польский язык и руководит художественной самодеятельностью…» Скажите, это на самом деле так?

– Да, это чистейшая правда.

– Сколько времени ушло на создание книги о жизни Глаши Грудзинской?

– Писать книгу я начал в конце июля 2014 года, вернувшись из плавания по Енисею. В январе 2015 года сдал в набор. Во время работы над книгой часто советовался и обсуждал отдельные детали по скайпу с моей героиней.

И в завершение разговора хочу поблагодарить вас за интерес, который вы сами проявили к «детству, проведенному в детских домах» и сумели заинтересовать нас – читателей.

Хочу пожелать вам приятных путешествий и интересных попутчиков. И, может быть, однажды мы снова услышим очередную историю…

Елена Васильева

Маммадова Сария Ага Маммад

Смысл жизни

«Богатство души – это самое бесценное, что есть на свете!» Это фраза, которую озвучила упоительный автор, произведения которой наполнены высшим значением, глубоким смыслом, от начала и до последнего предложения. Вдумайтесь – что есть смысл жизни, в чем он заключается, как его понять?

Маммадова Сария Ага Маммад – женщина, о которой можно сказать: в ней все прекрасно. Интеллект, творчество, красота, мысли, аналитический склад ума и много что еще. Она родилась в Баку тогда еще Азербайджанской республики. Блестяще закончила химико-технологический факультет Азербайджанского Института нефти и химии, а затем поступила в очную аспирантуру.

Имеет ученую степень кандидата химических наук.

Ее книги подталкивают, заставляют задуматься о сущности жизни, настоящих и мнимых ценностях, о вечном, бытийном, о своем предназначении, они мотивируют к действию, подводят черту, в конце концов. Сегодня мы как раз и поговорим с автором об одном из ее потрясающих произведений, книге под названием «О смысле жизни».

– Омар Хайям сказал: «Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим? В чём нашей жизни смысл? Он нам непостижим».

Сария, как рано вы стали задумываться о таких монументальных вещах, как смысл жизни?

– Я всегда относилась к жизни очень серьёзно. Обладала своим, может, несвойственным для молодой девушки, отношением, со строгими принципами. Рано перестала ходить в цирк, так как не понимала эти кривляния клоуна, над которым смеётся целая толпа людей и им это нравится. Это уже тогда казалось странным.

Добросовестно относилась ко всему, из всех положений находила выход, многое получалось, даже то, что более взрослым было не под силу, все решения принимала сама. Я всегда пишу, что первые воспитатели – это родители, потому у них должна быть высокая планка духовно-культурного развития.

Мой отец, за плечами которого были годы добросовестного отношения к образованию, работе, семье. Это был человек, прекрасно понимающий и любивший красоту окружающего мира, он приобщал нас к ней. Человек, любивший много читать, отдающий тепло своей души нам и ближним, а моё состояние души он понимал больше всех. И уже в 18 лет сказал мне: «Тебе ничего не надо советовать, ты сделаешь всё как знаешь».

– И в какой момент почувствовали, что готовы написать книгу, что знаний, мыслей теперь достаточно, пора писать?!

– Лично я считаю, что чтение – это незаменимый процесс познания жизни, переосмысливания её материальных и духовных ценностей, расширения кругозора и жизненного опыта. Никакие СМИ и телевидение и даже Интернет с его колоссальным информационным багажом не заменят жизнеописание и мысли великих писателей каждой отдельно взятой эпохи.

Замечаешь, что, к сожалению, люди, вовлекаясь в водоворот жизни с её перипетиями и превратностями судьбы, живут бессознательной, бессмысленной и бездуховной жизнью. Начинаешь понимать, что ты можешь помочь им разобраться в жизни. И уже тогда садишься и начинаешь писать.

– Сария, ваши научные достижения поражают, вы многого достигли! Но как вы пришли к осознанию своего писательского таланта, почему решили писать? И именно в таком, достаточно сложном аналитическом жанре, повествующем о жизни, о личностном росте, воспитании, любви?

