Макс Фрай

Карты на стол (сборник)

Книга публикуется в авторской редакции.

© Макс Фрай, текст

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Карты на стол

Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Стефан всегда узнает первым. И сразу звонит мне. И говорит: «Надо бы нам с тобой выпить пива». А когда дозвониться до меня невозможно, Стефан берется за бубен. И ритм его ударов передает ровно то же самое.

Стефан знает, что пиво я не люблю. И что я приду так быстро, как смогу, он тоже знает.

Стефан всегда приходит раньше назначенного времени. Когда я появляюсь на улице Этмону, он уже сидит в баре на углу, и кружка его наполовину пуста.

Я усаживаюсь напротив и спрашиваю:

– Опять?

Стефан делает такое неуловимое движение бровями, как будто они – плечи, которыми он пожал. Дескать, сам знаешь, что толку болтать.

Знаю, конечно. Но всегда есть надежда, что на этот раз Стефан просто захотел выпить со мной пива. Как нормальный живой человек с нормальным живым человеком, елки, почему нет. Потому что давно не виделись, настроение ни к черту, куча новостей и, например, зима на носу. Всего через каких-то жалких четыре месяца.

Но достаточно посмотреть на его лицо, чтобы расстаться с иллюзиями. Причем не только с текущими, а вообще со всеми. Раз и навсегда.

Вот и сейчас.

… – Как-то часто в последнее время, – говорю я. И достаю кисет с табаком.

Когда я человек, я курю. Особенно когда я человек, который нервничает, да так сильно, что желает немедленно развеяться по ветру. То есть перейти в свое естественное состояние. Почти непреодолимый соблазн. А табак помогает сохранять нужную форму. Собственно, именно для удобства таких, как мы, он и растет на этой планете. Когда курят нормальные люди, которым от своей человеческой формы при всем желании никуда не деться, это выглядит ужасно смешно, нелепо и даже мило. Как если бы рыба установила у себя на дне ванну и регулярно ее принимала.

– Часто, – соглашается Стефан. – За этот год уже второй раз. Раньше было полегче. Пиво будешь?

Мое человеческое тело отрицательно мотает головой. Оно, как уже было сказано, пиво не любит. Однако мой мятежный дух говорит:

– Ладно, давай.

Он к этому моменту уже настолько мятежный, что искренне считает: чем хуже, тем лучше. И до известной степени прав.

– Мне очень жаль, – говорит Стефан.

Правду говорит. Еще бы ему не жаль. Стефану было бы гораздо легче, если бы он мог справиться сам. Но он не может. И вообще никто.

Я на самом деле тоже не могу. Но кроме меня – некому.

– Да ладно тебе, – говорю я, отхлебывая пиво.

Оно довольно противное, как и положено пиву. Ничего, потерплю.

– Нечестно получается, – говорит Стефан. – Как жить, так все вместе, а как умирать – так всегда ты один.

Поскольку искусство хитроумного движения бровями мне недоступно, приходится просто с досадой поднимать одну из них. И кривить рот. И разводить руками. Дескать, с радостью уступил бы эту обязанность кому угодно другому, но ничего не поделаешь, такой уж дурацкий расклад, ладно, как-нибудь справлюсь.

Очень много бессмысленной суеты. Но не могу же я оставить его без ответа.

Какое-то время мы со Стефаном молчим. Просто пьем пиво и курим. Потому что все уже было сказано столько раз, что добавить нам нечего. Только и можем – немного продлить счастливый момент, пока мы живы и вместе, сидим за одним столом.

Потом Стефан поднимается и уходит. А я остаюсь в баре на Этмону с почти полной кружкой пива и ярким белым солнечным ужасом, обступающим меня со всех сторон. Не потому что я так уж напуган – хотя, конечно, напуган. Однако в данном случае белый солнечный ужас – не чувство, охватившее меня, а объективно существующий внешний фактор, что-то вроде дневного света или, наоборот, темноты.

Для меня объективно существующий. И еще для Стефана. А больше, пожалуй, ни для кого. Пока.

Нёхиси об этом рассказывать нельзя ни в коем случае. Даже не потому, что от таких новостей у него испортится настроение – то есть не как обычно, до трещин в свежеокрашенных стенах и градин величиной с дикую желтую сливу, а по-настоящему, всерьез, надолго испортится, и это само по себе может стать катастрофой, последствия которой потом за год не расхлебаешь, даже если расхлебывать, то есть, исправлять будет он сам.

Но гораздо хуже другое. Нёхиси все-таки слишком могущественный. Что само по себе, с учетом его характера, склонностей и намерений просто отлично. Но именно поэтому все, на что обращает внимание Нёхиси, сразу же обретает дополнительную силу, значение и смысл. Когда-то я испытал это на собственной шкуре, знаю, о чем говорю.

А ведь был человек как человек. Ну или почти.

В общем, о сияющем солнечном ужасе, который сейчас подступает ко мне со всех сторон, Нёхиси ничего знать не должен. Пока с его точки зрения вообще никакого ужаса нет, ни «белого», ни «солнечного», ни «ночного», ни «серо-буро-малинового», справиться с этой напастью гораздо легче.

Хотя все равно невозможно.

Поэтому я забываю о Нёхиси. Совсем, как будто его никогда не было. А если ослабну духом настолько, что не смогу не вспомнить – ладно, что делать, вспомню. Как, например, вспоминают однажды в детстве приснившийся сон.

Очень не люблю его забывать. Но ничего не поделаешь, надо. Пока я не помню, что Нёхиси есть на свете, он не сможет узнать, что я в беде, и прийти на помощь; это всегда так работает с духами, божествами и просто друзьями, не только с ним. Это чертовски печально, но сейчас – именно то, что надо. С белым солнечным ужасом следует оставаться наедине и справляться своими силами.

На самом деле, никакой это, конечно, не «ужас». И «белым», «солнечным» он стал для меня только по причине нынешней ясной погоды. Сегодня, вот прямо сейчас я называю это явление так. А раньше называл как-то иначе. А потом придумаю что-нибудь еще. Главное – никогда не повторяться, даже в мыслях. Не то чтобы имя действительно настолько важная штука, что непременно придает поименованному объекту какую-то дополнительную силу. Но все равно лучше не рисковать.

Стефан оставил на столе деньги за пиво. Прибавляю к ним какую-то мелочь на чай и поднимаюсь из-за стола. Пока я помню, кто я такой и чем собираюсь заняться, надо успеть забраться на крышу.

Это не так просто, как кажется, наши горожане любят запирать двери, ворота, калитки и чердаки, но мне повезло, в соседнем доме живет моя старинная подружка Эгле. Вернее, работает, у нее там маленький косметический кабинет в мансарде на самом верху; впрочем, неважно. Важно, что она сделала для меня копию ключа от подъезда. Я объяснил, что иногда мне бывает совершенно необходимо посидеть на крыше где-нибудь в самом сердце Старого Города, а не у себя на берегу реки, где с крыши не видно ничего, кроме обступающих дом деревьев и пестрых соседских простыней, трепещущих на ветру. Нужно, и точка. Для вдохновения, например.

Вдохновение, с точки зрения Эгле, достаточно серьезная причина, чтобы пустить человека на крышу. Она думает, я художник. Впрочем, я и правда когда-то им был. Или просто сочинил, будто был, но поскольку сам в это верю, все честно.

В общем, теперь у меня есть ключ от подъезда. И отвертка в кармане, чтобы справиться с крышкой потолочного люка, ведущего на чердак. И воля, чтобы, дрогнув в самый последний момент, уже на пороге, не сбежать на край света, а спокойно войти и подняться наверх, одолев пятьдесят семь ступенек – все, сколько есть.

Я сижу на крыше трехэтажного дома на улице Этмону и забываю себя.

На самом деле, после того, как я забыл Нёхиси, забыть еще и себя проще простого. Без него меня так сокрушительно мало, что не о чем говорить.

Трудно другое – продолжать жить после того, как забуду.

Собственно, именно в этом и состоит так называемый «белый солнечный ужас». Жизнь без памяти о себе. Вернее, о смысле – своем. И о смысле всего остального. И о том, что оно – мое все остальное – хоть где-нибудь есть.

Невозможно объяснить, что это такое. Но я все равно попробую. За невозможным – это ко мне.

Штука в том, что наш город – наваждение. Очень достоверное наваждение, всех вокруг, включая себя самого, убедившее, или почти, будто оно, как все прочие города, создано человеческими руками из обычных строительных материалов – кирпича, камня, стекла, досок, черепицы, бетона и из чего там еще положено строить.

Вот из всего этого.

Но такое лукавство, конечно, совершенно не мешает городу оставаться живым, текучим и переменчивым, как и положено всякому нормальному наваждению. Напротив, помогает. Достоверность – наиважнейшая часть затеянной им игры.

Мост между существующим и невозможным, восторжествовавший над тем и другим, соединив их в нерасторжимое целое – вот что такое наш город. Именно поэтому здесь так легко дышится. Поэтому здесь сходятся границы разных реальностей, времен, судеб и возможностей. Поэтому здесь обычная человеческая речь, птичий щебет и завывания ветра порой превращаются в магические заклинания, реки могут течь во все стороны сразу, оживают вымышленные существа, овеществляются сновидения, свершаются немыслимые дела, а духи, ангелы, чудовища и другие заплутавшие странники приходят сюда, когда хотят поиграть в простую веселую жизнь – выпить кофе, поболтать друг с другом, погулять по улицам, обжечься обычным огнем, замерзнуть на зимнем ветру, проголодаться, хохотать так, что ноги не держат, влюбиться, надраться до чертиков и горланить песни ночь напролет, если приспичит, почему бы и нет.

Этот город любит казаться – сам себе и всем остальным – воплощенной мечтой, сбывшимся кошмаром, осуществленной надеждой или просто новой возможностью – чего угодно, кому какая нужна. Он гнется и мнется в руках, как скульптурный пластилин, легко принимает форму нашего сердца, меняется стремительно, как настроение, всегда вдохновенно летит неведомо куда, опережая собственный ветер. В этом его великая сила, но иногда она оборачивается слабостью. Потому что город прислушивается не только к избранным зачарованным странникам, хрупким слонам, на которых держится подлинный мир, а ко всем подряд, включая своих горожан и досужих туристов, которые ежедневно выходят на наши улицы в твердой уверенности, что дома вокруг – это просто дома, камни – всего лишь камни, реки – водотоки значительных размеров с естественным течением по руслу от истока до устья, деревья – обычные многолетние растения с твердым прямостоячим главным стеблем-стволом, ветер – воздушный поток, бессмысленный и бездумный, и хватит, и все, мы разумные взрослые люди, мы знаем: ничего, кроме реального мира, данного нам в фактах и ощущениях, в обстоятельствах непреодолимой силы, видимого глазу, слышимого уху, обоняемого и осязаемого, худо-бедно изученного и описанного в учебниках, конечно же, нет.

И нас, получается, нет. И условно чудесных, хоть сколько-нибудь выходящих за рамки обыденности событий. И иных, даже самых ближних приграничных миров. И неизреченного высшего смысла. А значит вообще ничего.

Люди не то чтобы виноваты в таком положении дел. Это, скорей, их беда: слишком мало видят и слышат, почти ничего не чувствуют, слишком много думают о себе, слишком сильно тревожатся о своей безопасности, для них и правда невыносимо даже на миг допустить, что в мире есть явления и процессы, недоступные их восприятию. Все равно что добровольно признать существование вечного остро заточенного ножа всего в миллиметре от твоей сонной артерии – слишком похоже на правду, поэтому невыносимо, уберите, заткнитесь, исчезните, не возвращайтесь, я подумаю об этом потом, например, за секунду до смерти, когда терять будет нечего, а пока проваливайте со своим немыслимым неизреченным, не поддающимся объяснениям, ко всем чертям, в никуда.

Подобный подход – обычное дело, но именно здесь, у нас, он может привести к подлинной катастрофе. Потому что время от времени наш город, привыкший внимательно прислушиваться ко всем своим обитателям и гостям, начинает им верить, тут же сходит с ума от горя, совсем слетает с катушек, впадает в тоску, становится самоубийцей: нет так нет, договорились, прощайте, живите как знаете, я больше так не могу.

И в отчаянии отменяет всех нас, а вместе с нами – себя. Остается лишь видимость города, его лишенное жизни тело – недолговечное, тяжкое, яркое, шумное, когда его называют «реальностью», мне обычно делается смешно, но только потому, что чувство комического – самая надежная защита от невыносимого ужаса небытия, ничего лучше пока не придумали, так говорят.

…Хорошо, что Стефан всякий раз заранее чует беду и набирает мой номер, или берется за бубен из кожи нарисованной рыбы, звук которого я слышу даже если сплю или счастлив. Где бы мы все уже были без этих нарисованных рыб.

Стефан считает, что никто, кроме меня, не справится с этой работой. И он совершенно прав. Потому что я рожден человеком и всегда им останусь, во что бы ни превращался. Потому что однажды я стал неведомо чем, но сразу же вспомнил, что был им на самом деле всегда.

Потому что я – тоже мост между существующим и невозможным. Между неумолимой реальностью и исчезающим смыслом. Между собой и собой. Я, по сути, примерно такой же, как город. И в его отсутствие, после его скоропостижной смерти могу сыграть за него.

И одновременно – могу, не могу, а все равно придется – играть за его невольных, невинных, ни о чем не подозревающих, неумелых, но удачливых горе-убийц. Я – плоть от их плоти, такой же твердолобый невежда, такой же слепец, такой же несчастный дурак, просто не «есть», а «был». Но изменение глагольного времени не является смягчающим обстоятельством и не снимает ответственности. Таковы правила этой вечной игры.

И вот я сижу на крыше трехэтажного дома на улице Этмону. Как я сюда попал, отдельный интересный вопрос; впрочем, смутно припоминаю: подружка дала ключи, когда-то очень давно, практически в прошлой жизни, где теперь те подружки. Удивительно, кстати, что замок с тех пор не сменили, хоть в чем-то мне, значит, везет.

Сижу и думаю: «Хватит себя обманывать». Думаю: «Сколько можно жить в вымышленном мире, дружить со своими фантазиями, закрывать глаза на подлинное положение дел, прозябать в старом дедовском доме под прохудившейся крышей, среди облупленных стен и пыльных надтреснутых стекол, затянутых паутиной давно передохших от скуки и голода пауков». Думаю: «Теперь я готов смотреть правде в глаза». Думаю: «Боже, как жаль».

Впрочем, ничего такого я, конечно, не думаю. То есть, думаю, но не я.

Небытие всегда говорит со мной моим собственным голосом. Оно со всеми так говорит. И вот прямо сейчас шепчет мне, столь убедительно притворяясь моими мыслями, что я ему верю.

«Это был просто кризис, – вкрадчиво шепчет оно. – С каждым может случиться. После того, как тебя выперли из той рекламной конторы и не взяли в десяток других, а любительская мазня, которую ты считал по-настоящему вдохновенной, от этого лучше не стала, ты всерьез обиделся на весь белый свет, заперся в одиночестве и принялся фантазировать, как славно могло бы сложиться, если бы тот странный соседский подросток, с которым ты подружился летом после четвертого, что ли, класса, оказался не просто бездомным сиротой-шизофреником, ютившемся в старом заброшенном особняке, а настоящим духом здешних холмов, веселым городским божеством, тогда вместо всей этой смурной взрослой жизни, требующей постоянных усилий, можно было бы сразу взлететь на вершину мира, где все легко, как в сказке, которых ты, будем честны, читал несколько больше, чем следует, но ничего, теперь…»

Я говорю вслух:

– Заткнись. Пошло вон.

И уж это, будьте уверены, говорю я сам. Хоть и не знаю толком сейчас, кто именно говорит моим голосом. Кто так сердит, что руки его начинают светиться от гнева, а голова пылает словно большой костер, первыми сгорают волосы, за ними глаза, только что смотревшие на крыши и храмы Старого Города, теперь они ничего не видят, кроме ослепительной солнечной тьмы, но игра стоит свеч, потому что потом приходит черед так называемых «трезвых разумных мыслей», они сгорают бесследно, южный ветер, старый преданный друг, уносит их пепел, а я остаюсь. Я всегда остаюсь, я очень упрямый. Ненавижу, когда мне перечат. Ненавижу, когда говорят, будто я выдумал все, что люблю. Ненавижу, когда тычут в рожу здравым смыслом, как грязной тряпкой, в надежде, что затхлая вонь произведет на меня столь неизгладимое впечатление, что я сразу же, не сходя с места, признаю свое поражение и откажусь от борьбы.

И как же кстати порой оказывается такой скверный тяжелый характер – вот, например, сейчас.

Небытие питается жизнью, оно всегда голодно, эту ненасытную утробу ничем не заполнить; впрочем, у меня и нет цели успокоить его, накормив. Мне надо, чтобы оно убралось отсюда. Вон. Навсегда.

Ярость моя так велика, что оно и правда уходит. Не то чтобы навсегда, даже не особенно далеко, просто делает шаг в сторону и оставляет меня наедине с собой.

И это самый разумный тактический ход в сложившихся обстоятельствах. Потому что себя – того, кто, обливаясь потом, сидит на раскаленной крыше, в невыносимо ярком и честном послеполуденном солнечном свете – я гнать, конечно, не стану. Я – это все-таки я.

Я – это все-таки я, даже когда ни черта о себе не помню, не знаю, не чувствую привычной веселой силы, не имею опоры, ни внутренней, ни хотя бы внешней, потому что не понимаю, на что опереться, реальность, частью которой я только что был, рассыпается, катится в стороны, как бисер, нанизанный на нитку, порвавшуюся сразу в нескольких местах. Теперь представим, что эта чертова нитка была подвешена в полной пустоте, и получаем более-менее точную картину происходящего.

А посреди этой картины, ровнехонько в центре, оскорбляя все мыслимые законы композиции, помещаюсь я сам. Такой усталый и опустошенный недавним приступом гнева, безадресным и скорее всего бесполезным, что мне уже почти не больно, все-таки горе – слишком тяжелый труд, он мне не по плечу.

Единственное, на что я сейчас способен – уныло прикидывать, сколько шагов отделяет меня от края крыши, прыжок с которой мог бы поставить точку в нелепой внутренней драме великовозрастного мечтателя, завравшегося уже до полной утраты не только памяти, но и желания ее вернуть. И приходить к выводу, что вставать, делать эти шаги, прыгать, падать на землю и умирать мне попросту лень. Может быть, позже. А пока посижу, покурю.

Чем мне еще заниматься вот прямо сейчас, когда не только ум, но и сердце, и веселый огненный зверь, спящий под ним, как под камнем, и алчная пропасть, служащая ему подстилкой, и живая ясная тьма, вход в которую скрывается где-то между бровями, – все мое смертное вечное существо твердо знает, что Нёхиси – это сон, в самом лучшем случае, морок, одолевший меня и долго не отпускавший, спасибо ему за это, прекрасная вышла жизнь. А дружище Стефан, призвавший меня сегодня на самую бессмысленную и бесполезную битву, какую можно вообразить, если и жил когда-то, то умер, как полагается, сотни четыре лет назад, люди не вечны, эй, отстань уже от него, не тревожь мертвецов, ты, бедный придурок, вообразивший себя любимцем богов, тайным распорядителем праздника вечной жизни, королем веселого бала сошедших на землю звезд.

По-настоящему плохо, что все это думаю я сам. Действительно сам, без услужливых подсказок небытия. И спорить мне, стало быть, не с кем. Да и сил затевать новый спор уже нет.

Но я все равно встаю на дыбы. И говорю так твердо, что слова, сорвавшись с соленых от солнца губ, падают на черепицу с грохотом, как железные гайки; одна надежда, что жильцы верхнего этажа сейчас на работе и не станут лезть проверять, что творится у них на крыше.

Я говорю:

– Мы все равно есть.

Говорю и, конечно, не верю. Кому, скажите на милость, верить? Вот этому дураку, который даже с ума не может сойти тихо, запершись дома, как все приличные люди, никого не беспокоя навязчивым бредом, а полез ради этого выдающегося деяния на чужую крышу в самом центре Старого Города, видимо, в тайной надежде поднять напоследок изрядный переполох.

Я повторяю:

– Мы все равно есть.

Я скажу это столько раз, сколько понадобится, хоть и знаю сейчас, что мои слова, моя твердость, упрямство и воля ничего не изменят. Так и буду сидеть на этой горячей крыше в знойный июльский день, твердить одну и ту же фразу, как попугай, пока не упаду в обморок от солнечного удара, давно, на самом деле, пора. Но пока губы повинуются мне, ни за что не умолкну, потому что когда я произношу: «Мы есть», – всякий раз в течение короткой секунды мы действительно, по-настоящему есть. Имеет смысл продолжать, потому что секунда – это во столько крат больше, чем вообще ничего, никого, никогда, что я чисел таких не знаю. Да и не надо их знать, достаточно просто быть.

– Мы все равно есть, – говорю я в трехсотый или трехтысячный, кто же считает, раз и вдруг наконец понимаю, что надо делать теперь.

Что делать, что делать. Да просто стоять на своем, пока не умру. И тогда, в самый последний миг, окажется, что все мои наспех выдуманные чудеса, все эти подвижные перекрестки миров, текущие с неба реки, живые туманы и одухотворенные ветры, невидимые глазу дворцы, где отдыхают заигравшиеся в нашу жизнь божества, все эти веселые демоны, драконы и василиски, говорящие тучи, закрывающие небеса в те дни, когда они уподобляются зеркалам, мечтательные деревья, улицы, с хохотом разбегающиеся из-под ног – все, что казалось мне живым воплощением и ежесекундным подтверждением тайного смысла, действительно есть. А что больше не для меня – подумаешь, ладно, не на мне свет клином сошелся. Если я единственный, кто должен исчезнуть, чтобы все стало как должно, исчезну. Договорились. Да будет так.

– Штука в том, – говорю я вслух, сам не зная, кому, но чувствуя, что меня внимательно слушают, – что живой я без всякого смысла – это все же гораздо меньше, чем смысл без живого меня. Штука еще и в том, – повторяю, – что для меня жизнь без смысла – просто разновидность смерти, и если уж приходится выбирать между двумя смертями, разумно остановиться на той, которая заберет только меня одного. Потому что мир, исполненный смысла, это такая опора, что пригодится и после смерти – не мне, так всем остальным. И если одной-единственной жизни – моей – действительно хватит на то, чтобы воскресить этот город, или ладно, выстроить его заново, таким, как мне примерещился, немедленно забирайте и начинайте работу. Сразу надо было назвать цену, еще когда я пил это дурацкое горькое пиво, я бы не торговался, зачем было тянуть.

Мне сейчас очень страшно, но я ни черта не боюсь, потому что на самом пороге смерти все живые вспоминают себя, вот и я сразу вспомнил. А быть настоящим мной – это и означает ни черта не бояться, как бы ни было страшно. Такое свойство характера – делать все вопреки.

И когда исчезает все, кроме невыносимого послеполуденного июльского жаркого света, я только радуюсь, что это случилось так быстро. Я даже не успел подумать: «Как же теперь без меня?» – и дрогнуть в последний момент. Вообще ничего не успел, только услышать, как где-то далеко, даже не в соседнем дворе, а, пожалуй, аж на другой улице играет труба.

Хорошо, надо сказать, играет. Только разобрать и узнать мелодию уже некому.

– Ни фига это не труба, а кларнет, – говорит Стефан.

Он, получается, тоже умер, как последний дурак, если сидит тут рядом. Зачем?! Кто его просил лезть? Мы же договорились, что одного меня совершенно достаточно, а он…

Погоди. Или нет? Что вообще происходит? Какой, к чертям собачьим, кларнет?!

Не успеваю спросить, потому что уже сам понимаю, речь о Мессиановской «Бездне птиц»[1], или просто очень похожей на нее мелодии, которая доносится откуда-то издалека, наверное с соседней улицы; впрочем, хрен его разберет, может, вообще из-за реки, в Старом Городе такая причудливая акустика, что я никогда не угадываю, откуда что здесь звучит, а Нёхиси этим пользуется, вечно заключает со мной пари и, конечно, выигрывает – внеочередную грозу или, хуже того, октябрьский снегопад.

Он вообще тот еще пройдоха.

– Йошка всегда начинает играть удивительно вовремя, – говорит Стефан. – Как только мне приспичит кого-нибудь быстро поднять из могилы, он сразу тут как тут со своим кларнетом – привет, я твой Страшный Суд! Такой молодец, пришел мне на помощь. Если бы ты не воскрес в ближайшие полчаса, даже не знаю, как бы я стал выкручиваться. На том свете я, конечно, бывал, и не раз, но не факт, что смог бы притащить оттуда тебя. Ты же упрямый, как прародитель всех избалованных кошек, встал бы небось в позу: «Ну уж нет, умер, так умер, ничего не знаю, проваливай, мальчика нашли бегать туда-сюда».

На самом деле Стефан изрядно преувеличивает. Я не настолько склочный. По крайней мере, когда зовут воскресать. Жить я все-таки очень люблю.

– Клеветать и злословить, – говорю я ему, – будешь потом. А сейчас скажи человеческим голосом, чем дело кончилось? Я пока ни хрена не помню, кроме того, что сперва все забыл, потом решил, будто спятил – впрочем, это как раз вполне похоже на правду – а потом отчаянно торговался, пытаясь дорого продать свою прекрасную жизнь.

– Все как всегда, – кивает Стефан. – Выбирая между жизнью и смыслом, ты опять выбрал смысл. То есть нас. Это твой вечный козырный туз, ты всегда так истово веришь, что небытию и правда нужен подобный обмен, и так искренне соглашаешься принести себя в жертву, что ни у какого небытия нервы не выдержат, и оно убегает с воплями: «Уберите кто-нибудь этого придурка, или он, или я!» Выбор, кто бы его ни делал, по-моему, очевиден. С тобой гораздо веселее, чем с каким-то небытием.

– То есть, все получилось?

Я его потом еще раз двести переспрошу. Скептический ум достался мне по наследству от человека, которым я когда-то действительно был. До сих пор не придумал, кому бы его передарить; впрочем, ладно, пусть будет при мне. С ним, пожалуй, даже смешнее.

– Еще как получилось! – говорит Стефан. И добавляет: – Жизнь продолжается, ты снова прогнал жирную черную вдову младшего сына Ктулху, который, как водится в сказках, был главным дураком в этом милом семействе, не мог даже правильно выговорить слово «фхтагн», представляешь?

Зря он так, потому что от смеха я вполне могу сверзиться с крыши; впрочем, Стефан крепко держит меня за шиворот, он знает силу своих слов и привык страховать окружающих от убийственных последствий своих идиотских шуток.

Стефан вообще молодец. Что бы я, интересно, делал, если бы он раз за разом не приходил сюда меня воскрешать.

* * *

– Ты куда подевался? – спрашивает Нёхиси. – Что творил? – Критически оглядев меня с ног до головы, он сочувственно добавляет: – Извини, если лезу не в свое дело, но кто тебя при этом ел? Почему не доел, даже не спрашиваю, это и так понятно, я бы и сам не доел: на тебя смотреть больно. Обнять и плакать, какая это еда.

– Да ладно тебе, – ухмыляюсь я. – Считай, что я просто скитался по притонам. Надо же когда-то начинать.

– По притонам? – оживляется Нёхиси. – Правда, что ли? А ну-ка выкладывай все подробности.

– На подробности даже не надейся, – твердо говорю я. – Есть вещи, о которых детям и богам лучше не знать.

Какого цвета ваши танцы

Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

– Танцуем синий, – говорит Фрида. – Сейчас танцуем синий. Пожалуйста, все вместе, сосредоточились, да-да-да, совершенно верно… Эй, Дайва, девочка, синий, а не голубой. Темнее, еще темнее. И еще. Вот так.

Девочке Дайве пятьдесят четыре года. У девочки Дайвы тонкие щиколотки, прямая спина, зеленые глаза, глубокие морщины у рта, неудачная завивка, маленький вздернутый нос, под корень остриженные ногти и ни одного лишнего килограмма. У девочки Дайвы есть работа в школьной библиотеке, для души, и еще одна, о которой она не расскажет ни за что, никому, хоть режьте, ей кажется, что пожилой женщине с высшим педагогическим образованием стыдно зарабатывать на жизнь уборкой чужих квартир, но деньги очень нужны, а сил пока, слава Богу, хватает, да и умения не занимать. У девочки Дайвы деревянный дом на Жверинасе, ветхий, зато свой, с маленьким палисадником, где летом цветов больше, чем во всем остальном квартале. У девочки Дайвы есть еще две девочки – внучки, а третьей девочки, дочки, нет уже пять лет, царствие ей небесное. Муж девочки Дайвы умер еще раньше, не дожил до смерти любимой дочери, можно сказать, повезло; сын девочки Дайвы жив-здоров и счастливо женат, только поселился очень уж далеко, аж в Канаде, в гости особо не поездишь, а что делать. Девочка Дайва отлично танцует, потому что в юности немного занималась бальными танцами, но цвета она путает чаще других, вернее, не путает, просто представляет что-то свое. Знает, что так нельзя, но вечно как черт под локоть толкает, никакого сладу.

Но у Фриды особо не забалуешь. Фрида говорит:

– Голубой будет когда-нибудь потом, девочка, это я тебе твердо обещаю. А сейчас танцуем синий, вместе со всеми. Давай, моя хорошая, давай.

На темной, освещенной лишь окрестными окнами улице стоит человек в дорогом кашемировом пальто. И, затаив дыхание, глядит на танцующих. Даже рот приоткрыл, как ребенок, впервые попавший на представление фокусника.

* * *

Никогда в жизни не танцевал. И не собирался этому учиться. То есть просто не думал о танцах, как и о великом множестве других, теоретически, хороших, но совершенно неинтересных лично ему вещей.

Но когда проходил вечером по улице Раугиклос мимо больших ярко освещенных окон танцевальной студии, занимавшей весь первый этаж невысокого серого дома, невольно замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Стоял, смотрел. Глаз отвести не мог. И не потому что люди там, внутри, так уж хорошо танцевали. То есть, вполне может быть, что хорошо, но его зацепило другое. Все лица светились такой радостью. Никогда не видел столько радостных людей сразу. Собственно, даже одного не видел – радостного настолько.

Хотя одного-то как раз видел. Когда-то – практически каждый день. Но Лиса нет уже так давно, что – не считается.

Добрую четверть часа стоял как завороженный, глазел на танцоров. И простоял бы еще дольше, да ноги замерзли. И снег опять пошел.

Уже сворачивая на Швенто Стяпано, зачем-то обернулся. И увидел, как теплый желтый электрический свет в окнах мигнул, погас и тут же снова вспыхнул – синим. Но миг спустя все стало как прежде. Решил – наверное, померещилось. Или это светомузыка такая у них? Как на дискотеке?

Впрочем, какая разница.

На следующий день специально пошел домой этой дорогой. И даже в пятницу, хотя из бара, где сидел с приятелями после работы, логично было бы проложить другой маршрут. Гораздо короче.

В субботу было так холодно, что весь день просидел дома. Но в воскресенье собрал волю в кулак и выгнал себя на улицу. Официальная версия – в супермаркет за продуктами; на самом деле, куда и зачем угодно, любой предлог хорош, лишь бы не киснуть в четырех стенах.

Когда понял, что вместо супермаркета идет в направлении улицы Раугиклос, совершенно не удивился. Даже обрадовался. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы жопу от дивана отрывало. Хоть изредка. А то невозможно же.

На зрелища особо не рассчитывал. Полдень едва миновал, вряд ли в помещении горит свет. А без него хрен что разглядишь. Но все равно пошел – просто так, почему нет. Погода хорошая, и температура наконец поднялась до вполне терпимой. Когда еще гулять.

Окна танцевальной студии были не просто темны, но и завешены шторами. Этого следовало ожидать. Все-таки воскресенье. Все вокруг закрыто, все отдыхают, и танцоры тоже. Имеют право.

– Извините меня пожалуйста, – произнес женский голос за его спиной. Звонкий, теплый, глубокий, отлично поставленный голос. Слушать его было приятно, как пить на морозе горячий вишневый пунш. И, наверное, так же легко захмелеть, переусердствовав.

Обернулся. И увидел женщину столь ослепительную, что застыл перед ней, открыв рот. Даже не спросил, за что она просит прощения. Какая разница.

Потрясшей его красавице было никак не меньше шестидесяти. («Семьдесят восемь, – однажды признается Фрида и, после небольшой паузы, с нескрываемой гордостью добавит: – Уже пятый год кряду семьдесят восемь; мне-то все равно, но люди почему-то шарахаются от больших чисел». Однако этот разговор состоится еще нескоро, сперва им придется подружиться, а дружба – дело далеко не одного дня.)

У нее были совершенно белоснежные волосы, золотое от загара лицо, высокие скулы, породистый тонкий нос, аккуратный, но резко очерченный подбородок и огромные глаза невозможного фиалкового цвета. В левом углу длинного чувственного рта притаилась улыбка, правый же трагически изогнулся вниз – поди разбери, что получается в сумме.

– Внешность обманчива, – усмехнулась она в ответ на его немое восхищение. – Всю мою жизнь люди думали, будто я создана для любви. А это не так. Я – только для танцев.

Зачем-то повторил за ней вслух:

– Для танцев.

И наконец очнулся. Спросил:

– А почему вы извинились?

– Ну как же, – она удивленно приподняла тонкую бровь – За опоздание. Должна была явиться в полдень, а уже четверть первого. Вы же записываться пришли? В танцевальную студию? Долго ждете?

Покачал головой.

– Нет, что вы. Не записываться. Просто мимо шел… То есть, положа руку на сердце, не совсем просто. Уже несколько раз проходил мимо ваших окон по вечерам, смотрел, как танцуют. И подумал: а вдруг сегодня тоже. Не сообразил, что еще слишком рано. И вообще воскресенье.

– Ясно, – кивнула она. Но вместо того, чтобы отвернуться и уйти, протянула ему руку в лиловой бархатной митенке. Сказала: – Меня зовут Фрида. И мне почему-то кажется, что вы с удовольствием выпьете со мной чаю. А я редко ошибаюсь в людях.

Рука оказалась маленькой, но очень сильной. И такой горячей, словно только что держала кружку с чаем, который ей еще только предстояло заварить.

Ужасно смутился. Но обрадовался гораздо сильнее.

– Вы совершенно правы. Выпью с удовольствием, сколько нальете. И, чего доброго, добавки попрошу.

– Да, – серьезно подтвердила Фрида. – Такое развитие событий вполне возможно.

Отперла дверь, трижды повернув ключ. В огромный зал с паркетными полами не пошли, сразу свернули в кухню. Фрида сняла тяжелое, подбитое каракулевым мехом пальто, осталась в сиреневом, под цвет глаз, платье. Переобулась в серебристые босоножки с закрытой пяткой, на невысоком устойчивом каблучке. Налила воду из бутылки в электрический чайник, щелкнула кнопкой, поднявшись на цыпочки, взяла с полки две керамические кружки, синюю и лиловую. А он стоял на пороге и зачарованно следил за этими нехитрыми действиями. Движения Фриды были похожи на танец; строго говоря, они и были танцем. И даже подходящая музыка начала звучать в его сознании, простенький медленный вальс. Впервые за черт знает сколько лет.

– Вы услышали мою музыку, да? – Усмехнулась Фрида. – Ничего-ничего, не переживайте, мелкие безобидные галлюцинации на этой кухне в порядке вещей. – И, не дожидаясь ответа, спросила: – Вам нравится смотреть, как танцуют? Поэтому ходили в наши окна заглядывать?

Вежливо сказал:

– Да.

Но тут же исправился:

– Хотя, вообще-то, нет.

И, наконец, дал самый честный ответ:

– Сам не знаю. Я, наверное, все-таки не столько танцы смотрел, сколько лица разглядывал. Такие счастливые были все… Нет, даже не так. Не просто счастливые, радостные. А это совсем большая редкость.

– Ваша правда, – кивнула Фрида. – Вы молодец.

И принялась разливать чай.

– И еще свет этот синий, – зачем-то добавил он. – Я сперва подумал, у вас что-то вроде цветомузыки. Что нормально для дискотеки и довольно странно для бальных танцев. Но он один раз мигнул, и все. Так что я еще из-за этого ходил. Хотел понять, есть ли у вас цветомузыка, и зачем она. Но уже ясно, что просто померещилось.

– Ну надо же, – изумилась Фрида. – В жизни не думала, что это можно увидеть с улицы… Ну, будем надеяться, все дело в вас. Тем более, что так оно и есть.

