Дмитрий Косырев

Продавец радости

Мне бы какого-нибудь кандидата искусствоведения в платные консультанты. Голова кругом идет, а ошибаться нельзя. Не должно быть никаких неожиданностей. Все закономерно. Вот после второй мировой что происходило? Ясно, люди хотели вернуть то, что было до войны, что было отвоевано. Значит, все те же «Дождь идет», «Кокетка», вальс-бостон, духовой оркестр, хороший джаз. Эстрада в галстуке бабочкой, одним словом, Эдит Пиаф, Глен Миллер, Фрэнк Синатра. Ах, эти серенады Глена Миллера: слушаешь их, и хочется вздохнуть поглубже и сказать: «Пустое все, Игорь». Это то, что звучало на туманной заре моего детства, так сказать, еще до меня.

Ну, хорошо, потом эпоха сломалась, начались «Битлз» и все прочее. Логично. Музыка папы с мамой полетела вверх тормашками. И можно было понять, что это надолго, а главное — тиражи пойдут на сотни миллионов.

Но дальше-то… Опять слом эпохи — диско. Здрасьте вам. Старое надо сбывать, хватать новые шедевры, и быстро. Нельзя вовремя не угадать, заранее.

Фирма не позволяет. Извините. Надо готовиться, идти первое время против течения. Конкуренты не спят.

Помню, удачно я усек, что диско долго не протянет: когда появился мюзикл Уэйна «Война миров» по Уэллсу. Сигнальчик: танцы-манцы кончились,

диско начинает становиться чем-то серьезным, значит, конец масс-тиражам. Дальше что? Еще за полгода до того, как итальянцы заполонили рынок, Игорь С. — то есть я — уже ненавязчиво предлагал клиентам лежавшие без движения: Бонгусто, Батисти, Дзаникки. Говорил: итальянцы могут скоро пойти, возьмите, пригодится. Игорю верили — фирма! — и брали. И не ошибались. Ну, а потом я, а не дядя первым начал штамповать «Рикки и повери», как на заводе. Запись — трояк. Трояк. Трояк. «Там-там-там, та-ра-па-рара…» Но…

(Игорь, хоть на отдыхе можешь ты остыть и отключиться? Все о делах, о делах… Замедлись, освободи голову.)

…Но что дальше, вот вопрос. Когда пойдет новая волна? Какая волна? Должен знать. Вот только инженерного образования для этого, черт, не хватает. Историком надо быть. Социологом. Языки знать. Или действительно брать в фирму консультанта. Я бы взял — оборот позволяет. И секретаршу бы, и офис в небоскребе. Хе. Хум-хум-хум. Если бы мне раньше кто сказал, что «Мелодия» станет моим конкурентом… Что-то вроде самого короткого анекдота. Все течет, все меняется. Издали страшное количество «Битлз», двух Манфредов Мэнов, кучу итальянцев — в общем, все, что раньше шло, так сказать, по линии Игоря, сейчас может неожиданно оказаться на прилавке и оставить меня в дураках. Нет покоя измученной душе. Приходится постоянно вести разведку в «Мелодии», узнавать, что выходит там через месяц или два… И искать выход. Он должен быть. Вот хотя бы «металлисты»… что вообще сейчас считается металлическим роком? Говорят, что с ним пытаются бороться в школах. В путь-дорогу: значит, будем работать. Чем больше борются, тем больше будем работать. Клиентура, правда, незнакомая, но неужели не освоим?

(Игорь, остановись. Ты уже у синего моря. Вздохни глубже.)

Ну, вот так. Сижу в номере, озираю его — сойдет номерок — и разбираю свои сумки. Тридцать два новых поступления, не считая тех кассет, которые я взял из старых — просто так, послушать. Все тридцать две фирменных надо обработать, то есть прослушать, рассортировать: эти срочно сплавить с концами и без выходного пособия, эти на бобину для растиражирования, а то и в диске заказать, эти еще и в «хромовый фонд» задублировать (почти триста кассет на хромированной пленке — гордость моя). Еще важно и качество записи — хоть и фирменные кассеты, но и у «Полидора» бывает брак. Будем слушать — дело есть дело. Все тридцать две — с начала и до конца. Осатанеешь. Отдых, называется. Черноморское побережье, называется. Но в Москве времени точно не будет. Ничего, как-нибудь, потихоньку.

Отдыхаем все-таки. Выл я здесь три года назад, вроде все осталось на своих местах. Реликтовый камыш из заповедника шумит, шуршит длинными листьями, ежевика. На ногах — вьетнамочки, песочек горячий. Спать можно после обеда — ну просто разврат. Зарядочка на пляже до завтрака, в любую погоду. Погода, кстати, идеальная. А корт дрянной был и остался — асфальт. Ничего, поиграем. Новенький мячик из данлоповской банки — шмяк-стук. Девчонка по ту сторону сетки скачет: нравится ей, когда гоняют. Худеть, наверное, хочет. Правильно хочет. Ну, а я… мастер двигается медленно, а то и вообще стоит на месте, а мяч так и отлетает от ракетки: шмяк-стук.

Когда она бегает за мячами, есть время ее рассмотреть. Ничего. Лапы чуть толстоваты, как у щенка. Но есть что-то… Шмотки. Все ведь стараются не отстать друг от друга. Как в форме ходят. А у нее — нет, не похоже. Здесь все настоящее, оттуда— и без претензий, для того, чтобы носить, а не для того, чтобы гнаться за другими. Диагноз: папа или муж — там работали.