– Меня иногда спрашивают: «Вы химик, потом работали в системе Академии наук, с головой ушли в геологию. Настолько серьёзно относились к работе, что вам было присвоено учёное звание – старшего научного сотрудника, а потом ушли в иную сферу».

А что значит «иная сфера» для образованного и мыслящего человека? Кто и когда устанавливал границы в бесконечном познании мира?

– Название книги отражает ее содержание в полной мере, берешь произведение в руки и сразу понятно, что ждет внутри. Но были ли другие варианты названия?

– Отрадно, что это чувствуется. Нет, других вариантов названия не было. Судя по содержанию, только «О смысле жизни».

– Как бы вы охарактеризовали собственное повествование в этой книге? В каком «жанре» вы доносите смысл читателю? Созидательный, поучительный, разъясняющий, аналитический?

– Размышления о смысле жизни с его канонами, понятиями о любви, счастье, красоте души, сопутствующие смыслу жизни – вечные темы, к которым каждый мыслящий человек не раз возвращается. Хочется найти единственно правильные ответы и выход из создавшейся на данный момент ситуации.

– Скажите, можете ли вы назвать себя абсолютно счастливым человеком в фокусе верного представления о смысле жизни?

– Это могу сказать с полной уверенностью. Да! Я Счастливый Человек. Те качества, которыми меня наградил Бог: понимание, мудрость, развитое мышление, аналитический ум – не всем даны. Умение видеть и хорошее, и недостатки, иметь на всё свою точку зрения, а не довольствоваться извечным «все говорят». То, что жизнь осмысленная – в этом и есть смысл жизни.

– Сария, кто ваш читатель? Какой он в вашем представлении?

– Если человека заинтересовало название книги, то этот читатель именно мой, потому что такие книги рассчитаны на определённую аудиторию. Хотя можно предположить, что у кого-то, кто особо не задумывался над этим вопросом, возникнет интерес:

«А в чём все же смысл жизни?..» Но чаще такие книги имеют своего читателя.

– Расскажите своему читателю, в чем все-таки состоит смысл жизни по вашему мнению?

– В жизни случаются такие крутые повороты, когда человека нежданно-негаданно ожидает что-то, отчего кажется, что жизнь остановилась и потеряла всякий смысл. Но, собрав волю, человек начинает понимать сквозь слёзы, сквозь переполненную горем душу, что он кому-то нужен, что в его присутствии очень нуждаются. Человек начинает отдавать свою доброту, любовь своим родным и близким.

Смыслом жизни является сама Жизнь, которую всю без остатка ты хочешь отдать. А любые проблемы – и есть сама жизнь!

– Если представить, что вашу книгу возьмет к прочтению человек, который запутался в жизни, так и не понял свое предназначение, не смог распознать смысл своего существования… Что ждет его, когда он прочтет «О смысле жизни»?

– Не хочу хвалиться, но я не раз слышала от многих читательниц, что если бы они прочли её раньше, их жизнь могла сложиться по-другому, лучше. Они в тот момент могли повернуть её в нужное русло, или сделали другие попытки что-то изменить в ней. Отмечали, что много допустили ошибок, мысля по-иному и относясь к жизни не так, как она заслуживает, но теперь, по их мнению, всё будет по-другому. Это безгранично радует.

Это приятное и бесконечно полезное интервью с Сарией хочется закончить словами классика, высказавшегося о смысле жизни: «Смысл жизни – самовыражение. Проявить во всей полноте свою сущность – вот для чего мы живём» (Оскар Уайльд).

Оливия Роза Листьева: мистика, музыка, литература из ее жизни

Эта уверенная в себе молодая девушка позиционирует себя как автор мистических рассказов. Безусловно талантлива и перспективна, она растет и развивается на литературном поприще. Выбрав для себя карьеру писательницы, она, кажется, сделала тот самый судьбоносный шаг, который решил две задачи: определил ее предназначение и дал возможность читателям наслаждаться ее талантом.