Сказал:

– Я не понимаю.

– Ну, а чего вы хотели, – рассудительно заметила Фрида. – Если уж вызвались пить чай с незнакомой эксцентричной старухой, приготовьтесь к тому, что речи ее будут вздорны и туманны. Согласны ли вы продолжать беседу на таких условиях?

– Да, я на любых условиях согласен, – признался он. – Лишь бы подольше тут с вами посидеть.

– Вот это разговор! – Рассмеялась Фрида. – Вот это по-нашему! Осторожно, молодой человек, если продолжите в том же духе, я буду вынуждена признаться, что обожаю вас.

Чай пах мятой и малиной, и он старался пить как можно медленней. Чтобы отсрочить неизбежный момент, когда придется прощаться и уходить.

– Мне кажется, – вдруг сказала Фрида, – что вам очень нужен хороший друг. И еще мне кажется, что я могла бы им стать – теоретически. Но на практике, скорее всего, ничего не выйдет. Чтобы дружить со мной, надо танцевать. Вот если бы вы пришли записываться…

– Вы бы меня все равно не взяли. Я не умею танцевать. Мало кто умеет, я знаю, но я в этом смысле вообще уникум. Даже хороводы в детском саду не водил. Обижался, уходил в дальний угол и сидел там, дуясь на всех, ждал, когда прекратится безобразие, и можно будет снова поиграть в прятки или салочки. С тех пор так и пошло.

– Конечно, вы не умеете танцевать, – кивнула Фрида. – Это совершенно нормально. Собственно, затем ко мне и приходят, чтобы научиться; в большинстве случаев, как и вы, с нуля. У нас иное ограничение: я не беру профессиональных танцоров. Но вас это, к счастью, не касается. Поэтому вы можете попробовать. Первое занятие бесплатно. Не понравится – никто вас неволить не станет. Понравится – платите десять литов в месяц, и добро пожаловать.

Хотел наотрез отказаться. Какое занятие, вы что?! Но вместо этого почему-то спросил:

– Всего десять литов? По-моему, это благотворительность.

– Она и есть, – кивнула Фрида. – Благотворительность в чистом виде. Но не моя. Помещение нам одолжил один из моих учеников, так что скидываемся, считайте, только на коммунальные платежи. Что остается, тратим на чай и печенье. Если бы нам приходилось платить за аренду полностью, десятью литами в месяц, конечно, не обошлось бы… Кстати о расходах. У вас есть туфли на тонкой кожаной подошве? Если нет, придется купить.

– На кожаной – точно есть. Не знаю только, можно ли считать ее тонкой. Никогда об этом не думал.

– Ладно, посмотрим. А костюм? У вас есть костюм?

– У меня их шесть штук.

Сказал и почему-то смутился. Как будто некстати похвастался.

– Отлично. Если не сможете выбрать, в каком приходить, надевайте самый старый и удобный, вот вам мой совет. И без туфель не приходите.

Опешил.

– Куда не приходить без туфель?

– Сюда, конечно же. Если не возражаете, в среду, в семь вечера. Мне бы хотелось включить вас в группу, которая занимается по средам и субботам, там как раз не хватает мальчиков. Но если вам неудобно, есть группы и в другие дни.

Пожал плечами:

– На самом деле, абсолютно все равно. У меня все вечера более-менее свободны.

– В вашем возрасте это совершенно ужасное признание, – серьезно сказала Фрида. В фиалковых глазах светилось неподдельное сочувствие.

Спросила:

– Как вас записать? Скажите имя, фамилия мне ни к чему.

Понял, что пора решительно отказаться, а потом встать и уйти. Чай отличный, и кухня такая уютная, что сидел бы тут вечно, но зачем морочить голову этой чудесной женщине. Она, похоже, уже уверена, что заполучила нового ученика. И чем раньше будет разочарована, тем меньше, в итоге, огорчится.

Но вместо этого почему-то сказал:

– Лис.

И дважды соврал. Во-первых, это было не имя, а прозвище. А во-вторых, чужое.

Подумал: «Господи, что на меня нашло. Зачем записал в танцевальную студию мертвого друга? Сходил, называется, за хлебом, вот молодец».

Подумал: «С другой стороны, так даже лучше. Я не умею и не люблю танцевать, а Лис любил. Ему, в отличие от меня, здесь самое место. Наверное, он был бы только рад».

Подумал: «Теперь придется прийти, не могу же я подвести Лиса».

* * *

– Танцуем серый, – говорит, Фрида. – Анна, принцесса, не хмурься, что за предрассудки, серый – прекрасный цвет, особенно когда он цвет шелка, струится и переливается, ты только представь.

Принцесса Анна – самая младшая в группе. Принцессе Анне тридцать два года. Принцесса Анна – не самая удобная партнерша, рост ее равен одной греческой оргии[2], и слава богу, что не египетской[3]. Но это, полагает принцесса Анна, вовсе не повод сутулиться и отказывать себе в удовольствии носить каблуки. Принцесса Анна феноменально рассеяна, она может внезапно остановиться посреди танца, просто забыв, где находится, и что сейчас следует делать. Принцесса Анна – математик, программист и переводчик с полудюжины славянских языков; она привыкла думать на всех сразу, включая Си и Паскаль. В этом, смеется Фрида, и состоит проблема.

Зато иных проблем у принцессы Анны нет. У принцессы Анны темные брови вразлет, пепельные волосы до лопаток и глаза цвета зимних сумерек. Она прекрасна, как элитное модельное агентство в полном составе, беззаботна, как еще не усевшаяся на яйца птичка, и ни в кого не влюблена. Обниматься с принцессой Анной – почти такое же счастье, как танцевать с Фридой. Это счастье нельзя заслужить, оно всегда достается даром – тому, кто нуждается больше прочих.

– Фрида, – говорит принцесса Анна, – ты была совершенно права, серый шелк – это действительно очень красиво. Но теперь он так громко шуршит у меня в голове! Я даже музыку почти не слышу.

– Ничего, ничего, – смеется Фрида, – пусть себе шуршит. Это тоже музыка. Танцуем серый, принцесса. Сейчас танцуем серый.

– Это была худшая посадка в моей жизни, – говорит коллегам пилот самолета польских авиалиний, только что прилетевшего из Варшавы. – Или наоборот, лучшая, это как поглядеть. Потому что, в итоге, все целы, по-моему, даже испугаться толком не успел никто – кроме меня. Я, кстати, не представлял, что столько молитв знаю. Откуда? У нас в семье только мамина бабка в церковь ходила. И тут вдруг из меня как полилось.

– В последний момент, – говорит он, устало опустив голову на руки. – В самый последний момент вдруг все стало хорошо. И мы сели прямо как в учебном фильме – и-де-аль-но. Если это не чудо, то… То все равно чудо. Иного объяснения нет.

* * *

– Ну надо же, – восхитилась Фрида. – Пришел! А я-то, глупая, волновалась. Дети мои, это Лис. Он к нам пришел, счастливчик. Любите его отныне, как меня и друг друга.

И, не желая обуздывать бурю охвативших ее чувств, закружила по залу, вальсируя с невидимым партнером, тихонько напевая себе под нос: «Лис пришел, Лиспри шел, Лиспришел».

Ноги ее не касались пола. «Дети» (в возрасте примерно от тридцати до семидесяти), видимо, и не к такому привыкли, а он смотрел, распахнув рот. Наконец смущенно переспросил:

– Вы волновались? Но почему?

– Как – «почему»?! – Фрида даже плясать перестала. – Да потому что ты мне позарез нужен, счастливчик, вот и все. – И, чтобы снизить градус признания, поспешно добавила: – В этой группе не хватает мальчиков, я тебе уже говорила. Собственно, ровно одного и не хватало. Теперь полный комплект. И кстати. Как ты уже, наверное, заметил, я перешла на «ты». Не вздумай обижаться. Я говорю «ты» всем, кто здесь со мной танцует. И ожидаю в этом смысле взаимности. Друг к другу тоже лучше обращаться на «ты», по крайней мере, в стенах этого зала. Не то чтобы это было принципиально важно, но я предпочитаю сразу и недвусмысленно обозначить степень близости, неизбежной для всех, кто приходит сюда танцевать.

Подумал: «Неизбежной – ишь ты». А вслух сказал:

– Вы погодите, может еще выгоните меня взашей после первых же па. Я двигаюсь как мешок с песком.

– Это вряд ли, походка у тебя легкая. И жестикуляция не разболтанная. И спину держишь неплохо. Не предвижу особых проблем. Впрочем, если даже я ошибаюсь, не беда. Мешков с песком я за свою жизнь перетаскала – не сосчитать. И все остались довольны.

* * *

Фрида говорит:

– Мы занимаемся бальными танцами. Классическая программа: вальс, танго, фокстрот. И еще, конечно, самба, румба, джайв, ча-ча-ча, пасодобль, но все это будет потом, латинскую программу мы танцуем только летом, а до лета еще надо дожить. Кстати имей в виду, дожить – это домашнее задание. Обязательное для всех.

Фрида говорит:

– У нас нет специальной группы для новичков. Занимаемся вместе, это, как ни странно, идет всем только на пользу. С новичками я танцую сама, и это хорошая для тебя новость, у меня все быстро учатся, и ты научишься, никуда не денешься, поэтому иди-ка сюда, дорогой.

Фрида говорит:

– Ни о чем не беспокойся, просто слушай музыку и слушайся меня. Делай все, что мы с ней велим. Это гораздо проще, чем кажется.

Фрида говорит:

– Положись на меня, счастливчик. Я не подведу.

Полчаса пролетают как сон; наверное, они и есть сон. Потому что только во сне так легко и просто получается то, чего никогда не умел наяву: мчаться на мотоцикле, превращаться в зверя, летать, танцевать.

А вот десять минут перерыва более-менее похожи на явь. Можно сесть на паркетный пол, прислониться спиной к стене, беспомощно улыбаться женщинам, наперебой поздравляющим тебя с отличным дебютом, пожимать руки специально ради знакомства присевших рядом мужчин, смотреть в окно, в отчаянную темноту безлунной декабрьской ночи, где то вспыхивает, то гаснет огонек Фридиной сигареты, медленно-медленно выдыхать.

Боже, что это было вообще? Я – танцевал?

Фрида появляется на пороге, на ходу сбрасывает шубку. Фрида говорит:

– Продолжим.

Фрида говорит:

– Иди сюда, мой драгоценный мешок с золотым песком. Я скучала по тебе, пока курила. Мне понравилось с тобой танцевать.

Фрида говорит:

– Только не зазнавайся, счастливчик.

* * *

В следующий перерыв Фрида пошла на кухню заваривать чай. И его за собой поманила.

– Пока мы будем танцевать, как раз настоится, – сказала она, заливая кипятком дивный натюрморт из цветов, листьев и пряностей. – Теперь самое главное. Даже не стану спрашивать, будешь ли ты ходить на занятия. И так ясно, что будешь. Следовательно, с тебя десять литов. Если захочешь дать больше, не стесняйся, тогда на следующей неделе к чаю у нас будет не только дешевое печенье, но и, к примеру, бельгийский шоколад. И наши девицы станут молиться за тебя денно и нощно. А это серьезный профит.

– Ты меня поймала. Если мои взносы – единственный шанс накормить девочек шоколадом, никуда не денусь, придется ходить.

– Ай, не прикидывайся, – отмахнулась Фрида. – Тебе же понравилось со мной танцевать. Готова спорить, ты уже заранее не знаешь, как дотерпеть до субботы.

– Не знаю, – согласился он. – Но все равно как-нибудь дотерплю.

– Такое мужество заслуживает награды, – объявила Фрида. – Пошли, счастливчик. Нас ждут райские наслаждения: еще один вальс, а потом, ты не поверишь, фокстрот!

– Учти, я пока даже не знаю, что это такое.

– Фокстрот – это почти как вальс, только совершенно иначе, – рассмеялась Фрида. – Гораздо веселей. И при этом труднее, чем все, что было до сих пор, но мы с тобой как-нибудь справимся, я в нас верю.

– Если я отдавлю тебе ноги, ты меня все равно не выгонишь?

– Не тревожься, счастливчик, ты в полной безопасности. Если я выгоню тебя, кто купит девочкам шоколад?

Уже на пороге остановилась, картинно хлопнула себя по лбу.

– А главное-то и забыла! Я же заманила тебя в кухню, чтобы проинструктировать. Всякий раз в конце занятия мы танцуем какой-нибудь цвет. Танец может быть любой, сегодня будет фокстрот, но это не принципиально. Цвет выбираю я. Говорю: «Танцуем красный». Или, к примеру, синий. Какой цвет скажу, такой и танцуем. В этом смысле у нас, конечно, страшная тоталитарная диктатура. Но тут уж ничего не поделаешь.

– Но как можно танцевать красный или синий? Это какие-то особенные движения? Притормози, Фрида, я пока даже фокстрот от румбы не отличу.

– Не беспокойся, никаких особенных движений. Просто представь себе этот цвет. Как будто весь мир в него окрасился – у тебя в голове. Тебе понадобятся воображение и внимание. И, конечно, концентрация – на первом этапе. Потом привыкнешь.

Озадаченно покачал головой:

– Вряд ли у меня получится.

– Всего час назад ты грозился, что будешь танцевать, как мешок с песком. Обещал и не выполнил, ай, как не стыдно! Не переживай, счастливчик. Все у тебя получится. Со мной вообще все очень легко. Особенно на первых порах.

* * *

– Танцуем оранжевый, – говорит Фрида. – Зима только началась, всем нам нужны витамины, поэтому будем танцевать оранжевый. Ян, детка, если уж ты все равно забываешь выключить телефон на время занятий, будь добр, хотя бы поменяй мелодию. Потому что лично мне очень трудно продолжать танцевать вальс, когда в ушах звучит такой чумовой рок-н-ролл. Вот как начну скакать тут драной козой – что тогда с вами станет, мои дорогие?

Детке Яну сорок два года, а выглядит он гораздо моложе. У детки Яна светло-рыжие волосы, ярко-голубые круглые глаза и белоснежная кожа, усыпанная мелкими золотыми веснушками. Родись он женщиной, был бы доволен своей моложавостью, но бизнесмену его уровня следует выглядеть солиднее; впрочем, не так уж часто внешность действительно мешает в делах, и для таких случаев у детки Яна имеется чрезвычайно полезный генеральный директор, такой солидный, что хоть на пол ложись и плачь.

Иногда, представляясь новым знакомым: «Да-да, совершенно верно, тот самый», – детка Ян чувствует себя примерно как герои Ремарковских «Трех товарищей», когда обгоняли на своем Карле новые дорогие автомобили, общее недоумение и смешит его, и, чего греха таить, льстит. Меж тем дела у детки Яна идут так хорошо, что самому иногда не верится; впрочем, бизнес в этом смысле похож на танец: лучше особо не задумываться, а главное – не останавливаться, пусть земля крутится от толчков твоих ног, а не сама по себе, остальное приложится.

Детка Ян заметно прихрамывает при ходьбе, одна его нога короче другой. Но пока он танцует, это не имеет значения. Какая хромота, вы что. Детка Ян танцует как бог. Даже Фрида однажды сказала, что если вдруг за ней придет смерть, она непременно позовет на выручку детку Яна, потому что танцевать с таким партнером и не воскреснуть решительно невозможно. Детка Ян дал ей слово, что обязательно примчится по первому же зову. Потому что шутки шутками, но – а вдруг это действительно поможет? Он с радостью вернул бы ей долг.

Шесть лет назад детка Ян был уверен, что не доживет до своего следующего дня рождения. Во всяком случае, так уверяли его лечащие врачи. «А вот хрен им», – решительно сказала на это Фрида, с которой он познакомился в больничной курилке; она не лечилась, а приходила навещать кого-то из своих.

«Хрен им, – говорила Фрида, – ты будешь жить, детка. Я знаю, какое лекарство тебе нужно. Еще ни один по-настоящему счастливый человек ни разу не умирал от какой-то дурацкой болезни. Правда, иногда они внезапно гибнут в катастрофах, но это, поверь мне, гораздо веселее больниц. Осталось понять, что может сделать счастливым тебя. Ты когда-нибудь пробовал танцевать? Да плевать на твою ногу, она нам с тобой не начальник. А ну бросай сигарету, пошли в коридор. Конечно прямо сейчас. В моем возрасте и твоем положении глупо хоть что-то откладывать на завтра».

Детка Ян до сих пор жив. В глубине души он считает себя бессмертным.

– Ян, детка, мы танцуем оранжевый, – говорит Фрида. – И учти, если тебе снова кто-то станет трезвонить посреди танца, я за себя не ручаюсь.

– Я уже выключил звук. Прости.

– Ничего, детка. Человеку, который так танцует, я бы охотно простила даже убийство президента. А не только какой-то жалкий телефонный звонок.

Из индийского ресторана на Одминю выходит немолодая пара.

– О боже, – говорит женщина. – Смотри, что творится!

– Что? Где? – Ее спутник вертит головой, пытаясь понять, о чем речь.

– Да вот же, вот, прямо тут! Смотри, сколачивают помосты, ставят киоски и развешивают фонари. Похоже, у нас наконец-то будет настоящая Рождественская ярмарка. Как в Бремене и Кельне, как в Праге, как в Варшаве, Барселоне и Риге. Как во всех нормальных европейских городах. С елочными игрушками, вязаными носками, жареной ветчиной и глинтвейном на площади. Я уже думала, не доживу. И вот!

– То есть, до сих пор у вас не было Рождественских ярмарок? – Изумленно спрашивает мужчина. – Надо же! Даже не верится. Да, тогда понятно, почему ты так разволновалась. Я рад за тебя, дорогая. И за весь город, конечно.

* * *

Танцевали до девяти, потом долго, никуда не торопясь, пили чай. Потом провожали Анну и Фриду, остальные девочки жили далеко, и их повез по домам Ян, обладатель огромного белоснежного джипа, больше похожего на игрушку великаньего ребенка, чем на взаправдашний автомобиль.

Шли, не торопясь, болтали о пустяках, лепили снежки, замерзли, в итоге, до изумления, даже невозмутимая принцесса Анна под конец лязгала зубами, как выброшенная на улицу сирота.

Домой пришел за полночь, лег навзничь на диван и заплакал. Не то от боли, не то от облегчения. Наверное, от того и другого сразу. А выплакавшись как следует, заснул, так и не сняв пальто и ботинки. Такого с ним не случалось даже в юности, после самых лихих вечеринок.

Проснулся на рассвете. И не почувствовал себя счастливым. Но твердо знал, что сделал шаг в этом направлении. Самый первый верный шаг с тех пор, как…

С тех пор, как.

* * *

– Танец бескорыстен, – говорит Фрида. – Нельзя танцевать «зачем-то», или «для чего-то». Танец – ради танца. Не он для нас, а мы для него. Пока есть танец, того, кто танцует, нет. И это – самое главное. Единственная наша корысть состоит в том, что когда танец закончится, мы можем быть совершенно уверены, что рано или поздно начнется новый. И это такое счастье, что я каждый день готова плакать от зависти к самой себе.

Слушая ее, танцоры приподнимаются на цыпочки, все как один.

– Танцуем желтый, – говорит Фрида. – Сейчас танцуем желтый, и ничего больше. Арам, золотой, учти, я знаю, что у тебя на уме. И до известной степени разделяю твои чувства. Мне тоже надоел мороз. Но если ты будешь специально танцевать оттепель, потеряешь кучу сил, а завтра, скорее всего, переживешь горькое разочарование. Поэтому сейчас мы будем просто танцевать желтый, и ты с нами. Желтый, Арам, золотой. Просто желтый, и точка, все, все.

Золотой Арам – почти ровесник Фриды. Большую половину жизни золотой Арам провел в инвалидной коляске, среди россыпей драгоценных камней. Арам был ювелиром, из тех, чья негромкая слава молниеносно разносится по городу «сарафанным радио», и очереди к нему выстраивались на годы вперед. Золотой Арам часто думал: в каком-то смысле даже удачно, что я стал инвалидом в восемнадцать лет, а не, скажем, в тридцать. Успел выбрать подходящую профессию, ни дня не был близким обузой. И жену нашел хорошую, иначе и быть не могло, такой крест на себя взвалить отважится только очень добрая и сильная женщина, и только по большой любви. Трех сыновей подняли, дочку-красавицу выдали замуж, построили дом, а уж деревьев вокруг того дома посадили – видимо-невидимо. А как иначе.

После визита к знаменитому китайскому кудеснику – сам золотой Арам считал его шарлатаном, но жена и дети так просили попытать счастья, что не смог им отказать – неожиданно встал и пошел, хотя ни веры, ни надежды не было в нем, только любовь. Страстная любовь к жизни. Китайский чудотворец сказал, этого достаточно.

Так в пятьдесят шесть лет для золотого Арама началась совершенно новая жизнь. Он принялся азартно исследовать внезапно открывшиеся возможности, перепробовал все, до чего смог дотянуться. Ходил в походы на байдарке, заново освоил велосипед, трижды летал на воздушном шаре, съездил на африканское сафари, исколесил на своей машине пол-Европы; до Америки, впрочем, не добрался, рассерженный запретом на курение в самолетах. Однажды, шутки ради, присоединился к танцорам, по случаю праздника выступавшим на Ратушной площади, сделал круг вальса с пришедшей ему на выручку Фридой и пропал навек.

Всем бы так пропасть.

– Арам, – говорит Фрида, – не упрямься, мой золотой. Танцуем желтый, Арам, сейчас просто танцуем желтый, и больше ничего.

На следующий день все городские модницы наденут пестрые резиновые сапожки, а дети по дороге в школу будут снимать и прятать в портфели вязаные шапки. К вечеру вывешенные за окна термометры станут уверенно показывать шесть градусов выше нуля, а еще два дня спустя в проходном дворе на улице Бокшто, через который Фрида любит ходить, когда нет гололеда, расцветет, не дожидаясь весны, желтая форзиция. «Вот засранец, – восхищено подумает Фрида, – настоял-таки на своем!»

Сердиться на Арама она не станет. Победителей не судят. К тому же, морозы действительно ужасно надоели. А цветение во время зимы Фрида всегда считала доброй приметой.

* * *

Когда, допив чай, стали одеваться, Фрида положила руку ему на плечо.

– Счастливчик, у меня такое ощущение, что ты хочешь добавки, – твердо сказала она. – А попросить стесняешься.

– Стесняюсь, – легко согласился он. – А что, можно?

– Можно. При условии, что потом проводишь меня домой. А то я, знаешь, балованная маменькина дочка. Без кавалеров по вечерам гулять не приучена.

– Проводить тебя домой – это дополнительное удовольствие. Кто же в здравом уме от такого откажется?

– Тогда договорились.

Когда они остались одни, Фрида рассеянно нажала на кнопку электрического чайника, уже отключенного от розетки. Так и не заметила своего промаха. Села напротив, испытующе заглянула в глаза. Сказала:

– У тебя такая дыра в сердце, бедный мой счастливчик. Такая страшная дырища. Это смерть, да? Кто-то у тебя умер. Самый важный для тебя человек. А ты остался – не жить, доживать. Очень глупо с твоей стороны, но ничего не поделаешь.

– Умер, да. Друг. Но это было очень давно. И я научился жить без него. То есть, научился думать, что научился. На самом деле, конечно нет.

– Друг, – задумчиво повторила Фрида. – Вот значит как. Надо же. Обычно прорехи таких размеров оставляют дети, но всякое, конечно, бывает… Слушай, а ты уверен, что называешь вещи своими именами? Это был не просто друг, да? Это была любовь? По тебе не скажешь, но… Вы спали вместе?

Укоризненно покачал головой:

– Не спали, Фрида. Играли. Мы были музыкантами. Два саксофониста. Я – тенор, он – альт. По отдельности – так, ничего выдающегося. А вместе мы были почти боги. Вернее, один двухголовый, многорукий, совершенно безбашенный бог. Вместе мы могли абсолютно все. И, да, ты совершенно права, это была любовь. Что ж еще.

– О боже. Тогда я понимаю. Он умер, и с тех пор ты не можешь играть?

Эхом повторил:

– Он умер, и с тех пор я не могу играть. А значит, я умер вместе с ним. Хотя, формально, остался жив. Ты права, в этом все дело.

Помолчали.

– Прости мою солдатскую прямоту, счастливчик, но мне кажется, ты зря сдался, – наконец сказала Фрида. – Огромная потеря, я понимаю. Но зачем добровольно делать ее еще больше? Руки, губы и легкие пока при тебе. Скажешь, нет?

Яростно помотал головой:

– Нет. Не добровольно. Я ничего не решал. Просто не смог.

– Не смог – что?

– А ничего не смог. Штука же не в том, что дуэтом мы звучали много лучше, чем порознь. Я не настолько амбициозен. Но чтобы играть – нет, не так, чтобы делать из себя музыку – надо внутренне соглашаться с тем, что принадлежишь этому миру. Что ты – малая часть прекрасного непостижимого целого, которое будет сейчас литься через тебя – сколько сможешь пропустить, и еще – через край. А если такого согласия нет, будешь фальшивить. И дело, как ты понимаешь, не в технических огрехах.

Фрида молча кивнула.

– Я не раз слышал о людях, которые, похоронив кого-нибудь близкого, решали, что Бога нет. Или того хуже, проклинали Его навек за бессмысленную жестокость. Это не мой случай. Я никого не проклинал. И веру не утрачивал. Собственно, нечего было утрачивать, в том месте, где у нормальных людей вера, у меня всегда был один огромный неформулируемый вопрос, и уж он-то никуда не делся.

– Тогда почему?

– Потому что я никогда не смогу ни понять, ни, тем более, принять мироустройство, логика которого допускает, чтобы такие люди как Лис умирали совсем молодыми. Он был сама радость, ветер и свет, воплощенный смысл бытия, гораздо более уместный среди живых, чем любой из нас, уцелевших. И позарез необходимый – мне и многим другим. Но все это оказалось совершенно неважно.

– Да, – сказала Фрида. – Наверное, я тебя понимаю. К сожалению.

– На самом деле никакой логики, скорее всего, нет вовсе. Никакого замысла, ни тайного, ни явного. Только слепая игра случая, как и вся жизнь на Земле. Нечего тут ненавидеть, некого проклинать. Но ощущать себя частью реальности, в которой умер Лис, я все равно не могу. Так и живу с тех пор инородным телом. Возможно, именно поэтому из меня получился неплохой, как считают коллеги, юрист. Законодательные акты – нелепые нагромождения наспех придуманных идей, по большей части, абстрактных. Они даже не то чтобы противоречат природе и смыслу бытия, а просто находятся где-то сбоку, как бантик, прилагающийся ко всякому «черт-те что». И это мне сейчас близко и понятно. Я сам, в некотором роде, такой бантик.

– А потерять хлебную профессию не боишься? – неожиданно рассмеялась Фрида. И дружески пихнула его в бок локотком, острым, как лезвие мизерикордии.

– Боюсь? Да нет, с чего бы. Как, интересно, я могу ее потерять?

– У занятий танцами порой бывают самые непредсказуемые последствия, – очень серьезно сказала она. – В один прекрасный день ты можешь проснуться и обнаружить, что перестал быть «сбоку бантиком». И худо ли, хорошо ли, а снова принадлежишь этому миру. И что тогда?

Пожал плечами:

– Тогда я просто снова возьмусь за саксофон. Но, знаешь, это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Я предпочитаю говорить: «Достаточно хорошо, чтобы быть правдой». Как тебе такая формулировка?

* * *

– Танцуем коричневый, – говорит Фрида. – Стас, мальчик мой, прекрати так гнусно ухмыляться. Держи себя в руках. Коричневый – это не только цвет дерьма. А еще, к примеру…

– Шоколада, – хором подсказывают девочки и Ян, страстный любитель сладкого.

– И еще медвежьей шкуры, – смущенно добавляет Дайва.

– И корабельных досок, – подхватывает Анна. – И древесных стволов.

– И крепко заваренного чая.

– Тогда уж и кофе.

– И старой школьной формы.

– И коровы моей бабушки.

– И двухтомника Фицджеральда.

– И…

– Иииии…

– И всякого дерьма, – добродушно заключает мальчик Стас, чрезвычайно довольный своей находчивостью.

Мальчик Стас недавно разменял седьмой десяток. Мальчику Стасу до сих пор плохо дается вальс, зато он практически король танго. При звуках танго мальчик Стас, добродушный увалень, болтун и балагур, вдруг дивным образом преображается, даже отвисшие щеки подтягиваются, пухлые губы сжимаются в злую, ласковую нить, скулы становятся резче, а черешневые глаза начинают полыхать неподдельной страстью.

Тридцать лет назад мальчик Стас овдовел. Жена вышла в булочную за хлебом для ужина и не вернулась; ее нашли наутро в соседнем дворе, среди мусорных баков, спрятанных за жасминовыми кустами. Несколько десятков ножевых ранений, из которых только одно оказалось смертельным. Не то тайный ревнивый любовник счеты свел, не то просто маньяк. В любом случае, убийцу не нашли, а мальчик Стас остался с двумя трехлетними сыновьями-близнецами на руках. Жениться снова не стал. Сам вырастил мальчишек. И каких! Один теперь большой начальник на телевидении, другой – специалист по аппаратуре настолько хитрой, что родной отец не в силах уяснить, в чем, собственно, заключается его работа.

Мальчик Стас всю жизнь проработал таксистом и до сих пор с удовольствием возит пассажиров, хотя сыновья против, они могли бы обеспечить обожаемому отцу не просто достойную, а натурально сладкую жизнь. Но мальчик Стас не поддается на уговоры. Такси – это люди. Каждый день десятки новых людей. С одними интересно поговорить, других можно послушать, третьим сразу хочется исповедаться, а остальных можно просто разглядывать.

Чем дольше мальчик Стас возит людей, тем меньше их понимает. И тем больше они ему интересны.

– Ой, смотри, допрыгаешься у меня! – Смеется Фрида и показывает мальчику Стасу кулак. – А вы чего ржете? – Грозно спрашивает она остальных. – Смотрите, всех оставлю без сладкого. В частности, без шоколада, коричневого, как де… Ой. Тьфу на вас! До чего пожилую интеллигентную женщину довели.

В течение следующих десяти минут вся группа хохочет до полного изнеможения. Невозможно остановиться, когда смеешься в такой большой компании, тут только палец покажи, и все снова заходятся, постепенно сползая на паркетный пол.

– Ладно, – говорит Фрида, вытирая батистовым платочком выступившие слезы. – Все хороши. И я хороша, не спорю. А теперь, дети, все-таки танцуем коричневый. Соберитесь.

По проспекту Гедиминаса бежит щенок бассета. За ним волочится поводок. Хозяин щенка, мальчишка лет двенадцати, тоже бежит со всех ног, но расстояние между ними постепенно увеличивается. Поди поймай такого резвого неслуха, до полусмерти перепуганного собственным своеволием, лаем чужих собак, зимними башмаками прохожих, шумом, перекрывающим голос хозяина, гудками автомобилей и ослепительным светом их фар.

Словно нарочно решив максимально ухудшить и без того драматическую ситуацию, щенок выскакивает на проезжую часть. Раздается визг тормозов. «Неееееет!» – страшным голосом кричит мальчишка и, обессилев от отчаяния, садится прямо в сугроб.

Минуту спустя к нему подходит коротко стриженная женщина в спортивном костюме и высоких зимних кроссовках. Несет в охапке визжащего, вырывающегося щенка. Коротко спрашивает: «Твой?» И, не дожидаясь благодарности, разворачивается и переходит на бег. И так опаздывала на тренировку, да еще из-за этих двух дурачков столько времени потеряла, надо наверстывать.

«Такие трогательные оба, – умиленно думает она, сворачивая в сторону Зеленого моста. – Хорошо, что все обошлось».

* * *

Зачем-то пришел на целых полчаса раньше, ругал себя за это последними словами, думал, придется теперь топтаться на морозе, и, как назло, ни одного кафе рядом, чтобы там подождать. Но ему повезло, дверь уже была открыта, Фрида сидела на кухне и разговаривала по телефону.

– Ангел мой, – говорила она, – ты прекрасно знаешь, я никогда никого не ругаю за прогулы. Все взрослые люди, у всех бывают неотложные дела и непреодолимые обстоятельства. Зачем ты снова рассказываешь мне эту нелепую историю?.. Нет. Нет. А я говорю, неправда. А если даже правда, впредь потрудись ее от меня скрывать. Она разбивает мне сердце… Что? Господи, ну конечно, мы тебя подождем. Да. Совершенно верно, начнем на четверть часа позже. И закончим соответственно. С превеликим удовольствием. Да, ради тебя. Просто потому что я тебя люблю. И не только я. И мы все очень соскучились. Давай, бегом.

Спрятала телефон в карман и только тогда заметила, что уже не одна. Улыбнулась, растерянно развела руками, сказала:

– Привет, счастливчик. Видишь, нашлась наша пропажа.

– А кто у нас пропажа?

– Люси, конечно. А, ты же ее пока не знаешь. Ты пришел ровно в тот день, когда она в очередной раз сгинула на две недели, и это, увы, еще не рекорд… Я ее очень люблю. Явилась ко мне три года назад, как раз перед самым Рождеством, с виду – совершеннейший мальчишка, штанишки, курточка, вязаная шапка до бровей, упрямый подбородок, нахальный взгляд исподлобья. Заявила: «С детства мечтала быть настоящей девочкой и танцевать вальс в красивом платье, правда же, вы меня к себе возьмете?» С тех пор сшила себе полдюжины платьев, а танцует так, что лично я смотрела бы, не отрываясь. Но занятия прогуливает безбожно. Что, впрочем, полбеды. Если бы она при этом не выдумывала всякие ужасы, цены бы ей не было.

– Ты меня заинтриговала. Что за ужасы?

Фрида нахмурилась. Неохотно сказала:

– Всякий раз твердит одно и то же. Никакой фантазии! Говорит, будто иногда просыпается в мире, где нет нашей танцевальной студии. Все остальное на месте – город, работа, родители, друзья, парки, кафе, велосипед и любимый каток – но студии нет. Вместо нее в этом доме на Раугиклос магазин, торгующий швейными машинками. Почему именно швейными машинками, хотела бы я знать?! Если бы я взялась сочинять подобную историю, поместила бы здесь тренажерный зал, так гораздо правдоподобней… Да, и мой телефон в этой ситуации, конечно же, не отвечает. А когда отвечает, трубку берет какой-то неприятный пожилой господин, кричит, что никакой Фриды тут нет, требует больше не беспокоить. Люси говорит, будто ничего не может с этим поделать. Просто живет дальше, как ни в чем не бывало, но каждый день проверяет: вдруг мир снова изменился, и мы уже есть. Ходит сюда или просто мне звонит. И что бы ты думал? В какой-то момент все действительно возвращается на место, и Люси воссоединяется с нами. Как тебе это нравится, счастливчик?

Долго думал прежде, чем ответить.

– Знаешь, а я как раз вполне способен поверить в такие штуки. У нас в свое время даже целая теория была. Ну, что почти одинаковых версий реальности видимо-невидимо, и все люди порой, сами не подозревая, перепрыгивают из одной в другую, причем скорее всего, во сне, когда же еще. И только немногие способны осознать эти перемещения, подмечая различия в пустяковых деталях: отсутствие любимой радиостанции на знакомой волне, цветущие акации на улице, где всегда росли только липы, кондитерская на месте сапожной мастерской, откуда только вчера забрал отремонтированные ботинки… И учти, в качестве безумного автора этой бредовой идеи, а значит, единственного научного авторитета в данной области, я совершенно уверен, что твоя танцевальная студия есть абсолютно везде. Во всех измерениях, или как их положено называть. Просто там, куда заносит твою бедную Люси, она находится по какому-нибудь другому адресу. А у тебя другой номер телефона, с разницей в одну цифру, вот и все.

– Какая чушь, – проворчала Фрида. Впрочем, она заметно повеселела. Спросила: – А почему ты так уверен, что моя студия там есть?

– Потому что мир, в котором нет ни тебя, ни твоих танцев – это совершенно бессмысленно. И даже жестоко. А реальность не может быть бессмысленной и жестокой. Лично я в такое не верю.

– Боже мой, – Фрида смотрела на него круглыми от изумления глазами. – Реальность не может быть бессмысленной и жестокой? Ты это сказал, счастливчик? Сам? По доброй воле? Никто тебя не заставлял? Совсем рехнулся. Дай я тебя обниму.