Не вижу лица: мешает козырек от кепочки. Рассмотрим. Что-то в целом интересное.

Хорошо, мамочки: море, тепло, теннис, девочки.

Ах, вам еще хочется играть на сок? Ладно, и вот мы уже пьем проигранный ею сок, а я себе говорю: Игорь, ты отдыхать сюда приехал, женщины тебя погубят.

И еще одно я давно усвоил: Игорь, лучше молчи. Не уверен — молчи. Улыбайся. Пусть она говорит. Что она и делает:

— Вам идет сухой закон, сок и утренняя зарядка. Мне с балкона видно. А от сока этого мы тут уже на ушах стоим. Мандарин и мандарин. Знакомые приезжают, конца им тут не видно, и с ходу: не угостить ли тебя соком? Стаканом бы в них кинула, но ведь могут не понять.

Пора вставить слово, загадочно улыбаюсь глазами:

— А чем же вас надо угощать?

— Как это чем? Холодным шампанским.

Стоп. Я знаю людей. Вот эта фраза о шампанском у девяносто девяти из ста — девятьсот девяносто девяти из тысячи! — прозвучала бы, как у обычной проститутки из фильма о временах нэпа. Так, как эта сказала, — надо уметь. Диагноз: девчонка из верхней десятки. Чистое золото. Как коньяк «КВ». Как гитарное соло Харрисона: он может сыграть четыре ноты, но вы почувствуете, что это Харрисон.

Лицо: никакой штукатурки, после корта по нему лишь чуть прошлись платочком. Другая бы горстями сыпала пудру… Складки у рта: рановато для ее лет. Из тех, видимо, которые пишут стихи, но никому не показывают. Такие отгораживаются от всех барьером: своя девчонка, своя, и вдруг полшага дальше — и мягко стукаешься лбом во что-то, и ни шагу.

Но штука в том, что я люблю ломать барьеры. Наверное, оттого, что надоело: эти аристократы духа хватают кассету в метро, суют, озираясь, деньги, потом с надрывом пять минут вежливо говорят. Да ладно, уходите, чего говорить… За что презираете? За то, что я, как бобик, кручусь и делаю человечеству добро? Ну давайте, давайте.

Встаю. Говорю девице: «Иду превращать сок

в шампанское. До новых встреч». Внутренний голос: Игорь, что ты творишь, ты отдыхать будешь или нет? Поздно. Иду к стойке. Бармен, молодой и красивый, заросший волосами, похож на звезду эстрады, тоскует: сухой закон в домах отдыха — любого бармена заставит затосковать. Бизнес идет мимо него в гремящих стеклом сумках, которые отдыхающие тащат в номера.

Что ж, будем знакомиться со страдальцем.

— Как доходы? — интересуюсь я после обмена приветствиями.

— Ну какой может быть доход? — взвывает бармен. — Еще и на соки вчера цены снизили! Повышать надо, а они понижают! Топчешься тут из-за паршивого мандаринового сока и пепси-колы, да? Больше ничего не дают, а? О чем думают, неизвестно…

Разговор течет в том же духе. Косо посматриваю на девицу, оставшуюся за столом. К ней подходят. Ее знают. И у нее совсем другое лицо, когда она говорит с ними. Ага.

А мы с барменом все болтаем. И вот мой ход.

Запускаю руку в висящую через плечо сумку. Не глядя вытаскиваю пригоршню кассет (из тех, что я заранее отобрал как отсев). Высыпаю на стойку.

— Попробуй, хочешь? — говорю. — А то ведь на всем побережье, небось, одно и то же.

На лице его рассвет. Он пальцами шевелит кассеты. Потом поднимает голову:

— Переписать даешь, да?

— Зачем? — говорю. — Совсем даю.

Я уже давно понял, что — первое — деньги покупают не все, щедрость и бескорыстие дороже денег; и второе — что нельзя просить, надо сделать так, чтобы предложили.

Вот так я обеспечил себя шампанским в безалкогольном баре. Заметьте, никакого насилия. Я лишь внес уточнение и подсказал детали:

— Ты не рискуй… Ей-богу, я же просто так — подумаешь, кассеты («о чем ты говоришь!» — вопит бармен). Ну, если только так: вот этот графин — он непрозрачный. В холодильнике лежит одна бутылка, в газете. Вроде бы твоя. Больше одной за вечер мне не надо. Не для себя, девушка тут есть, понимаешь… Что налито в графин — не видно, да и вообще, может, я с собой принес. И конечно, за мои деньги, чтобы не было вопросов, — говорю я напоследок («какие деньги, что ты», — возмущается он). Жму ему руку и отхожу. Точка. За спиной он осторожно вставляет в аппарат мою кассету.

— Превратили сок в шампанское? — интересуется девчонка.

Оказывается, она все еще здесь. Какое лицо: то ли насмешка, то ли ожидание…

— Да, — отвечаю тихим, низким голосом, улыбаясь чуть-чуть. — С завтрашнего вечера пьем шампанское. Тайно.

— Волшебник прилетел. В голубом вертолете, — радостно морщит она нос.

Лица в столовой. Лица, лица, лица. Уходящие вдаль ряды. Вдоль них тетки в белых фартуках с тоской катят двухэтажные тележки. Вот приближается наша; на верхней ее палубе стройными рядами торчат куриные крылья. Одни крылья. Повару тоже жить надо… Пока ползут тележки, мы, отдыхающие, украдкой либо открыто рассматриваем друг друга.