Наверно, именно бабушка привила девочке любовь к литературе. Однако маленькая Розалия в какой-то момент решила постигнуть ноты, таким образом, она оказалась в музыкальной школе и даже окончила профильное училище в Москве – «Маросейка».

В какой-то момент мистика и жажда познания себя окончательно завладели Розой, и она решает посвятить будущее писательской деятельности. В результате мы, читатели, имеем удовольствие наслаждаться такими ее произведениями, как «Дом у кладбища» и «Черная книга».

Что еще готовит нам эта молодая талантливая писательница со своим непривычным обывательскому взгляду видением? Каких еще творений от нее ждать? Об этом мы узнаем от нее лично, в гостях у «Российского колокола» Оливия Роза Листьева.

– Роза, Оливия, – у вас два имени, как вы это объясните и как вас называют в повседневной жизни? Как к вам привычнее обращаться?

– Дело в том, что я очень люблю салат «оливье», поэтому выбрала себе имя Оливия, а Роза я потому, что у меня сестра Лилия, обычно меня называют Роза.

– Роза, прочитав вашу историю о себе, я понимаю, что вы девушка в себе уверенная, с детства четко ставите перед собой цели и их достигаете. Это так? Способствует ли это вашей литературной карьере?

– В жизни я очень мягкий человек, и слово «карьерист» не про меня, но вы правы, чтобы закончить книгу, нужно немало терпения. Чтобы книга не была постной, нужно её немного «обжарить».

Не саму книгу, конечно, а сюжет, каждому читателю хочется почувствовать себя гурманом, диета здесь ни к чему, чтение только тогда увлекательно, когда оно затрагивает наши чувства, которые мы бы хотели пережить.

– Расскажите читателю, как рождаются ваши фантастическо-реалистичные рассказы, с чего начинаются истории?

Как рождаются образы в ваших фантазиях?

– Наша собака Берн схватил мои носки и стал их трепать. «Отдай! Отдай! Носковский, носки теперь слюнявые. О, Носковский!»

Так и родился вампир Макс Носковский. Я решила написать книгу.

А всего-то нужно собаку и носки.

– Забавно! Насколько ваши персонажи, их жизненные перипетии пересекаются с реальностью? Многие писатели за основу брали реальных людей, вы также?

– Главная героиня каждой моей книги – это неизменно я.

Девушек я наделяю своими чертами, мужчин – чертами своего любимого мужчины. Что касается жизненных перипетий, то, конечно, очень много событий, описанных в моих книгах, невыдуманные. Однажды я гуляла по лесу и забралась на огороды. Там был какой-то гараж, а между ним и огородами тропа. Мутная тропа, а на ней старые гнилые доски. Не захотелось мне туда идти.

Я пошла дальше. А там собака. Я возвращаюсь, а тропы нет. Невыдуманная история! Она описана в «Черной книге».

– Вот как… После такой информации читать ваши книги станет еще интереснее! Роза, у вас музыкальное образование. Вы как-то интегрируете этот опыт в свои произведения?

Может, однажды напишете что-то мистическо-музыкальное?

Чего нам, читателям, ждать, все так же остаетесь преданной своему мистическому жанру?

– Обязательно напишу. Точнее, уже пишу. «Сердце Дьявола» называется, там и музыка, и Дьявол, и Бог. Дело происходит в России.

В общем, про нас. Скоро будет готово. Следующим после «Сердца» будет «Дракула. Продолжение». Уже начала. Пугать так пугать.

Хочу, чтобы была целая коллекция страшилок. Я всегда буду писать про мистику, ну, или смешное.

– Роза, кто ваш читатель, каким вы себе его представляете? Что ваши книги несут вашей читательской аудитории?