* * *

– Люси, – говорит Фрида, – Люси, ангел, ну наконец-то. Быстро марш переодеваться, мы тебя заждались.

Ангел Люси смеется, кивает, обнимается со всеми, кто подвернется под руку, невпопад отвечает на вопросы. Наконец замечает новое лицо, умолкает на полуслове, смотрит на него во все глаза.

– Ой, – говорит Люси. – Кажется, я тебя знаю. Ты играешь на саксофоне, да? Ну точно же! Дуэт «Феликс и Лис». Когда вы выступали, я была студенткой и влюбилась по уши – в вас обоих примерно на неделю, в джаз – на всю жизнь. Господи, только сейчас поняла, как давно вас не слушала. Куда вы оба подевались? Или это я подевалась? А ты Феликс или Лис?

И как, скажите на милость, ей отвечать.

Правду и только правду?

– Сегодня – Лис. Тогда был Феликс. Все очень сложно. Однажды один из нас умер, и с тех пор я пытаюсь понять, кто именно.

– Господи, – говорит Люси, – бедные Феликс и Лис. Ну почему нельзя было оставить в живых обоих?

Справедливый вопрос. И адресат, в общем, выбран верно. Кого еще о таких вещах спрашивать.

– Люси, ангел мой, – говорит Фрида, – а ну марш переодеваться. Ждем тебя, страстно бия копытами и раздувая от нетерпения ноздри. И даже отчасти прядая ушами. А тебя все нет и нет. Только какой-то посторонний мальчишка в холле топчется.

Ангел Люси, и правда, похожа на хорошенького мальчика, когда приходит на занятия в джинсах, теплой куртке и черной вязаной шапке, надвинутой до бровей. Ангел Люси похожа на хорошенькую кудрявую куклу, когда переодевается в синее бархатное платье и бальные туфельки на каблучках. На взрослую женщину тридцати шести лет, любимицу нескольких поколений университетских студентов-гуманитариев, автора доброй дюжины монографий, названия которых мало кто способен прочитать иначе как по слогам, ангел Люси не бывает похожа ни при каких обстоятельствах. Что совершенно не мешает ей всем этим быть – в те редкие часы, когда она способна быть чем-то конкретным.

Ангел Люси очень не любит пропускать занятия. Эти дурацкие вынужденные прогулы выбивают ее из колеи. И после всякого невольного исчезновения ангел Люси понимает, что следовало бы придумать какую-нибудь незатейливую историю о внезапной командировке, простуде, свадьбе сестры, или еще что-то в таком роде, правдоподобное и безобидное. Но ангел Люси слишком любит Фриду, чтобы врать ради ее спокойствия.

Ангел Люси всегда говорит Фриде правду.

Беда Фриды в том, что она это знает.

* * *

Фрида говорит:

– Танцуем зеленый. Но не теплый цвет молодой листвы и свежей травы, о нем пока забудьте. Сегодня мы будем танцевать изумрудный. Холодный, блистательный, неумолимый. И не говорите, что я вас не предупредила.

Фрида говорит:

– О чем задумался, счастливчик? Ты прекрасен, как вечерняя заря, и я желаю с тобой танцевать.

Фрида говорит:

– С кем еще танцевать такой злой, такой прельстительный и страшный зеленый, как не с тобой.

* * *

Пока не попробовал, даже не предполагал, как легко, оказывается, танцевать заданный цвет. Представлять, как жидкая яркая краска заливает все окружающие предметы, паркетный пол, зеркальные стены, низкий, давно небеленый потолок, как разбавляется цветным сиропом густая заоконная тьма, как меняют цвет фиалковые глаза его лучшей в мире учительницы, как звуки бесхитростной музыки превращаются в цветные сияющие нити, трепещут и оплетают танцующие тела, как наконец окрашивается внутреннее пространство, которое привык считать пустотой.

Видеть, как весь мир исчезает в цветном подвижном тумане, а потом сладко взрывается с нежным, но явственно слышным хлопком, и тогда все становится цветом и светом, перестает существовать, начинает быть, и тогда…

Феликс уже почти знал, что происходит тогда, что за паутина плетется, что за дыры латаются. Уже почти понимал, что такое эти разноцветные танцы, и зачем они. Уже почти видел радужные круги, медленно расходящиеся по поверхности океана времени. Но сформулировать все это не смог бы даже на своем внутреннем почти бессловесном языке, специально предназначенном для переговоров с бездной, притаившейся в дальних коридорах сознания. Впрочем, бездна-то в пояснениях не нуждалась, она просто была счастлива – впервые с тех пор, как пришлось убрать в шкаф футляр с саксофоном.

И впервые за эти годы Феликс подумал, что победить смерть гораздо проще, чем кажется.

И почему бы не попробовать прямо сейчас, пока весь мир и он сам – изумрудно-зеленый свет, и смерть – изумрудно-зеленый свет, и желание ее победить – изумрудный свет тоже.

И мертвый Лис – изумрудный свет, как все остальное. Как будто он здесь, как будто тоже танцует, как будто живой.

* * *

Фрида думает: «Этого следовало ожидать».

Фрида думает: «Если бы он не попробовал, я бы, пожалуй, даже рассердилась».

Фрида думает: «А все-таки придется дать ему по ушам. Бедный мой, бедный».

Фрида шепчет:

– Да, счастливчик, ты правильно все понимаешь. И в то же время, ты пока не понимаешь вообще ничего. Поэтому, пожалуйста, прекращай фантазировать. Твой друг не воскреснет от того, что ты тут со мной танцуешь. Мертвые вообще никогда не воскресают. И это, поверь мне, к лучшему.

Феликс ничего не говорит. Он думает: «Да. Ты конечно права. Извини. Но я не мог не попробовать».

Фрида сочувственно кивает в ответ. Она думает: «Конечно, ты не мог».

– Жалко, что ты с нами не пошел, – говорит своему другу девушка с малиновыми волосами. – Мы сперва просто гуляли, а потом забрели на какую-то улицу, забыла, как называется, там еще такая арка между домами; ну, неважно, если захочу, найду, я дорогу запомнила. И там играл невидимый трубач. То есть, я так и не поняла, где он прятался. И никто не понял. Там с одной стороны глухая стена, без окон и дверей, а с другой – забор из металлических прутьев, за ним обычный двухэтажный дом и двор, засаженный страшными черными трупами прошлогодних подсолнухов. Но во дворе точно никого не было, только толстая трехцветная кошка, и еще старуха выходила ее покормить, но почти сразу ушла. И никаких трубачей.

– Так он, наверное, в том двухэтажном доме и сидел.

– Ну да, больше негде. Хотя звук был такой, как будто он прямо тут, рядом с нами на улице стоит. Только невидимый. И как он здорово играл! Ленка под конец вообще разревелась, и я тоже, но совсем немножко… Вообще никогда такого не слышала – чтобы одна труба так круто звучала. Мы час оттуда уйти не могли, хотя замерзли ужасно. Но все равно стояли, пока музыка не умолкла. Жалко, что ты не пошел. Так было хорошо.

* * *

В Сочельник Феликсу не сиделось дома. Обычно на эти дни он уезжал из города – в горы, или в теплые края, или просто на хутор к дальней родне, все равно куда, лишь бы ехать. В путешествии все кажется не совсем настоящим, и это такое облегчение, что ездил бы и ездил, не останавливаясь нигде дольше чем на два дня. И сам толком не понимал, зачем всякий раз возвращается домой. Неужели только из-за работы? Ой, не смеши.

Но в этом году никуда не поехал. Не захотел пропускать танцы. Только-только вошел во вкус, не время сейчас делать перерыв. Хоть убей, не время.

Но сидеть дома в Рождественский вечер оказалось невыносимо. Вина не хотелось, заранее приготовленные книги нагоняли тоску, кино даже включать не стал, и так ясно, что сейчас не пойдет. Только мандарины шли на ура, но после первого десятка ему надоело их чистить. Помаявшись, стал одеваться. Рассовал по карманам пальто оставшиеся мандарины, решил – съем на ходу. Вышел в совершенно пустой, заново обледеневший после недавней оттепели город и отправился куда глаза глядят.

Глаза в последнее время глядели исключительно в одном направлении. Понятно, в каком. Пока шел на улицу Раугиклос, думал: «Ну и дурак. Рождество – семейный праздник, нет там сейчас никого». Но не сумел даже уговорить себя пойти кружным путем вместо кратчайшего.

Еще издалека увидел, как ярко светятся окна танцевального зала. И уж тогда дал себе волю – побежал.

Фрида была в кухне. Как раз ставила кастрюлю для глинтвейна на электрическую плитку.

Конечно не удивилась. Сказала:

– Вот молодец, вовремя пришел. Мне как раз в кои-то веки позарез нужен мужчина. Желательно, прекрасный, как вечерняя заря; впрочем, это не главное. Лишь бы руки не совсем из задницы росли. Не могу открыть дурацкую бутылку. Слишком редко практикуюсь, вот в чем моя беда.

Сказала:

– Я всегда встречаю Рождество здесь. И никого никогда не приглашаю присоединиться. Но непременно варю глинтвейн, потому что каждый год кто-нибудь да приходит. Сам, без приглашения. Потому что дома стало невмоготу или еще по какой-то причине. Неважно.

Подмигнула:

– И всякому, кто приходит сюда встретить со мной Рождество, я делаю отличный подарок.

– Ого! А у меня только мандарины.

И принялся выкладывать их из карманов на стол. Остановился только когда Фрида сказала:

– Опомнись, счастливчик. В твои карманы никак не могло поместиться полсотни мандаринов. А эта уже пятьдесят первая.

– Извини, я не нарочно. Надеюсь, они все-таки съедобные. А что у тебя за подарок?

– Самый лучший, – сказала Фрида. – Я буду с тобой танцевать. Конечно, я и без всякого Рождества танцую с тобой дважды в неделю. Но сегодня все будет немного иначе, счастливчик. Не совсем то, к чему ты привык. Сегодня мы оба будем танцевать для тебя.

* * *

– Танец бескорыстен, – говорит Фрида. – Не он для нас, а мы для него. Я твержу это чуть ли не на каждом занятии и еще не раз повторю, будь уверен, потому что это важнейшее из правил, не усвоив его, ни к чему путному не придешь. Но любое правило можно чуть-чуть нарушить – изредка. Скажем, раз в год. Например, на Рождество. Поэтому сегодня мы будем танцевать для тебя, счастливчик. Не знаю, к чему это приведет. То есть, ничего конкретного обещать не могу. Кроме одного: все станет немного иначе. И тебе эти перемены, скорее всего, понравятся. Потому что ты не дурак, счастливчик. Совсем не дурак.

– Только не вздумай загадывать желание, – говорит Фрида. – И даже не потому, что это наивернейший способ все испортить. Желание – насилие над реальностью, а мы сейчас стараемся с нею подружиться. Но, кроме того, скажи мне, положа руку на сердце: неужели ты сам знаешь, чего на самом деле хочешь?

«Я-то как раз знаю, – думает Феликс. – Я хочу музыку. Музыку и Лиса, потому что музыки без Лиса не бывает, я не умею быть музыкой без него. Но мертвые не воскресают, поэтому все мои желания можно смело засунуть в задницу прямо сейчас. И просто танцевать».

– То-то и оно, – говорит Фрида. – То-то и оно.

И нажимает кнопку на блестящем корпусе музыкального центра. Говорит:

– Всегда знала, счастливчик, что твой танец – фокстрот.

– Очень легко тебя учить, – говорит Фрида. – Поначалу ты, и правда, двигался как мешок с песком, но уже тогда умел самое главное: дышать в одном ритме с партнером. Я ни слова не сказала тебе про дыхание, ты все сделал сам, мгновенно подстроился под меня, и дело сразу пошло.

«Еще бы я этого не умел, – думает Феликс. – Мы с Лисом всегда дышали как одно существо. Без этого у нас ничего бы не вышло».

– У меня хорошая новость, – говорит Фрида. – Только никому не говори, пусть это будет наш с тобой секрет. Смерти нет, счастливчик, есть только иллюзия, достоверная, как всякий хороший цирковой фокус. Трюкач ныряет в замаскированный люк, а зрители в зале думают, будто он только что исчез навсегда. Смерти нет, счастливчик, и это значит, что вы с Лисом еще не раз сыграете вместе. Только не спрашивай, где и когда, откуда мне знать. Не здесь, не прямо сейчас, это правда. Ну и что. Можно немного потерпеть.

– Смерти нет, – говорит Фрида. – А если она есть, тогда нет меня. Или я, или она – именно так стоит вопрос.

«Ну уж нет, ты совершенно точно есть, – думает Феликс. – Иначе, с кем я сейчас танцую?»

– То-то и оно, – повторяет Фрида. – То-то и оно.

* * *

Когда, допив глинтвейн, они вышли на темную морозную улицу, Фрида сказала:

– Представляешь, в тот день, когда мы познакомились, я еще лица твоего не видела, только спину, а уже придумала, что если десять тысяч раз назову тебя «счастливчиком», это непременно поможет тебе им стать. Очень хочу посмотреть на счастливого тебя. Ужасно интересно, как это будет выглядеть.

Спросил:

– И сколько раз уже назвала?

– Четыреста восемьдесят семь раз, счастливчик. О! Уже четыреста восемьдесят восемь. Запасись терпением, я делаю все что могу.

* * *

Фрида говорит:

– Не грусти, счастливчик, мы еще не раз потанцуем вместе. Но сейчас для тебя пришло время снова начать с нуля. То есть, с другой партнершей. Без моей помощи. Теперь – все сам. Не волнуйся, счастливчик, лично я за тебя совершенно спокойна. И считаю, что все прекрасно получится. Веришь ли ты своим ушам?

Феликс говорит:

– Конечно не верю. Но какая разница. Все равно будет, как ты скажешь. Вне зависимости от того, правильно я расслышал или нет.

Фрида говорит:

– Учитесь у него, дети. Вот как надо льстить педагогу.

Фрида говорит:

– Теперь будешь танцевать с Соней. Соня восхитительна, как звезда Канопус[4]; впрочем, это вполне очевидно и без моих речей. Соня, я уверена, родилась специально для того чтобы танцевать, но тут в Небесной Канцелярии случилась генеральная уборка, папки со списками призваний засунули на самую дальнюю полку, и на какое-то время все безнадежно перепуталось. Потом дежурные ангелы спохватились – лучше поздно, чем никогда! – и теперь Соня с нами. Пользуйся этим обстоятельством, счастливчик. У тебя на первых порах наверняка будут проблемы, ты слишком привык полагаться во всем на меня; твое тело, конечно, все помнит, а вот голова поначалу станет сбивать его с толку. Ничего, справишься, и Соня тебе поможет, не сомневайся. Она восхитительная танцовщица. Она вообще восхитительна – во всем.

Восхитительной Соне скоро исполнится сорок; на свои сорок она и выглядит, но еще три года назад ей можно было дать все пятьдесят. В восхитительной Соне сто шестьдесят сантиметров роста и восемьдесят килограммов живого веса, но она не грустит: три года назад килограммов было, страшно сказать, сто двадцать, и где они теперь.

Впрочем, когда восхитительная Соня танцует, она весит не больше тридцати кило. Конечно, танцуя, нельзя встать на весы, но Сонины партнеры – надежные свидетели, ни один из них не стал бы врать ради пустых комплиментов.

Когда муж восхитительной Сони во время очередного запоя заперся в сарае, намереваясь повеситься, она не стала звать на помощь и взламывать дверь, как не раз поступала прежде, а надела свое единственное более-менее приличное платье и пошла гулять. Впервые за много лет посидела в кафе, впервые в жизни купила себе букет пионов. Вернулась домой поздно вечером, когда все было кончено, а она – свободна.

Восхитительная Соня вовсе не уверена, что поступила хорошо. Но если бы ей дали возможность еще раз сделать выбор, не стала бы ничего менять.

У восхитительной Сони трижды рождались мертвые дети; она твердо знает, что четвертый родится живым. Но, вопреки сводному хору врачей и подруг, предрекающему, что скоро будет поздно, не спешит. Сейчас надо просто танцевать, не только по средам и субботам, а каждую свободную минуту, дома – под старые виниловые пластинки с вальсами, в саду – тихонько напевая под нос. А потом все как-нибудь случится само.

Свободных минут у восхитительной Сони не так уж много: с утра она работает в своем магазине одежды, после обеда – на огороде, а зимой сидит за книгами, получает второе образование – педагогическое, как мечтала с детства.

Восхитительная Соня твердо знает, что ее жизнь только начинается.

* * *

Когда Феликс пробовал танцевать дома, один – сперва, чтобы понять, удалось ли хоть что-то усвоить, а позже ради тренировки и удовольствия – ему достаточно было представить, как ложится на плечо горячая рука Фриды, и все получалось само. Но Соня совсем не походила на Фриду, поэтому во время их первого танца он путался так отчаянно и позорно, что чуть не разрыдался от беспомощности, как маленький.

Соня была беззаботна и великодушна, она не просто прощала ему все ошибки, а вела себя так, словно ей достался самый безупречный партнер во вселенной. Поэтому дела понемногу пошли на лад еще до перерыва, а к концу занятий он чувствовал себя так, словно танцевал с толстой невесомой Соней всю жизнь, и даже не представлял, что может быть как-то иначе.

* * *

Фрида говорит:

– Сегодня танцуем красный. Вита, солнышко, можешь считать, это дружеский намек специально для тебя: когда будешь придумывать новое платье для танцев, шей красное, вот тебе мой совет. Этой весной красный, я знаю, не в моде, но какое дело до переменчивой моды нам, в чьем распоряжении вечность?

Солнышко Вита – миниатюрная блондинка с тонким потерянным лицом доброй феи, внезапно разучившейся колдовать. Солнышку Вите почти сорок пять; к ней до сих пор порой пристают на улице желающие познакомиться студенты и даже старшие школьники, и тут ничего не поделаешь, как говорил папа: «Мелкая собачка до старости щенок».

Солнышко Вита лепит кукол из паперклея, шьет для них кружевные платья. У всех ее кукол есть крылья; у большинства – невидимые. Куклы солнышка Виты так хороши, что за ними приезжают издалека, ждут, сколько потребуется, платят, не торгуясь. Если бы солнышко Вита понимала, что такое будущее, она могла бы считать его обеспеченным. Но солнышко Вита только теоретически знает, что имеют в виду люди, когда говорят о завтрашнем дне. Она умеет пользоваться календарями и даже записывать в ежедневник напоминания о предстоящих делах, хотя чувствует себя при этом немного неловко, словно ее вот-вот поймают на мелком вранье. Жизнь в представлении солнышка Виты – это один бесконечный сегодняшний день.

Солнышко Вита – одна из трех сестер-близнецов. Единственная выжившая при родах. Родители не рассказывали солнышку Вите о мертвых сестрах, и очень испугались, когда трехлетняя дочь заговорила о них сама. Солнышко Вита совсем не хотела пугать родителей и больше не упоминала при них о сестричках, которые живут в чудесном месте, не похожем ни на одну из прочитанных сказок, и время от времени приходят с ней поболтать.

Солнышко Вита, конечно, немного жалела, что не может угостить сестер пирогом, поиграть с ними в прятки и «Эрудита» или поехать к морю большой веселой компанией. Но не огорчалась. Разговоры – это тоже немало. Особенно когда тебе рассказывают такие интересные вещи, каких ни в одной книжке не вычитаешь. Эти истории солнышко Вита потом пересказывала своим куклам; возможно, именно потому у них вырастали невидимые крылья, а в глазах появлялась небесная глубина, пугающая детей и магнитом притягивающая взрослых коллекционеров.

Солнышко Вита привыкла жить среди потусторонних голосов и живых людей, от которых эти голоса следовало во что бы то ни стало скрывать. Она не видела в своем положении большой беды, только некоторое неудобство. Со временем сестрички подросли, научились сдержанности и стали появляться только в отсутствие посторонних. Солнышку Вите, конечно, стало полегче. Но от одиночества, в юности казавшегося единственно возможным вариантом судьбы, отказываться не стала. Привыкла уже. И не хотела ничего менять.

Одну из кукол солнышка Виты друзья подарили Фриде. Несколько дней спустя Фрида отыскала художницу, сказала, что кукла скучает без подруг, а денег, чтобы купить еще одну, нет и не предвидится. Спросила, не согласится ли мастерица поменять любую свою работу на пожизненную возможность бесплатно заниматься бальными танцами. Солнышко Вита так растерялась, что приняла предложение. Впрочем, сестрички оказались чрезвычайно довольны этим обстоятельством, кто бы мог подумать, что им так понравятся танцы. Особенно Фридины. Особенно цветные.

Фрида говорит:

– Сегодня танцуем красный. Вита, солнышко, ты замерзла? Да, очень холодный в этом году апрель. Ничего, сейчас согреешься. И я с тобой за компанию, и вообще все. Танцуем красный.

– Ну, слушай. Можно выдыхать, – негромко говорит в телефонную трубку невысокий широкоплечий мужчина. Голос его звучит спокойно, даже небрежно, лицо закрыто капюшоном, волнение выдает только рука, лихорадочно отстукивающая по бедру какой-то фантасмагорический марш. – Будет у нас фестиваль уличной музыки. И в этом году, и в следующем. В мае, как всегда и было. Ложная тревога, никто нас закрывать не собирался, только попросили на неделю вперед перенести, но это, по-моему, вообще не проблема, афиши мы пока не печатали, а на сайте сегодня же быстренько все исправим… А? Да, я тоже думаю, что к лучшему. Может, хоть немного потеплеет к тому времени. Все-таки очень поздняя в этом году весна, я таких холодов в апреле вообще не припомню.

* * *

Когда Феликс заметил Люси на уличной веранде кофейни, обрадовался, замахал руками, бросился к ней. Давным-давно собирался вызнать номер ее телефона, предложить встретиться – просто так, между занятиями, где угодно, зачем-нибудь. Потому что танцы у Фриды по средам и субботам – это, конечно, почти вся их жизнь. Но есть и еще кое-что кроме танцев. Ну, теоретически, должно быть. Осталось только придумать, что именно. А придумывать лучше вместе.

Чувствовал: Люси будет рада любому его предложению. Но откладывал разговор, потому что больше всего на свете хотел случайно встретить ее где-нибудь в городе, не договариваясь о свидании, не стараясь угадать, по какому графику она живет и какими маршрутами ходит, не выслеживая, не надеясь на встречу, не мечтая, вообще не думая о ней, пока не удастся столкнуться нос к носу – вот в точности как сегодня. Решил: все начнется для нас с нечаянной, необязательной встречи где-нибудь в Старом городе, весной или, может быть, только летом, как повезет. Если, конечно, вообще что-то начнется.

Стоп. Никаких «если». Начнется, и точка.

Добежал. Сел рядом на единственный пустующий, словно бы специально для него оставленный стул. Сказал:

– Ты даже не представляешь, как я рад.

Люси задумалась. Надолго, секунды на три. Наконец, честно сказала:

– Да ну, вполне представляю. Сама рада примерно так же.

Не давая опомниться, проинструктировала:

– Тут надо все заказывать у стойки. Эспрессо у них безупречный и еще миндальный хорош – но это при условии, что ты в принципе любишь латте. Если захочешь меня чем-нибудь угостить, имей в виду, кофе я уже выпила достаточно. Лучше купи персиковый сок в стеклянной бутылочке, я его больше всех свежевыжатых люблю.

Вернувшись с напитками, Феликс сел напротив. Сказал:

– Самое главное вот что. Ты, пожалуйста, запиши мой номер. Вот прямо сейчас. И выучи его наизусть. Если вдруг опять когда-нибудь проснешься там, где вместо нашего зала необъятный простор и швейные машинки, ты мне, пожалуйста, сразу позвони. Вдруг я там все-таки есть? И знаю, где Фридина студия. А если не знаю, поищем ее вместе.

Люси посмотрела на него с нескрываемым интересом.

– Совсем псих, – одобрительно сказала она. – Ты даже хуже, чем я. Теперь точно не пропаду.

* * *

– Фрида, – сказал Феликс, – можешь меня поздравить, я стал персонажем комедии. Даже не так, я и есть дурацкая старая комедия, в самом названии которой сокрыта вся страшная правда про меня.

Фрида непонимающе нахмурилась, но миг спустя хлопнула себя по лбу и расхохоталась.

– «Я люблю Люси»?

– Холмс! Но как?

– Элементарно, Ватсон. О чем ином может свидетельствовать ваш лоснящийся правый рукав и протертое до гладкости сукно на левом рукаве возле локтя?[5]

Внезапно стала серьезной. Спросила:

– И что ты будешь делать, когда она в очередной раз сгинет?

Феликс просиял:

– Так это же самое интересное! До сих пор, по словам Люси, все ее родные и близкие оставались на месте, исчезала только ты и твоя танцевальная студия. А теперь у нее буду я. С одной стороны, тоже близкий и, надеюсь, почти родной. А с другой, я совершенно не намерен пропускать твои занятия. Возможно, из меня получится своего рода мост? А если нет, просто куплю тебе швейную машинку в том магазине на Раугиклос. Который вместо…

– И в городской психушке станет одной свободной палатой меньше, – проворчала Фрида. – Ты меня знаешь, счастливчик. Я очень храбрая. Но если в один прекрасный день я увижу в твоих руках швейную машинку, закричу и убегу прочь.

– Кстати. Сколько раз ты уже назвала меня счастливчиком?

– Семь тысяч ровно, счастливчик… Упс! Моргнуть не успела, а уже семь тысяч один.

– Всего семь тысяч, и уже такой эффект, – восхитился Феликс.

– То ли еще будет, счастливчик. Попомнишь мои слова.

* * *

Фрида говорит:

– Сегодня – сюрприз-сюрприз, незабываемое развлечение. Сегодня меняемся парами.

Фрида говорит:

– Рано радуешься, счастливчик. Немедленно прекрати облизываться и таращиться на всех девочек сразу. Ты бы еще замяукал. А март меж тем давным-давно закончился, май на дворе, и какой же роскошный май!

Фрида говорит:

– Сегодня мальчики танцуют с мальчиками, а девочки с девочками. Ну что ты так на меня уставился, счастливчик? Я же не предлагаю вам всем раздеться догола и вымазать друг друга брусничным вареньем. Хотя могло бы выйти неплохо. Но варенье мы все-таки прибережем к чаю.

Фрида говорит:

– Пока тебе не все равно, с кем танцевать, счастливчик, ты вообще ничего не знаешь о том, что такое танец. Вопреки распространенному мнению, танец – вовсе не прелюдия к сексу. Танец самодостаточен, как любое другое искусство. Даже удивительно, что приходится об этом напоминать. И кому – тебе, музыканту.

* * *

Фрида сказала: «тебе, музыканту». Пропустила прилагательное «бывшему», которое столько лет казалось совершенно необходимым, а теперь, и правда, стало ни к чему.

Какому «бывшему», вы что, с ума сошли.

Покаялся:

– Прости, Фрида. Я просто кривляюсь, чтобы тебя насмешить. И, похоже, переусердствовал. Увлекающаяся, знаешь ли, натура. Богема бессмысленная, что с меня взять.

– Богема бессмысленная, говоришь? Ну, поздравляю, допрыгался, – снисходительно улыбнулась Фрида. И, приподнявшись на цыпочки, уткнувшись теплыми губами в самое ухо, торопливо прошептала: – Девять тысяч девятьсот пятьдесят четыре, счастливчик. То есть, уже девять девятьсот пятьдесят пять. Финишная прямая.

* * *

Фрида говорит:

– Юргис, милый, не знаю, чем ты так страшно согрешил в прошлой жизни. Возможно, поджег сиротский приют, а потом вдохновенно сочинял непристойные частушки, любуясь пожаром с вершины холма. Так или иначе, но пробил час расплаты. Теперь твой партнер – то ли Феликс, то ли Лис, оба счастливчики, каких еще поискать, выбирай любого.

Милый Юргис говорит:

– Зачем выбирать? Беру обоих, и точка.

Милому Юргису сорок семь лет; ему самому иногда кажется, что минимум триста – так много событий, идей, впечатлений и лиц хранит его память.

Милый Юргис – бывший рыбак, сын рыбака и внук множества поколений куршских рыбаков и охотников на ворон. Милому Юргису едва исполнилось двадцать два, когда он нечаянно проглотил какой-то залетный лихой ветер. Три дня и три ночи маялся лихорадкой, а потом встал, оделся, вышел из дома, и его понесло.

Двадцать без малого лет милый Юргис не мог усидеть на месте. Исколесил полмира, перебиваясь случайными заработками и мимолетными дружбами. Плотничал в Ирландии, медитировал в Индии, торговал китайским чаем в России, фотографировал туристов в Турции, водил грузовик в Аргентине, выгуливал чужих собак в Нью-Йорке, был массажистом в Испании, управлял прогулочными катерами в Египте; господи, да чего еще только не делал, обучаясь всему на лету и так же легко забывая.

Ненадолго вернувшись в Литву, случайно попал на уличное выступление музыкантов с гонгами. Увидел тусклый блеск певучего металла, отрешенных людей с мягкими колотушками, услышал густой, низкий, ни на что не похожий гул, закрыл глаза, позволил звуковой волне утащить себя на самое дно теплого сияющего омута, а себе – утонуть, упокоиться на этом дне, как положено рыбацкому сыну. Почувствовал, как его покидает лихорадочный ветер странствий, который милый Юргис давно привык считать собственной сутью. Кто занял его место, и откуда он взялся – об этом милый Юргис предпочитал не особо задумываться. Сказал себе: «Теперь это я, и точка».

Месяц приходил в себя от потрясения, заодно собирал информацию. Наконец снова уехал – недалеко, но надолго. В Польшу, к знаменитому гонг-мастеру Тому Чарторыскому. Учиться. На этот раз учеба шла медленно и туго, даже удивительно, что учитель его не выгнал. Еще поразительней, что сам не бросил, до сих пор ежедневные поражения были ему неведомы. Зато усвоил новые знания прочно, так что и после смерти невозможно будет забыть.

Вернувшись в Вильнюс, стал играть в клубах и на площадях, год спустя открыл собственную студию звукотерапии. И наконец успокоился, как и положено всякому, кто нашел наконец свое призвание.

К Фриде милый Юргис пришел сам. Объяснил: «Слишком далеко улетаю с этими гонгами, того гляди, потеряюсь совсем. Решил, что для равновесия мне нужно что-то совсем простое, понятное, заземляющее. Например, бальные танцы». Фрида долго смеялась, с удовольствием повторяя: «Простое! Понятное! За-зем-ля-ю-ще-е!» Но ученика, конечно, взяла. Не в ее это правилах – сокровищами разбрасываться.

* * *

Фрида говорит:

– Перерыв.

И идет на улицу курить.

Феликс и Юргис сидят на паркетном полу, смотрят друг на друга и хохочут так, что стены дрожат.

– I think this is the beginning of a beautiful friendship[6], – сквозь смех говорит Феликс.

– Да уж, – ухмыляется Юргис. – И учти, теперь нам обоим придется жениться.

– Почему именно теперь? Зачем? И на ком?

– А это как раз все равно. Главное – завести детей и дождаться внуков. И вот когда внуки немного подрастут, настанет наш звездный час: «Познакомьтесь, дети, это лучший друг вашего дедушки. Наша дружба началась с того, что мы вместе танцевали танго». Ради одной этой фразы имеет смысл заморачиваться с женитьбой. Скажешь, нет?

– Еще как имеет, – соглашается Феликс. – Если только в ближайшее время не изобретут более простой и доступный способ производства внуков.

– Например, из бумажных отходов.

– Да лишь бы не из пластиковых. Пластиковым внукам хрен чего объяснишь.

* * *

Фрида говорит:

– Сегодня первое июня. Это значит, что все мы дожили до лета, выполнили домашнее задание, молодцы. А еще это значит, что… Что?

– Латинская программа! – Нестройным восторженным хором отвечают ее ученики. И только счастливчик Феликс растерянно хмурится.

«Ну правильно, – думает Фрида, – латинскую программу он еще с нами не танцевал. Он же пришел только в начале декабря».

«В начале декабря, надо же, – изумленно думает Фрида. – Теперь-то кажется, он был с нами всегда. Впрочем, он и был с нами всегда, просто какое-то время мы все этого не осознавали».

Фрида говорит:

– Иди сюда, счастливчик. Будем опять танцевать вместе. Правда здорово? Лично я уже соскучилась по старым добрым временам, когда таскала тебя по паркету, как мешок с картошкой.

– С песком, Фрида. Я был как мешок с песком.

– Цыц, юноша. Если говорю с картошкой, значит, с картошкой. Я – твой педагог, мне виднее.

* * *

– Отлично получается. Если не хочешь потерять меня как партнершу уже на следующем занятии, тебе следует постараться и проявить больше неуклюжести, – сказала Фрида, когда они вышли на улицу, воинственно клацая портсигарами. – А вот вид у тебя не очень, счастливчик. Ты что, вообще не спишь?

– Очень мало, – покаянно признался Феликс. – Столько всего происходит, Фрида. Столько прекрасного всего! Еще и играю теперь – трижды в неделю в клубе. И в офисе – ночи напролет. Зря смеешься, у нас там есть переговорная с такой звукоизоляцией, хоть кузницу открывай, никому не помешает. Поэтому, собственно, и не бросаю пока эту контору. Деньги – черт с ними, проживу, но где я еще такой репетиционный зал найду, сама подумай. Так что, какими бы бурными не были мои ночи, а вставать приходится по-прежнему в семь утра, и вот это – действительно серьезная проблема. Зато единственная. А я еще хорошо помню времена, когда все было иначе.

– Ай, брось, – рассмеялась Фрида. – Не было у тебя никаких дурацких плохих времен. Просто примерещились.

* * *

– Магия, – говорит Фрида. – Конечно, танец – это магия. Но не та сказочная магия, овладеть которой обычно мечтают люди. Принято полагать, будто магия – это возможность насильственно переделать мир по собственному вкусу, руководствуясь корыстными соображениями, или просто умозрительными представлениями о том, как все должно быть устроено. Это, конечно, полная ерунда, сказки народов мира, младенческий лепет смятенного разума, лично мне совершенно неинтересный.

– Подлинная магия, – говорит Фрида, – органичной частью которой является танец – это умение забыть о себе и чутко прислушиваться к желаниям реальности. Помогать их осуществлению, когда это в твоих силах. И не мешать во всех остальных случаях.

– Наверняка мне известно одно, – говорит Фрида. – Когда мы танцуем, в мире становится больше радости. А радость – идеальный материал для ремонта прохудившегося бытия. И когда в нас ее становится столько, что перехлестывает через край, в ближнем мире латаются дыры, счищается ржавчина и выпрямляются стези. Что именно случится, с кем, где и когда, мы не узнаем. Все к лучшему, не надо нам ничего знать. Мы не благодетели, а облагодетельствованные. Счастье наше столь безмерно и ослепительно, что подробности просто ни к чему.

– Я люблю вас, дети, – говорит Фрида, пока ее ученики чеканят пасодобль. – Всех и каждого, сейчас и всегда. Я люблю вас всю жизнь, сколько себя помню. Моя любовь старше вас всех – кроме, разве что, Арама. Но кто может поручиться, что я не полюбила его – и всех остальных – еще до собственного рождения.

– Моя любовь, – говорит Фрида, – это, конечно, тоже часть магии, ее инструмент и следствие одновременно. Ничего не бойтесь, дети, вы бессмертны, пока не боитесь. Танец – одни из кратчайших путей к бессмертию, потому что танцевать и бояться одновременно невозможно.

– А теперь, – говорит Фрида, дождавшись, когда последние такты пасодобля сменятся первыми звуками самбы, – танцуем белый.

Над июльским городом наливаются сливовой чернотой тяжелые тучи. Хозяйки поспешно снимают белье, отцы выскакивают во двор за разыгравшимися детьми, прохожие вертят головами, пытаясь заблаговременно сделать выбор между ненадежными тентами летних кафе и хрупкими навесами троллейбусных остановок.

Высокий, худой, как дон Кихот, и такой же усатый старик стоит у окна, повернувшись спиной к улице. Его двадцатилетняя внучка сидит на подоконнике. Она специально сбегала на рынок, принесла деду малину, мед и творог, но он опять не хочет есть. И вообще ничего не хочет.