Грузинская молодежь. Цветник. Клипсы, браслеты, яркие ткани. Зубы сверкают, глаза огромные. У этих своя компания.

Московские девчонки… Давно замечал: на отдыхе женская половина — не половина, а две трети. Что с нами, мужиками, творится: не отдыхаем совсем, что ли? Игра в переглядки: поведешь глазами по ряду, натыкаешься на чей-нибудь взгляд — откровенно оценивающий, бросающий вызов. Глаза, глаза… Извините, не старайтесь.

А вообще, если о шампанском, могу себе позволить. За что боролись-то? За что весь год, как бобик, кассеты записывал и диски туда-сюда таскал по подземным переходам и метро?

За что?.. Купюры хрустят по карманам. Сейчас бы найти им работу. Но ведь лень. Песочек, море, все бесплатно. Сижу, тележка пятнадцать минут не едет — почти сторона диска. И не спешу. Отдых.

Смотрю по сторонам. Входят новые отдыхающие — почти у каждого в руке алеет помидор с рынка плюс пучок зелени. Лица с одинаково застывшим выражением скуки и спесивости, ни единой мысли, одеты в одинаковые цветастые рубашки или халатики — как из больницы, животы огромные, походка соответствующая. Эти из тех, кто всегда вслух всем недоволен, кто ездит на все идиотские экскурсии и снимается на фоне чего-нибудь: первый ряд лежит, второй стоит, лица застывшие и одинаковые. На фото сверху надпись: Сухуми, год такой-то. Одна такая парочка за моим столом.

Есть еще коренные обитатели дома отдыха — те, кто путевки не достают, а берут. В общем-то это моя публика, из них набираются мои клиенты. Посматриваю, нет ли знакомых. Правда, еще неизвестно, захотят ли знакомые общаться со мной, помимо станций метро.

Как и я с ними. Мне и так хорошо. Хотя, смешно сказать: хотелось бы с кем-нибудь поговорить от души, не скрываясь, — так ведь нету.

И вдруг у стены натыкаюсь на знакомую физиономию. Какие люди! Лично Юрчик. Как всегда, юн и бодр, одет во все цвета сливок — даже носки той же окраски. Может себе позволить. Мы, между собой. считаем Юрчика смертником: специализируется на валюте. Такие садятся быстро. Он, видно, тоже так думает: не живет парень, а горит, «Жигули» цвета сливок меняет одни за другими, и удивительно, что еще не врезался в какой-нибудь столб. Музыку он у меня записывает для своих гонок — смерть и ужас: супердиско, ревущие басы, сплошной визг синтезаторов. Не музыка, а адреналин. Волосы у него рыжие, живописной волной, нижняя губа чуть отвисшая, выражение лица возвышенное.

За его столиком три подружки, среди них моя партнерша по теннису.

Ну уж нет, Юрчик без нее обойдется. Не у Пронькиных. Пусть жрет тех двух.

Познакомился с журналистом. Тут это легко, от нечего делать. Забавный тип. Главная ценность его в том, что он знает мою теннисистку.

— Алена? Очень умненькая девочка, но вот как-то места себе не нашла. Сидит у нас в отделе писем. Бумажки…

Бумажки — и это все? Во второразрядной газете? И все? Для такой-то непоседы? С такими глазами, с такой складкой у губ? Ну, теперь кое-что ясно. А пока изучаем журналиста. Может, по ходу дела еще что-то расскажет.

Какой-то он пришибленный. Говорит нехотя, скрипя. Судя по всему, еще не понял, что отдыхает, видимо, еще переживает последнюю командировку куда-то там в Пёсьегонск.

Неясно говорит, что тамошнюю мафию газета не поколеблет: все повязаны одной веревочкой.

Что ж, бывает. У него еще есть иллюзии, что ли? Всегда удивлялся таким людям: считающим, что жизнь — это не то, что есть, а то, что должно быть. Вот он идет рядом со мной (мы следуем на местный рынок), переживает, бурчит с безнадежностью в голосе:

— Все видел, но такое… Куда ни ткни пальцем — везде нарушения. И ходишь, как по замкнутому кругу. Знали бы вы… Иногда приезжаешь из такой поездочки, и руки опускаются.

Видели мы это. Одно и то же: те, кого надо бы поднять на три ступени вверх, летят совсем, те, кто разваливали дело раньше, остаются и орут, что ведут перестройку, одиночки борются против всех…

Это все про, как его, Пёсьегонск.

— Знаю, еще не то знаю, — говорю я, озирая рынок. — А не ткнуть ли нам и тут пальцем? Может, и тут нарушения?

Вот что там?

— Киоск звукозаписи, — машет рукой журналист. — Это неинтересно. Мелочь. Хотя давайте посмотрим…

Чудес и случайностей, между прочим, не бывает. Я знал, куда был направлен мой палец. Еще не представлял, зачем мне этот киоск, но почему не вникнуть, как коллеги работают. Тем более если не сам, а через представителя, так сказать.

Характер мой суетливый…

А журналист уже стоит возле киоска, и глаза у него на лбу:

— За кассету — почти восемь рублей? А утвержденный прейскурант у вас есть?

— Это только за запись, а ведь еще стоимость самой кассеты, — тихо подсказываю я.

Надо знать, что такое южный киоск звукозаписи. В самых оживленных точках — на рынках, автобусных стоянках стоят маленькие будки, вроде тех, что для мороженого, они украшены подвешенными под коньком крыши динамиками, из темноты окошка виднеется неизменно усатая физиономия, динамики выплевывают обрывки мелодий на весь базар. Кашляют, замолкают и начинают играть что-то еще… Я, между прочим, смотрю на эти будки философски. Карикатура на меня и мою фирму.