– Я пишу для таких же, как я, людей. В общем, то, что купила бы я. Не знаю, что мои книги несут читательской аудитории, но я хочу когда-нибудь увидеть фильм по моей книге, наверное, мне просто хочется расплакаться от счастья.

– Роза, вы поделились информацией, что после написания «Черной книги» реально поверили в Бога. Каково это – настолько вжиться в историю, которую, не побоюсь этого выражения, на ходу создаете в своих фантазиях, что по окончании работы над произведением ваше собственное мировоззрение меняется? Что-то такое открывается внутри вас через ваши же книги?

– Наверное, это можно сравнить с поиском клада, когда ты что-то находишь, сердце замирает, а ты всё ещё не веришь. Наше сердце всегда открыто чему-то, и если там нет Бога, место займет Дьявол. Поверив, я изменилась, стала спокойнее и лучше себя чувствую.

– Вы не боитесь своих собственных «страшных» историй?

Есть такая теория, что если потустороннее не трогать, не копаться в этом, то и оно не тебя «не тронет». Вы, очевидно, очень смелая девушка, раз так смело взялись за такой сложный жанр?

– Да, вы правы, это пострашнее, чем кажется. Могу привести пример. Брат уехал, оставил открытые окна в своей комнате. В ту же ночь началась гроза. Мать мне говорит: «Иди, закрой окна».

Нужно подняться на второй этаж, отодвинуть занавеску, протянуть руку и… (гроза всё же) молния! Но ещё второе окно! И опять молния! Грозу я описывала в «Доме у кладбища». Я очень старалась, думаю, это должно произвести эффект. Вообще-то, скажу честно, я боюсь грозы, но книга не про грозу, а про любовь.

– Напоследок хочется пожелать вам хорошего творческого вдохновения, успехов и еще раз успехов в большом литературном мире.

– Спасибо, постараюсь вас не разочаровать, мне хочется написать что-нибудь такое, чтобы когда-нибудь мою книжку украли из библиотеки. Не знаю почему, но для меня это критерий успеха.

Это невероятное по эмоциональности интервью ожидаемо привело к размышлению о религии, музыке и бесконечно важных моментах в жизни. А еще о чем-то неизведанном, скрытом от обычного человека, мистическом. Захотите ли вы приоткрыть эту завесу, решать вам, но творчество Оливии Розы Листьевой достойно вашего читательского внимания.

Злата Якушова

Философский концепт стихосложения от Александра Стоянова

Начать повествование об авторе, предваряющем наше интервью, хочется финальной фразой одного из его поэтических произведений, которая, на мой взгляд, отображает нетривиальность его мысли, а с другой стороны, – жажду жизни.

И будет ветер спать на волнах

И слушать смех зубастой рыбы,

Мерцаньем звёзд ночных наполнит

И завереньем, что мы живы.

Александр Стоянов почувствовал стремление писать стихи около 5 лет назад, начал множить одно произведение за другим, поражая читателей и критиков необычностью подхода к стихосложению. Его строчки буквально затягивают, хочется узнать продолжение, понять – что же еще необычного подарит автор, какие впечатления.

За относительно недолгую творческую карьеру добился невероятного за такой срок успеха! Член Российского Союза писателей. Кандидат Интернационального Союза писателей.

• Номинант национальной литературной премии «Поэт года» подряд с 2011 по 2015 гг. Номинант литературной премии «Наследие – 2013», «Наследие – 2014».

• Автор поэтического сборника «Ревущая тишина» (2012 год).

• Автор поэтического сборника «Театр радуги» (2014 год).

• Автор аудиокниги «На пороге солнца» (читает автор). Аудиокнига выпущена в конце 2014 года при поддержке Интернационального Союза писателей и газеты «Московская правда».

• Автор поэтического сборника «Парус лунной реки» (ИСП, 2015 год).

• Автор поэтического сборника «Мелодии космических океанов» (ИСП, 2015 год).