– Когда мы с твоей бабушкой Ириной впервые приехали в Вильнюс, – говорит старик, – было русское Рождество, и падал снег – крупные белые пушистые хлопья, как на открытках рисуют. Твоя бабушка всегда обожала зиму, а мне больше нравилось лето, но с того дня я тоже полюбил снег. Мы любили его вместе, радовались каждому снегопаду. Твоя мама уже была взрослая, а мы все еще бегали в парк кататься на санках, как дети, очень она над нами тогда смеялась. В других городах мне по-прежнему нравилось лето, но снег в Вильнюсе – это был наш общий с Ириной праздник, один на двоих, ежегодный и многократный, отмеренный щедрой рукой.

– Когда Ирина умирала, – говорит старик, – дала честное слово, что непременно пришлет мне оттуда привет. Чтобы я точно знал, что смерти нет, а жизнь бесконечна, и Ирина ждет меня на пороге. Ну или хоть записку там оставила, если невозможно подолгу на одном месте сидеть.

– И я, – говорит старик, – вот уже второй месяц оглядываюсь по сторонам. Все что угодно может быть ее приветом. Облако в форме зайца, клубок цветной шерсти на тротуаре, оранжевые огоньки в небе, старая записка про котлеты в холодильнике, вложенная в книгу вместо закладки. Но я думаю, если бы Ирина и правда передала мне привет, я бы сразу понял, что это он и есть. Не пришлось бы ни гадать, ни придумывать.

– Ну, может быть, надо еще подождать, – рассудительно говорит внучка. – Может быть, там время как-то иначе идет.

Вообще-то, она не верит в приветы из загробного царства. И в жизнь после смерти тоже. Ну как – не верит, просто никогда всерьез об этом не думала. И не стала бы, если бы не дед, которого надо приободрить и утешить. Но как, господи, как?!

– Вчера было сорок дней, а Ирина все молчит и молчит, – говорит старик. – Я, честно говоря, думаю, просто некому слать мне приветы. И неоткуда. Ничего там, девочка, нет. И никого. И нас больше не будет.

– Ты посмотри, что делается, – говорит внучка, и голос ее подозрительно звенит. – Дед! Обернись и посмотри в окно, пожалуйста. Ты только посмотри.

На июльский город падает снег. Крупные белые пушистые хлопья, как на открытках рисуют. Настоящий, холодный, мокрый, совершенно невозможный, но если высунуть руку в окно, можно стать счастливым обладателем многих тысяч снежинок и владеть ими единолично целую четверть секунды, пока не растают.

Жили в шатрах, умывались бисером

Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Приду и скажу: прости меня, дурака. Ты знаешь, на меня иногда находит, тогда в голове горячий туман, в горле дыра, страшная, влажная, черная, в груди осиновый кол, ладони звенят от гнева, себя не помню, так оглушает меня этот звон, а тут еще Лялька дура наврала, будто ей Янжелевский сказал, что ты… Ай, ладно. Что было – было. Нет, не так. Того, что было, не было никогда, и сейчас нет – вообще ничего, а мы еще есть. Хоть где-то да есть хоть какие-то мы, я точно знаю.

Приду и скажу: прости, что так поздно. Просто я сперва бегал по городу, по колено в тумане, по пояс в беде, по горло в собственном гневе, пил без меры, спал на ходу, открывал глаза, видел, как горит под ногами земля, закрывал глаза, видел, как пылает небо над головой, но потом пошел дождь, пламя погасло, я забыл свое имя, зато вспомнил твое, а потом еще улицу, номер дома, парадная на углу, третий этаж, дверь цвета красной охры, я сам ее красил, начитавшись маорийских мифов, заливаясь хохотом, почти всерьез намереваясь уберечь твое жилье от демонов патупаиарехе, белокурых и голубоглазых, которые по ночам выходят из моря, ну чего ты смеешься, я совсем, совсем не похож. Я не демон, я помню твой телефонный номер – шестизначный, короткий, теперь таких нет. Весь вечер не мог дозвониться, но это ничего не значит, у тебя часто не срабатывает звонок, старый раздолбанный аппарат, только и радости от него что оранжевый как апельсин. Обязательно принесу тебе новый, хочешь красный? Или лучше черный? Белый, серый – как веселые гуси, синий как небо, или зеленый – тоже как небо, когда лежишь под водой, мечтая выйти из моря, если наступит ночь. Пожалуйста, выбирай.

Приду и скажу: прости, что без цветов. Сколько раз приходил с ними, а мне говорили, что ты тут больше не живешь. Какие-то чужие люди, мужчина с седыми волосами, связанными в хвост, рыжая женщина с кошкой на руках, славные, наверное, они бы мне еще больше понравились, если бы не твердили полную ерунду, дескать тебя здесь нет, слушать их было невыносимо, а потом однажды соврали, что дом на Йогайлос как будто снесли и как будто построили новый, какой-то дурацкий офисный центр, и охранница спрашивает: «Вы к кому?» – ничего себе вопрос. Поэтому сегодня я без цветов, просто показалось, что цветы теперь плохая примета, зато все остальные приметы добрые, одна лучше другой. Например, сегодня был умопомрачительный закат, девочка в красном платье перебежала мне дорогу и еще три синих автомобиля с одинаковыми буквами номеров – AGA – правильно делаешь, что смеешься, мне тоже стало смешно, а все равно отличная оказалась примета, лучше не бывает, потому что ты дома, и никаких офисов, никаких стеклянных лифтов, никакой охраны, никаких мужчин с хвостами и рыжих кошатниц, а у меня с собой полбутылки темного рома, взял запить неудачу, но и встречу обмыть пригодится, правда?

Приду и скажу: прости, что такие холодные руки. Летом вышел из дома, летом к тебе пришел, но там, на мосту, переброшенном через время, всегда зима, лютая стужа, представляешь, насколько должно быть ниже нуля, ниже скольких абсолютных нулей должна опуститься температура, чтобы время, текучее как вода, замерзло, чтобы переправиться на другой берег, не провалившись в черную мутную полынью, не вынырнув из нее на том немыслимом берегу, где нас уже нет. Чтобы сделать двадцать шагов, по одному на год, двадцать раз, спотыкаясь, упасть, расквасив об ледяное застывшее время локти, колени, губы и лоб, получить наконец вожделенное заражение крови – вечностью, как и хотел. Видишь, с добычей пришел, вены теперь отворю – пей мою вечность до дна, до последнего первого дня.

Приду и скажу: прости, что до сих пор не сумел выдумать нас заново – таких же как были, только совсем других, легких и прочных, звонких от смеха, вызолоченных солнцем, с волосами, мокрыми от лунного света, пляшущих, молчаливых, летящих, длящихся бесконечно, живых. Скольких уже сочинил – не пальцев, ветвей древесных в Роще Оков не хватит пересчитать. Но все это были не мы, пришлось отпустить – с миром, он добрый спутник и верный товарищ всем, кроме нас.

Приду и скажу: нечего тут прощать, некому, да и некого; иди сюда, давай вместе выдумаем нас заново, слепим из масла и войлока, мягких и теплых, глаза из блестящего шелка, кончики пальцев из осколков зеркал. Станут о нас рассказывать: «Жили в шатрах, умывались бисером, в косы вплетали дареные сны, в спорах швырялись звездами, прятали за щеку зимние рассветы, как леденцы, писали длинные письма ветрами по белым пескам; нынче отсюда ушли, но где-то по-прежнему бродят, ночами хохочут под окнами, не о чем горевать».

Краковский демон

Из сборника «Большая телега»

Серебряный демон подбирает свою рабочую хламиду, она у него не просто до пят, а гораздо длиннее, с расчетом на ходули. Осторожно, чтобы не повредить костюм, присаживается на парапет, протягивает мне посох с неулыбчивой серебряной головой – подержи секунду. Не снимая маску, сует сигарету в прорезь для рта, прикуривает, заслонившись от ветра серебряным рукавом.

– Я вырос в Бялобжегах, – говорит он. Забирает у меня посох, рассеянно гладит серебряную голову по гладкому лбу, дружески ей подмигивает и снова поворачивается ко мне. – Это такая паскудная дыра, я тебе передать не могу. Дело не только в том, что захолустье, бывают, знаешь, такие деревеньки – заедешь случайно, и кажется, навсегда бы остался. А Бялобжеги не деревня все-таки, какой никакой, а городок, и не то чтобы на краю света, но там все тоской пропитано. Помню, в детстве выходишь из дома солнечным утром, идешь к реке, трава зеленеет, вода серебрится, ивы плакучие, кувшинки, все цветет, как положено, природа-то в тех местах красивая, кто бы спорил. И вот идешь по берегу, тебе всего восемь лет, впереди длинный летний день, и жизнь теоретически одно сплошное чудо, а все равно такая тоска, даже ребенка прошибает, как будто яд какой-то в воздух подмешан, честное слово, нигде больше такого не ощущал. Ближайший город Радом – ну как ближайший, тридцать километров пилить, на автобусе еще ничего, а на велосипеде умаешься… Тоже, кстати, та еще дыра, только и счастья, что авиашоу проводят, мы в детстве, помню, дождаться не могли, главное событие года, все летчиками стать мечтали, понятно. Интересно, хоть кто-то из нашей компании стал?

Демон с наслаждением затягивается дымом, его спутанные серебряные космы развеваются на ветру, он нечеловечески прекрасен, как и положено демону. Такая у него работа – быть нечеловечески прекрасным по пятницам и выходным, с полудня, и как пойдет.

– Летчика из меня, как видишь, не вышло, – говорит он. – Но из Бялобжегов я сбежал, как только школу закончил. Поступил в политехнический институт в Варшаве, в какой взяли, в такой и поступил, лишь бы остаться в столице. Даже не помню, как мой факультет назывался; впрочем, я там всего полгода маялся, а потом меня позвали сниматься в кино, вот так просто на улице остановили и позвали, представляешь? В итоге ничего толком не получилось, взяли профессионального актера, а я в паре эпизодов снялся, неплохо, кстати, заработал за несколько дней. И на съемках познакомился с девчонками из театрального, обалденные оказались девчонки, у меня таких подружек раньше не было. И они сказали – а давай к нам попробуй, может возьмут, мальчиков всегда не хватает, а ты вроде ничего, способный. Не то чтобы я так уж хотел стать актером, дурная какая-то профессия, мне, кстати, до сих пор так кажется, но девчонки рассказали, какая у них там веселая жизнь, к тому же из политехнического меня бы все равно выгнали. Я, прикинь, сел перед экзаменами свои конспекты читать, а там вместо лекций какой-то гон непрерывный, в стихах и прозе. Ну да, сочинял всякую ерунду от скуки, записывал, чтобы не забыть, а оно знаешь как бывает – увлечешься, ничего вокруг не видишь и не слышишь, какая там лекция… Короче, я сессию даже сдавать не пытался и на пересдачу не пришел, и на вторую, и на третью, а пока все это тянулось, ходил в театральный, сперва к тем девчонкам – ну, вроде, в гости, а потом осмелел, стал в аудитории соваться, на занятиях сидел как бы вольнослушателем, преподаватели меня пускали, я им почему-то нравился, я тогда смешной такой был – длинный, тощий, рыжий, морда еще детская, готовый клоун, может, этим и взял. Так что поступать мне было легко, они ко мне привыкли, некоторые даже удивились, когда я на экзамены пришел, думали, я у них уже учусь.

Серебряный демон метким броском отправляет окурок в стоящую неподалеку урну, берет из моих рук бутылку с минеральной водой и пьет ее через соломинку, чтобы не снимать маску.

– Короче, так я в столице и зацепился. И с тех пор в Бялобжеги ни ногой. Ну как – ни ногой, вру, конечно, раз в год все-таки приходится приезжать, у меня там мама живет. Один мой друг говорит: «У всех нормальных людей Страстная неделя перед Пасхой, а у тебя на Рождество». Но насчет недели это он загибает, я больше трех дней не выдерживаю, зимой там вообще удавиться можно. А маму из Бялобжегов палкой не выгонишь, особенно теперь, когда перебралась из панельного дома в хату с садом и огородом. Хата, правда, совсем паршивая, из всех щелей дует, и крыша течет, сколько уже сил в ремонт вбухала, а все без толку; там, если по уму, не ремонт надо, а спалить халупу к свиньям собачьим и новую строить, но таких денег у нас нет. А ей плевать, ей главное – сад. Всю жизнь мечтала, теперь там с утра до ночи хлопочет, в дом не загонишь. Недавно звонила, хвасталась – фотографию ее сада в интернете вывесили, на городском сайте. Ну да, сейчас у любой поганой дыры свой сайт в интернете – герб на пол-экрана, адрес управы, телефон справочной службы, фотография мэра с Папой или президентом, кому как повезло, список государственных учреждений, еще какая-нибудь фигня в таком роде и обязательно страничка с достопримечательностями. А какие в Бялобжегах достопримечательности. Вот разве только мамин сад. Я зашел в интернет, посмотрел на ее розы и сам, знаешь, невольно подумал: «А хороший, наверное, городок Бялобжеги». Самому смешно, да… Сейчас, извини.

Серебряный демон лезет за пазуху, достает телефон, читает смс, пишет ответ, снова прячет телефон в складках своей хламиды.

– Ну вот, – говорит, – на актера я сам не заметил, как выучился. Веселое было время. А потом стало невеселое, потому что работы – нигде, никакой, хоть убейся. На свадьбах пьянь деревенскую развлекать, и то без связей не устроишься. Да я бы и сам не пошел. И тут мне друг говорит: а поехали в Краков, ты же на бубне стучишь, а я на скрипке умею, там уличных музыкантов любят, может, заработаем. А я что, я всегда готов, хоть в Краков, хоть к черту на рога, тем более, за комнату платить нечем, и девчонка моя с голодухи обратно к маме сбежала, я на нее даже рассердиться толком не мог, все же понятно, но очень переживал. У друга тогда машина была, он про нее говорил: «иномарка», – советские «Жигули», представляешь? Но на ходу. И спать, в случае чего, на сидениях можно, а это лучше, чем на скамейке в парке. Короче, поговорили мы с ним и прямо среди ночи подорвались, поехали в Краков. И приехали рано-рано утром. Сна ни в одном глазу, мы тогда крепкие были, а тут еще и на взводе – кто знает, как все повернется на новом месте? Поставили машину в каком-то дворе, прихватили инструменты и пошли в город. Друг мой сюда часто ездил, а я в первый раз. Ну, я тогда вообще нигде не был, думал, Варшава центр мира – после Бялобжегов-то. Зачем еще куда-то ехать?

На серебряный рукав хламиды садится шмель. Серебряный демон отгоняет его посохом.

– Все-таки, – говорит он, – ужасная у меня манера – рассказывать с самого начала, по порядку. Я, наверное, поэтому роман никак не могу дописать, уже пятьсот страниц, прикинь, правда, четырнадцатым кеглем, но все равно до фига, а к сути только-только начал подбираться, какой-то Томас Манн, прости меня Боже… Я же совсем не о том собирался говорить, но, хоть убей, кажется, если я не расскажу про Бялобжеги и про мамины розы, и про театральный, и как мы с Ежи приехали в Краков на рассвете, шли по Миколайской, и я впервые увидел башни Мариацкого костела, окутанные утренним туманом, это уже будет не моя история, а какая-то куцая байка о чужой жизни. А я так не могу.

Я сочувственно киваю, серебряный демон прикуривает новую сигарету и продолжает.

– Мы как увидели эти башни в тумане, так и шли к ним и вышли на площадь Рынок. Я охренел, когда увидел, какая она огромная. У нас в Варшаве Старый Рынок крошечный совсем, и Замковая площадь ненамного больше. А тут! А еще рано утром, когда она совсем пустая – ну, вообще. Слов нет. И знаешь, так меня проняло, что я стал под Мариацким костелом и говорю вслух, как последний деревенский дурак: «Матерь Божья, ты уж помоги нам, пожалуйста, а то так жрать хочется, что переночевать негде», – и сам смеюсь, и чувствую, что Дева Мария тоже смеется где-то там у себя на небесах, хоть и старая шутка, а с Ней, наверное, мало кто шутит, а может вообще я первый. И Ежи ржет, говорит: «Да ты у нас добрый католик, кто бы мог подумать», – а я отвечаю: «Кофе нам с тобой надо выпить, вот чего». А ты учти, денег у нас – только на бензин, чтобы домой вернуться. Заработаем, или нет – это еще вопрос, так что договорились ни гроша не тратить. Но тут как-то, знаешь, почувствовали – все у нас будет хорошо, чего экономию разводить, тем более, кофе действительно надо выпить, сутки не спали, а работать собрались. Огляделись, все вокруг закрыто, рано же еще. Ежи сказал, на вокзал надо идти, он совсем рядом. И тут я вижу, красивая седая пани в красном платье слезает с велосипеда и открывает ключом дверь бара. И заходит. А дверь осталась нараспашку, и я туда сунулся. Спросил: кофе нам сварите, или еще закрыто? А она вздохнула, точно как моя мама, когда я ее прошу пирожки испечь – вроде как, лень ей хлопотать и недосуг, а на самом деле довольна, что ребенок пирожков хочет – и говорит: «Ладно уж, что с вами делать, сварю».

Я почти вижу, как демон улыбается этому воспоминанию под своей серебряной маской.

– Выпили мы у нее кофе, погуляли еще немного, выбрали себе место, встали, попробовали сыграть, посмотреть, как получится, у нас же только на словах все было решено, а сами даже не репетировали ни разу, мне-то хорошо, стучи себе, как вздумается, а Ежи тот еще великий маэстро, неизвестно когда в последний раз за свою скрипку брался. Но ничего, помучились полчаса, а потом стало получаться, аж самим понравилось. И тут подходит к нам такой древний старичок в шляпе канотье, как из антикварной лавки сбежал, честное слово, и говорит: «Глупые мальчишки, музыку играют, а шапку не поставили, куда грошик положить?» Шапок у нас не было, но Ежи быстро сообразил, протянул деду футляр из-под скрипки, и тот положил нам не грошик, а целых пять злотых, хорошее начало, мы аж в пляс пустились на радостях. А потом как-то сразу люди вокруг появились, туристы на Рынок рано выходят, не знаю, чего им не спится. Музыкантов, кроме нас, еще не было, так что все гроши стали наши, к полудню мы уже чувствовали себя богачами. Купили по кренделю и пошли искать комнату, потому что нет дураков уезжать домой, когда все так хорошо складывается. Сперва сняли каморку на Кармелицкой у какой-то бабки, покормили пару дней ее клопов, а потом пани Гражина – та самая, в красном платье, которая бар открывала, мы к ней с тех пор каждое утро заходили кофе пить, решили, это хорошая примета, рука у нее легкая – так вот, пани Гражина подсказала нам адрес дешевого пансиона на улице Святой Анны, в двух шагах от Рынка. Комнату на двоих мы вполне могли себе позволить, а что душ в коридоре, один на весь этаж, нам тогда казалось роскошью, у бабки-то в тазу мылись, и ничего. Каждое утро ходили на площадь играть, иногда и по вечерам стояли. Сперва все ждали, сейчас кто-нибудь придет с нами разбираться – гнать взашей или за место платить заставят. Но никому до нас дела не было, кроме туристов – постоят, послушают, мелочь кинут, и до свиданья, а нам того и надо.

Серебряный демон с наслаждением чешет спину своим жезлом. Венчающая жезл серебряная голова бесстрастно взирает на нас с высоты своего положения.

– Короче, мы очень неплохо подзаработали за лето. Ежи в августе уехал домой, в Варшаву, а я остался. Мне сейчас кажется, я еще в первый день знал, что останусь, и когда мы шли по Миколайской к Мариацкому костелу, уже по-хозяйски по сторонам глядел – дескать, вот ты каков, мой новый дом, ладно, мне подходит, согласен. И мне, знаешь, все время здесь везло, сейчас вспоминаю, сам удивляюсь. И работу быстро нашел – я имею в виду, настоящую работу, не на площади стоять. В том пансионе, где мы поселились, ночной портье вдруг захотел срочно уволиться, а ему сказали: «Ищи замену, а то не отпустим», – так он сам мне предложил, а я уже с начальством договорился, треть зарплаты деньгами, а остальное – жильем, они из чулана в мансарде пылесос и гладильные доски куда-то вынесли, поставили мне колченогую койку – живи на здоровье. Всего четыре квадратных метра, зато все мои. И окно в потолке, узкое, как бойница – тоже мое. А деньги – что деньги. По сравнению с тем, как я жил студентом, даже треть зарплаты – это было о-го-го. Ну и потом, как Ежи уехал, я к другим ребятам прибился со своим бубном, а когда они разъехались по домам, меня уже местные, краковские музыканты сами позвали. В бубен-то я стучал кое-как, но вид у меня тогда был знатный.

– У тебя, – говорю, – и сейчас ничего себе вид.

– Ну да, – соглашается серебряный демон. – Но это просто костюм. А тогда, прикинь, рыжие волосы чуть ли не до пояса, я, когда шел работать, их в косы заплетал, двенадцать косиц, половина кренделем завернута, половина так болтается. Потом одну косу в зеленый покрасил, круто получилось, сам не ожидал. Главное, что туристам нравилось, все со мной сфотографироваться хотели, а я что, я только рад, лишь бы деньги в шапку кидали. А шапка-то общая, так что ребята очень довольны были, что со мной связались. Поиграли мы с ними какое-то время, а на следующий год вдруг пошла мода на «живые скульптуры», и я решил – дай-ка попробую, может пойдет. И, знаешь, пошло. Кем я только не был – и шутом, и рыцарем, и королем. Можно сказать, сделал карьеру… А этот костюм моя жена придумала – тогда еще не жена, мы только-только познакомились, но глаз на нее я сразу положил. Смотрю, хорошая такая, серьезная девчонка, художница. Она на площадь не картинками торговать приходила, а рисовать, училась еще, диплом как раз готовила. Меня тоже нарисовала, так и познакомились, я ее в бар Гражины повел кофе пить, и пока сидели, она мне этот прикид придумала, сама вызвалась сшить, маску из папье-маше вместе клеили, красили потом всю ночь, вместо того, чтобы целоваться. Я, знаешь, никогда с девчонками не стеснялся, а с Янкой поначалу как школьник себя вел, боялся, что рассердится и прогонит… И в этом костюме дела у меня пошли совсем хорошо. Достопримечательностью стал, не хуже нашего трубача. Иногда бывает, стоишь и краем уха слышишь, как туристы друг другу кричат: «Смотри, Серебряный! Тот самый! Помнишь, Карл рассказывал про Серебряного из Кракова? Пошли с ним сфотографируемся».

Серебряный демон достает очередную сигарету, но не прикуривает, а задумчиво вертит ее в руках.

– Все это ладно бы, – говорит он. – Понятно, что я на этой площади самый эффектный, вне конкуренции, на то и был расчет, не зря моя Янка старалась с костюмом. А прошлой весной случилось кое-что из ряда вон выходящее. Пришел я сюда как обычно, в воскресенье около полудня, переоделся в баре у пани Гражины, мы до сих пор дружим, я у нее в подсобке костюм храню и ходули, повезло мне с ней, а то даже не знаю, как бы я сюда от Велички добирался с этой красотой… В общем, ладно. Вышел я на площадь ровно в полдень, с первыми звуками «хейнала»[7], только-только место занял, как вижу – бегут ко мне две тетки, лет по шестьдесят, толстенькая и тощенькая. Смешные такие, в юбках до пят, на каблуках и в бейсболках, но очень милые. И одна другой по-испански кричит: «Это он, это он!» А я по-испански понимаю немножко, одно время его учил, чтобы Лорку в оригинале читать, очень уж я его любил, и до сих пор люблю, хотя язык, конечно, забросил… Но «это он» с испанского на польский перевести у меня ума хватит. В общем, добежали они, и тут тощенькая – бух на колени. «Спасибо тебе, – говорит. – Спасибо тебе, спаситель мой! Жизнь мне подарил, никогда не забуду», – и ну целовать мой подол. Я чуть с ходулей не навернулся. Ну дела, – думаю, – может, я что-то не так понял? Все-таки испанский слабо знаю. А вторая тетка, толстенькая, сует в мою банку какую-то бумажку и просит: «Погладь меня!» Ну, это обычное дело, я всех женщин и детей, которые деньги в банку кладут, по голове глажу, а мужчинам просто руку жму, знакомые их в этот момент фотографируют, и все счастливы. Так что я ее по голове погладил, конечно. Но фотографироваться они не стали. Тощенькая еще какое-то время причитала о спасении жизни, а толстенькая помалкивала, только глядела на меня, сложив руки как для молитвы, такая трогательная, я ее еще раз по голове погладил, не удержался, и тощенькую тоже, когда с колен поднялась. Я с туристами никогда не разговариваю, такое у меня правило, но этим сказал все-таки, чтобы их успокоить: «Все хорошо, дорогие синьоры, все прекрасно!» Они очень обрадовались и наконец ушли. Я подумал – ладно, чего только не бывает. Потом, ближе к вечеру, когда пошел в бар переодеваться, достал деньги из банки, чтобы с Гражиной расплатиться, а там среди монет купюра в сто евро. Я сразу понял, это толстенькая испанка оставила, больше некому. Удивился – описать не могу. Не дают такие деньги на площади – ни «живым скульптурам», ни музыкантам, вообще никому. Так не бывает. Это просто не принято. Рассказал Гражине, а она, знаешь, так понимающе покивала, и говорит: «Все, мальчик мой, допрыгался, теперь ты у нас новый краковский чудотворец. А что ж, так положено, всегда кто-то должен быть».

Серебряный демон вздыхает и тянется к бутылке с водой.

– С тех пор, – говорит он, сделав глоток, – время от времени среди нормальных туристов появляются такие вот… паломники. Глядят голодными глазами, как на чудотворную икону, жалуются, просят о чем-то, или, наоборот, благодарят, каждый на своем языке, я редко их понимаю, может, оно и к лучшему. И деньги оставляют большие. Сто евро больше никто не совал, но, скажем, сто злотых – обычное дело. Оно, конечно, прекрасно, радоваться надо, а только неспокойно мне. Получается, я вроде как жулик. Никого не обманываю, никому ничего не обещаю, а все равно нехорошо выходит. Гражина слышала у себя в баре разные разговоры, пересказывала мне кое-что. Все, как я понимаю, началось с той тощенькой испанской сеньоры. Она болела сильно, не то сердце, не то еще что, доктора говорили, надо срочно операцию делать, но успеха не гарантировали, и она не решалась под нож идти, кто же хочет на операционном столе умереть, всегда кажется, лучше уж дома, в своей постели. Стала ездить по святым местам, молилась – с переменным, так сказать, успехом, ей то лучше делалось, то опять хуже. И вот приехала она в Краков, а тут я на площади стою. Она поглазела, опустила в банку монетку, я ее, как положено, за руку взял и по голове погладил, и в этот самый момент бедная испанская сеньора вдруг поняла, что все у нее будет хорошо. Не знаю, что на нее нашло. Но вернулась домой, побежала к врачу, и выяснилось, что операция уже не нужна, больная здорова, насколько это возможно в ее преклонном возрасте и, даст бог, еще правнуков понянчит. А она – нет чтобы Деву Марию восхвалять, как следует доброй католичке. Вбила себе в голову, что это я ее по голове так удачно погладил. Поехала обратно в Краков меня благодарить и подружку больную с собой прихватила. Не знаю, что там было с подружкой, но и она выздоровела. Синьоры, ясное дело, всем знакомым про это раззвонили, а те – своим. Ну, знаешь, как рождаются слухи. Одними испанцами дело не ограничилось, понятно. Гражина эту историю от своего русского приятеля слышала, а моя Янка в интернете читала, в блоге какого-то немца, она сейчас немецкий учит, поэтому читает что попало, для развития разговорной речи…

Серебряный демон с досадой отмахивается от очередного шмеля.

– И знаешь, что хуже всего? – спрашивает он. – Я же теперь с этой площади никуда деться не могу. У меня уже нормальная работа есть, на полдня, в букинистической лавке, а пару месяцев назад в театр позвали, пока всего одну роль дали, но вроде хорошо пошло, уже место в постоянной труппе предлагают, а я думаю – куда мне в постоянную труппу, это же дневные спектакли по выходным, и на гастроли придется ездить, а на кого я этих бедняг оставлю? Это, конечно, глупости, никакой я не целитель, просто мальчишка из Бялобжегов, бывший варшавский студент, актер беспутный, шарлатан поневоле, но люди в меня верят и, наверное, от этого выздоравливают, по крайней мере, многие приходят, говорят «спасибо», все руки норовят поцеловать… И получается, я теперь к этой площади на всю жизнь привязан, вот этой самой цепью.

Серебряный демон сердито теребит бутафорскую цепь, которая опоясывает его хламиду.

– Я, собственно, почему тебе это рассказываю, – говорит он. – Ты случайно не хочешь вместо меня тут поработать? Я на тебя сразу глаз положил, как увидел. Потом смотрю, ты уже который день без дела по площади болтаешься, вокруг меня все время крутишься, присматриваешься, а на туриста не похож. Поэтому и позвал поговорить. Мы вроде одного роста и сложения, и глаза у тебя тоже синие, это важно, только их из-под маски и видно. А на ходулях бегать я тебя быстро научу, ничего сложного тут нет, сам когда-то встал и пошел, проще, чем на роликах оказалось… Познакомлю тебя со всеми и насчет жилья, если надо, подскажу, и с Гражиной договоримся, будешь у нее костюм хранить и переодеваться, как я. Ну так как, попробуешь?

Я смотрю на его руки в серебряных перчатках, думаю: смешно получилось. Теперь, пожалуй, уже не имеет смысла просить, чтобы он погладил меня по голове, хотя я, вообще-то, именно для этого в Краков приехал. Раньше, раньше надо было просить, в первый же день, а не круги по Рынку нарезать. Чего, спрашивается, стеснялся? Чего ждал? И чему ты, черт побери, так радуешься теперь, когда рассыпалась в прах твоя последняя нелепая надежда на чудо?

– Интересные дела, – говорю я. – Надо подумать. Работа мне действительно не помешает. И Краков хороший город, я бы тут пожил ближайшие лет сто – двести. Для начала попробуй поставить меня на ходули, а там как пойдет.

Серебряный краковский демон поднимается с парапета и, подобрав длинную хламиду, чтобы не путалась в ногах, неторопливо идет к бару Гражины, где остались его ходули. И я сам поднимаюсь и иду, опираясь на посох, чувствую, как с каждым шагом прибывают силы, голова больше не кружится, мой серебряный балахон хлопает на ветру как парус, бутафорская серебряная голова дружески подмигивает мне, а я думаю, что это, конечно, не дело – разгуливать по городу в костюме, но без ходуль, позорище, больше никаких перекуров посреди рабочего дня, никогда.

Из лоскутков, из тряпочек

Из сборника «Ветры, ангелы и люди»

Шел, потому что если упасть лицом в снег, ничего не изменится, только станет мокро и холодно, еще холодней, чем так.

Не останавливался, потому что понимал: если вот прямо сейчас я настолько раздавлен и безутешен, каково мне придется, когда вместо того, чтобы внимательно смотреть под ноги, загляну в свою темноту, где воет и мечется жалкое перепуганное существо, которому недолго осталось, которое скоро уйдет насовсем, заберет меня вместе с собой, потому что оно – это я.

Не оглядывался по сторонам, потому что невыносимо видеть разрумянившихся от мороза, предвкушающих скорое Рождество, веселых, здоровых, а значит почти бессмертных туристов и жителей города Хельсинки, куда приехал, сказав Машке: «Просто открыть визу», – а на самом деле, конечно, чтобы отвлечься, не думать, не кидаться на стены в ожидании приговора. И действительно вполне прекрасно провел здесь целых два дня. И еще примерно треть третьего, пока приговор не был оглашен из телефонной трубки, как и договаривались, после обеда, во вторник двадцатого декабря.

Никогда прежде не молился, в храмы заходил изредка, из любопытства, как экскурсант, поэтому полагал, что сейчас не стоит и начинать: если Бога нет, все равно не поможет, а если все-таки есть, не хотелось бы напоследок выглядеть в его глазах трусливой, истеричной и, к тому же недальновидной свиньей, которая поднимает визг только на пороге бойни – где ты, дура, раньше была? Язык бы не повернулся взмолиться об исцелении, да и глупо просить того, в кого не веришь, о невозможном. И только для себя одного.

Все это не то чтобы всерьез обдумывал, но как-то без дополнительных размышлений понимал, даже когда услышал собственный шепот из той темноты, куда не был пока готов заглянуть целиком: «Кто-нибудь всемогущий, если Ты где-нибудь есть, сделай со мной хоть что-нибудь вот прямо сейчас».

В другой ситуации порадовался бы блестящей формулировке – идеально честная молитва агностика, не придерешься. Но сейчас было не до того. Усилием воли заставил себя заткнуться. Пошел дальше, зачем-то свернул, перешел дорогу, чуть не угодив под трамвай, или только показалось, будто опасность была близка, а на самом деле чертов зеленый трамвай спокойно стоял на своей остановке, хрен разберешь, когда двигаешься как во сне сквозь синие городские сумерки, праздничные огни и густой мокрый снег, тающий на щеках и стекающий за воротник вместо слез, которыми горю, будем честны, не поможешь.

Потом снова куда-то свернул. И тут же сложился практически пополам, потому что ветер теперь задул прямо в лицо и оказался не просто холодным, а ледяным. Поутру в прогнозе погоды жителям Хельсинки обещали южный ветер во второй половине дня, и как же жаль, что веселого человека, способного посмеяться над подобным несоответствием названия и сути, больше нет, остался только термос, в который его налили при рождении, раньше времени вышедший из строя дурацкий сосуд, ржавый, дырявый, больше не способный держать тепло, уже почти пустой, содержимое льется на тротуар – вот прямо сейчас.

Ладно, с другой стороны, чем хуже, тем лучше. Этот невыносимый ветер в лицо – дополнительная возможность еще какое-то время не думать о смерти, как киношная сигарета перед казнью, милосердная отсрочка на целых пять минут, или сколько я смогу так идти. И на том спасибо, могло бы не быть даже ледяного южного ветра, мало ли что обещали синоптики, они у нас нынче почти как Бог, никто в них не верит, и я тоже.

И я.

Почти ослеп от горя, ветра и мокрого снега, но шел, не останавливаясь, даже шагу прибавил, насколько это было возможно, снова перешел дорогу, ведомый зеленой звездой светофора, и как-то внезапно чуть не угодил в котел. То есть натурально налетел бы на раскаленный котел, булькающий и дымящийся если бы его не подхватили чьи-то милосердные руки в количестве примерно полудюжины штук, и тогда, конечно, пришлось все-таки остановиться и оглядеться по сторонам. Ничего не поделаешь.

В первую секунду почти всерьез подумал, что попал в ад. И как-то даже, надо сказать, обрадовался. Потому что – ну все-таки жизнь после смерти. Не полное небытие. И самое главное, я уже тут. Без больниц, без мучений, без всей этой тошнотворной агонии – раз, и в аду! Невероятная удача. Наверное, меня все-таки сбил тот зеленый трамвай? Ни черта не помню; впрочем, оно и к лучшему.

А потом проморгался и понял, что пришел не в ад, а просто на ярмарку. И даже узнал место – это же Эспланада! Ярмарка тут вообще круглый год, не только на Рождество, просто сейчас стало гораздо больше: товаров, людей, фонарей, костров и котлов с едой – всего.

Потом осознал, что его уже довольно давно о чем-то расспрашивают – те самые добрые люди, которые не дали рухнуть в адский котел. Сперва говорили по-фински, но быстро перешли на английский. Заставил себя вслушаться. Ничего особенного: «Что с вами случилось?» – и прочие вежливо-встревоженные реплики в таком роде. Надо бы ответить: «Спасибо, все в порядке», – и быстро, быстро бежать отсюда, куда угодно, лишь бы не оставаться здесь. Рождественская ярмарка не самое подходящее место для человека, готового рыдать от разочарования, узнав, что она – не ад.

Но из задуманной речи получилось только: «Спасибо», – да и то так тихо, что сам себя не услышал. А потом мешком осел на утоптанный снег – не обморок, просто ослаб, настолько, что даже в пылающей голове не осталось мыслей, кроме одной, зато очень здравой: «Какой тебе ад, дурак. Сначала надо отдать Кашу Лёвке. Машка ее совсем не любит, терпит из-за меня, и это взаимно. Нельзя их вдвоем оставлять. А Лёвка в Каше души…» Додумывать фразу до конца: «…не чает», – не стал. И так понятно. К тому же, под нос ему сунули дымящуюся керамическую кружку, такую горячую, что обжегся первым же глотком. Но напиток оказался настолько вкусным и словно бы изначально, чуть ли не с младенчества желанным, что не смог оторваться, пил, закусывая снегом, кажется, прямо с земли. Или все-таки с ближайшего прилавка? Сам не понял, откуда его зачерпнул.