Выглядывающий из черной внутренности киоска усатый шлет подальше потного, багроволицего журналиста.

Увидев редакционное удостоверение, медленно остывает. Швыряет на прилавок прейскурант и отворачивается. Журналист, к своему изумлению, узнает, что цена правильная. А как бы он удивился, узнав, что моя обычная цена ниже государственной. Ниже! Не говоря уж о качестве, которое всегда гарантируется. А коллекция, какой ни у кого нет?

— И какое же качество за такие деньги? — голосом исследователя произносит журналист.

— Посмотри. Если плохое, я эту кассету сейчас сам растопчу ногами, — начинает волноваться парень из черного окна. Его оскорбили в лучших чувствах.

Мы слушаем. Я вздыхаю: качество есть. И мне было бы не стыдно. Сейчас, сейчас он доберется до сути. Вот же она, суть. Безграмотные списки, приклеенные к стеклу с внутренней стороны. «Ролин стон» — вроде бы «Роллинг стоунз», так. «Чилентано» — тоже неплохо. «Стаз он 45» — «старз», это еще близко. «Имегранты». Это вообще здорово.

— Минуточку, — озаряет журналиста. — Что у вас за репертуар? Он же по идее должен утверждаться… А тут еще и «имегранты»…

Понял. Ребята гребут огромные деньги (в сезон, конечно), записывая то, что им удается достать самим. Ну и, конечно, все сверх плана — в карман. Если бы они держались списка, то подозреваю, что плохи были бы их дела…

Да и вообще: какое дело мне, например, отдыхающему Игорю, до списков, которые кто-то там составлял и утверждал? Может, у него три класса образования. Может, он одну Зыкину слушает. Может, он вообще музыку не любит — у него от нее нервная экзема.

Я понял, что нечто проклюнулось. Безотчетное такое чувство — что-то здесь можно поиметь, если события и дальше будут развиваться.

— Но нельзя, чтобы вы получали зарплату от государства, записывая вот такое, — объясняет журналист усатому. — Кто у вас вышестоящая организация?

Говоря это, он с близкого расстояния заснял крамольные списки, а затем и всю будку. Понеслось…

Они продолжали разговаривать, а я возвращаюсь на рынок, в темные ряды под деревянными козырьками, откуда пахнет приправами, чесночными солеными огурцами, маленькими желтыми дыньками. Хожу как в картинной галерее — медленно, думаю о своем, хорошо. Набиваю сумку. Покупаю бордовую, как будто лакированную чурчхелу и начинаю жевать. Все идет в нужном направлении.

Этот усатый не может даже написать правильно. Я же названия тщательно копирую на прилагаемую к кассете бумажку. Ставлю год выпуска, фирму: «Полидор», «Хризалис», «Эми»… Дело чести. Вот только знать бы, что там поют? Я, если хотите, люблю инструменталки. Хороший саксофон, например. Потому что это разговор на равных. А когда из динамика рыдает хриплый голос, а мне не понять, что происходит, — это раздражает. Что-то хорошее проходит мимо, и так близко.

Чурчхелу я догрыз. Солнце лупит по голове — спать хочется. Возвращаемся с журналистом в дом отдыха. Стараюсь вести себя тихо, такси не ловлю, трясемся в автобусе. Вот до чего доходит!

Выкачиваю из него еще сведения об Аленке. Те две оказались не подругами, а секретаршами из ее газеты, просто у них номер — раскладушка на троих. Ах, бедная девочка, совсем одна!

— …а вы говорите, — бурчит журналист. — Край непуганых спекулянтов. Жаль, тема мелкая…

— А что, — осторожно говорю, — интересно. Вот только есть еще другая сторона. Люди пишут кассеты. Хочется им. Спрос, значит, есть. А этот, с усами — продавец радости.

— Хороший заголовок, — хмыкает журналист. — Продавец радости. В кавычках и с вопросительным знаком.

Помню, как мы с Юрчиком прониклись друг к другу нежными чувствами. Дело в том, что я люблю клиентов, которые хотят от музыки чего-то большего, чем просто жужжания на заднем плане под разговор. Юрчику я записал кассет шесть, какие — я уже говорил. Он приходил на встречи в метро, великолепный, в распахнутой, отороченной длинным мехом дубленке цвета сливок, пытался не брать сдачу (я этого очень не люблю), просил! «еще что-то накатать глухо забойное, но с душой» и скрывался в толпе. Проблема Юрчика в том, что ему трудно выражать свои богатые чувства и мысли: слов не хватает. И вот однажды он появился у меня дома (этой чести удостаиваются лишь клиенты со стажем) и попросил:

— Понимаешь, Гоша, все это (он обвел рукой стеллаж с кассетами и дисками) ништяк, но еще бы одну особую, эдакую. Вот, понимаешь, ночь. Я сажусь в «Жигуль». Только что от женщины. Любовь и все такое. Хочется чего-то такого, а ехать некуда. Я сажусь, это, в «Жигуль», делаю сто кэмэ по гладкому ночному проспекту и врубаю кассету. Вот. Понимаешь?