Александр окончил несколько учебных заведений, имеет специальности: матрос-моторист и инженер-механик, служил в армии, в ракетно-космических войсках – этот перечень, как и брутальная внешность, не совсем связываются с его душевным призванием.

Сегодня у нас появилась возможность задать вопросы поэту Александру Стоянову про его жизнь, отношение к реальности, призвание.

– Александр, должна признаться, зачиталась с первых строк вашими произведениями. Захотелось ближе познакомиться, очень интересно – кто этот человек, который так образно и в некотором роде экспрессивно передает свои мысли, собственную жизненную позицию. Расскажите же, как рождаются строки ваших произведений? И сразу же: почему вы не начали делать этого раньше – писать стихи?!

– В детстве и в юношестве я очень любил стихи и пронёс эту любовь сквозь годы. Но писать даже не пытался, не хотелось.

В детстве очень много лепил из пластилина. Заразил этим своих двоюродных братьев. Они делали для меня кирпичи, а я им строил фортификационные сооружения.

Молодость протекала в тяжёлые девяностые, тогда желания писать тоже не было. Когда сыну исполнилось 18 лет и у него началась самостоятельная жизнь, мне попал в руки томик Марины Цветаевой. Тогда со мной произошло то, что до сих пор не могу объяснить. Проснувшись утром, я написал стих. Это состояние души мне понравилось, и оно стало повторяться. Первую сотню текстов я уничтожил. От наблюдений появляется импульс, и я записываю свои образы в виде стихов.

– Александр, вы утверждаете, что ваши произведения – «это что-то среднее между скульптурой, живописью и рокмузыкой. Это не рассказы, это вспышки образов и философских воззрений». Прокомментируйте.

– Мне кажется, что моя любовь к скульптуре и живописи воплощается в стихах. По моему мнению, они похожи на живые скульптуры в стиле рок. Ну, а философия – это сама жизнь. Ведь наша жизнь не так уж проста.

– А что у вас за история с рок-музыкой, что вас связывает с этим течением?

– Когда мне не исполнилось примерно лет 10, я на гибкой пластинке услышал песню британской группы «Slade», это было настоящее потрясение. До этого любимым произведением моим было «Времена года» П.И. Чайковского. С тех пор искусство для меня проходит сквозь призму рок-музыки.

– Не могу не отметить, есть что-то такое в ваших стихах – эклектичное, разноплановое. Наводит на мысль, что строки рождаются не специально, а больше спонтанно, под влиянием каких-то событий. Это так?

– Да, это именно так. Если я не запишу стих сразу, образы умирают и оживить их будет уже невозможно. Иногда они могут родиться, глядя на фото или картину, но чаще это неожиданное появление.

– Вы путешествуете! Много. Объездили Европу, посетили Исландию, Японию, часть Азии, Африки и Северной Америки.

Ваши слова: «Люблю природу, музыку, литературу, живопись, а особенно путешествия». Расскажите нам о своих путешествиях и часто ли вы пишете, когда находитесь в очередном приключении?

– О своих путешествиях я могу рассказывать часами. Для меня вообще долгое нахождение в одном месте – это мучение. Если два-три месяца я не выезжаю, я болею. Не зря я хотел стать моряком, это в крови. Последнее путешествие моё – это было знакомство с Японией. Я очарован этой страной. Там всё необычно. Будто попал на другую планету. Это очень добрая планета. Люди очень вежливые и отзывчивые.

– В «Самолете» последние строки: «Раздвигая границы миров под шасси, Сохрани же, о Боже, наш мир и спаси!». Как сложились ваши отношения с религией?

– Вопросы религии очень философичны. Я люблю в этом разбираться. Так как я потомок славного рода терских казаков, исторически я православный человек. Люблю свою Родину, православие и всё, что связано с нашей историей и природой.

– Александр, по традиции задам вопрос – кто ваш любимый автор? И что хотели бы сказать всем, кто читает вас и тем, кому предстоит познакомиться с вашим творчеством?