Кажется, это называется «глёги». В Швеции «глёг», а тут вроде бы так.

Пока вспоминал название напитка и бормотал «спасибо, спасибо» на всех мыслимых языках, кроме почему-то повсеместно употребляемого английского, его подхватили под мышки и куда-то поволокли. Как оказалось, просто помогли убраться с дороги. Усадили на какой-то мешок, прислонили спиной к столбу. Кто-то произнес слово «врач», и это вернуло если не силы, то разум. Оскалился, пытаясь изобразить подобие благодарной улыбки. И английский сразу вспомнил как миленький. По крайней мере, «окей» и даже «ай эм файн». И потом уже щебетал, не умолкая, словно бы многократно повторенное «окей» было общеизвестным и действенным заговором, предотвращающим появление «Скорой Помощи».

Ну, во всяком случае, на этот раз заговор помог, доброжелательные спасители удовлетворенно закивали и разошлись прежде, чем успел спросить, кому заплатить за глёги. Или хотя бы вернуть опустошенную кружку – кому?

В поисках ответа на этот вопрос огляделся по сторонам. Прилавка с напитками поблизости не обнаружил. Зато увидел Ее.

Именно так, «Ее» с большой буквы. Потому что это, безусловно, была женщина его мечты. Вернее, мечты того любителя необычайных зрелищ, которым он был до телефонного звонка из клиники.

Во-первых, она была великаншей. То есть даже сейчас, сидя за прилавком на ящике, для тепла укутанном одеялами, казалась чуть выше среднего человеческого роста, и заранее страшно подумать, что будет, если встанет на ноги. Навес головой точно снесет.

Во-вторых, предполагаемый возраст ее лежал в диапазоне от, скажем, пятидесяти до примерно трехсот. Впечатление резко менялось от ракурса и освещения. Вот повернулась, придвинувшись к фонарю, подвешенному над головой, и перед нами совсем еще не старая блондинка, румяная от мороза и ветра, скуластая и сероглазая, каких здесь много. Вот наклонила голову к пылающим на прилавке свечам, и сразу ясно, что волосы у нее не белокурые, а седые, и морщины кажутся слишком глубокими для обычного срока человеческой жизни, и глаза уже не просто светлые, а выцветшие от времени, прозрачные, как вода, приглядись получше, и увидишь, что лежит на их дне. Если, конечно, там вообще хоть что-то еще лежит.

В-третьих, и гигантский рост, и переменчивое лицо женщины меркли в сравнении с ее нарядом. Уж насколько щедра на сюрпризы местная уличная мода, а ничего подобного до сих пор не видел. И дело вовсе не в меховых сапогах, украшенных разноцветными лентами, пуговицами и брошками. И не в широченной юбке, явно сшитой из кусков старых пледов и одеял. И даже не в ярко-зеленой шубке из искусственного меха, надетой поверх розового пуховика. Штука в том, что, кроме всей этой красоты, был еще один слой, что-то вроде мантии с капюшоном или плащ-палатки, в общем, просторный балахон, целиком сшитый – составленный, сложенный, сконструированный, даже непонятно, каким словом назвать процесс его изготовления – из тряпичных игрушек, кукол, птиц и зверьков. Это наглядное пособие для желающих осторожно, соблюдая технику безопасности, заглянуть в глаза хаосу было небрежно накинуто на плечи великанши и укрывало от холода не только ее, но и довольно большой участок земли вокруг.

Примерно такие же тряпичные игрушки грудами лежали на прилавке, защищенные от непогоды не только навесом, но и прозрачной пленкой. В руках женщины тоже была игрушка, рыбка, сшитая из пестрых лоскутов. Вернее, рыбка была в одной руке, а в другой иголка с ниткой. Мастерица пришивала игрушке оранжевый пуговичный глаз. Но отвлеклась от работы, чтобы внимательно рассмотреть нового соседа.

Поглядела, озабоченно нахмурилась. Заговорила по-фински. Увидев, что он ничего не понимает, удрученно покачала головой и принялась оглядываться по сторонам, вероятно, в поисках переводчика. Но подходящей кандидатуры не нашла. Попробовала справиться сама. Несколько раз повторила по-английски: «нот окей», делая упор на «нот». Вдруг провела ребром ладони по горлу и уставилась на него с такой яростью, словно и правда собиралась зарезать – вот прямо сейчас, посреди ликующей ярмарки, в присутствии сотен свидетелей.

Подумал, она сердится, что расселся под ее навесом, велит уходить. Сам бы, честно говоря, рад, да вот ноги все еще как ватные, и поди ей это без языка растолкуй. Но великанша вдруг ласково заулыбалась, погладила по голове и снова заговорила по-фински. Слезла с ящика, опустилась рядом на корточки. Похлопала ладонью по земле, потом стукнула по ней кулаком, и этот жест оказался неожиданно понятным: «сиди тут, как прибитый». Сбросила на землю свою невозможную сложносочиненную мантию, вылезла из-под навеса и тут же растворилась в синей, огненной, снежной ярмарочной мгле. Действительно огромная, явно выше двух метров. И комплекции соответствующей, как говорится, «крепкого сложения». Подумал: «Господи, натурально же троллиха, по идее, в этих краях они как раз должны водиться». А потом закрыл глаза и не думал ни о чем.

Даже не надеялся на такую передышку.

…Великанша вернулась довольно быстро. И не одна. Привела с собой румяную от мороза синеглазую толстуху в радужном войлочном кафтане, больше похожем на короб, малиновой плиссированной юбке поверх серых вельветовых штанов и вызывающе разных валенках – желтом и голубом. Из-под вязаной шапочки в форме мышиной головы с ушками выбивались морковно-рыжие кудри. Хельсинская уличная мода, благослови ее, боже. Тут сойдешь с ума и не заметишь.

Отличный, кстати, вариант. Даже лучше ада.

– Меня зовут Анна, – сказала рыжая на чистом русском языке. – Туули попросила меня перевести.

Сказал зачем-то:

– Боже, как же вы правильно говорите! Вообще без акцента.

– Это неудивительно, – усмехнулась Анна. – Я из Петрозаводска. А как вас зовут? Это не я любопытствую, это первый вопрос Туули. Ей, если честно, лучше отвечать, когда спрашивает. Она… Она у нас такая.

Сказал:

– Юрий.

И поразился тому, какой фальшивой нотой прозвучало его вроде бы настоящее, не выдуманное, в паспорте записанное имя. Как будто соврал.

Великанша, присевшая рядом на корточки и внимательно вглядывавшаяся в его лицо, помотала головой и что-то сказала по-фински. Рыжая перевала:

– Туули спрашивает, как вас называют дома? И как называли в детстве? Должны быть еще какие-то имена.

Зачем-то послушался, стал перечислять:

– Юрка, Юрочка, Юрчик, Мурчик. Длинный – так в школе дразнили, теперь трудно поверить, но когда-то был выше всех в классе, а потом остановился и остался среднего… да, это уже неважно. А, еще Жесть – тоже школьное прозвище, производная от фамилии. А бабушка, папина мама, почему-то называла Жорка, хотя…

– Сорка! – твердо сказала великанша Туули. И повторила: – Сорка.

Смешно как выговаривает. Как маленькая. Однако именно в ее исполнении детское имя, которым его уже много лет никто не звал, почему-то село как влитое. Было бы ботинком, купил бы, не раздумывая.

– Сорка! – Туули дернула его за рукав, привлекая внимание. И затараторила по-фински.

Рыжая Анна слушала ее, приоткрыв рот – не то от удивления, не то просто от усердия, стараясь запомнить. Наконец, перевела.

– Туули говорит, что за тобой – учтите, это она с вами так внезапно на «ты» перешла, а не я – охотится смерть. Я понимаю, что для вас это звучит довольно странно, но Туули – она такая…

Перебил:

– Не надо объяснять. Она угадала. Все правда. Охотится. Смерть. То есть, даже не охотится, а уже поймала. Прижала лапой, как кошка птичку. Думает теперь, как дальше будем играть.

Удивился тому, как легко выговорилось слово «смерть». Легче, чем собственные прозвища и имена. Теперь бы еще умереть так же легко, как выговорилось. Но на это шансы, прямо скажем, невелики.

Великанша меж тем продолжала что-то увлеченно рассказывать, легонько похлопывая его то по плечу, то по колену – может, демонстрировала дружеские намерения или просто не давала отвлечься и задуматься о своем.

– Туули говорит, что может сшить куклу – вместо тебя. В смысле, куклу, которую смерть согласится взять вместо тебя… вместо вас.

– Что?! Какую куклу? Как – сшить?!

– Ну как, – невозмутимо ответила Анна. – Как обычно шьют кукол. Из лоскутков, из тряпочек…

– Ис лоскутеп, ис трьапосек, – повторила за ней великанша. И вдруг рассмеялась звонко, неудержимо, как ребенок, принялась твердить на все лады: – Ис лоскутеп, ис трьапосек! Ис лоскутеп, ис трьапосек!

И стала теребить рыжую, требуя, видимо, перевести так насмешившие ее слова. Та сказала. Великанша достала откуда-то из-под одежды блокнот, карандаш и принялась записывать.

– Говорит, ей пригодится русских покупателей веселить, – объяснила Анна.

И так бывает. Думаешь, дурдом на выезде, а на самом деле, создание новой эффективной рекламной кампании происходит вот прямо у тебя на глазах.

Великанша тем временем дописала, спрятала блокнот, снова стала серьезной и заговорила.

– Туули предлагает так, – принялась переводить рыжая. – Она сделает очень хорошую куклу. Но ты сам должен отдать куклу смерти. И искать свою смерть тоже будешь сам, Туули с тобой не пойдет. Но подскажет, с чего начать поиски. Идет?

«Да идите вы на хрен, дуры психованные», – вот что ответил бы на этот бред еще совсем недавно. И ушел бы прочь, стараясь как можно скорей выкинуть из головы идиотский эпизод, слишком нелепый, чтобы пересказывать его потом другим, как забавное недоразумение, слишком неприятный, чтобы вспоминать самому.

А теперь сказал:

– Я сейчас вообще на все согласен, лишь бы хоть на пять минут поверить, что не умру. В смысле, что умру не прямо сейчас, не в ближайшие месяцы, а когда-нибудь потом, очень нескоро, как все нормальные люди.

Удивительно, каким покладистым становится человек после оглашения смертного приговора. И вокруг него сразу никаких психованных дур, а сплошные добрые феи с высшим шаманским образованием. В любую чушь готов поверить и еще быть благодарным, что не пришлось сочинять ее самостоятельно.

Великанша хлопнула его по колену и сказала:

– Хювя!

Ну или что-то в таком роде. По интонации понял, что это одобрение. Потом вступила переводчица Анна:

– Туули говорит, хорошо. Вы посидите тут, пока она будет шить куклу. Это не очень долго, часа два… Правда, вы успеете совсем замерзнуть, это не дело. Надо ей сказать.

Великанша послушала, покивала, подняла с земли свой немыслимый, сшитый из тряпичных игрушек плащ и накинула ему на плечи. Подоткнула со всех сторон, пискнуть не успел, а уже был укутан, как младенец. Так хорошо, что поздно сопротивляться.

– Я пока пойду, – сказала рыжая. – У меня тут своя торговля, а муж один плохо справляется, там уже наверное такая очередь собралась! Потом вернусь, когда надо будет еще переводить. Может, вам поесть принести? Я куплю, мне совсем не трудно.

Покачал головой:

– Еды не надо. А вот если сможете купить мне кружку глёга…

– Глёги, – кивнула Анна. – Конечно! Сейчас принесу. Нет-нет, не нужно денег. Вы сейчас под нашим с Туули присмотром, как младенец, которого мать ненадолго у нас оставила… Не знаю, как вам объяснить. Но с младенцев денег не берут, это всем ясно.

И убежала, не слушая возражений, а минуту спустя вернулась с пластиковым стаканом. Не стала давать в руки, поставила рядом на землю. Сказала:

– Осторожно, очень горячий. Я-то в перчатках, а вы-то нет!

Вышла из-под навеса и исчезла, словно не было никакой переводчицы Анны, рыжей, толстой, в радужном войлочном коробе-кафтане и разноцветных валенках. Приснилась, примерещилась. Просто такой уж сегодня ветер, такой тут снег, такие яркие ярмарочные огни и столько людей – немыслимо! Вот ведь психи, нет чтобы сидеть по домам в такую погоду. Сам бы сидел, если бы не вся эта дурацкая затея с поездкой в Хельсинки, неудавшимся побегом от смерти, которая, если что, и по телефону позвонить не постесняется. В заранее назначенное время, голосом Санвикентича, Лёвкиного соседа по даче, врача – можно я не буду уточнять его специализацию? Хотя бы сейчас, наедине с собой промолчу.

Взял стаканчик с глёги – надо же, до сих пор горячий. Выпил залпом почти половину и чуть не поперхнулся – очень уж крепкий! Явно разбавленный ромом как минимум пополам. Честно говоря, именно то что надо.

Великанша Туули обернулась, одобрительно пробормотала «хювя» и снова вернулась к работе Вспомнил: она же вот прямо сейчас шьет куклу, которую я смогу обменять на смерть… тьфу ты, обменять смерти на свою шкуру, всучить вместо себя – господи, как же чудесно это звучит! И можно верить этому дурацкому обещанию очень долго, целых два часа или около того, пока удивительная огромная старуха, персонаж какой-то неизвестной, не прочитанной в детстве народной сказки мастерит мне новую жизнь – «ис лоскутеп, ис трьапосек», из всего, что есть под рукой.

Допил глёги, закрыл глаза. И то ли задремал, то ли просто расслабился так, что шевельнуться не мог. Сквозь сон слышал, как Туули переговаривается с покупателями по-фински, иногда называет цены на ломаном английском, шуршит бумагой, пакуя товар. Слышал, как она думает, обращаясь к нему: «Не беспокойся, я о тебе не забыла, шью твою куклу, такую работу можно прерывать, и молчать, пока шьешь, не обязательно, это совсем простое ярмарочное колдовство». И сам думал в ответ: «А я и не беспокоюсь».

Проснулся как-то очень внезапно, буквально за миг до того, как вернулась рыжая Анна. Или все-таки именно она и разбудила, дернув за рукав: «Пора! Пора!»

Что пора, куда пора? Ах, ну да, заснул же прямо на ярмарке. Сидя на земле, вернее, на мешке, но все равно. Укутанный в абсурдную накидку из кукол, зайцев, ежиков и медвежат. «Ис лоскутеп, ис трьапосек», черт бы их побрал. Конечно пора! Вылезать из-под этого дикого, но такого теплого покрывала, подниматься и уходить.

– Сорка! – сказала старуха-великанша, хлопнув его по колену. Потом положила огромную руку на плечо толстухи: – Анна!

И, убедившись, что привлекла внимание обоих, заговорила.

Рыжая переводила. Голос ее звучал спокойно и отстраненно, но глаза были полны тревоги. Как будто боялась, что он в любой момент может ее стукнуть, чтобы прекратила молоть ерунду.

Зря боялась, конечно. С человеком, приговоренным к смерти, очень легко договориться, если пообещаешь ему хоть какой-то намек на жизнь.

– Теперь тебе надо уйти с ярмарки, – говорила Анна. – Пойти – но не домой, в смысле, не в гостиницу, а гулять. То есть, не просто гулять, а искать свою смерть. Она сейчас где-то здесь, в городе, совсем рядом. Ты у нее новая игрушка, ей интересно быть поблизости. Следить за тобой, наблюдать. Развлекаться. Не у всех людей смерть так себя ведет, но твоя – именно так. Такой уж у нее характер. Похож на твой. Туули говорит, характер всегда похож, поэтому свою смерть с чужой никогда не перепутаешь.

Подумал: «Если это правда, мне крышка. Всю жизнь думал, что у меня отличный характер. Я действительно люблю развлекаться. Со мной интересно, со мной весело, сколько раз это слышал, да и сам знаю. Но черт, если бы меня заранее предупредили, что такой же характер будет у моей смерти, постарался бы воспитать в себе совсем другие качества. Стал бы флегматичным и милосердным… нет, еще лучше придумал – невыносимым прокрастинатором, вечно откладывающим неотложные дела на самый последний момент, до тех пор, пока не станет ясно, что браться за них уже поздно, и можно просто лечь спать. Карьера, безусловно, накрылась бы медным тазом – и черт с ней. Зато жить можно было бы бесконечно долго. И с возрастом поправить дела, получив наследство от бездетных правнуков…

– Сорка, – строго сказала старуха. – Сорка!

Это явно означало: «Не отвлекайся».

– Туули точно не знает, где именно надо искать твою смерть. Но может попробовать подсказать. Она спрашивает, был ли ты сегодня в опасности. Не обязательно в большой, можно в маленькой. Может быть, где-то поскользнулся, упал. Или человек мимо пробегал, толкнул. Или улицу переходил, а там машина…

– Трамвай!

Сперва выпалил, а уже потом вспомнил – и правда, был же зеленый трамвай. Чуть не угодил под него. Ну или просто показалось, неважно. Или важно?

Спросил:

– А если на самом деле этот трамвай стоял на месте, и опасности не было? Мало ли что мне с перепугу померещилось. Это считается?

Анна перевела вопрос, Туули энергично закивала и что-то затараторила.

– Важно только то, что ты сам счел трамвай опасным, – сказала Анна. – Помнишь, где это случилось? Сможешь туда вернуться?

Задумался, припоминая свой давешний маршрут. Наконец уверенно кивнул:

– Найду.

– Тогда вернись туда и немного постой на рельсах, вспоминая, как чуть было не попал под трамвай. Вспоминай свой страх. Потом иди на ближайшую трамвайную остановку. Дождись трамвая такого же цвета как тот, который тебя напугал. И ехать он должен в том же направлении. Войди в него и оглядись. Среди пассажиров будет твоя смерть. Просто не может ее там не быть.

– И как я ее узнаю?

– Понятия не имею, – вздохнула Анна. – Но Туули говорит, не было до сих пор такого, чтобы человек собственную смерть не узнал.

Ладно. Не было так не было, договорились. Хорошую сказку вы мне рассказываете, девочки. Жаль только, что я очень устал. Нет у меня больше сил вам верить. Закончились.

Старая великанша вдруг ухватила его за плечи и как следует встряхнула. Крикнула сердито:

– Сорка!

Это подействовало. По крайней мере, силы сразу откуда-то появились. Если не верить этим безумным теткам, то хотя бы внимательно их слушать. Уже хорошо.

Туули тут же заулыбалась. И вложила ему в руки тряпичную куклу.

Очень странная у нее получилась кукла. Те, которые лежали на прилавке – милые аккуратные безделицы, довольно скучные, хоть и сшитые из разноцветных лоскутов. Скорее украшение интерьера, чем настоящая игрушка, такие обычно не дают детям, а кладут на подушки или сажают на диван, как символ простоты и смирения с домашним уютом.

А кукла, которую держал сейчас в руках, походила на работу юного художника-авангардиста, очень талантливого, но пока неумелого. Изумительно точное сочетание ярких и блеклых цветов, но при этом перекошенное туловище, кривые ручки и ножки, нитки торчат отовсюду. И несоразмерно огромная голова с тусклыми глазами-пуговицами и третьим, явно зрячим, открытым нараспашку, не пуговичным, а вышитым. И не на лбу, где обычно рисуют третий глаз, а на лысой макушке, уставился оттуда прямо в небо.

Хороший ход. Смешной.

И бархатная роза на животе, примерно в том самом месте, где… Ох, нет. Не надо об этом думать. Не сейчас.

– Когда ты узнаешь свою смерть, дашь ей эту куклу, – переводила толстуха. – Вернее, не дашь, а всучишь, это более точное слово. Если понадобится, силой. Если смерть не станет брать игрушку, положи ей на колени или в карман засунь, да хоть за пазуху. Скажи: «Забирай вместо меня!» На любом языке, это все равно. А потом беги. Что хочешь делай, важно одно: чтобы смерть не догнала тебя и не вернула куклу, потому что второй раз этот номер уже не пройдет.

– Сорка, – ласково сказала великанша. – Сорка, окей! – и добавила еще что-то по-фински.

– Туули говорит, все у вас получится, – объяснила Анна. – Я тоже очень на это надеюсь. И хочу еще немножко добавить от себя. Я же примерно представляю, как дико все это для вас выглядит – Туулина кукла и разговоры про смерть в трамвае. Вы наверное думаете, она совсем спятила. И я с нею за компанию, если уж все это перевожу. Так вы знаете что? Думайте о нас что хотите, на здоровье. Спятили так спятили. А куклу все-таки не выбрасывайте. И до трамвая доберитесь, пожалуйста. И выберите там пассажира, который хоть немножко похож на смерть. Ну хотя бы капельку, условно, теоретически. И отдайте ему куклу. Как-нибудь уговорите взять, придумайте что-нибудь. Обязательно! Потому что лично для меня все это тоже совершенно абсурдно звучит. Но я много лет знакома с Туули. И точно знаю, что ее надо слушаться. До сих пор еще никто об этом не пожалел, начиная с меня. А ведь мне по ее совету сутки на дереве пришлось сидеть, когда муж после аварии в реанимацию попал. Поздней осенью! Без телефона, без новостей. Совсем извелась, и врачи меня обыскались, когда Матти в себя пришел. Не знала потом, как объяснять им свое поведение. Но главное – Матти-то выздоровел, как новенький теперь. Из-за того, что я как дура сутки на дереве сидела? Не знаю. Честно говоря, совсем не уверена. Но если завтра у меня опять что-то стрясется, и Туули велит для исправления ситуации бегать голышом по Эспланаде, я разденусь как миленькая и побегу. На всякий случай. А вам даже штаны снимать не надо. И на дереве сидеть никто не заставляет. Я хочу сказать, вам досталось довольно простое задание. Такое можно выполнить даже если совсем не веришь.

Невольно улыбнулся, представив, как толстая Анна карабкается на дерево, а потом сидит на ветке – в этой своей плиссированной юбке и радужном войлочном армяке, пестрая и нелепая, как сбежавший из зоопарка гигантский павлин. Похоже, великанша Туули знает толк в развлечениях. Правда, очень смешно.

Сказал:

– Спасибо, что рассказали про дерево. Теперь мне будет проще послушаться Туули. Если уж так удачно вышло, что я – не первый такой дурак.

– Затем и рассказала, – улыбнулась Анна. – Потому что сама на вашем месте была. И примерно так же себя чувствовала – вроде бы, на все готова, лишь бы хоть как-то делу помочь. А с другой стороны, такую глупость сделать велят. Такую невероятную, нелепую глупость! Умереть, кажется, проще, чем уговорить себя ее совершить.

Повторил:

– Умереть проще.

И понял, что нет, вовсе не проще! Лучше уж совершить тысячу самых дурацких глупостей, чем умирать. Даже если о твоих выходках подробно расскажут все мировые газеты и три миллиона новостных сайтов в интернете выложат видео на потеху всем соседям, родне и друзьям. А шансы на это, скажем прямо, невелики. Машка – и та не узнает, если, конечно, сам не разболтаю.

Сказал:

– Нет, умереть все-таки гораздо труднее. Конечно. Пойду искать этот чертов трамвай. Спросите, пожалуйста, у Туули, сколько я должен за куклу.

Почему-то был почти уверен, что сейчас придется отдать великанше все наличные деньги. И заранее не знал, как пережить грядущее разочарование. Деньги – черт с ними, по карманам и сотни евро не наберется, остальные на карточке, и вряд ли у Туули есть терминал. Но трудно, ох, как же трудно будет потом отделаться от мысли, что все это был хитроумный маркетинговый прием. Как продать подороже грошовую куклу? Да очень просто – объявить ее волшебным талисманом. Популярный и широко известный метод, Туули не первая и не последняя. Боже, как жаль.

Но великанша только рассмеялась, хлопнув себя по ляжкам, а потом и их с Анной по плечам – за компанию. Что-то сказала и снова рассмеялась.

– Туули говорит, кукла – это подарок на Рождество, – перевела Анна. – Не вам, а вашей смерти. Она у вас симпатичная, как и вы сами. И наверняка хорошо себя вела весь год.

Вернуться на улицу, где его чуть не сбил трамвай, действительно оказалось несложно. Вроде, шел, не разбирая дороги, а оказывается автопилот записал весь маршрут и был готов повторить его в любую минуту.

Шел очень быстро, благо ледяной южный ветер дул теперь в спину, не препятствовал, а помогал, подгонял. Свернул за угол даже раньше, чем успел задуматься: «А не пора ли мне поворачивать?» И практически сразу вышел на широкую улицу с трамвайными рельсами, пока совершенно пустыми, хоть танцы устраивай. Остановка была совсем рядом, пошел было туда, но спохватился: Туули велела постоять на рельсах и вспомнить, как испугался. Если уж решил выполнять самую идиотскую в мире инструкцию, будь точен – просто для равновесия. Безупречно или никак.

Ну что, постоял, побоялся. Вернее, вспомнил давешний испуг, скорее даже просто выброс адреналина, сотрясший тело, ум-то был занят совсем другими страхами, только с бухгалтерским равнодушием отметил: «Надо же, как близко этот трамвай».

Потом все-таки пошел на остановку и принялся ждать.

Раньше почему-то думал, все трамваи в Хельсинки зеленые, но оказалось – нет. Первым приехал синий как майское небо, почти сразу за ним – ярко-красный, с призывной надписью «Паб». Вспомнил даже, что читал о таком в интернете, решил не искать специально его остановку, но обязательно сесть прокатиться, если сам случайно попадется на глаза. И вот, гляди-ка, действительно приехал и долго стоял, дразнил распахнутыми дверями, теплом и светом, звоном бокалов и веселыми голосами чужих незнакомых людей, вероятно здоровых, а значит почти бессмертных – в отличие от меня. Вот о чем не следует забывать, когда почти готов поддаться искушению, махнуть рукой на дурацкую куклу и вскочить в уютный вагон, погулять напоследок, потому что это же действительно самый последний шанс, завтра поезд – как бы домой, а на самом деле, мы все понимаем, куда идет этот поезд, и как называется конечная станция, да? Ладно, ладно, молчу.

Наконец красный трамвай-паб обиженно тренькнул и тронулся с остановки. А следом за ним приехал зеленый – не сразу, но более-менее вскоре. Минут пять спустя. Остановился, но почему-то не открыл двери, и в этот момент вдруг стало так страшно, как еще никогда в жизни не было, страшнее, чем отвечать на телефонный звонок из клиники, страшнее даже, чем завершив разговор с врачом, класть телефон в карман.

«Трамвай приехал, спасение рядом, но двери! Закрыты, не войти, шанс упущен, чудесное спасение отменяется», – примерно так выглядел безмолвный внутренний вопль в переводе на внятный русский язык. И только тогда понял: «Господи, да я же очень серьезно играю в эту игру. Как будто поверил каждому слову ярмарочной старухи. Получается правда, поверил? Похоже на то».

Водитель трамвая, вагоновожатый, как их называли в детстве, с недоумением косился на странного пассажира – вроде топчется у самых дверей, а не заходит. Хотел заорать: «Дурак, ты забыл открыть мне двери!» – но тут наконец сообразил, что должен сделать это сам. Просто нажать кнопку, расположенную снаружи, сто раз уже это делал, во многих странах городской транспорт устроен именно так. И вдруг забыл. Господи, как же глупо. Но хорошо хоть в последний момент вспомнил, нажал, вошел, успел.

Успел. Что дальше-то? В таких случаях обычно говорят: «хороший вопрос». Но вопрос, будем честны, нехороший. От такого вопроса в глазах темно, и как же это не вовремя, потому что именно сейчас смотреть надо очень внимательно. И не себе под ноги, а на лица немногочисленных пассажиров. Кто-то из них – твоя смерть. И моли бога, чтобы этот кошмар, который и сформулировать-то сейчас невыносимо, сбылся для тебя. Оказался правдой. Потому что если все эти люди – просто жители города Хельсинки, едущие по своим делам, тебе хана.

Огляделся, конечно – а куда деваться. И убедился, что великанша Туули была права, когда говорила: «Не было до сих пор такого, чтобы человек собственную смерть не узнал». Ошибиться и правда невозможно.

Ошибиться невозможно хотя бы потому, что эту фигуру в синей куртке с прикрывающим большую часть лица капюшоном, видел уже не раз. И всегда почему-то в трамваях. Впервые в детстве, года, что ли, в четыре. И так громко ревел, так вопил от ужаса, так упрямо тянул мать к выходу, что порвал ее новенький плащ. А она так расстроилась и растерялась, что впервые в жизни ударила по щеке, да так сильно, что не устоял на ногах. Как теперь выясняется, правильно сделала, по крайней мере, на всю жизнь запомнил эту безобразную сцену и заодно образ врага, мужчину в синей куртке с большим капюшоном, почти без лица, самого обыкновенного, самого страшного в мире дядьку – поди такое кому-нибудь объясни даже в сорок лет, не то что в четыре года.

Потом еще несколько раз встречал его в трамваях, почему-то всегда в «шестерке», сколько ни ездил другими маршрутами. И еще один раз в Одессе, когда был там в отпуске и ехал с друзьями с пляжа, от парка Шевченко, кажется, в двадцать восьмом. Конечно, сразу же выскочил, объяснив: укачало. В этом смысле очень хорошо быть взрослым, даже перед лицом иррационального смертного страха всегда найдешь что соврать.

И вот теперь в Хельсинки. Ну, привет.

Сразу мог бы догадаться, кого мне высматривать в зеленом трамвае. Однако, надо же, даже не вспомнил. Удивительная штука память, этакий шкаф на курьих ножках, который поворачивается задом то к лесу, то к тебе самому исключительно по собственной воле. И какой частью усвоенной информации можно воспользоваться прямо сейчас, решаешь совсем не ты.

Стоял, смотрел на фигуру в синей куртке. Думал: «Куклу он, конечно, брать не захочет. Такого поди заставь. Значит, остается один вариант: нужно дождаться остановки, кинуть куклу ему на колени и выскочить. Главное – кнопка! О кнопке в последний момент не забыть, а то не откроется дверь. Он… этот… короче, Смерть скорее всего погонится за мной, чтобы вернуть куклу. И наверняка тоже успеет выскочить, местные вагоновожатые никогда не захлопывают дверь перед носом зазевавшегося пассажира, и это, в кои-то веки, плохая новость, наши лютые питерские водилы в этом смысле куда надежней, но ладно, работаем с тем, что есть. Все, что мне остается – выскочить из трамвая и бежать, не оглядываясь. И тогда, может быть, убегу. Или скроюсь в каком-нибудь баре, или ворвусь в магазин, затеряюсь в толпе, заползу под прилавок. Или, кстати, полиция – совсем неплохой вариант. Спрячусь за спину первого же полицейского, буду кричать, что на меня напал тип в синей куртке, пусть защищает. В общем, можно рискнуть. Вернее, иначе нельзя.

Прошел через салон, остановился рядом с этим… безликим, в куртке. Короче, и так ясно, с кем. Тот, надо отдать ему должное, не обратил вообще никакого внимания – мало ли кто тут ходит. И можно было бы усомниться, да не выдумал ли я это все, включая свой детский испуг и рыдающую от растерянности маму, если бы не сила притяжения незнакомца – не какая-нибудь «харизма», а настоящее физическое притяжение, наверное так чувствует себя железка в опасной близости от магнита, когда понимает: «Ой, батюшки, я сейчас поползу». Вцепился в поручень, выстоял, не грохнулся всем телом на колени пассажира в синей куртке, не уселся на ручки собственной смерти, и на том спасибо, такой молодец.

Стоял на расстоянии вытянутой руки, терпел из последних сил, думал в ужасе: «Господи, как же я от него убегу?» Но когда трамвай затормозил у очередной остановки, действовал решительно и так четко, как будто уже сто раз репетировал эту сцену. Достал из кармана тряпичную куклу, швырнул ее в лицо своей смерти, вернее, под капюшон. Крикнул на весь салон: «Забирай вместо меня», – а потом зачем-то добавил, уже потише: «Это от Туули. Подарок на Рождество за хорошее поведение».

Хотел было развернуться и побежать к выходу, но застыл, не в силах двинуться с места. Понял: вот и пропал. А этот в синей куртке вдруг рассмеялся, да так заразительно, что в иных обстоятельствах стал бы хохотать вместе с ним, не разбираясь, в чем, собственно, соль. А так просто беспомощно слушал, как смеется – не то его смерть, не то все-таки просто пассажир хельсинского трамвая, поди разбери.

Так бы и стоял небось столбом не то что до следующей остановки, а вообще до конечной, но тут тип в синей куртке повернулся к нему, сверкнул из-под капюшона веселыми глазами, совершенно человеческими, только оранжевыми как огонь, сказал по-русски, совсем без акцента, как толстая Анна на ярмарке: «Да не бойся ты. Я ж не идиот – от рождественских подарков отказываться».

Уже потом, выскочив все-таки из трамвая, убедившись, что нет никакой погони, переведя дух, подумал: «Вообще-то, сразу мог бы сообразить – если у смерти действительно мой характер, с ней довольно легко поладить, удивив или рассмешив».

Присел на лавку на остановке – ноги совсем не держат, а ведь еще собирался удирать от погони, такой оптимист. Посмотрел вслед отъезжающему трамваю, на всякий случай огляделся по сторонам – вроде бы никого. Закрыл глаза и подумал: «Спасибо, милая Туули, милая Анна. Хотел бы я принести вам теперь подарков на Рождество. Сейчас посижу немножко и что-нибудь непременно придумаю. И заодно соображу, как отсюда добраться до Эспланады. Надеюсь, вы пока там, ярмарка не закончилась, рано еще совсем, часа наверное не прошло с тех пор, как мы расстались».

Но вместо того, чтобы встать и идти, задремал. Вернее, даже крепко заснул. Потому что как еще объяснить, что, когда открыл глаза, вокруг было светло как днем. Ну, то есть, условно светло, на самом-то деле серо. Но серо – это и есть «как днем», иного освещения в полдень в конце декабря на севере не дождешься.

Оглядевшись, понял, что находится не на улице. И даже не в гостинице. А дома, в спальне. Ничего себе номер.

– Ничего себе номер, – сказал вслух, когда дверь отворилась и в спальню вошли Машка с Кашей.

Причем удивило его даже не столько Машкино появление, сколько тот факт, что кошка преспокойно сидела у нее на руках, не предпринимая попыток вырваться. Прежде Каша Машке даже гладить себя не особо позволяла. Да та и не рвалась. Неприязнь их была взаимной и, слава богу, что сдержанной. «Ты меня не трогаешь, я тебя не замечаю», «Я тебя кормлю, ты ко мне не лезешь», – вот и договорились.

И тут вдруг такая любовь.

– Да уж, ничего себе номер, – повторила Машка. Тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

Ну или просто так показалось. Потому что когда засыпаешь на трамвайной остановке в центре города Хельсинки, а просыпаешься у себя дома, довольно легко предположить, что в промежутке между этими двумя событиями поместилось еще несколько, вполне способных вызвать некоторое недовольство ближних. Особенно если ближний – Машка, обладающая ангельским характером. В смысле, характером падшего ангела, так он всегда ее дразнил.

Сказал:

– Учти, я понятия не имею, как тут оказался. Последнее воспоминание: я сижу на трамвайной остановке и соображаю, как добраться до Эспланады, где Рождественская ярмарка. И все!

– Ну, судя по всему, до ярмарки ты благополучно добрался, – вздохнула Машка. – А где еще ты мог так наклюкаться, что даже на поезд опоздал?

– Наклюкался? Я?! Опоздал на поезд? Немыслимо. Так не бывает.

– Я тоже думала, что так не бывает. С кем угодно, но не с тобой. Тем не менее, факт остается фактом. Телефон ты отключил еще три дня назад…

– Три дня назад?! Господи, а какое сегодня число?

– Двадцать третье. А на звонки ты перестал отвечать двадцатого. Я, наверное, понимаю, почему. И даже рассердиться на тебя за это толком не могу. Ладно, ничего, в итоге Александр Викентьевич позвонил мне. Не смотри так, плохих новостей не будет. Он сказал, что лечить тебе надо исключительно голову, в противном случае, мне придется еще долгие годы жить с невменяемым психом, не способным даже вовремя зарядить свой идиотский телефон. И бросил трубку. По-моему, Александр Викентьевич здорово обиделся. Не знаю, как ты теперь будешь с ним мириться, и очень рада, что это не моя проблема.