Я не знаю, что такое вдохновение. Но бывает, что накатывает — и хочется смеяться оттого, как все просто, и ты делаешь то самое, что надо. Я выхватил из коробки кассету, записанную только что одному деятелю, и, закладывая ее в аппарат, повторял:

— Значит, ночью на проспекте, когда некуда ехать, а хотелось бы…

Взрыв из динамиков. И взвихрились скрипки, клавесин — Вивальди, только очень быстро заритмованный, очень странный Вивальди, и вдруг туда ворвалось яростное, мощное гитарное соло, как будто поток раскаленного металла. Божественный «Сен-Пре».

Надо было видеть лицо Юрчика в этот момент. Он даже был не в состоянии сказать: «Вот же оно!» Он сидел, смотрел на меня, как на пророка, как будто вокруг моей головы появилось вдруг сияние… А я — мне казалось, что это я написал, что это моя музыка, ей-богу!

Передал ему кассету:

— Такое можно только дарить.

А Аленку я ему не отдам. Не у Пронькиных.

Опупея — другого слова не подберешь — с будкой звукозаписи развивается интересно и шустро. И пора подумать, что ж с этого можно иметь.

Ну, во-первых, мои коллеги по звукозаписи — усатый со взявшимся неизвестно откуда приятелем — устроили ежеутреннюю блокаду дома отдыха. Быстро вычислили, где мой усталый друг отдыхает — вот ведь!.. Сначала я не поверил, а потом пришлось. Выхожу из лифта в вестибюль, прохладный и полутемный. На мне кепочка с огромным козырьком и темные очки — сразу не узнать. Тем более что не столько меня сторожат, сколько журналиста. И еще как сторожат — вдвоем, у второго лицо вообще бандитское. Я затаиваюсь в кресле за колонной. Интересно ведь.

А вот и журналист. Следует беседа: его пытаются взять за локоток и что-то втолковать. А головорез- напарник тем временем дружески беседует с прохлаждающимся у нас по утрам местным милиционером (хороший ход с их стороны!). Разговоры н уговоры тянутся довольно долго. Журналист выглядит довольно жалко. Он наконец освобождается и вырывается на улицу.

Тогда на сцену выступаю я. Тут бы не ошибиться.

— Писать будет, — говорю я сразу же после приветствий. — Пустяк, конечно, но…

— Что вы за люди! — вздыхает усатый. — Вам пустяк, а нас закрывать-открывать станут, а сезон будет идти… Что вам заметочка — десять рублей, да? Море рядом, фрукты. А вы не можете, чтобы не навредить! Сейчас то, се ему предлагал, посидеть, поговорить по-человечески. Он у тебя главный, да? Не хочет слушать, ты понимаешь? Ну что за люди? Фото сделал — а?

— Самому интересно, — делаю свой ход. — Но у каждого своя работа. У него своя, у меня своя. Ему виднее.

— Слушай, а ты сам кто? — пробуждается интерес у усатого. — Я думал, вы вместе?..

Даже скучно. Как по нотам.

— Я не журналист, — говорю. — Ну, ладно, пойду. Может, сегодня зайду на рынок…

Главное — не форсировать. Пусть он пока поймет лишь, что я и журналист необязательно во всем согласны.

Делаю шаг из прохладной темноты вестибюля в раскаленный, дрожащий золотой воздух. Оставляю усатого с его уголовным другом дозревать.

Дорога к морю. Босиком, ветерок треплет рубашку. Голоса, смех. Серый песок, шоколад тел всех оттенков. Аленки что-то не видно.

Проходя по пляжу, натыкаюсь на журналиста. Втыкаю гвоздь в рану:

— А этот тип действительно и сюда добрался? Он случайно номер вашей комнаты еще не узнал?

Ему эта мысль не очень нравится. Но не будем думать, что он испугался, — видимо, и не такое случалось. Надо давить на другие кнопки.

— Мафия, — говорит. — Звали на речку, посидеть, шашлычок покушать. Ну, это я уже встречал, и не раз. Знать бы, какие доходы у них под угрозой?

— Ну, на речку-то не надо, — замечаю я, и мы оба понимающе смеемся. — Мало ли… А что, может, поездим, покопаем, что и кто за всем этим стоит? Могу помочь…

Журналист переворачивается на другой бок, потом машет рукой. Все идет как надо.

— Этого добра у меня на работе — вагонами… Только и езжу и копаю.

— Да, отпуск у нас у всех один, — киваю я. — Один… Кстати, я сегодня в ту сторону, где рынок, собирался. Может быть, поговорю?

К этому моменту я уже знаю, чего хочу.

Еще несколько осторожных ходов — и право на посредничество получено. Как говорил не то Наполеон, не то кто-то еще, вино налито, осталось его выпить.

Иду дальше по пляжу. Натыкаюсь на Юрчика среди трех девчонок, одна из них — она, Аленка. Надоело ей, видно, сидеть на пляже с этими кикиморами, но бежать некуда и неудобно, о чем она мне и сказала вчера вечером за шампанским в баре. Юрчик зазывает. Трое загадочно смотрят черными стеклами очков, притом Аленка кивает. Нет, пусть Юр- чик делает свое дело сам. Я уже знаю: чем чаще он открывает рот, тем быстрее мяч катится в мою сторону. Воспоминание Аленки о шампанском плюс его рассуждения — вот и славно. Пусть наслаждается. Вот секретарши эти — тем одно удовольствие.

Я машу рукой на ходу и двигаюсь дальше по вязкому горячему песку. Еще не время.

Вечером снова шампанское и персики. Моя музыка сотрясает бар. Занятно: она мне мешает, напоминая о Москве, семье и работе. Если бы серенаду Глена Миллера. А так я чуть-чуть не в себе, посему продолжаю загадочно молчать.