– Я вообще люблю многих авторов. Это и А.С. Пушкин, и М.Ю. Лермонтов, В.В. Маяковский, А. Тарковский, И. Бродский, В. Хлебников, А. Ахматова, Б. Ахмадулина, А. Вознесенский, М. Цветаева, В. Высоцкий, Д. Хармс, Тумас Транстрёмер. Но самый мой любимый автор – это Федерико Гарсиа Лорка. Его мир мне очень понятен. Его образы заставляют видеть и чувствовать.

Всем, кто хочет познакомиться с моим творчеством, я хочу посоветовать прислушаться к своим чувствам и ощущениям. Поэзия – вещь очень тонкая, обращайтесь с ней нежно, и она вас обязательно порадует и поднимет над обыденностью, над серостью и суетой. Приятного вам чтения!

Эта увлекательная беседа привела к тому, что захотелось на море, полежать на закате с чашкой крепкого кофе и томиком стихов, так живо передающих интересность бытия, захватывающих и восполняющих какие-то душевные пустоты. Спасибо автору за его творчество!

Примечания

1

Термин, характеризующий чувственное восприятие середины жизни.

2

Весточка – русское слово, употребляемое автором вместо иноязычного «SMS».

Content

Журнал Российский колокол № 1–2 2016

Слово редактора

Современная поэзия

Николай Калиниченко

Московский пират

Точка зрения

Кашалот

«Пятнашка» (из цикла «Московский троллейбус»)

Оттепель

Серебро

«Валгалла слов! Опора и отрада…»

«Катился поезд в сторону Вяземы…»

Хурма

Ничего святого

Когда он шагнёт…

«Скажи мне, что творится, Азазель?..»

РавноДетствие

Бульвар

Круговороты

Тюремщик

Белый стих

Чатланский гудбай

Я расту

Пятый маршрут (из цикла «Московский троллейбус»)

Полёт в метро

Ракета

Пицца-поэзия

Скрипач

Григорий Шувалов

«В этот год обмелела река…»

«Классно тем, молодым и влюблённым…»

«Мне повезло, дела мои неплохи…»

«Солнечный день – и Москва ожила…»

«Дождя глухие переливы…»

«Я тебе, подруга, растолкую…»

«С утра проснёшься на работу…»

Фантом

«Забудь про былое, нажми тормоза…»

«Как слюбится, так и разлюбится…»

«Этот город похож на наркотик…»

Ладва

Для тех, кому за 30

«Я знаю, ты ни в чем не виновата…»

«Я так хотел открыть с тобою мир…»

«Войду в автобус чуть сутулясь…»

Весточка

Культурология

Александр Гриценко

Молчаливый подвиг

Где легче управлять культурой?

О театре

О театральной премии

А как это все начиналось?

Проблемы театра

А теперь о премьере

Рецензии

Виктория Балашова

Анатолий Ливри

О стихах Анатолия Ливри

Вогезы

Вячеслав Лютый

Терпение земли и воды

Современная проза

Юрий Бурносов

Все золотистое

Странное происшествие, случившееся с Анатолием Борисовичем Середовым, прорабом

Жабы

Лифт

Над озером, в глухих дубровах…

Айнур Сибгатуллин

Я иду дорогой скорбной Повесть

Голоса провинции

Валерий Миронов

Орден Славы и Святого Георгия! Рассказ

Женщина на персике Рассказ

Лермонтов, Бэла и ротвейлер (рассказ)

Михаил Полищук

Про то, как один попробовал…

Пополнение семьи

Детство, отрочество, юность

Зрелость, увы…

Пополнение продолжается

Владимир Рогожкин

Рассказ

Голгофа Козьмы Семижильного Рассказ

За любовь (новогодняя история)

Расскажи мне про солнце Рассказ

Мамин крестик (плач)

Интервью

Евгения Голунова

Елена Васильева

Злата Якушова

Примечания