Хотел перебить, сказать: «Вы все дружно сошли с ума. Ну или только ты. Санвикентич звонил мне двадцатого, сразу честно сказал: «Максимум – полгода», – и как раз после этого разговора я…»

Но промолчал, потому что… Неважно. В общем, правильно сделал, что промолчал.

– Поэтому, – сказала Машка, – все двадцатое декабря я рыдала. Сперва на радостях. А потом, после нескольких сотен попыток тебе дозвониться, уже от ужаса. Потому что, понимаешь, самые хорошие в мире анализы совершенно не спасают от несчастных случаев и других катастроф, которые, будем честны, могут произойти с кем угодно, абсолютно в любой момент. И я все время думала, как же это обидно, если с тобой что-то случилось именно сегодня, когда наконец стало ясно, что все хорошо, и можно жить дальше. В общем, как-то примерно так. А ты, конечно, свинья.

Кивнул:

– Я свинья. Но учти, я такая интересная разновидность свиньи, которая только что была совершенно уверена, что двадцатое декабря – это у нас сегодня. В самом крайнем случае – ладно, вчера. При условии, что я до утра проспал на той остановке, что само по себе совершенно немыслимо, холодно же, ветер и снег… Но куда делись еще два дня?

– Это тебе виднее, – вздохнула Машка. – Я знаю только, что поездом ты вчера не приехал. И пока я думала, не пора ли обращаться в какой-нибудь международный розыск, и пыталась выяснить, с чего начинать, тебя благополучно привезли.

– Привезли?

– Ага. В грузовике. Какая-то милая пара – она русская, он финн. Ехали в Питер, везли в магазинчик ее родителей какой-то товар и подобрали тебя недалеко от границы, где ты ловил попутку. Сказали, ты был так прекрасен, что просто невозможно такого не подвезти до самого дома. Они тебя еще и внесли – прямо на четвертый этаж. И кротко спросили, куда можно положить.

– Я был прекрасен? Это в каком смысле? Настолько пьян?

– Пьян – это само собой, судя по чудовищному перегару. Но думаю, они имели в виду твой наряд.

– Что за наряд?

– Словами не описать. Сейчас покажу.

Усадила Кашу на постель и вышла из комнаты. Кошка, прежде обожавшая хозяина с истинно собачьей страстью, сейчас не спешила ластиться. Сидела, внимательно разглядывала, осторожно принюхивалась, как будто успела забыть… Да ну, чушь какая – «забыть»! А то прежде никогда из дома не уезжал. И почти на месяц случалось. И все было в порядке, сразу лезла на руки, мурлыкала, как заводная.

Хотел спросить кошку: «Правда, что ли, не узнаешь?» – но почему-то постеснялся. Только пробормотал неуверенно: «Кашенька», – и замер, испугавшись, что она сейчас вообще удерет. Но в этот момент Каша вдруг торжествующе мякнула и решительно полезла под одеяло – исполнять свою прямую обязанность, греть хозяйский бок.

Ну слава богу, признала. Значит я – это все-таки я.

А что, были сомнения?

Сомнения, чего уж там, были. Но они все разом вылетели из головы, когда в спальню вернулась Машка. И вовсе не потому, что Машка прекрасней всех на земле, хотя, конечно, случается с ней порой и такое. А потому что она – не принесла даже, а натурально приволокла что-то вроде огромной мантии с капюшоном или плащ-палатки, сшитой из тряпичных игрушек, кукол, птиц и зверьков. Туулин балахон, господи твоя воля. Ис лоскутеп, ис трьапосек. Откуда ему тут взяться? А с другой стороны, откуда тут взяться мне?

То-то и оно.

А все-таки хорошо, что добрался тогда снова до ярмарки, разыскал великаншу Туули и рыжую Анну, завалил их подарками, обнимал, целовал румяные от мороза щеки, пил «за здоровье», а потом за скорое Рождество, за Туули, Анну, Матти и «Сорку», за «хювя» и «окей» – сперва на Эспланаде, под смех гуляющих, потрескивание костров и жизнерадостный визг расстроенного аккордеона, а потом на палубе катера, мчавшего куда-то их пеструю компанию сквозь вой ледяного южного ветра. Или это был не катер, а сам южный ветер? Да кто ж теперь разберет.

Конечно, перебрал с непривычки. А кто бы на моем месте не перебрал.

– Ты хоть что-нибудь помнишь? – сочувственно спросила Машка.

Уселась на ковер рядом с постелью, посмотрела жалобно, снизу вверх, как ребенок. Повторила:

– Помнишь хоть что-нибудь?

Времени на обдумывание больше не оставалось. Знал: как скажу, так и будет, мне выбирать.

Ладно.

Сказал:

– Помню только, что от страха совсем съехала крыша, и я отключил телефон. Пообещал себе, что через пару часов наберусь храбрости, снова включу и позвоню Санвикентичу сам. Пошел прогуляться в сторону Эспланады, где ярмарка. Выпил там глёги – это же вроде совсем не крепко. Но сразу так попустило, что повторил. А потом… А вот что было потом, друг мой Машка, я совершенно не помню. Помню только, что все забыл.

– Ну и черт с тобой, – вздохнула Машка. – Забыл так забыл, главное, что живой. И это, к счастью, надолго.

Sweet Plum

Из сборника «Книга предложений»

Когда я сказал: «Поедем автостопом», Лара и бровью не повела. Зато утром, когда я подогнал к подъезду древний «гольф» цвета разлитой ртути, вздохнула почти разочарованно:

– Так и знала, что врешь про автостоп.

– Это, увидишь, будет самый настоящий автостоп. Программа такая: мы едем, едем, едем в далекие края до тех пор, пока что-нибудь не сломается. Потом полдня кукуем на обочине, ждем доброго самаритянина, который дотащит нас на буксире до ближайшего автосервиса; пока машину чинят – осматриваем окрестные достопримечательности. Чем серьезней поломка, тем больше успеем увидеть. Правда, я здорово придумал?

– Ничего себе лотерея. А вдруг не сломается? Тогда, что ли, так и будем ехать без остановок, как глупые дураки?

– Ну да, к последнему морю. Но это, знаешь, маловероятно. Машина восемьдесят шестого года.

– Практически ровесница фараонов.

– Вот именно. Причем я, судя по всему, первый владелец, который не испытывает к ней лютой ненависти. Во всяком случае, мой предшественник, добрейшей души человек, в жизни ни с кем, кроме телевизора, не поругался, – так вот, даже он бил это бедное животное ногами за малейшую провинность; говорил, что хуже уже все равно не будет. Он, скажу тебе по секрету, заблуждался. Хуже теоретически возможно. Но маловероятно, чего уж там.

– Да, это меняет дело. Автостопом ехать любой дурак может. А такой экстрим только для крутых рейнджеров и законченных придурков вроде нас.

– Вот и я так рассудил. Тем более что эту бедолагу не жалко заправлять богомерзкими отходами алхимических опытов, которые в причерноморских степях выдают за бензин.

– Вот. Это уже как-то похоже на правду, – ухмыльнулась Лара. – Ты – скупой и расчетливый буржуа, прикинувшийся романтическим вагабондом. Я это предвидела; скажу больше, в глубине души я на это надеялась. Только, чур, вести будем по очереди, – почти сердито добавила она. – Я тоже желаю насладиться этим увечным железным телом.

– От таких великодушных предложений, Лариса Сергеевна, настоящие джентльмены в здравом уме не отказываются. – И я проворно распахнул перед ней водительскую дверь. – Чур, ты первая. Я еще не проснулся.

Лара просияла. Немного повозилась с креслом, подвигала его туда-сюда, поправила зеркала, медленно вырулила на подъездную дорожку, попятилась, пробуя заднюю передачу, умиротворенно вздохнула: «Ладно, будем считать, разобрались», – и мы поехали.

Это путешествие я замыслил еще зимой, обнаружив, что дела не дают мне улизнуть от московской слякотной стужи. Вообще-то, до сих пор я предпочитал полагаться в таких делах на импровизацию, но зимние ночи почти бесконечны, а сладкие планы на будущее лето – самое эффективное и безвредное снотворное, от такого времяпровождения даже похмелья не бывает, поэтому я успел распланировать свою «крымскую кампанию» до мельчайших деталей. Решил, что это будет долгое, неторопливое путешествие на древней помойке, которая за долгие годы небезупречной службы приобрела в семье прежнего владельца статус родового проклятия. У этой археологической редкости было одно неоспоримое преимущество перед любым другим доступным мне транспортным средством: в случае чего, ее абсолютно не жалко, так что и тревожиться не о чем. Недостаток комфорта – невысокая плата за безмятежность, по крайней мере, для человека вроде меня, чуть ли не от рождения наделенного сомнительным даром заранее просчитывать и предупреждать все возможные неприятности. Дрянная машина, драные штаны и минимум наличности – вот залог полноценного отдыха, мне так всегда казалось.

Разобравшись с приоритетами, я сочинил примерно трехкилометровый плей-лист, выбрал две дюжины книг для пляжного чтения, после некоторых колебаний мысленно положил в рюкзак камеру, маску, ласты и две пары темных очков или даже три, потому что одну из них я непременно потеряю на третий примерно день, а вторую – ближе к концу отпуска. Составил дивное дорожное меню: гора бутербродов с сыром, идеальная еда для путешествия, чем дольше лежат они на жаре, тем вкуснее становятся. И сливовых самокруток надо будет навертеть побольше, про запас, чтобы не останавливаться потом на обочине ради каждого перекура. И лайм заранее выдавить в каждую бутылку с водой, и два литровых термоса с кофе, непременно два, потому что я прожил очень долгую жизнь, целых тридцать шесть лет, и твердо знаю: один литр кофе – это катастрофически мало.

В феврале ударили лютые морозы, а работы у нас с Мишелем прибавилось, так что даже в Египет какой-нибудь на неделю сбежать от холодов не удалось, и мне понемногу стало казаться, что все эти прекрасные штуки – лето, Одесса, Кинбурнская коса и Крым, даже расплавленные солнцем бутерброды с сыром – существуют только в моем воображении. Но я твердо знал, что, если вера моя будет крепка, они своевременно материализуются, сбудутся и превзойдут все ожидания, как бывало уже не раз.

А еще через месяц, в марте, я познакомился с Ларой, и это событие, как принято говорить в таких случаях, перевернуло мою жизнь, но в планы на лето оно не внесло никаких изменений, кроме разве что числа бутербродов и термосов. Даже плей-лист перекраивать не пришлось, наши музыкальные пристрастия полностью совпали, а на такую удачу я, честно говоря, рассчитывал куда меньше, чем на возможную встречу с инопланетянами, в скорое пришествие которых окончательно перестал верить еще в девятом, кажется, классе.

Сцепление полетело на окраине Одессы, где я в любом случае планировал задержаться. Вообще, это прискорбное происшествие с самого начала подозрительно смахивало на удачу: не прошло и минуты, как у меня за спиной появился ангел-хранитель, смуглый, седой и неопохмеленный. Ангел назывался дядя-вася, в кармане его ветхих штанов небесной флейтой заливался древний мобильный телефон «Моторола» весом в добрых полтора кило, а в телефоне задушевно материлось дяди-васино земное начальство. «Тихо, ша, – снисходительно говорил начальству наш ангел, – слушай сюда, у меня тут клиент на иномарке, с шикарной дамой, так что хватай какой-нибудь канат и давай до нас». Мы с Ларой опомниться не успели, как оказались в автосервисе, откуда нашего ангела-хранителя уже давно грозились выгнать взашей за пристрастие к богемному образу жизни, да так и не собрались – на наше счастье. Вознаградив дядю-васю комком мятых гривен, а его усталого, но обнадеживающе трезвого начальника авансом и обещанием приплатить за срочность, я закинул на плечо полупустой рюкзак с чистым бельем и зубными щетками; в ближайшем раскаленном киоске мы обзавелись подробной картой местности и отправились к морю, скупая все персики и помидоры на своем пути, счастливые, замурзанные, хлюпающие соком великовозрастные балбесы, идеальная пара, ничего не скажешь.

Если верить карте, до моря было сантиметров пять, не больше, однако мы шли целых два с половиной часа, палимые бледным от злости послеполуденным солнцем. Но вместо усталости испытывали только нарастающее возбуждение и азарт, словно бы на берегу нас ждали не ребристые топчаны и убогие пляжные шалманы, а как минимум парадный вход в волшебную страну. Наконец пришли, рухнули на раскаленный песок, перевели дух, переглянулись и одновременно рассмеялись – от полноты чувств.

– Слушай, – сказал я после того, как мы, заново рожденные, мокрые и обессиленные, вышли из моря. – Я тебя сейчас разочарую, причем два раза подряд. Переживешь?

– Это пойдет мне на пользу, – заверила меня Лара. – А то что-то я в последнее время какая-то чересчур очарованная, добром это не кончится.

– Будем надеяться, это вообще ничем не кончится. Ни добром, ни злом – в смысле просто не кончится, и все.

– Конечно не кончится, еще чего не хватало. Давай, разочаровывай, не томи.

– Во-первых, я вовсе не такой прекрасный романтический придурок, каким стараюсь казаться. А скучный, предусмотрительный хмырь. Все это время делал вид, будто мы несемся на крыльях судьбы навстречу неведомым приключениям, а сам решил, что в Одессе надо будет задержаться дней на пять, и заранее договорился насчет жилья. Здесь отличные квартиры-гостиницы, по-моему, полгорода этим бизнесом живет. Нас ждет однокомнатная квартира с огромной кухней, на тихой улице, до моря десять минут пешком, белые стены, синий потолок и такие же синие простыни, пропахшие лавандой, – я почему знаю, я там уже останавливался в декабре, когда по делам сюда ездил, и в прошлом году весной тоже; в общем, это совершенно неважно, главное – место проверенное, тебе понравится.

– Ну, честно говоря, я так и подумала, что у тебя все схвачено. Так что, если хочешь меня разочаровать, осталась еще одна попытка. Но, боюсь, ничего не получится.

– Зря сомневаешься. Надо верить в безграничные возможности человека. Я, видишь ли, плохо рассчитал дату прибытия. Все с самого начала складывалось подозрительно удачно: ты согласилась подменять меня за рулем, мы так и не заглохли посреди степи, очередь на границе была меньше, чем обычно, нас даже за превышение скорости ни разу не остановили. В итоге мы с тобой приехали почти на целые сутки раньше. Квартира освободится только завтра в полдень. И где мы будем ночевать сегодня, я, честно говоря, пока не понимаю. Можно, конечно, позвонить Ольге, в смысле хозяйке, вдруг предыдущие жильцы раньше уехали. Она этих квартир штук десять сдает или даже больше. А если у нее ничего нет, обзвоню гостиницы, тут на карте, видишь, реклама с телефонами… Но надо понимать, что шансов у нас почти никаких. Начало августа все-таки.

– Ты давай звони, – поразмыслив, сказала Лара. – Хозяйке и вообще всем. Свободный номер в разгар сезона – так, конечно, не бывает. Но мало ли. А в случае чего, пойдем на вокзал. Там бабушки.

– Бабушки, – задумчиво повторил я. – На вокзале. Бабушки, значит. – И тут меня наконец осенило: – А, с картонками?

– Ну да. Мрачный клоповник по сходной цене, специально для неприхотливых пассажиров плацкартных вагонов. Ничего, одну ночь продержимся как-нибудь. Я так точно буду спать как убитая, с нежностью прижимая к груди самого крупного клопа, как плюшевого мишку.

– Ужасы какие ты рассказываешь, – вздохнул я и потянулся за телефоном.

Предчувствия меня не обманули. Ольга, высоко ценившая меня за редкую для ее постояльцев готовность самостоятельно заменять перегоревшие лампочки и феноменальную непригодность к хищению хозяйской туалетной бумаги, чуть не плакала, но ничем не могла помочь: нынешние жильцы раньше завтрашнего утра с места не двинутся, а остальные квартиры заняты до конца августа, и ее собственный дом, как назло, под завязку забит родственниками, даже в садовой беседке спит племянник из Новосибирска. Обещала расспросить коллег и перезвонить, если что-то найдется, но на это я, честно говоря, не слишком рассчитывал. На ее месте я бы и сам трижды подумал, прежде чем постоянного клиента к конкурентам отправлять: а вдруг мне там понравится?

Обзвон гостиниц тоже ни к чему не привел. Лара тем временем доплыла до волнореза и теперь бродила туда-сюда, по воде аки посуху, то и дело поворачиваясь лицом к берегу и приветственно размахивая руками – для меня. Но желанного терапевтического эффекта ее пантомима не возымела, я стремительно впадал в уныние. Приключения, кто бы спорил, дело хорошее, а привокзальные старушки с картонками, надо думать, прелюбопытнейшие человеческие экземпляры, и все-таки ночь в съемном клоповнике – не совсем то, что требуется усталым героям, только что преодолевшим тысячу с лишним километров на сомнительном, прямо скажем, транспортном средстве.

Однако когда Лара вернулась на берег, мокрая и счастливая, я незамедлительно воспрянул духом, она всегда на меня так действует, и, честно говоря, не только она. Наедине с собой я угрюм и малодушен, но стоит появиться хотя бы одному заинтересованному зрителю, и я дивным образом преображаюсь, всегда так было, сколько себя помню, а уж ради Лары и вовсе грех не расстараться. Вот и теперь встряхнулся, сказал ей жизнерадостно: нас никто не любит, потому что все дураки, а все-таки быть не может, чтобы мы – и вдруг остались без крова. Не для того мы на свет родились, чтобы пропасть пропадом в прекрасном южном городе, в самый разгар пляжного сезона, меньше чем за сутки до обретения лавандовых простыней. Вперед, скомандовал я, на вокзал, да здравствуют бабки с картонками, наверняка одна из них окажется вдовствующей графиней и сдаст нам фамильный особняк, где по коридорам вместо тараканов бродят призраки невинноубиенных злодеев, от которых всего-то беспокойства – деликатный перезвон невидимых оков, тоже мне великое горе, нас после такого дня из пушки не разбудишь; короче, переживем. Пошли.

Мы сверились с картой, убедились, что от железнодорожного вокзала нас отделяют какие-то несчастные три сантиметра, приободрились, оделись и отправились в путь. Мироздание, изумленное нашей стойкостью, озадаченно поскребло в затылке и решило ниспослать нам награду. Мы еще от пляжа толком не отошли, когда телефон в моем кармане заурчал, завибрировал и наконец запел голосом Макса Раабе: «Oops! I did it again!» Я поспешно ткнул трубкой в ухо и услышал торопливую скороговорку Ольги – а я-то, дурак, на нее не надеялся.

– Нашла я вам жилье, перезвоните мне прямо сейчас, а то с нашими тарифами по московскому номеру очень дорого говорить.

– Ага, – согласился я, все еще не веря своему счастью.

– О, – сказала Лара, – ооооо! Я правильно понимаю, что у нас уже есть ночлег?

– Похоже, есть, – кивнул я, усаживаясь на сизую от солнца и пыли траву.

Ненавижу говорить по телефону на ходу; впрочем, будь моя воля, я бы вообще никогда, ни с кем по телефону не разговаривал, писал бы эсэмэски и горя не знал бы, но если устроиться поудобнее, да еще и закурить, процесс общения с невидимым собеседником начинает казаться более-менее терпимым.

– Ты – без пяти минут доброе божество! – объявила Лара.

– А почему «без пяти минут»? – рассеянно переспросил я, нажимая кнопку вызова.

– Потому что через пять минут ты им натурально станешь. Сразу после того, как узнаешь адрес. Имей в виду: я согласна на все, включая дворовый клозет, лишь бы вотпрямщас. Как-то вдруг сразу ужасно устала.

– Так часто после моря бывает, – кивнул я. – Отходишь от воды метров на двести и вдруг раз – и срубает. А мы с тобой еще всю ночь ехали, а потом в самый солнцепек через весь город брели зачем-то… Ага, пошли гудки, сейчас мы все узнаем.

– Значит, ситуация такая, – деловито сказала Ольга. – У моей мамы есть подружка, тетя Лида. У тети Лиды был сын Паша, умер зимой. От него осталась отдельная квартира, все удобства, окна во двор, от Дерибасовской буквально в двух шагах. Я это помещение хорошо знаю, тетя Лида его сдавать хочет, понятно, что через меня, но там сначала ремонт надо сделать, я и собираюсь – осенью. А пока хата, конечно, страшная: все-таки мужчина жил один, нездоровый и, насколько я знаю, сильно пьющий… Нет, теперь там все вымыто-вылизано, ни грязи, ни запаха, ни насекомых, но потолок – аж черный, и стены не лучше, и плитка в ванной посыпалась, и в комнате люстры нет, только настольная лампа. И ни телевизора, ни музыкального центра тоже нет. Но окна не битые, дверь запирается, по крайней мере один из трех замков там точно целый, вода идет, и колонка работает, я проверяла.

– Если чисто и без запаха, все в порядке, – поспешно сказал я. – Это же на одну ночь. Мы сразу упадем и уснем. Хоть на полу.

– Ну зачем на полу, диван там есть, – успокоила меня Ольга. – Тетя Лида чистое белье принесет, постелет. Вы, главное, не бойтесь, Пашка не на этом диване умер, и вообще не в квартире, я точно знаю, – поспешно добавила она.

Вот что-что, а это мне точно было до одного места. Мало ли, кто где умер. Подумаешь – умер. В конце концов, все мы здесь, можно сказать, именно для этого и собрались. Но возражать Ольге я не стал. И пересказывать Ларе все эти душещипательные подробности – тоже. На всякий случай. А то придет к ней во сне призрак мертвого пьяницы, станет клянчить на бутылку, – зачем нам, спрашивается, такое развлечение?

– Спасительница вы наша, – сказал я Ольге. – С меня причитается. Придумаю что-нибудь.

– Ой, да ладно! – отмахнулась она. Но по голосу было слышно, что обрадовалась обещанию, теперь главное – не забыть бы, а то некрасиво получится.

– Теперь так, – говорила Ольга. – Тетя Лида хотела с вас за ночлег взять десять евро, а я ей сказала, чтобы брала двадцать, а завтра с вас еще десятку возьму как посредник. Вы уж не серчайте, оно столько стоит. Хата, конечно, страшная, но сейчас самый сезон, так что беру по-божески, дешевле вам только комнату на Слободке сдадут, и хорошо, если без хозяйских курей. Да, только смотрите, больше ей тоже не давайте. Даже и не думайте, а то вы старушку пожалеете, разбалуете, а мне с ней еще работать.

– Нет проблем, – согласился я. – Как скажете. Куда ехать за ключами?

– А прямо туда. Это улица Маяковского, как бы вам объяснить покороче? Ну, где Горсад…

– Знаю, начинается от Дерибасовской, там еще ресторан на углу, «Стейк-хаус», кажется.

– Правильно, бывший овощной. А дальше совсем просто. Идете прямо, по той стороне, где ресторан, метров двести, не больше, видите седьмой номер, заходите в арку, попадаете во двор и смотрите по сторонам. Если увидите старушку во всем черном, как из старого фильма про Сицилию, с Моникой Витти… А! Точно! «Не промахнись, Асунта», так он назывался. Так вот, она и есть тетя Лида. А если ее там нет, звоните мне, что-нибудь придумаю. Но, вообще, она обещала, что минут через десять-пятнадцать там будет.

– За пятнадцать минут мы сами можем не успеть, – честно сказал я. – Нам еще от моря наверх подниматься и такси ловить.

– Ничего, она подождет, – заверила меня Ольга. – Сколько надо, столько и подождет. В общем, вы устраивайтесь, отдыхайте, а завтра после двенадцати я вас жду на Энгельса. Ну, мы еще созвонимся.

– Конечно созвонимся, – согласился я. – Спасибо вам. Правда, такое спасибо!

От избытка чувств я сгреб Лару в охапку и немножко покружил, но быстро одумался и аккуратно поставил ее на землю. Не до молодецкой удали сейчас, все-таки я здорово перегрелся, до красного тумана в глазах, хорош буду, если свалюсь на полдороге, джигит.

– Голову все-таки надо чем-нибудь прикрывать. – Лара заметила, что я едва устоял на ногах. – В соломенных шляпах у нас с тобой будет дурацкий вид, но мудрое человечество это учло и предусмотрительно изобрело банданы. И бейсболки. Которые мы все равно почему-то не носим… А мы, что ли, правда будем жить на Дерибасовской?

– Почти. В двухстах метрах от нее, если верить нашей хозяйке. Но это всего одну ночь, не забывай. Завтра переберемся поближе к морю.

– Все равно круто. Это же все равно что приехать, скажем, в Питер и не найти ночлега нигде, кроме как на крейсере «Аврора».

– Примерно так, – согласился я. – Пошли искать такси.

Дом номер семь по улице Маяковского оказался на редкость унылым трехэтажным строением свинцово-серого цвета, а ведущая во двор арка, уставленная благоуханными мусорными контейнерами, могла бы на равных состязаться с питерскими подворотнями за гордое звание самого гнилого дупла всех времен. Двор, прямо скажем, не разрушил первоначальное впечатление. В отличие от всех известных мне одесских дворов, зеленых, шумных, до отказа заполненных детьми, котами, старушками, доминошниками, мальвами, собачьим лаем, запахами еды и мокрым бельем, этот был пуст, тих и почти полностью заасфальтирован, только под некоторыми окнами зеленели микроскопические клумбы, засаженные цветными ромашками. Бельевые веревки были натянуты повсюду, но вместо традиционных пестрых футболок и цветастых простыней на них болтались бурые тряпки из мешковины и древний спортивный костюм цвета засушенной фиалки, как минимум шестидесятого размера.

– Ну вот, мы все-таки первые пришли, – разочарованно вздохнула Лара.

В тот же миг из дальнего подъезда выкатился натуральный колобок. Обещанная сицилийская матрона в черном, казалось мне, непременно должна быть высокой, тощей и сутулой, даже согбенной, с косматыми седыми патлами и, желательно, с бельмом на глазу, для пущего саспенса. Однако тетя Лида оказалась маленькой, толстой, румяной и очень приветливой с виду старушкой, ее черное платье-халат выглядело по-домашнему уютно, а на ногах сверкали остатками лака стоптанные красные босоножки.

– Это вы москвичи бездомные? – ласково спросила она.

Лара отвернулась и беззвучно заржала, прикрыв рот рукой, так что вести переговоры пришлось мне.

– Бездомные москвичи – это и есть мы. Нас Ольга прислала. Вы не очень долго ждали?

– Совсем не ждала. Только-только постель застелить успела и окна открыть, чтобы проветрилось. Идемте в хату, я вам все покажу.

Экскурсия по тесной, заставленной старой мебелью, заклеенной блеклыми зелеными обоями «хате» отняла минут пять, но оказалась весьма поучительной. Мы уяснили расположение выключателей, научились управляться с газовой колонкой и страшной, как пищеварительный тракт людоеда, плитой, на которой громоздился древний чайник, чей возраст, по моим приблизительным прикидкам, датировался ранним мезозоем, а форма и размеры заставляли вспомнить все телевизионные передачи о космических кораблях пришельцев, какие мне случалось смотреть. Преисполнившись житейской мудрости, мы отдали старушке деньги и наконец-то остались одни.

Лара тут же упала на диван, застеленный белоснежной, накрахмаленной до состояния черствого коржа простыней. Диван пронзительно завизжал. Лара подскочила от неожиданности; потом, конечно, заулыбалась.

– Ишь, не нравится ему, – удовлетворенно сказала она. – Такая прекрасная бабушка эта тетя Лида. И такой прекрасный дом, страшный как чума. И такая прекрасная кошмарная квартира. И такой прекрасный скрипучий диван. Счастливее меня нет никого на этой земле. Я даже жрать захотела на радостях. Но никуда ни за что не пойду, так и знай.

– Ладно, пойду один, – решил я. – Принесу тебе чего душа пожелает. Заказывай.

– Э, нет, так не пойдет! Ты, значит, будешь наслаждаться жизнью, шляясь по душным гастрономам, а я здесь в полном одиночестве – страдать от несовместимости цвета обоев с моими духовными идеалами?! – возмутилась Лара. – Каков подлец! Нет уж, лучше помоги мне доковылять до угла. Хороший стейк – это серьезная мотивация.

Вернулись мы уже затемно, едва живые от усталости, сытые как удавы и почти пьяные – скорее от еды и впечатлений, чем от двух бокалов «Шато Бешвель». В тусклом свете чужих кухонных окон двор показался нам еще более унылым, зато квартира от полумрака только выиграла, но мы не стали ее особо разглядывать – упали на диван и уснули прежде, чем умолкли его скандальные пружины.

Когда я проснулся, было темно. Голова раскалывалась, в рот, похоже, насрали тараканы, привычная тупая боль в желудке жить особо не мешала, зато от изжоги впору было лезть на стенку. Однако у стенки басовито всхрапывала Сергевна, дала банку вчера с кумой, теперь будет дрыхнуть до самого утра, ее, когда накиряется, из пушки не разбудишь, и слава богу. Хоть сейчас никто мне сраку не морочит, не бухтит над ухом: «Бу-бу-бу, бу-бу-бу», – и так целыми днями, как только сама от себя не устает. Она вообще ниче так, не злая, жрать готовит, убирается, и на морду смотреть даже в похмелье не страшно, но, е-мое, какая же нудная баба, ей бы училкой в школе работать, а не на кассе сидеть. Ладно, в жопу Ларису Сергевну, сейчас важно другое – не уссаться.

Спустил ноги на пол, поискал тапки, не нашел, и хуй с ними, пошел босой, так приспичило, тут не до шуток. Воду сливать не стал: бутыль мы вчера вроде не набирали, пусть хоть в бачке будет запас, если на кухне нечего попить. Сушняк у меня – это что-то. Пустыня Каракумы, клуб кинопутешествий с Сенкевичем на верблюде – и все это в моей глотке, включая верблюжачье говно, а я-то, дурной, гадаю, что у меня там сдохло.

Пошел на кухню, открыл холодильник. Пива, конечно, нет, – сам дурак, не заначил. А в кастрюле у нас что? Ага, компот из вишни, точно, Сергевна же вчера сварила. Надо будет ей оставить на утро хотя бы кружечку, а то развоняется… Мать моя женщина, зачем было столько сахару ложить?! У меня щас срака слипнется от такого компота, хуже чем от варенья. А потом она еще удивляется, что ни в одни джинсы не влезает, и я в свои скоро не влезу от такой жизни.

Но полкастрюли приторного пойла я все-таки выдул залпом, сушняк – дело нешуточное. Стало полегче, даже голова чуть-чуть отпустила, и тут же захотелось курить. На столе папирос не было, у меня в штанах тоже, зато у Сергевны в сумке нашлось полпачки «LM», она у меня запасливая, молодец.

Я открыл кухонное окно, по пояс высунулся наружу – темно, как у негра в жопе, хоть бы одно окно горело, так нет же, все дрыхнут, и ни луны, ни звезд, небо обложило, может, к утру дождик начнется, хорошо бы, тогда можно на работу не ходить, кто ж лоток в дождь ставит. С другой стороны, дома до вечера сидеть задолбает, и пару копеек не помешало бы… А, ладно. Как будет, так и будет, меня все равно не спросят.

Я закурил и удивился непривычному вкусу сигареты. Противная какая-то, как говном набита. Странно вообще, потому что раньше Ларискины сигареты мне нравились, я-то себе обычно папиросы покупаю, они покрепче, но «LM» у нее тоже таскаю понемногу – побаловаться, особенно с похмелья… Нет, ну все-таки какое говно! Я сплюнул и снова затянулся вонючим дымом. Не выбрасывать же теперь. Чего добро переводить.

После третьей затяжки я смутно почувствовал неладное. Словно бы сейчас случится что-то такое, чего мне совсем не надо. Ну то ли кто-то камень в окно бросит, то ли в дверь ломиться начнут. Но ничего, как было тихо-спокойно, так и осталось, даже Сергевна не проснулась, я так и не понял, почему перестремался.

А после четвертой затяжки я наконец врубился, почему мне не нравится сигарета. Вспомнил, что уже много лет не курил такое дерьмо. Я всегда покупаю табак – табак?! – с ароматом сливы и сигаретную бумагу, чтобы делать самокрутки, у меня еще машинка специальная, импортная, но я и руками могу… Нет, стоп. Что за хуйня? Какая, к японской матери, «машинка»?! Ну все, пиздец, допился.

Я услышал, как чужой, незнакомый голос говорит, по-бабьи взвизгивая от ужаса: «Свит плам. Экселент свит плам». Хуй знает, что это значит. Но звучит погано.

А потом до меня дошло, что эту тарабарщину говорю я сам, и голос, выходит, – мой. И вот тогда мне стало по-настоящему страшно, так страшно, что я сел на пол и заскулил, как побитый пес. Вышло совсем уж жутко, так что я сразу же заткнулся и встал. Выбросил окурок в окно, пошел в коридор, включил свет, обшарил все карманы. В зимней куртке нашел наполовину выпотрошенную папиросу – и больше ничего. Ни табака, ни бумажек, ни тем более «машинки», – как, интересно, она хоть выглядит? В любом случае ничего похожего на «машинку» ни в моих карманах, ни на трюмо не было.

Я вернулся на кухню и раскурил папиросу. От первой затяжки меня чуть не стошнило. «Заболел, – подумал я. – Вот оно что, просто заболел. Отравился. Точно, Людка, кума, вчера горбушу в банке принесла, и я ее почти всю сам сожрал, пока девки картошку жарили, они еще обиделись, что им мало оставил. Ну да, точно, отравился, у меня сейчас, наверное, температура сорок и бред, хорошо хоть, не белая горячка. «Экселент свит плам» – это ж надо такое выдумать».

Я почти успокоился, потому что отравиться – это хреново, но хоть, по крайней мере, все понятно, и тут вспомнил, как выглядит пачка табака «Excellent Sweet Plum». Темно-синяя, с белыми буквами, а уголок красный, тоже с надписью. Вспомнил, что «sweet plum» значит «сладкая слива». Вспомнил, что раньше, несколько лет назад, мне больше нравился «cherry», вишневый, а потом я запал на сливу, и с тех пор… Бля! Какое еще «чери»? Какие «несколько лет»?! Ну, пиздец совсем.

Я чувствовал, что еще немного, и я вспомню все остальное. Понятия не имел, что это будет. Но откуда-то знал, что эти воспоминания камня на камне не оставят от моих представлений о себе. Другими словами, от меня самого. Хрен его знает, что это будет за мужик – тот, другой, которого тошнит от моих папирос. Но точно не я.

– Это же все равно что сдохнуть, – сказал я вслух. Сам себе не поверил, поэтому повторил: – Все равно что сдохнуть. – И так испугался, что заткнулся.

Молчание не пошло мне на пользу – в том смысле, что чужие воспоминания снова принялись шерудить у меня в голове. Я старался их не слушать, не обращать внимания, не верить, отвлекался как мог. Выпил еще компота. Зачем-то покрутил краны, но воды не было, ночью и не положено, в шесть утра пойдет. Тогда я пошел в туалет, зачерпнул немного воды из унитазного бачка и вылил себе на макушку. Все это помогало, но ненадолго. Чужие, назойливые воспоминания возвращались снова и снова, я знал, что мне против них не устоять – без бухла так точно не устоять, а бухла в доме не было ни капли. Все выжрали вчера, так что я попал.

– Сбегать, что ли, на Софиевскую? – нерешительно сказал я.

На Софиевской, в трех кварталах от нас, работал круглосуточный магазин, а у меня на такой случай были заначены десять гривен, так что вроде бы никаких проблем. Но выходить из дома я почему-то боялся даже больше, чем вспоминать про чужой табак. Квартира сейчас казалась мне чем-то вроде крабьего панциря: пока внутри, я худо-бедно цел, а стоит выйти – разорвут в клочья. Кто именно меня разорвет, как и зачем – на эти вопросы я не имел ответа. И не хотел его получать. Ну на фиг.

Время тянулось хуже, чем в детстве. Мне казалось, с того момента, как я ходил умываться, прошло часа полтора, а на самом деле – три минуты. Ебануться можно.