Аленка развлекается. Я ее совершенно не сковываю.

Прогуливаемся вечером по аллее.

— Сдержанный, суровый тридцатилетний мужчина в прекрасной спортивной форме — м-м, вкусно! — кошачьим голосом говорит она, держа меня под руку и вытанцовывая на бетонных плитах. Повисает на руке и скачет на одной ноге. Абсолютное доверие, как у котенка, которого еще никто не пинал ногой. — И ведь вас тут никто не знает, никто-никто. Человек-загадка. А этот ваш Юрий… вот он знает… и упоминает ваше имя с почетом и уважением. А сам он кто?

— Специалист по валюте, — говорю я, стараясь не заржать.

— Ой, какой-нибудь там Внешторгбанк, знаю… Нет, непохож. Он так старательно изображает идиота, что, конечно, никто не поверит. Тоже загадочный человек.

Тут я просто фыркаю, как лошак, и тащу ее купаться.

Ноги вязнут в теплом песке. Далекая сигарета краснеет точкой в ночи. Шум прибоя — шум шагов…

Рынок. Кружатся злобные желтые осы вокруг пирамид сочащихся груш и слив. Черная, скрюченная торговка веничком из виноградных листьев смачивает соленые огурцы рассолом — чтобы сияли. Набиваю сумку. А теперь — к делу. Вдруг из-за будки звукозаписи показывается старик поразительного вида. Маленький, хромой, с огромной фигурной клюкой, в шапке густых седых волос — и с неожиданно молодыми пронзительными черными глазами. Я сразу понял, что старик — это серьезно.

— Провинились мои ребятки, — скрипучим голосом сказал он. — А вот как из положения теперь выйти? Просто неудобно мне, ведь я все-таки заслуги кое-какие имею…

Он стал мне совать в нос удостоверение ветерана войны, на редкость новенькое и подозрительное.

Я отнесся к нему уважительно и даже не стал спрашивать, кто он этим ребяткам — официальный начальник или просто сосед, якобы никакого отношения к звукозаписи не имеющий. Ну и глаза у «ветерана»: хочется поежиться и отвернуться.

— Выход есть, — сказал я. — Можно уговорить его не писать. Если даст слово — то это будет слово, вы уж поверьте: слово стоит денег во многих профессиях. Да и пленку отдаст…

Они поверили.

— …Ну, а вы снимите все эти бумажки со стекол. Ваша реклама — вот, — я ткнул пальцем в динамики под козырьком. — Кстати, что-то у вас в левом канале расконтачилось, и с верхними двумя-тремя тысячами не все в порядке.

— Да, да, точно, — закивал усатый. — Завтра погрузим и повезем мастеру. Слушай, а ты разбираешься в этом деле, да?

— Я, между прочим, инженер-акустик. Занимаюсь в том числе и звукозаписью. В свободное от работы время.

— Одно дело, значит, делаем? — засиял усатый, а старик уставил на меня свои умные глаза. Такой, кстати, может все игры раскрыть за минуту.

Дальше последовал чисто технический разговор, в который я старался втянуть и папашу с клюкой. Он слушал с интересом. Уважаю стариков, которые не стыдятся учиться, если есть чему.

Я также заметил; что, когда старик хочет вставить слово, он только шевелит мизинцем, и усатый умолкает на полуслове. Ну и старикан. Я приготовился к поражению.

Но я победил! Разговор как бы сам собой вышел на другое: к горной речке, форели, шашлыку, домашнему вину. Конечно, я стал отнекиваться.

— О чем говоришь — не надо! Как не надо! Ты такого шашлыка нигде не попробуешь! — почти кричал усатый.

— А я своим ребяткам скажу на всем побережье — ни одной бумажки такой под стеклом не останется, чтобы покончить с тем паскудным делом, — добавил «ветеран», и я снова посмотрел на него: вот это старик…

Но это было не все. Не люблю уходить, чувствуя себя в долгу. Я опять не глядя вытащил заранее заготовленные кассеты и выложил на прилавок:

— Чтобы бизнес шел веселее… Верпе, пригодится.

Усатый посмотрел на меня. Теперь, знал я, шашлык мне будет, и катание на белых «жигулях» с Аленкой, и многое другое: деньги — это не все!

Вот только как бы старик не напортил. Может…

Листов со списками я с тех пор действительно не видел на всем побережье. Не встречался я больше и со стариком — а жаль. Журналист отдал непроявленную пленку (ее проявили здесь же, на рынке, и остатки после изъятия нужного кадря отдали мне), а усатый выполнил то, что требовалось.

Но оказалось, что без шашлыка можно было и обойтись. Без всех моих сложных комбинаций. Как все произошло, не могу понять. И вот я, чувствуя приятное расслабление, полулежу в шезлонге на своей лоджии, край перил которой обжигает послеобеденное солнце, а Аленка лежит на моей кровати лицом в подушку и спит так, как будто она тут живет уже вторую неделю. Что, Игорь, тебе этого хотелось — получай.

— Знаешь, мне у тебя… спится с цветными снами. Разбуди меня в пять, — бормочет она в подушку. И немедленно засыпает снова. Жарко, простыня валяется в ее ногах. На плечо, возле двух родинок, садится муха. Я тихо подхожу, сгоняю ее свернутой газетой. Муха перелетает на кусок дыни.

Странное чувство — обидно, что ли? Я-то хотел, видимо, долгой борьбы, уговоров, выламывания рук и, наконец, победы. Паршивая девчонка отняла у меня победу. И мне теперь чего-то не хватает.