– Так, – сказал я себе. – Все. Харэ бздеть. Щас. Ты. Найдешь свои тапки. Наденешь брюки. Возьмешь гроши. И пойдешь, сука, в магазин за бутылкой. Как миленький. И будешь лечиться. Говна кусок припоцанный.

Внушение подействовало. По крайней мере, штаны я как-то натянул. И свежую майку. И сунул ноги в резиновые уличные шлепанцы. Но заставить себя открыть дверь, ведущую в подъезд, я не смог, как ни старался. Я почему-то был совершенно уверен, что никакого подъезда там нет. И вообще ничего нет, только душная тьма, как за кухонным окном. Проверить, так это или нет, у меня не хватало мужества, – приблизив лицо к раздолбанной замочной скважине, я тут же отпрянул: таким затхлым, не по-летнему холодным воздухом тянуло из подъезда. Будто его и впрямь не было, только космос, как вокруг какой-нибудь орбитальной станции. Причем такой дурной космос, что в нем космонавту даже звезд не полагается, и вообще ничего.

Дело кончилось тем, что я сел на пол в коридоре и заплакал.

– Бля-а-а-а, – тихо, нараспев говорил я сквозь слезы. – Ой бля-а-а-а!

Вся эта херня совершенно меня вымотала, так что не осталось никаких сил сопротивляться чужим воспоминаниям, и они наконец обрушились на мою голову, как гора песка с самосвала, только не снаружи, а изнутри, откуда обычно не ждешь подвоха, вот в чем подлость.

Сперва я вспомнил табачную лавку на Покровке, где обычно покупал этот свой «sweet plum», как раз через дорогу от нашего с Мишкой офиса. И как мы зашивались этой зимой с проектом для экологов, сидели там по ночам, и у меня вечно не вовремя заканчивался табак, часа этак в два-три ночи, когда лавка, понятное дело, была закрыта. Я все собирался купить две пачки и одну спрятать в столе, про запас, а днем почему-то напрочь об этом забывал, – совершенно на меня не похоже, обычно я все мелочи держу под контролем, привычка с детства, слишком часто приходилось собирать вещи и переезжать с места на место, из города в город, с одного края света на другой, из Казахстана в военный городок под Ютербогом, а из этой райской глуши – в студеный, неприветливый Мурманск, оттуда – в захолустную, тоскливую Рязань и, почти там не задержавшись, в сладчайший, сонный, выбеленный солнцем Севастополь; а потом отец наконец вышел в отставку, и переезды закончились, но я к тому времени уже вырос и принялся скитаться самостоятельно, пока не застрял намертво в Москве, которая настолько откровенно не подходит для нормального человеческого существования, что я как-то незаметно для себя там прижился, в полной уверенности, что, конечно же, скоро сбегу, не в этом году, пожалуй, но в следующем – непременно. Я, кстати, не раз убеждался, что почти все мои надолго осевшие в Москве приятели подкармливали свою страсть к перемене мест ровно теми же байками. Впрочем, мне было там неплохо; наверное, только настоящему перекати-полю и может быть хорошо в Москве, все маются, а нам – в самый раз: живешь как на вокзале, не зная толком, чем будешь зарабатывать и по какому адресу поселишься в следующем году, каждый день проводишь как минимум два часа в дороге, рюкзак, уходя на работу, собираешь, как в поход, завтракаешь в кофейнях, ужинаешь в кабаках, чем не турист. Ужин я, впрочем, под настроение могу приготовить и сам, а вот завтракать люблю возле нашей конторы, на Покровке, в «Кофе Бине», который всем хорош, кроме досадной необходимости выходить с сигаретой на улицу. Но и это в конечном итоге оказалось к лучшему, потому что однажды рядом со мной на крыльце нелояльной к курильщикам кофейни чиркала отсыревшими спичками высокая рыжая женщина с серыми, как мартовское небо, глазами и узкими, сизыми от холода ладонями. Она с таким откровенным любопытством принюхивалась к моему сладкому сливовому дыму, что я не мог не предложить ей попробовать; выяснилось, что ее зовут Лара, и я как-то сразу понял, что нам больше не стоит надолго расставаться, но более-менее убедительно изложить свою позицию сумел только три дня и девяносто восемь эсэмэсок спустя.

К этому моменту я уже знал, что воспоминания вовсе не чужие, а самые что ни на есть мои. Настолько мои, что непонятно теперь, как я мог обходиться без них целых полчаса, или сколько там прошло времени с тех пор, как я проснулся на продавленном диване в съемной – съемной, конечно же, всего на сутки арендованной, о господи! – квартире.

Я отнял руки от лица. Обнаружил, что сижу на полу в коридоре, провел рукой по лбу и уже изготовился сказать себе со снисходительным упреком: «А вот не хрен вкусные звериные трупы жрать на ночь в таком количестве», – и тут увидел, что напротив, совсем рядом, на полу сидит какой-то неопрятный пожилой мужик с необъятным брюхом, тонкой шеей и мутными не то с перепоя, не то от бессонницы глазами. Как он сюда попал?!

В панике я вскочил на ноги, и чужой мужик тоже вскочил, дико вращая глазами и судорожно открывая рот, как рыба, вытащенная из воды; только тогда я понял, что этот пузатый хмырь – мое собственное зеркальное отражение, и вот тут мне стало по-настоящему страшно, а все, что было до сих пор, – пустяки, дело житейское, сон в летнюю ночь.

Крик перегорел во мне прежде, чем я открыл рот; зазеркальный мужик сполз обратно на пол и тихо, но твердо сказал вслух: «Нет, так не пойдет». А еще какое-то время спустя жалобно спросил: «Это сколько же мне лет теперь?» И почти сразу, свистящим от ужаса шепотом: «А Ларка, выходит, тоже… такая?»

Надо было пойти и посмотреть на нее – вот прямо сейчас, сразу, не откладывая узнать правду и сдохнуть от нее на месте, а еще лучше – придумать, что со всем этим можно сделать. Всегда можно что-нибудь сделать. Пока человек жив, все поправимо, я точно знаю, я много раз проверял.

Но я так боялся заходить в комнату, где спала Лара, что вместо этого поплелся на кухню, где, я вспомнил, остались какие-то сигареты; я не понимал пока, являемся мы с пузатым мужиком из зеркала одним целым или все-таки двумя разными существами, которым предстоит смертельная битва за сомнительное удовольствие существовать в этом восхитительном теле, но курить хотели мы оба, и это было куда хуже, чем хотеть курить в одиночку. Поэтому я пошел на кухню, достал из пачки сигарету «LM», чиркнул спичкой, затянулся горьким дымом и тут же, зажимая рот руками, помчался в туалет. Меня вывернуло наизнанку – не то от скверного курева, не то все-таки от страха, но после этого стало ощутимо легче.

– Здесь, – вслух сказал я, приковыляв на неверных ногах обратно в коридор, – был наш рюкзак. А в рюкзаке – бутылка воды и мой табак. Sweet plum, сладкая слива. Где он? Я точно помню, как ставил рюкзак вот в этот угол, а…

И еще не договорив, увидел: да вот же он, темно-красный, с белыми и синими звездами, стоит себе на полу, как я его раньше не заметил? Хотя нет, это как раз понятно, не заметил, потому что не было никакого рюкзака, он появился после того, как я вспомнил, куда его поставил. Ага, вода на месте, и табачок, и бумажки, а больше ничего там нет, пусто – наверняка потому, что я вспомнил только про воду и табак. Ничего, ничего, сейчас все исправим. Там еще был пакет с плавками и Ларкиным купальником, и ее кофточка, серая, с капюшоном, и плеер в кармане, а в другом – камера, а в третьем, маленьком, мои темные очки, любимые, янтарно-коричневые, классической формы, «слезки», как говорили у нас в школе, с немного погнутой дужкой, я ее все время выправляю, а она опять гнется.

Я снова заглянул в рюкзак. Перечисленные вещи преспокойно лежали на своих местах. Я одобрительно кивнул и принялся скручивать сливовую сигарету. Руки дрожали, пальцы не слушались, но это меня больше не пугало, я уже почти знал, что нужно делать, то есть почти верил, что знаю. Но все равно.

Осталось понять, кто я все-таки такой, подумал я, усевшись на кухонный подоконник. Будет обидно, если на самом деле я и есть тот дядька из зеркала, которому приснился длинный-длинный, очень реалистичный сон про чужую жизнь, в духе даосских историй, «пока варился суп», и все в таком духе. А почему нет, собственно? Что мы знаем о белой горячке, кроме полусотни примерно одинаковых дурацких шуток про зеленых чертей? А ничего. Ровным счетом ничего. Может, и такая бывает белочка. Но тогда получается, вместо Ларки у меня там… Да уж, черт знает кто у меня там вместо Ларки, если так. И сам я, конечно, тот еще подарок. И жизнь мне, надо думать, предстоит «тяжелая, зато короткая», как офисные шутники на плакатах пишут… Так, стоп. Если я – тот мужик из зеркала, откуда бы мне знать про офисных шутников? И Ляо Чжая я, получается, тоже во сне читал? А что ж, может, и нет в природе никакого Ляо Чжая, и офисных шутников тоже нет, и вообще ничего, одна только ложная память и прожорливая мировая бездна за окном. Причем «прожорливая мировая бездна» – это, боюсь, не совсем метафора, вернее, вовсе не метафора. Вот же она, совсем рядом, руку протяни, дышит, разглядывает меня внимательно, выжидает; еще помоет небось перед употреблением. Или уже помыла.

– Нет, так не пойдет, – твердо сказал я. – Ты давай не о бездне думай, а о себе. О том, кто ты такой. И что тебе теперь делать. Вариантов немного, выбирай.

«Выбирай» – это было ключевое слово. Я наконец понял, что все сейчас зависит от моего выбора. Как решу, так и будет. Вон когда захотел курить, сразу выбрал тот вариант реальности, в котором красный рюкзак с запасами табака – не сон, а единственная и неповторимая правда жизни. А теперь надо быть последовательным: если есть рюкзак, значит, я – его хозяин, а не умученный сивухой пузатый мужик. Так? Так или нет, я тебя спрашиваю?! А если так, ступай в коридор и посмотри на себя в зеркало. И только попробуй увидеть там не того, кого следует, я убью тебя, глупая, трусливая скотина, своими – твоими, конечно же, – руками, так и знай. Хватит уже трястись, пшел в коридор! Кому говорю?

Когда я увидел в зеркале знакомое лицо – перекошенное от ужаса, с белыми от ярости глазами и пятнами на скулах, но, бесспорно, мое, – я не зарыдал от счастья, не завопил победительно, даже, кажется, не особо обрадовался, только тихонько вздохнул от облегчения, перевел дух – вот именно, лучше не скажешь, перевел стрелки духа, как переводят часы, вернувшись домой из далекого путешествия. Достал из рюкзака бутылку с водой, отпил несколько глотков и пошел в комнату. Осторожно, стараясь не шуметь, улегся на диван, обнял Лару, уткнулся губами в ее затылок, стал говорить почти беззвучно: «Завтра утром мы будем пить кофе на углу, стейки – это ладно, дело житейское, а кофе у них обалденный, и там к нему, знаешь, подают такие большие деревянные шкатулки с сахаром и специями, так здорово, нигде больше ничего подобного не видел. Тебе понравится – кофе, шкатулки, и вообще все, поэтому спи спокойно, а завтра, пожалуйста, проснись рядом со мной, очень тебя прошу».

Я лежал без сна до рассвета, а когда взошло солнце и стало совершенно очевидно, что никакой «прожорливой мировой бездны» за окном больше нет, только ясное небо, серый асфальт и цветные ромашки, окончательно успокоился и уснул, да так крепко, что Лара едва меня добудилась.

– Ну ты здоров спать, – с искренней завистью сказала она. – А мне всю ночь какая-то жуткая дрянь снилась, совершенно не помню, что именно, но точно дрянь, я та-а-ак обрадовалась, когда наконец проснулась, знал бы ты… И голова трещит, как будто мы с тобой весь вечер самогон жрали. Перегрелась я вчера, вот чего. И ты тоже, да? Выглядишь… скажем так, возвышенно.

– Перегрелся, да, – согласился я. – Ничего, сейчас пойдем пить кофе в «Стейк-хаус». Они там…

– Приносят какие-то загадочные шкатулки со специями, – подхватила Лара, – ты мне вчера говорил. Пошли, а?

Уже потом, когда мы, умытые и одетые, стояли в коридоре, укладывая в рюкзак зубные щетки, Лара озадаченно спросила:

– А это что такое? Откуда? Вчера их не было.

Я не сразу понял, что ее смутило, а потом наконец увидел на полу возле трюмо грязно-бурые, в прошлом, надо думать, зеленые резиновые тапочки-вьетнамки, которые… Ну да, чего уж там, врать себе – последнее дело. Те самые, которые я надел ночью, когда решил сгонять в круглосуточный магазин на Софиевскую.

– Я точно знаю, что никакой чужой обуви тут не было, вчера специально искала какие-нибудь тапки, чтобы босиком по этому полу не ходить, – говорила Лара. – И ничего не нашла. Откуда они взялись? Не понимаю.

– А, ну так они под диваном валялись, – сказал я. – Вставал ночью в туалет, как-то машинально пошарил и нашел. А потом тут оставил, понятия не имею почему. Спросонок.

Лара кивнула, полностью удовлетворенная моим невнятным объяснением, и мы наконец вышли во двор, а оттуда – на залитую солнцем улицу, по которой неспешно катилась поливальная машина, окруженная радужным ореолом брызг.

Котлетка

Из сборника «Прокотиков»

Ему тогда едва исполнилось двенадцать лет, а Ляльке – уже пятнадцать. Лялька была очень красивая – смуглая, темноволосая, черноглазая, как царевна Будур из старого фильма про волшебную лампу Аладдина. И ямочки на щеках, когда улыбается, а улыбалась Лялька часто. У нее был легкий характер.

Такой же легкий характер был у Лялькиной мамы и деда, во всяком случае, они никогда не возражали против гостей, поэтому у них дома вечно ошивалась куча народу – Лялькины одноклассники, друзья по художественной студии, девчонки из музыкальной школы, которую Лялька бросила еще несколько лет назад, ее почти взрослые двоюродные братья и племянники-дошкольники, да кого там только не было. Сам он попал в этот гостеприимный дом благодаря фотокружку при Доме Ученых, куда записался, получив в подарок фотоаппарат, случайно выигранный матерью в лотерею. Лялька, добрая душа, тут же взяла шефство над новичком, а после занятий потащила к себе домой пить чай – не только его, всех, но какая разница.

Стеснялся ужасно, но это быстро прошло, очень уж понравилось в ее просторной, светлой, увешенной странными яркими картинами квартире, и пестрая компания Лялькиных друзей как-то сразу приняла нового гостя в свои ряды, причем самым убедительным способом – на его появление не обратили особого внимания, как будто он приходил в этот дом всегда, и все к этому давным-давно привыкли – а, вот и ты, привет.

Стал заходить к Ляльке часто, совершенно не рассчитывая на какие-то особые близкие отношения и даже не очень желая их, быть одним из счастливчиков, которых всегда рады видеть в этом веселом гостеприимном доме, оказалось совершенно достаточно. Хотя все случаи, когда Лялька как-то выделила его из толпы гостей, обрадовалась приходу, что-то сказала или показала – не всем сразу, как обычно, а только ему – навсегда отложились в памяти, как очень важные события, придавшие жизни какой-то особый дополнительный смысл. Словно весь мир – не хорошо изученный, повседневный, а настоящий, как в книжках и кино, исполненный удивительных приключений, счастливых дружб и необъяснимых чудес – говорил ему Лялькиным голосом: «Ты есть, я тебя заметил, теперь ты мой навсегда».

Ну, то есть, это он уже потом, взрослым, смог так сформулировать. А тогда просто ходил к Ляльке в гости почти каждый день и радовался, что ему это можно. Что теперь всегда будет так.

Единственным существом с тяжелым характером в этом доме была кошка Аська, черная, без единого пятнышка, высокомерная и чрезвычайно разборчивая в знакомствах. Гладить себя она не позволяла почти никому, кроме Лялькиного деда и одной ее одноклассницы, низенькой толстой девочки, которую почему-то выбрала в любимицы. Остальным разрешалось только с восхищением созерцать ее кошачье величество – настолько издалека, насколько позволяли размеры восьмиметровой кухни, где царила эта неприступная красотка.

Время от времени Аська уходила гулять во двор. Препятствовать ее отлучкам было совершенно невозможно: второй этаж, окна всегда нараспашку, не на цепь же ее сажать. А о стерилизации домашних животных в ту пору даже теоретически мало кто знал. С прогулок Аська возвращалась голодная, взъерошенная, зато умягченная сердцем и, как неизменно выяснялось какое-то время спустя, отягощенная потомством. Домочадцы дружно вздыхали и начинали очередной тур бесконечной игры «пристрой котенка в хорошие руки». Справедливости ради, надо сказать, что в этом смысле им было гораздо легче, чем другим владельцам гулящих кошек. Чем больше народу ежедневно толчется у тебя на кухне, тем больше шансов раздать котят, не расклеивая объявления на фонарных столбах троллейбусных остановках.

Очередные котята родились в конце августа, целых шесть штук, три черных мальчишки, два черно-белых и одна полосатая кошечка с ярко-рыжим ухом. Лялька с мамой развлекались, придумывая им имена – ясно, что потом новые хозяева назовут по-своему, но пока можно дать волю фантазии. Атилла, Крохобор, Валенок, Чулан, Чемодан, Артист, Горилка, Навуходоносор, Экселенц, Шизгара, Кумир, Бенефиций, Кукарелла, Австриец, Чугуний, Фиксаж, Башка, Прохор Кузьмич, Пузо, Армагеддон, Бестиарий, Сушка, и черт знает как еще, имен в итоге получилось раз в десять больше, чем котят. Впрочем, примерно месяц спустя, когда бессмысленные меховые червячки подросли и стали проявлять индивидуальность, лишние, неподходящие прозвища начали понемногу выходить из употребления, а подходящие, напротив, закрепились. Как-то сразу видно, что крупный широкомордый котенок в белых носочках – типичный Бабай, его миниатюрный черный братец – Тенек, а полосатая девчонка с рыжим ухом, самая толстая и пушистая в помете – Котлетка. И сколько новых имен ни придумывай, ясно, что именно так их и зовут.

«Хочешь взять себе котенка? – спросила Лялька. И добавила: – Не прямо сейчас, а в ноябре. Пока еще слишком маленькие».

Так удивился и обрадовался, что даже не подумал спросить разрешения у матери. Какое может быть разрешение, какие вопросы, при чем тут вообще мать, когда Лялька, красивая, как царевна Будур, веселая, как летний день, хозяйка самого лучшего в мире дома, где хочется остаться навсегда, даже если бы ради этого пришлось превратиться в фикус, вдруг решила подарить ему своего котенка. Ну, то есть, Аськиного, но все равно своего. Члена семьи. И, таким образом, стать им всем кем-то вроде родственника. Побрататься. Как-то примерно так он воспринял Лялькино предложение, хотя теоретически знал, что котят предлагают всем, кто хотя бы теоретически может их взять.

Кивнул, взял на руки толстую пушистую Котлетку с рыжим ухом, спросил: «А можно ее?»

«Договорились, – обрадовалась Лялька. – Котлетка твоя, никому другому ее не отдадим».

Ждать оставалось еще долго, месяца полтора. Но за все это время так и не решился поговорить с матерью о будущем котенке. Заранее понятно, что она сразу твердо скажет: «Нет», – и что тогда делать? Думал: «Принесу Котлетку домой, такую славную, пушистую, она всем нравится, никто не может устоять. И пусть мать ругается, сколько захочет, все равно кошка уже наша, она есть, деваться некуда, надо ее оставлять».

Совершенно не ожидал, что мать с отвращением посмотрит на пушистую Котлетку и, брезгливо поджав губы, скажет: «Уноси, откуда принес, сейчас же. А на все уговоры будет твердить: «Или ты немедленно унесешь эту кошку из дома, или я сама выброшу ее в окно». Жили они на седьмом этаже, и эта угроза очень его напугала.

В отчаянии крикнул: «Тогда я тоже уйду навсегда!» – но желанного результата это не принесло. Мать пожала плечами: «Не вернешься сам, милиция найдет. И пусть сажают в колонию для беспризорников, я им только спасибо скажу». И что-то еще злое и обидное говорила, но в ушах стоял такой звон, что уже не мог разобрать. Да какая разница.

Спрятал Котлетку под куртку, вышел из дома. На улице было холодно, чуть выше нуля, моросил мелкий дождь. Разумнее всего было бы отнести котенка обратно, к Ляльке. Пусть отдаст кому-нибудь другому. Но признаваться Ляльке, что мать запрещает ему все на свете, даже такую ерунду, как кошку, было невыносимо стыдно. Тогда Лялька сразу поймет, что он – не такой, как она думала. Маленький, безвольный, беспомощный, унылый очкарик со строгой мамашей, нет смысла с таким дружить, не о чем говорить.

Даже думать об этом не мог.

Пошел в парк, долго сидел в беседке – по крайней мере, там было довольно сухо. Очень хотелось есть и плакать. Но не было ни еды, ни денег, чтобы ее купить, ни слез. Только горячая мягкая Котлетка ворочалась за пазухой и недовольно мяукала. Она уже выспалась и теперь хотела играть. И есть наверное тоже хотела. Об этом он как-то вообще не подумал – чем ее кормить? Впрочем, если бы даже и подумал, вряд ли нашел бы выход.

Сидел в беседке очень долго. Думал, уже скоро утро, но оно все не наступало и не наступало. Наконец встал и пошел обратно, то есть к Лялькиному дому. Окна ее квартиры уже были темные. Наверное, все давным-давно легли спать: и сама Лялька, и ее улыбчивая мама, и дед. Вошел в подъезд, посадил громко орущую Котлетку на коврик перед Лялькиной дверью. Очень надеялся, что она останется здесь до утра. А утром ее найдут, заберут в дом и покормят. И Лялька, конечно, сразу все поймет… Нет, только не это. Не надо. Невыносимо!

Снова сунул котенка под куртку, вернулся в парк. На этот раз зашел далеко вглубь, туда, где еще не проложили пешеходных тропинок и не построили декоративных беседок. Особого смысла в этом не было, просто никак не мог расстаться с Котлеткой, которая как раз устала орать и уснула у него за пазухой, такая теплая, мягкая, меховая. Думал: «Она – зверь, ей нормально жить без людей, на самом деле, мы им не нужны, только мешаем. Парк большой, как лес, здесь наверняка есть какие-нибудь мыши. И птиц полно. А у всех кошек охотничий инстинкт. Поймает кого-нибудь и съест. Все у нее будет хорошо».

Думал вполне искренне, но все равно не мог заставить себя вынуть Котлетку из-под куртки, пока она не проснулась и не принялась снова недовольно вопить. Тогда наконец решился. Положил ее под куст, опустился рядом на четвереньки, погладил, шепнул в рыжее ухо: «Поживи пока тут, поохоться на кого-нибудь, а я потом за тобой приду». И припустил бегом, все равно куда, лишь бы отсюда, а еще лучше – от самого себя. Это легко, просто надо бежать так быстро, чтобы выпрыгнуть из тела, пусть оно остается тут, в парке, валяется на мокрой траве, а я куда-нибудь улечу, навсегда.

Но вместо этого просто упал, споткнувшись об корягу, разбил оба колена и локоть, и от этого сразу стало легче, как в раннем детстве, когда наказание означало, что вопрос с проступком наконец-то закрыт.

С матерью потом долго не разговаривал. Чего только она не перепробовала: и орала, и уговаривала, и мороженое покупала просто так, без повода, и отвешивала оплеухи, и грозила отдать в интернат. Думал: «Ну и ладно, пусть. Хуже уже не будет». Но однажды ночью, уже перед самым Новым годом услышал, как она плачет, и не смог не спросить, что случилось. Мать на радостях заплакала еще громче, а он сидел рядом с ней в сверкающей чистотой маленькой кухне и думал о Котлетке. Как она там? Не пропала? Научилась охотиться? А может быть, ее нашли какие-нибудь люди и забрали к себе? Или просто отыскала дорогу и вернулась домой? Говорят, все кошки это могут, даже когда их увозят в другой город. А тут – просто парк, от Лялькиного дома до центрального входа минут пятнадцать, не больше.

К Ляльке он больше никогда не заходил, и двор ее обходил десятой дорогой, и улицу, и на девятом троллейбусе, которым она ежедневно добиралась в свою английскую школу, не ездил даже по воскресеньям – просто на всякий случай. И фотокружок, конечно, пришлось бросить; впрочем, черт с ним, на кой нужен какой-то дурацкий кружок, если не ходить после него в гости к Ляльке. А к ней теперь нельзя. Потому что она, конечно, сразу спросит, как поживает Котлетка. И что я тогда скажу?

На следующий год мать устроилась работать поварихой на круизный лайнер, а его отправила в Киев, к своей старшей сестре. Был очень этому рад, потому что невыносимо трудно все-таки жить в городе, где тебя в любой момент могут узнать на улице, остановить, приветливо поздороваться, спросить: «Как дела, чего не заходишь?» – а ты уже почти целый год хочешь этого больше всего на свете и одновременно боишься так сильно, что каждый день залезаешь на крышу соседней шестнадцатиэтажки, сидишь там на самом краю, свесив ноги, говоришь себе: «Все-таки я не совсем трус».

Но все равно, конечно, не веришь.

Думал, что придется ездить домой на каникулы, но они никогда не совпадали с перерывами между рейсами, так что мать приезжала к ним с теткой сама. А через два года она вышла замуж и переехала в Ригу, с тех пор проводил каникулы там, пока не закончил школу и не поступил в институт – тоже в Риге, которая ему очень понравилась, красивый город, почему бы не попробовать тут пожить, тем более с отчимом как-то неожиданно сошлись характерами, подружились, да и с матерью стало гораздо легче иметь дело. Скажем так, не настолько тяжело, чтобы на край света от нее бежать.

О Котлетке не вспоминал никогда. Точнее, почти никогда. Еще точнее, очень старался не вспоминать. И в парках старался гулять пореже, просто не любил парки, с кем не бывает, некоторые, говорят, даже море не любят, и лучше, наверное, не думать, что с ними однажды случилось на морском берегу, или что они сами там сделали, кого зарыли в мелкий белый песок, или бросили в воду с пирса, или… Ай, не мое дело.

Не вспоминал о брошенной в парке маленькой кошке, а когда все-таки вспоминал, был честен, не искал себе оправданий, но и самоедством особо не занимался – сделал и сделал, значит иначе не мог, вот таким я тогда был беспомощным дураком, а теперь все не так, можно жить дальше. Но несколько раз, когда доводилось сталкиваться с предательством близких – ничего особенного, все как у всех, друг отбил любимую девушку, научный руководитель присвоил результаты работы, невеста бросила практически на пороге больницы, испугавшись диагноза, который, к счастью, не подтвердился, деловой партнер попытался повесить на общую фирму собственные долги – не мог на них всерьез рассердиться, думал: «Все честно, я тоже когда-то так поступил», – и сам поражался этой своей смиренной готовности принимать одно наказание за другим. Позже, когда дела уверенно пошли в гору, то и дело ловил себя на некотором смутном недовольстве: где мои катастрофы, где беды, где предательства, которые я заслужил? Вертел пальцем у виска, глядя в растерянные глаза своего зеркального отражения. Это помогало, но, будем честны, не очень. В смысле, ненадолго. Примерно на полчаса.

В остальном же все было хорошо.

Очень хотел завести кошку, но, конечно, не заводил. Думал: на месте Котлетки должна оставаться дыра, это плохо, зато честно. Бросил, значит бросил, и никаких тебе больше кошек, никогда, вопрос закрыт.

Вполне сознавал несправедливость такого решения: одна, а то и несколько уличных бродяжек могли бы обрести в его лице заботливого хозяина, владельца просторного дома и практически безграничных запасов вкусной еды. Поэтому, случайно узнав о существовании кошачьего приюта, нуждающегося в пожертвованиях и волонтерах, сразу отправился туда, весь день с энтузиазмом занимался уборкой, перегладил всех заинтересовавшихся запахом его штанов и ботинок котов, четырежды пил кофе с хозяйкой приюта и другими добровольцами, болтал с ними обо всем на свете, как со старинными приятелями, за спиной у которых множество общих приятных воспоминаний и ни одной душераздирающей драмы. В результате домой вернулся не просто умиротворенным, но почти счастливым. Был неописуемо доволен – не столько собственным поступком, сколько снисходительностью судьбы, подарившей ему этот замечательный день, первый из множества.

Завел традицию ездить в кошачий приют по воскресеньям, но после того, как познакомился с Илзе, к воскресеньям добавились среды – это был ее обычный выходной. Старался выбраться туда любой ценой, хотя бы на пару часов, задвинув на другие дни все дела, кроме самых неотложных. Потом, когда к встречам в приюте прибавились настоящие свидания, и еще позже, когда они стали все чаще просыпаться в одной постели, среды все равно оставались «кошачьим днем», вернее «Илзиным кошачьим днем». Они оба были чрезвычайно романтичны и считали, что мыть рука об руку кошачьи туалеты – идеальное занятие для влюбленных. Примерно как танго с шампанским в лунную ночь на морском берегу, только пользы гораздо больше. И похмелья потом нет.

Илзе была первой, кому он рассказал про Котлетку. Всю историю, от начала до конца. На самом деле, не собирался, как-то само получилось, просто Илзе хотела погулять в Аркадии[8], а он брякнул: «Ненавижу парки», – прозвучало неожиданно грубо, пришлось объяснять. Илзе выслушала его внимательно, не перебивая, потом переспросила: «Двенадцать лет, говоришь, тебе было? Даже не знаю, кого из вас жальче», – обняла и осталась ночевать, отменив назначенную на этот вечер поездку к родителям. Нормальное поведение, сам бы на ее месте так поступил, но почему-то был потрясен. И бесконечно благодарен, словно получил наконец долгожданное помилование из Небесной Канцелярии, подписанное самой кошачьей богиней Баст.

Наверное, поэтому даже не вздрогнул, когда пару месяцев спустя, в ноябре, мать, до сих пор сдававшая их старую квартиру в аренду, пожаловалась на внезапный отъезд очередных жильцов и попросила съездить туда, убедиться, что все в порядке, принять ключи, потому что сама она на этой неделе никак не выберется, а квартиранты не могут ждать. Сразу согласился, как будто это был его собственный план.

Илзе поехать с ним не смогла. Очень об этом жалел, но одновременно понимал, что так лучше. Думал: кто знает, какая черная туча накроет меня в городе детства. На такие свидания лучше отправляться без свидетелей, особенно без любимых свидетелей, рядом с которыми рассчитываешь провести всю оставшуюся жизнь.

Но никакая туча его не накрыла. Вообще ничего особенного не почувствовал, когда вышел из здания аэропорта. И потом, когда такси привезло его в центр города, знакомый и одновременно волнующе чужой, как будто не жил здесь никогда, а только много раз видел во сне, сразу забывал, проснувшись, и вот только теперь вспомнил, зато сразу все. Забавное ощущение.

По дороге обещал себе вечером напиться, но как-то руки не дошли. Честно говоря, просто забыл об этом намерении, вспомнил только вернувшись в гостиницу, которую забронировал на две ночи, до отъезда маминых жильцов. Смеясь, говорил Илзе по скайпу: «Это решительная победа склероза над алкоголизмом», – и она тоже смеялась. Отлично провели вечер, почти как дома, только обняться не получилось, но когда это ненадолго, вполне можно пережить. Даже интересно побыть двумя говорящими головами, у которых друг для друга нет ничего, кроме слов и улыбок. И еще слов.

На следующий день пришлось заняться делами. В смысле, отправиться домой. Ну, то есть, как – «домой», просто в квартиру, где прошла большая часть его детства. Нелепо называть своим домом помещение, где не живешь уже двадцать с лишним лет, и обои с тех пор сто раз переклеивали, и кафель другой, ярко-лимонный, и мебель сменили полностью, и вообще все.

Честно проверил состояние плиты, сантехники и прочего имущества, покурил на балконе, выпил кофе с жильцами и наконец распрощался, пообещав вернуться завтра в полдень, чтобы забрать ключи. Выйдя во двор, сразу позвонил матери, доложил обстановку, чтобы не беспокоилась. Дела на этом были закончены. Пошел гулять.

Погода прогулке, будем честны, не слишком благоприятствовала, температура чуть выше нуля, а вместо вчерашнего солнца – тучи и мелкий, занудный дождь, такой слабый, что даже зонт открывать как-то глупо. Он и не стал.

Разумней всего было бы вернуться в гостиницу и заняться текущими делами, которые, как ни раскидывай их перед отъездом, найдутся всегда, достаточно подключиться к интернету и проверить почту. Сто раз себе это сказал и столько же раз с собой согласился, но в гостиницу все равно не пошел. Вместо этого нарезал круги по своему бывшему району. Пересек школьный двор, выпил кофе в кафе, открывшемся на месте кулинарии, куда бегали после уроков за пирожными, посмотрел издалека на Лялькин дом, подойти поближе так и не решился. И, видимо, чтобы наказать себя за этот внезапный приступ малодушия, отправился в парк.

Обнаружив себя в покосившейся, облупленной, потемневшей от времени и дождей, но все еще целой беседке, где когда-то вот так же прятался от дождя, только поздним вечером и с котенком за пазухой, настолько растерялся, что написал смс Илзе: «Представляешь, я за каким-то хреном поперся в тот самый парк», – и сразу же получил ответ: «Ну так затем ты и поехал, разве нет?»

Конечно, Илзе права. Можно и дальше продолжать думать, будто приехал сюда, чтобы помочь матери разобраться с квартирой, но будем честны, прежде ее попытки взвалить на тебя свои дела не имели никакого успеха. Всегда был готов, если надо, помочь деньгами, но временем и усилиями – извини, дорогая мама, я скажу «нет» столько раз, сколько понадобится, чтобы ты от меня отстала. А тут вдруг согласился без лишних уговоров, сразу, не раздумывая. Ничего страшного, но в подобных случаях лучше ясно понимать, что ты делаешь и почему.

Подумал: если уж я тут, надо попробовать пройти весь свой тогдашний путь. Чтобы покончить с этой дурацкой историей раз и навсегда. Вот я, взрослый, свободный, разумный человек иду по следам беспомощного мальчишки, который когда-то не сумел справиться ни с обстоятельствами, ни с самим собой. Его сердце было исполнено любви, а голова – глупости, что, в общем, совершенно нормально, в двенадцать-то лет, господи боже мой. Мальчишка пообещал котенку Котлетке, что вернется за ней, врал, конечно, и сам это прекрасно понимал, но мало ли, что он понимал, мое дело – выполнить данное им обещание, потому что… Ай, никаких «потому», просто обещания следует выполнять, кому бы ты их ни давал, и сколько бы лет ни прошло с тех пор. Давно мог бы сообразить, но ладно, хоть сейчас дошло.

Проблуждав по парку часа два, был вынужден признать, что идея пройти свой путь была совершенно дурацкая. Бродил тогда в темноте, не разбирая дороги, а если бы даже старательно запоминал все приметы, это сейчас не помогло бы. Столько лет прошло, все изменилось, то есть вообще все: деревья выросли, кусты, наверное, уже не раз пересадили, клумбы разбили в новых местах и пешеходные дорожки проложили там, где их прежде не было, а может быть, не проложили, кто знает? Точно не я.

Удивился, когда начали сгущаться сумерки, но тут же сообразил, что удивляться тут совершенно нечему, в ноябре темнеет очень рано, примерно в половине пятого, столько сейчас и есть. Самое время плюнуть на дурацкую затею, прекратить нелепые поиски – кстати, чего именно? Куста, под которым двадцать с лишним лет назад оставил котенка?

По всему выходило, что именно так.

Но поиски, конечно, не прекратил. Когда окончательно стемнело, ощутил не отчаяние, а своего рода облегчение: теперь я не то что куста, выхода из парка не найду. А если так, нет смысла отсюда выбираться. Мое дело маленькое: бродить в темноте. Если ноги сами выведут к выходу или хотя бы на центральную аллею – ладно, молодцы, заслужили покой. А нет так нет. Все честно.

В половине восьмого пришла смс от Илзе: «Ищешь?» Совершенно не удивился такой проницательности, кому все понимать, если не ей. Ответил: «Ищу».