Ладно. Сгоняю муху, снова на цыпочках выхожу на лоджию — кафель приятно холодит босые ноги.

Занятно, днем мы вообще не говорим — как будто боимся слов. Между нами столько всего, что и думать не хочется, но, поскольку мы молчим, все хорошо. Вернее, говорим, конечно, но на своем языке. Например:

— Здесь день пахнет сауной, а ночь с дождем — арбузом, — говорит Аленка.

И это так и есть.

Она, коза этакая, иногда все же как будто срывается с цепи и начинает говорить, говорить, говорить. Как будто меня нет, или как будто я — попутчик в купе поезда и со мной уж точно потом не встретишься (что похоже на правду). Можно, собственно, и не слушать. Но я иногда ловлю отрывки, и возникает чувство, как будто срываешься с края пропасти и летишь вниз, в долину, не вполне еще понимая, падаешь или планируешь. Другой человек — другой мир, что и говорить… Можно только потрясти головой, как от наваждения, и… а что «и», собственно?

— …да нет же, их тут целые стаи. На все вкусы. И с женами, и без. И на все случаи жизни: для похода в горы, сидения в баре, купания, любви быстро-быстро, пока жена не пришла. Ну, вот, например, дня за три до появления вас и вашей теннисной ракетки сидела я в этом баре, сидела, давилась кофе, он из ушей уже выливался, а они все подходят и подходят, подсаживаются и подсаживаются: Алена, Аленка, Аленушка… Неужели от знакомых рож нигде нельзя отдохнуть? И ведь все прекрасные, интересные люди, два писателя, один с орденом. И все о работе, о работе, хотят о чем-то еще, но остальные их смущают. Но не в том дело. Я подняла голову, посмотрела, и меня как током: восемь мужиков сидят вокруг меня кружочком и курят все восемь. И все дураками себя чувствуют. Хотя восемь — это, конечно, неплохо.

— Идем на рекорд? — улыбаюсь глазами.

— Ага, — говорит она. — Хочу попасть в книгу Гиннеса. Дело в том, что где-то ведь есть предел. Просто некоторые в этом дымном колечке уже начинали друг на друга щериться.

— Не надо о деле, — быстро вставляю я, вспомнив о своем. Повинуясь моей поднятой руке, подъезжает местный автовладелец на сверкающих «Жигулях», обвешанных зеркальцами, антеннами, дополнительными фарами, игрушками и прочим. Мы стояли на шоссе после ужина и ловили транспорт, чтобы отправиться в центр поселка, где делать тоже почти нечего, но время все же проходит веселее.

О работе у нее, впрочем, еще два раза прорывалось. Запомнилось:

— Ходят две большие предпенсионные тети с фальшивым высшим образованием, с выпученными от сознания важности своей миссии глазами. И я с ними — трудовой коллектив. Понимаете, если они какую-нибудь карточку на письмо не туда прикрепят или вообще какая-нибудь ошибка случится, они всерьез — понимаете? — допереживаются до инфаркта. Не переживут позора. И меня воспитывают в том же духе. Вернее, воспитывали, сейчас бросили. А боятся они оттого, что полуграмотные. Я заглядывала в их хозяйство — страх и ужас. Вот где позор. Писать ответы — и то не могут. Причем где-то они это понимают, но по-другому уже не могут, для них главное — чтобы за день доработаться до дрожащих коленок, а то домой не будет хотеться уходить, чего-то будет не хватать.

…Вот моя подруга Татьяна — мы вместе жили в Каире, отцы наши там работали, — она все думала, что уж у нее-то работа будет настоящая. И, как дура, решила, что будет искать ее сама. Сказала папе: никуда не звони, никуда не устраивай. Папа, между прочим, посол, мог бы.

Три месяца она искала работу и поняла, что никому на свете ее не хочется брать. Но в итоге устроилась. Как и я: сидит с двумя кандидатками в пенсионерши, перебирает такие же письма. Я опять о том же? Скажите вы хоть что-то. О теннисе. О семье, если о себе не хотите. О птичках. Вот, например, что можно делать с птичками, как их применить, что ли, и говорите быстро, не думая. Ну?

— Их жарят и едят, — начал я медленно. — Их стреляют. Их ставят в анкете. Их разводят…

— …и женят! — подхватывает Алена. И мы хихикаем, как идиоты, и, в общем — отдыхаем.

Жизнь никогда не устает бить тебя мордой об стол. Я думал, что с этой козой у нас хоть одна гарантированная точка соприкосновения: музыка. И тут

у меня было вычислено несколько стереотипов: старше моего возраста любят джаз и эстраду полегче, а также всяких Аркадиев Северных (на которых я не специализируюсь), с моих лет — это рок разной степени серьезности (и наши полупрофессиональные группы типа «Мухомора», на чем я также не специализируюсь).

У этой все не так. Что касается рока, то и я мог бы кое-чему у нее поучиться. То ли у нее, то ли у ее папы весьма необычный вкус. Мои каналы таких вещей не обеспечивают. Но вот еще:

— …да, кстати, помните, у Вертинского: «но когда он играет концерт Сарасате…» Все как-то до Сарасате руки не доходили, но ведь надо же было этот концерт хоть раз услышать. И вот, представьте себе, подруга Татьяна — от нее можно что угодно ожидать — порылась у себя в куче барахла и вытащила Сарасате, и вот я его услышала. Ну, это нечто: все время на низких струнах, такая страсть…

Вот оно, снова это чувство — полет с обрыва. Меня бьют на моей же территории: Вертинский, Сарасате… Я представил себе, как я в метро передаю кассету с Вертинским и беру два трояка.

А если подумать? Поискать клиента? По крайней мере конкурентов не будет.

Шашлычок был. Ох, какой. И как говорил речи усатый продавец радости.

А вечером после этого… Мы лежим на пляже, и это совсем не тот пляж, что днем. От звезд небо как подернуто инеем. В той стороне, где море, чернота, никакого горизонта, только висят в этой черноте два далеких огонька какого-то катера — желтый и красный, две точки. По пляжу бродят тени людей, ветер доносит обрывки слов. Времени не существует.

— Мы в Москве совсем разучились слушать тишину, — говорит она, гладя мою голову. — Мы даже и не знаем, что это такое.

— Тишины нет, — говорю я. — Камыш шуршит. Вот там у берега чуть постукивают камни. В километре с лишним отсюда играет магнитофон — сейчас ветер принесет. Это Эдит Пиаф, между прочим.

— А тишина — это все остальное, — подхватывает она. — Знаешь, ты ведь, наверное, мог бы стать талантливым музыкантом, если все это слышишь. Кто ты?

Я не выдерживаю и срываюсь:

— Я кто? Я бизнесмен. Запись кассет, продажа дисков, доставание билетов на хорошие концерты за тройной номинал и другие услуги. Фирма. А кроме того, по совместительству я инженер, начальник отдела КБ на заводе, очень большой человек. Вот так.

Она молчит. Я чувствую, как у меня под головой ее колени становятся другими — твердеют, что ли. Не могу остановиться:

— А ты, девочка, думала, что я летчик-испытатель. Или экс-чемпион мира. Или разведчик. Я обыкновенный — как это? — спекулянт, между прочим. И шампанское, и шашлычок, и путевка сюда — это все вот именно потому. Ах, музыка, искусство из искусств. Какие мысли по этому поводу?

И ветер доносит магнитофонные обрывки.

Утро следующего дня. Все на месте, и земля крутится, и море плещется, и песок шуршит. Ах, бедный ребеночек. Вот ведь удар какой. Что ж, будем считать, что мне случайно повезло. Лучше, что ли, было бы нарваться на обычную искательницу сладкой курортной жизни?

И для тенниса нужен новый партнер. А без этого — никак. Мне все же тридцать. Я знаю, что такое страх старости. Это когда утром просыпаешься и чувствуешь, что смертельно устал, а ты еще даже ничего не начал делать.

Вот и корт — наше обычное время.

И она здесь, в белом костюмчике, со своей игрушечной данлоповской ракеткой.

Что ж, раз так, сыграем.

И носится мяч. А она еще и что-то доказать хочет: очень всерьез играет, вот хороший мяч прямо мне под ноги — и Игорь его пропускает, вы только подумайте!

Мягко подаю. Постепенно утяжеляю удары. Мяч уже не скачет — он летит как бы нехотя, но с силой. Она отбивает, не скулит. Изо всех сил отбивает.

Хорошо. А вот теперь раз. И два. И три. И четыре. Девчонка.

Она садится на скамейку, съежившись, обняв ракетку. Поднимает на меня глаза и говорит: «У-у-у».

Я смотрю ей в глаза, она кивает головой. И мы идем ко мне, как всегда.

И вот тут… Она говорит мне, щекоча губами ухо:

— Глупый… Ну какой же ты спекулянт. Я же вижу, кто ты. Что бы я делала, если бы не встретила тебя…

И добавляет:

— Вот только я завтра уезжаю…

Жизнь продолжается.

Ночь. Звуки в ночи. Сижу на лоджии своей одиночки. Справа внизу темнота скрывает большое озеро. Оттуда ветер приносит обрывки заезженной песни, из тех, что я тиражировал этой зимой. Ее поет солист из ресторанного оркестра, как ему кажется, — на итальянском. Слева в темноте шумит море. Фонари, лучи фар на шоссе вдруг чиркают по кронам деревьев. Звуки моторов на повороте.

Прямо перед глазами — клетка огней: это башня соседнего дома отдыха. Движутся маленькие темные силуэты людей. Литфонд. Пи-са-те-ли. Классики.

Я могу встать и пойти к Юрчику в люкс. У него наверняка народ, хохот, визг. Юрчик живет полным ходом, развлекает, видимо, секретарш — Аленкиных подруг и пьет коньяк, попирая запреты. Он будет, наверное, мне рад. А я не пойду. Отдыхаю. Имею право в конце концов.

Что ей было все-таки надо от меня, вот в чем вопрос. Опять это чувство: проходит, прошло мимо что-то, а я и сообразить не успел. Жаль, честное слово. Но переживем, а?

В полосе света из моего окна метнулся быстрый белый зигзаг летучей мыши. Наверху, этажом выше, среди тишины зазвучали голоса, смех, магнитофон. Кто-то пришел и начал веселиться. Что у них там? Диско, как и полагается на отдыхе, но чуть грустное диско. Только грусть такая, что ли, малозаметная — чуть-чуть минора для тех, кто хочет его услышать. Спасибо, ребята, за музыку.

В черноте неба — ковш Большой Медведицы. Он как будто стоит на крыше писательского корпуса, как большая телеантенна. Звезды — это неплохо.

Курю, смотрю на звезды. Под рукой молчащий пока магнитофон и наушники. Осталось освоить еще восемнадцать кассет.

Content

Дмитрий Косырев
Продавец радости