Больше телефон из кармана не доставал и на часы не смотрел. Предполагал, что до полуночи еще далеко, но если бы внезапно наступило утро, тоже не удивился бы. Черт его разберет, это время, течет, как ему вздумается, а люди таращатся на циферблаты часов и думают, будто научились следить за его ходом. Такие все дураки, и я тоже. Но, по крайней мере, не прямо сейчас.

Совершенно точно знал следующее. Во-первых, найти тот самый куст невозможно. Во-вторых, если я даже случайно на него набреду, то не узнаю. В-третьих, я никуда не уйду из этого парка, пока не найду куст. В-четвертых, завтра в полдень я должен забрать ключи от квартиры, а в шестнадцать тридцать две у меня самолет домой, в Ригу, Илзе обещала встретить, значит, на рейс нельзя опоздать. Очень хорошо. Когда берешься за абсолютно невозможное дело, точно знать, к которому часу оно должно быть закончено – великое утешение. И единственная опора.

Когда споткнулся об здоровенный древесный корень, упал, безнадежно испортив одежду, разбив колени и, кажется, довольно серьезно повредив локоть, почти заплакал не то от боли, не то от восторга: все в точности так, как в ту ночь! Кое-как поднялся, отряхнулся наощупь, все равно ничего не разглядеть, но ужасаться своему виду будем потом, а пока ясно, что я на верном пути.

Подумал: тогда я сперва бежал, а потом упал, получается, теперь надо бежать? Почему-то это показалось очень логичным. И побежал – медленно, неуверенно, тяжело, едва пересиливая боль в разбитых коленях, но это как раз совершенно неважно, главное – бежать, не останавливаясь, долго петлять среди деревьев, выскочить внезапно на поляну, заросшую густым кустарником, резко затормозить, услышав тихое мяуканье, опуститься на колени перед пахучим вечнозеленым кустом – самшита, или как он там называется, неважно, важно, что под кустом смирно лежит маленькая полосатая кошка с рыжим ухом, тычется мокрым носом в ладонь, недовольно мяукает, обнаружив, что этот глупый человеческий дурак снова пришел за ней без еды, но позволяет взять себя на руки, спрятать под теплую куртку и унести из парка – вот, кстати, куда? Ай, неважно. Главное сейчас – ее накормить, потом попробую тайком пронести в гостиницу, надеюсь, получится, а с завтрашнего дня у нас будут ключи от квартиры, где можно спокойно пожить, пока делаются все эти дурацкие прививки и выправляется специальный кошачий паспорт, ужасно все-таки много хлопот предстоит, и Илзе теперь придется нас ждать как минимум две недели, но тут уж ничего не поделаешь, чудес не бывает.

Карлсон, который

Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Впервые Ирма увидела его на третий день собственного новоселья, на том этапе затянувшегося праздника, когда хозяева, во-первых, обнаруживают, что не знакомы с доброй половиной гостей, а во-вторых, начинают прикидывать, как бы этак поделикатнее выставить всех за дверь (на следующей стадии вопрос о деликатности снимается, тогда решающее значение приобретают волевые, а порой и физические ресурсы конфликтующих сторон).

В этой непростой ситуации Ирма могла рассчитывать только на себя. Муж бросил ее еще на рассвете, когда их чудом отвоеванная у лихой судьбы и прижимистой родни комната была похожа на поле боя, забывшиеся хмельным сном гости в изысканных позах возлежали на ковре и диване, храпели, стонали, скалились, хоть новый «Апофеоз войны» рисуй, выйдет пострашнее, чем у Верещагина, никаких черепов не надо. В такой духоподъемной обстановке вероломный супруг оставил Ирму – не на час, не на два, на целые сутки. И был совершенно прав. Праздник праздником, а работу терять не стоит.

Ирма, конечно, надеялась, что гости заметят отсутствие хозяина и благоразумно последуют его примеру. До сих пор она считала, что любит шумные компании, но эта любовь не прошла проверку временем и местом действия. Больше никогда, говорила себе Ирма, никаких вечеринок у нас дома, ни за что. Ни-ког-да! Ну, по крайней мере, до Нового года – точно.

Пробудившись и без спросу прикончив остатки растворимого кофе, гости начали было прощаться, но некстати решили похмелиться на дорожку, обшарили карманы и послали за пивом безотказного Стасика. А он, растяпа, вопреки Ирминым надеждам, не удрал с общественной кассой, а, напротив, вернулся. И не с пивом, а с полной авоськой самого дешевого сухаря.

В два пополудни Ирма еще не была морально готова гнать всех на улицу бранью и пинками, но уже оценивала такое развитие событий как вполне вероятное и даже желательное.

Морщась, она отхлебнула из щербатого стакана кислое сухое вино, вызывающее не опьянение, а изжогу, молча убрала со своего колена чужую влажную руку, встала и отправилась на коммунальную кухню – поставить чайник, а заодно выяснить, насколько успели осложниться отношения с новыми соседями. Судя по тому, что на холодильнике Стоговых появилась цепь, увенчанная новеньким амбарным замком, Ирме предстояла серьезная дипломатическая работа. Или, что более вероятно, затяжная холодная война.

Нет, ну надо же, какие жлобы, устало подумала Ирма. Если мы молодые, веселые и бухаем третий день под Нину Хаген, значит непременно выхлебаем ваш вчерашний суп. Ночью, под покровом тьмы.

Впрочем, она не могла поручиться, что все гости, включая полдюжины подозрительных незнакомцев, которых поди еще выясни, кто, когда и зачем привел, готовы столь же высокомерно пренебречь чужим супом. И от этого сердилась на соседей еще больше. Чувствовать себя виноватой Ирма не любила.

– Врубаешься, какие жлобы?

Ирма сперва удивилась – с чего это вдруг ее мысли стали озвучиваться мужским голосом, да еще и с раскатистым, грассирующим «р». Но потом, конечно, сообразила: мужской голос – черт бы с ним, но вряд ли мыслительный процесс протекает на таком большом расстоянии от головы. И обернулась.

Обладатель голоса был невелик ростом, зато отменно упитан. Округлое, как у плюшевого медвежонка, тело, упакованное в линялый растянутый свитер и новенькие фирменные джинсы, висевшие на нем мешком, венчала неожиданно красивая голова – мастерская лепка, благородный профиль, длинные миндалевидные глаза, нежный, почти девичий рот, искривленный сейчас в брезгливой усмешке. Копна черных спутанных волос явно принадлежала кому-то третьему – не плюшевому толстяку, не изнеженному патрицию, а разудалому бродяге цыганских кровей.

Тоже мне, красавчик, подумала Ирма и надменно вздернула бровь.

Какой нелепый, подумала Ирма, что он делает на моей кухне, какого черта?

Натуральный Карлсон, мало ли, что не рыжий, подумала Ирма и невольно улыбнулась.

Все это не последовательно, а одновременно, по отдельности ее умозаключения ничего не стоили, зато их сумма была чем-то вроде правды о незнакомце.

– Ты откуда взялся? – спросила она.

– Из пизды, – с неуместной, ничем не оправданной грубостью рявкнул он. Тут же скорчил умильную рожицу и тоненьким детским голоском пояснил: – Из ма-а-а-мочкиной. – И, ослепительно улыбнувшись, заключил: – Живу я тут.

Карлсону положено жить на крыше, возмущенно подумала Ирма. А в соседней комнате, в коммуналке с общей кухней – перебор, я так не играю.

– Поверила, – обрадовался толстяк. – Расслабься, я не сосед. Стэндапа знаешь? Я с ним пришел. Сам не врубаюсь, зачем.

– Я тоже не врубаюсь, – сухо сказала Ирма.

Она попыталась вспомнить, был ли среди бывших одноклассников, старых приятелей, дальних родственников, однокурсников, друзей, которые заполонили их дом вчера ближе к ночи, кто-нибудь по прозвищу Стэндап, но толстяк не дал ей сосредоточиться.

– И вообще я с Мишкой в одном классе учился.

– С каким именно Мишкой? Их тут с утра трое было.

– С твоим мужем.

– Он не Мишка, он Митя, – Ирма понемногу начала сердиться.

– Ну, значит следующий будет Мишка, – отмахнулся гость. – Или через одного… Слушай, я уже запутался в твоих мужьях. Сама потом разберешься. Ты еще не врубилась? Я – Келли.

И торжествующе умолк. Видимо, предполагалось, что любой культурный человек в курсе, кто такой Келли, и сочтет за честь принимать его у себя дома. Но Ирма не принадлежала к числу адептов этого тайного знания, поэтому только плечами пожала. Дескать, ладно, считай, познакомились. И что дальше? Толстяк высокомерно молчал, выжидая, когда она наконец сообразит, кто он такой, и благоговейно припадет к его стопам.

Интересно, подумала Ирма, «Келли» – это имя или фамилия? И тут же устыдилась собственной наивности. Ясно же, просто погремуха. На самом деле этого Карлсона зовут, например, Коля. Ну или фамилия у него какая-нибудь созвучная. Сразу могла бы догадаться, ее тоже не родители Ирмой назвали, а одноклассники, переделав фамилию «Ермакова». Хорошее вышло имя, гораздо лучше, чем «Катя».

Толстяк устал ждать, когда она ему обрадуется, и перешел к делу.

– Соседи сейчас на работе? – Спросил он. – Кухня наша? Я тут растворчик хочу замутить, ты же не против, да? С меня доза.

Это называется – приехали.

Наркотиков Ирма боялась как огня. То есть не столько самих наркотиков, сколько всего, что им сопутствует. Шприцы, нечистые комки ваты, стеклянные глаза, менты, ломки – все это могло мгновенно сделать ее вполне невинную игру в плохую… – ну, скажем так, не самую хорошую девочку – страшной, вымороченной, абсурдной реальностью. Так далеко Ирма заходить не собиралась.

– Я против, – твердо сказала она. А потом, к собственному удивлению, ухватила толстого красавчика за шиворот и повела к выходу.

По длинному коммунальному коридору шествовали молча. Келли не сопротивлялся, и слава богу, в последний раз Ирма дралась с мальчишками в третьем классе и никаких иллюзий насчет собственных боевых качеств с тех пор не питала.

Только когда Ирма распахнула дверь, ведущую в гулкий, холодный, отделанный грязно-белым мрамором подъезд, толстяк лучезарно улыбнулся и сказал:

– I think this is the beginning of a beautiful friendship.

От неожиданности Ирма расхохоталась и выпустила из рук растянутый ворот его свитера.

Не то чтобы она считала всех, смотревших “Касабланку», братьями по духу. И способность складно говорить по-английски никогда не казалась ей характерным признаком богочеловека, которому все простительно. Но так добродушно и остроумно шутить в наихудший для себя момент позорного изгнания из чужого дома – это действительно надо уметь.

Какой однако непростой кадр, подумала она. Как есть Карлсон.

«Непростой кадр» вежливо подождал, пока она досмеется. А потом сказал:

– Информацию принял к сведению. Раствор варить не будем. А выпить у тебя есть?

Ирма так и не выяснила, кто привел Келли в их дом. Однако заметила, что его появлению в комнате никто особо не обрадовался. Да что там, большинство гостей настороженно косились на толстяка, явно ожидая подвоха, но он был тише воды, ниже травы и ни на шаг не отходил от Ирмы, которая сперва отдала ему свою порцию вина, а потом выделила персональную, почти непочатую бутылку, такого добра не жалко. А сама ушла за шкаф, на условно неприкосновенную территорию условной же спальни, где стояли холсты, так и недокрашенные из-за новоселья. Целых три. Дошло наконец, почему ее все так бесит. Просто пора поработать. Еще вчера было пора.

– Ой, – печально сказал из-за ее спины толстяк. – Это твои картинки?

Ирма кивнула.

– Плохо, – вздохнул он.

– Почему плохо? – рассеянно удивилась Ирма.

До сих пор ее рисунки нравились всем, кроме, разве что, родителей.

– Я знаю, как устроены художники. Тебе никто не нужен. Все только мешают. И я тоже буду мешать.

– Будешь, – согласилась она. – Но это ничего. Я привыкла.

И почти машинально потянулась за палитрой. Вообще-то, они с Митей договорились в спальне не рисовать, но бывают в жизни обстоятельства, отменяющие все предыдущие договоренности. Форс-мажор называется. Смешное слово.

Келли еще что-то говорил, но Ирма уже не слушала, смотрела на холст. Здесь нужно красное, думала она, не вот это серо-буро-малиновое, а чистый светлый кадмий, какая же я была дура, как не видела?

От работы ее не отвлек даже шум разгорающейся за шкафом ссоры. Только подумала с веселой свирепостью абсолютно счастливого человека: не угомонятся, выйду, всех угондошу. И снова отключилась.

Она не замечала хода времени, но чутко реагировала на освещение, поэтому когда за окном начало темнеть, громко, с наслаждением выругалась, вышла из-за шкафа, чтобы включить свет, и обнаружила, что праздник все-таки закончился. Гости ушли, оставив на память о себе почти космический хаос, из которого можно было сотворить все что угодно, кроме домашнего уюта. И черт с ним, потом.

– Врубаешься, я всех разогнал, – приветливо сказал Келли. Он сидел в кресле, которое зачем-то переставил в самый темный угол, и был, похоже, чрезвычайно доволен собой. В деснице герой сжимал бутылку с остатками кислого сухаря, на подлокотнике кресла были аккуратно, по росту разложены выуженные из пепельниц окурки, целых восемь штук.

– У меня есть «Шипка», – сказала Ирма, протягивая ему почти полную пачку. – А как ты их разогнал? Научи.

– Сам не врубаюсь, – ответствовал толстяк, придирчиво выбирая сигарету. – Но у тебя так точно не получится, для этого надо быть мной… Какая же дрянь эта твоя «Шипка», – вздохнул он, выпуская дым. – Ее курят только потные плебеи у пивных ларьков, да и то, если на «Пегас» не наскребли.

И пока Ирма молчала, ошалев от столь черной неблагодарности, добавил:

– Тебе надо курить «More». Длинные, тонкие, черные. Сразу будешь выглядеть, как изысканная богемная бикса. А не как тупая телка из педина, только что вернувшаяся с поездки на картошку. Если бы ты была гением, на стиль можно было бы забить. А так – нельзя.

Я уже примерно понимаю, почему все ушли, подумала Ирма. Сама бы ушла, да некуда.

– Скучная ты какая-то, – укоризненно сказал Келли. – Обижаешься, молчишь. Художник должен быть прикольный, особенно, если он телка. Ну, я пошел.

– Куда-нибудь, где есть кухня? – Язвительно спросила Ирма.

– Врубаешься, – неожиданно обрадовался он. – Все-таки ты врубаешься!

А на пороге улыбнулся так ослепительно, что Ирма еще долго глядела на захлопнувшуюся за гостем дверь, обитую светло-коричневой клеенкой. И только несколько минут спустя поняла, что нахальный толстяк унес ее сигареты. Ну, хоть бычки оставил, вздохнула она. В гастроном, значит, можно не бежать.

* * *

– Кто такой Келли? – Спросила она утром мужа.

Митя неопределенно скривился.

– А что, он тут был?

– Был. Сказал, его Стэндап привел. Кстати, а кто такой Стэндап?

– Один прикольный штымп, – отмахнулся Митя, – мы учились вместе. Собственно, Келли тоже с нами учился.

– В этой вашей знаменитой сто тридцать восьмой, – усмехнулась Ирма.

– Совершенно верно. Только Келли закончил школу на пару лет раньше. При том, что младше меня на год.

– Вундеркинд?

– Считалось, что гений. И на воротах он, кстати, классно стоял.

– На каких воротах?

– Мы в хоккей играли. Шикарный был вратарь. Маленький, толстый вроде бы мешок мешком. А я не припомню, чтобы он хоть одну шайбу пропустил. Фантастическая реакция!

Помолчали.

– Он потом в Водном учился. И какой-то такой гениальный диплом написал, что ему сразу место администратора на круизном судне дали. То ли в награду, то ли в обмен, чтобы взрослый дядя свою подпись там поставил. Темная какая-то история, Келли сколько рассказывал, всегда по-разному выходило. Думаю, он сам толком не понял, что произошло. Но факт, что один рейс он точно сделал. В Италию. А потом, конечно, вылетел.

– Почему «конечно»?

– Ну, ты же с ним разговаривала.

– А, то есть он всегда был такой хам? – Обрадовалась Ирма.

– Не то слово. А теперь прикинь, как ему крышу снесло. Девятнадцать лет, круиз, Италия, валюта. Кому угодно снесло бы.

– И что дальше?

– А дальше был бесконечный праздник. Собственно, до сих пор продолжается. Поначалу Келли все охотно поили и в рот смотрели – что еще умного скажет. Про Италию или про структурный анализ. Потом всем надоело. А с тех пор, как торчать начал, стал совсем скучный. Пародия на самого себя.

– А на что он живет?

– Понятия не имею. Но подозреваю, на мамину зарплату и бабкину пенсию. Одно время он у Фридкиса в преферанс играл, говорят, успешно. Все-таки гений. Так что пару лет бабки у него водились немаленькие. Но потом и там всех достал.

Как же я их понимаю, подумала Ирма.

* * *

Он явился почти месяц спустя, в роскошном финском анораке и старомодных лаковых ботинках, один из которых явственно просил каши. Поглядел исподлобья; не переступая порог, протянул красную прямоугольную пачку. Сигареты «More», ну ничего себе. Швейцары центральных ресторанов продают их из-под полы по пять рублей за пачку, целое состояние, подумать страшно.

– В тот раз я утащил твое курево, – буркнул Келли. – Извини. Я иногда хуйню творю.

Ирма крутила в руках подарок, думала – вот сейчас надо бы высокомерно вздернуть подбородок, сухо поблагодарить и захлопнуть дверь, сам Келли на моем месте так бы и сделал, на что угодно спорю.

Но вечер выдался совершенно гнусный, за окном которые сутки лил дождь, нормального освещения не было даже днем, а теперь осталась одна шестидесятиваттная лампочка на тридцать квадратных метров, то есть сто двадцать кубических, с учетом высоты потолков, поди нарисуй что-то путное при таком освещении, да еще и вероломный супруг Митя где-то шляется. Собственно, хрен бы с ним, но вкрутить вторую лампочку в одиночку немыслимо, вот же черт.

– Раствор варить не будем, – на всякий случай сказала она, пропуская его в комнату. – И выпить у меня нет. Есть чай. Заварить?

– Завари, если хочешь, – равнодушно согласился Келли.

Он разулся, явив восхищенному миру мокрые носки, один синий, один серый. Но анорак снимать не стал. Оставляя по-женски маленькие влажные следы, прошлепал к стене, у которой вперемешку стояли Ирмины холсты, законченные и только начатые, спросил: – Можно? – И, не дожидаясь ответа, принялся их ворочать.

– Смотри, что с тобой делать, – запоздало согласилась она.

Картины Келли смотрел не как нормальные люди, а по-своему, с подвывертом. Некоторые, почти не глядя, ставил обратно, разворачивая лицом к стене, на другие, напротив, пялился по несколько минут кряду, то отходил подальше, то натурально утыкался носом, только что лупу из кармана не доставал. А одну незаконченную работу зачем-то поднял вверх и долго изучал на просвет, как будто надеялся обнаружить под слоями свежей краски тайное послание.

– Отдавай мое «More», – внезапно потребовал он.

Ирма так растерялась, что протянула ему распечатанную пачку. Хорошо хоть одну уже выкурила. Уж ее-то захочет, а не отберет.

Келли не стал забирать сигареты, даже руки из карманов анорака не вынул. Стоял перед ней насупившийся, в мокрых разноцветных носках, глядел со сдержанной яростью, как на кровного врага. Наконец буркнул, раздраженно поджав губы:

– Можешь продолжать курить свою «Шипку». Да хоть «Беломор», однохуйственно. Забей на стиль. Тебе это не надо. Откуда ты такая взялась на мою голову?

Ирма вспомнила, в прошлый раз он говорил: «Если бы ты была гением, на стиль можно было бы забить». Ого, выходит, я у нас теперь гений, подумала она. Это он, конечно, молодец, что понял. Но как некстати! Может, у меня таких сигарет никогда в жизни больше не будет. На какие шиши? А вот хрен тебе, не отдам.

Она решительно спрятала пачку в карман.

– Мог бы просто сказать – охуенные у тебя картинки. И выпрыгнуть в окно от полноты чувств. А то сразу подарки отбирать. Ишь!

– Есть предложение, – все так же сердито ответил Келли. – Ты оставляешь себе сигареты. А я не прыгаю в окно. Ты же на четвертом этаже живешь, дура психованная.

– Живу, – согласилась Ирма. – Предложение принимается. Сегодня можешь никуда не прыгать. А потом поглядим на твое поведение.

– Больше всего мне нравится слово «потом», – заметил Келли. – Оно означает, что меня сюда еще когда-нибудь пустят.

– Все может быть, – миролюбиво согласилась Ирма. И пошла ставить чайник.

Когда она вернулась в комнату, Келли сидел на корточках перед одним из ее холстов, закрыв лицо руками.

– У тебя бывает так, что весь мир вокруг – болит? – не отнимая рук от лица, спросил он.

Ирма не стала ни язвить, ни ломать комедию. Коротко ответила: «Бывает». И подумала, что с этим типом вполне можно найти общий язык. Вот ни с кем на всем белом свете нельзя, а с ним, получается, можно. Грамотно формулирует. И по делу.

* * *

Митя, которому Ирма в ту пору рассказывала абсолютно все (муж, полагала она, это аналог лучшей школьной подружки, исправленный и дополненный в соответствии с почти неизбежными для взрослого человека потребностями в физической любви и помощи по хозяйству) – так вот, Митя был уверен, что дружба его жены с дурацким толстяком началась с того, что Келли признал ее гением. Ирма не спорила, она охотно подыгрывала мужу, когда он принимался вышучивать ее гордыню, но отдавала себе отчет – все дело в вовремя заданном вопросе. У нее всегда, с детства, сколько себя помнила, болел весь мир – вымороченный, враждебный, нескладно и нелепо устроенный, не поддающийся исправлению, но при этом сияющий, звучащий, вибрирующий, ветреный, огненный и ледяной, великолепный настолько, что, дай она себе волю, рыдала бы взахлеб от восхищения с утра до ночи и, пожалуй, даже во сне. Но воли себе она, конечно, не давала, держала в ежовых рукавицах, дышала неглубоко, думать старалась поменьше и только о насущных проблемах, всегда стояла – там, внутри себя, – вытянувшись по стойке «смирно», чтобы не спятить, не рухнуть в сладкую темноту, не взорваться от переполняющей ее восхитительной муки. Спускала себя с цепи исключительно по делу – порисовать. Живопись стала ее призванием, потому что оказалась самым простым и безопасным из доступных обезболивающих средств, и только поэтому, поди такое кому-то объясни. А толстому склочному Карлсону-Келли и объяснять ничего не требовалось, он сам все понимал. Настолько глубоко и точно, что страшно делалось. Наверное, думала Ирма, он – мой вымышленный друг. Как волшебный мальчик Морис, которого сочинила себе в четыре года и неохотно признала не совсем существующим только в седьмом, что ли, классе. Просто теперь я настолько крута, что моего вымышленного друга видят все остальные, думала она. И не сказала бы, что им это нравится, – тут следовало бы разразиться зловещим хохотом Злого Магрибского Колдуна, но Ирма ограничилась привычной язвительной ухмылкой, адресованной, теоретически, богу, в которого она никак не могла толком поверить, а на практике – всякому, кто пожелает принять ее на свой счет.

* * *

Обычно Келли приходил, когда она была дома одна и работала. То ли интуитивно чуял благоприятный момент, то ли, кто его знает, отслеживал сложную и запутанную траекторию перемещений непоседливого Мити. Мрачно объявлял с порога: «Пришел тебе мешать». Вываливал на стол гостинцы – порой это была спелая хурма с рынка, иногда – одинокая барбариска в замызганной, истертой до прозрачности обертке, но чаще всего – маленькие пирожные «корзиночки» из кулинарии соседнего ресторана, которые сам любил до дрожи, за четверть часа мог смести дюжину, и было заметно, что это он еще старается держать себя в руках. Равнодушная к сладкому Ирма ему не препятствовала, довольствовалась одним – в тех редких случаях, когда успевала его ухватить. Разложив подношения, Келли шел на кухню, сам заваривал чай, возвращался с кружками, деликатно испросив разрешения, совал в Митин магнитофон свою кассету с флойдовским «Wish You were here», забивался в дальний угол и надолго умолкал. Впрочем, порой, под настроение, начинал травить какие-то завиральные байки; чаще всего – о загулах с фронсовскими телками в лучших кабаках города или о том, как якобы приезжавший весной в университет с подпольными лекциями Лотман после короткой беседы во время перекура клятвенно обещал зачислить юного гения к себе на кафедру без вступительных экзаменов. Третьим излюбленным сюжетом был короткий, но бурный роман, который случился у него (Келли, не Лотмана) в Италии с самой Матиа Базар. Бедняга не знал, что на самом деле вокалистку одноименной модной группы зовут Антонелла Ружжеро, а Ирма благоразумно придерживала информацию при себе, не желая разбивать ему сердце. «Конечно, девочка была такая укуренная, что вряд ли меня вспомнит, – вздыхал Келли и тут же многозначительно добавлял: – Но все равно никогда не забудет – врубаешься?»

Ирма слушала его вполуха, даже не трудилась кивать в нужных местах – Келли, слава богу, никогда не обращал внимания на такие мелочи, как реакция собеседника. Говорил вдохновенно и азартно, с явным наслаждением слушал себя, распалялся, воспарял суматошным духом, а потом – всегда внезапно – сникал и делался похож на обиженного ребенка. На этом этапе он принимался сетовать: «Мы с тобой – единственные живые люди в этом городе. И никому здесь нахуй не нужны. Ну, ты, может, кому-то нужна, но как телка, не как художник. Гении – самые ненужные люди на свете. Охуеть, да? Ты как хочешь, а я все брошу и уеду в Тарту. Доживу до лета и уеду».

А действительно, ехал бы в Тарту, думала Ирма. Чего тут сидеть? Своей хаты все равно нет, после общей спальни с бабкой и ночевок по знакомым общага раем покажется. Лотман тебе, ясен пень, ни хрена не обещал, но уж экзамены-то как-нибудь сдашь. Для этого даже гением быть не обязательно, полголовы на плечах – вполне достаточно. Но она никогда не говорила это вслух. Прекрасно понимала, что Келли хочет хотеть в Тарту. А не уехать. Это принципиально разные вещи.

Сама она в ту пору хотела не хотеть никуда уезжать. Наивно полагала, будто от перемены мест слагаемых сумма не меняется, холст – везде холст, свет – везде свет, так что бессмысленно суетиться, только крышу над головой потеряешь, сердце и судьбу в клочья изорвешь. И очень старалась не мечтать ни о каких переменах. Келли, который видел ее насквозь, это не нравилось.

«Ты обязательно должна отсюда свалить, – твердил он. – Здесь, кроме тебя, ни одного живого художника, одни крестьяне от искусства. Потусуешься с ними еще пару лет и сама в такое говно превратишься. Бездарность заразна, хуже трипака, ты не знала?» «И куда мне ехать? С тобой в Тарту?» – Язвительно осведомлялась Ирма. Но Келли не давал сбить себя с толку. «Тебе-то нахуя в Тарту? – строго вопрошал он. – Тебе надо… ну, например, в Вильнюс. Там полгорода художники, а другие полгорода – музыканты. И все зажигают – караул! У них даже джаз-клубы есть, причем официально, не подпольные, ходи хоть каждый день, не стремно. Литовцы такие крутые, что им даже в совке все можно. Прикинь, раз в год, не то зимой, не то весной у них охуенная ярмарка, весь город на улицу выходит с картинками, хипы с самодельными феньками туда со всего Союза съезжаются, и музыканты с ними тусуют, траву курят на всех углах, от ментов не прячутся – почти Вудсток. А ты, как дура, тут сидишь».

«Была я на этой ярмарке, – отмахивалась Ирма. – В семнадцать лет стопом с друзьями потусоваться ездила. «Казюкас» она называется, смешное слово. Но туда только прикладнуху имеет смысл возить. Хиповские феньки в самый раз, а мне там ловить нечего».

На этом месте Келли обычно окончательно угасал, бурчал сердито: «Скучная ты все-таки, хуже моей бабки», – и шел одеваться.

* * *

Светскими беседами за чаем их дружба, впрочем, не исчерпывалась. Келли запросто мог заявиться, к примеру, в три часа ночи. Ирма никогда не спала в такое время, и он это знал, поэтому звонил до упора, натуральный шантаж – не хочешь сойти с ума от бесконечного «блям-блям-блям», значит, открывай.

За дверью Ирму могло ждать что угодно – от жалкой кучки утомленной возлияниями органики, которую приходилось, не раздевая, укладывать спать на гостевой топчан, до взбудораженного очередным химическим соединением почти-незнакомца, который деловито осведомлялся: «У тебя стольник до завтра есть?» – и, выслушав традиционно отрицательный ответ, убегал в ночь, восторженно, как третьеклассник матерясь на весь подъезд. Но порой он был совершенно трезв, деловит и загадочен, говорил: «Пошли, пошляемся», – и в таких случаях Ирма всегда отправлялась за пальто, потому что твердо знала: это будет незабываемая ночь. Очередная лучшая ночь в ее жизни, упускать такую нет дураков, сколько бы не бормотал сонный Митя: «Ты куда опять намылилась, ненормальная?» Отвечала: «Надо проветриться, не волнуйся, у меня хорошая компания», – и убегала, даже не подозревая, что Митя вовсе не волнуется, а злится. В голову не приходило, что муж может ревновать ее к смешному, нелепому Келли, который был чудо как хорош в качестве ее персонального Карлсона, но, как и положено настоящему Карлсону, больше не годился решительно ни на что.

Зато Карлсоном Келли оказался образцовым – в чем, в чем, а в городских крышах он знал толк. Чаще всего ночные прогулки приводили их на очередную крышу, куда надо было подниматься по черной лестнице, лавируя между лысыми дворницкими метлами и поломанными детскими колясками, раздвигать гнилые доски, которыми когда-то, скорее всего, задолго до Ирминого рождения заколотили проход. В компании Келли Ирма, прежде уверенная, что боится высоты больше всего на свете, храбро штурмовала крутые скаты, мокрая черепица задорно хрустела под ногами, далеко внизу светился белыми, голубыми, желтыми и лиловыми огнями ночной город, а свежий ветер бережно обнимал ее за талию, снисходительно, как любимую младшую сестренку, гладил по голове. И когда они, усевшись поудобнее, доставали сигареты, табачный дым пьянил Ирму почище забористой афганской травы, все мировые запасы которой она, не торгуясь, отдала бы за возможность остаться в этом мгновении – ночью, на крыше, с ветром, молчаливым другом и сигаретой, без привычной рваной раны в той области, где у нормальных людей находится бессмертная душа – навсегда.

Крышами, впрочем, прогулки не ограничивались. По ночам им принадлежали все сокровища города – скрипучие качели проходных дворов, звонкие, отполированные осенними дождями булыжники бульваров, блескучие перекрестья трамвайных рельсов на площадях, полыхающие холодными отражениями огней лужи и зыбкие, расслаивающиеся тени в стеклах скудно обставленных витрин. Иногда Келли уводил Ирму к морю; один из сторожей яхт-клуба оказался его бывшим не то одноклассником, не то сокурсником, и когда была его смена, прогулка по пустынному пляжу скрашивалась чашкой горячего чая, а то и стаканом вина, дешевого, горького и одновременно приторно-сладкого, совершенно бесподобного здесь, на морском берегу, в половине пятого, к примеру, утра, под бутерброды из кильки в томате на черством бисквитном печенье. А когда у Келли водились деньги, он ловил такси и просил водителя ездить по городу – на весь, скажем, червонец; среди таксистов то и дело попадались ловкачи, которые высаживали их где-нибудь на окраине, в надежде на дополнительную плату за поездку назад, в центр, но Ирма и Келли убегали в темноту, оглашая окрестности торжествующим хохотом. И какое же это было наслаждение – искать на рассвете дорогу домой, путаясь в незнакомых улицах, пугая редких прохожих вопросами: «Скажите, пожалуйста, а что это за город, и какой сейчас год?» – глядеть, как бледнеют фонари, танцевать под звуки чужого радиоприемника, орущего где-то высоко-высоко, не то на пятом этаже, не то и вовсе в небе, бурно радоваться найденным на тротуаре медякам, покупать на них горячий хлеб у водителей грузовиков, которые в это время как раз начинают развозить его по булочным, жадно раздирать батон на части, выхватывать из рук, убегать, залезать на дерево и дразниться, размахивая добычей, а потом заботливо совать друг другу последние куски: «Возьми, я больше сожрал», – «Тебе же горбушки совсем не досталось, держи». После этих прогулок Ирма всегда спала как убитая до самого вечера, и сны ей снились такие, что просыпаясь, она с мрачным изумлением озирала привычную реальность, презрительно бормотала: «Жалкое подобие левой руки»; впрочем, наяву можно было рисовать, и это помогало продержаться до следующей ночной вылазки.

* * *

Однажды Келли зашел за ней еще до полуночи. Митя в ту ночь дежурил, поэтому у Ирмы работа была в разгаре, так что традиционное: «Пошли пошляемся», – не вызвало у нее обычного энтузиазма, но Келли спросил: «Ты в окно давно смотрела?» Она посмотрела и обмерла. За окном не было ничего, кроме густой как базарная сметана бледно-сизой мглы, слегка подкрашенной желтым фонарным светом. На город опустился туман, плотный и непроницаемый, как в мультфильме про ежика; до сих пор Ирма думала, на самом деле такого не бывает. Ее больше не надо было уговаривать, накинула пальто прямо на измазанный краской рабочий свитер и устремилась к выходу.

Город в тумане стал почти невидимым. Разноцветные кляксы света, смутные очертания древесных стволов да фонарных столбов – и все. Поэтому Ирма довольно быстро перестала понимать, где они идут. На ближайших к дому улицах еще кое-как ориентировалась, потом какое-то время вычисляла маршрут по памяти, отсчитывая перекрестки, но после десятого, что ли, поворота окончательно сдалась. В конце концов, затем и гуляют в тумане, чтобы перестать узнавать свой город, не понимать, что за переулок они только что миновали и в какой двор зашли. Ей было весело и одновременно жутко, совершенно как в детстве, во взрослом организме эти два чувства, увы, не совмещаются, и как же много мы теряем, разучившись смеяться от страха, думала Ирма, возможно, вообще все.

– Смотри, – сказал Келли. – Ты только посмотри.

Они стояли на мосту. Теоретически, Ирма понимала, куда они пришли, в центре имелся всего один большой мост, перекинутый не через реку, которой в городе не было, а над прибрежным трущобным районом, где ветхие двухэтажные домишки опасливо опирались друг на друга, чтобы не рухнуть, а во дворах с утра до ночи уныло копошились сизые от грязи, заранее измученные неизбежными грядущими похмельями младенцы и толстые кривоногие собаки, словно бы специально выведенные каким-то особо злобным селекционером для умножения мировой скорби. Но теоретически Ирма могла понимать все что угодно, а на практике по-прежнему совершенно не узнавала ни мост, ни окутанные туманом окрестности. Могла поклясться, что никогда в жизни здесь не была. И от этого ей хотелось кричать.

– Вниз посмотри, – настойчиво повторил Келли.

Ирма опустила взгляд и тут же отшатнулась. Ей показалось – разумеется, просто показалось – что внизу, вопреки всем законам природы, нет никакого тумана, но и двухэтажных бараков, чахлых деревьев и захламленных тротуаров там не было тоже. Под мостом текла река, неширокая и очень быстрая, по реке плыла ярко-красная байдарка, гребец в оранжевом жилете приветливо помахал ей рукой. Все это было как-то чересчур, настолько чересчур, что Ирма побежала назад, туда, откуда они пришли, и остановилась только когда почувствовала под ногами неровную булыжную мостовую. Значит, мост уже закончился. Вот и хорошо. Сегодня больше никаких мостов.

– Я думал, ты храбрее, – сказал внезапно возникший из тумана Келли. В его голосе не было ни осуждения, ни упрека, он просто констатировал факт. Таким тоном говорят: «Я думал, у тебя зеленая шапка. А она, оказывается, синяя».

– Отведи меня домой, пожалуйста, – сказала Ирма. – Потому что я пока не понимаю, в какой это стороне. – И, подумав, добавила: – Водки бы сейчас выпить. У тебя деньги есть?

– Ни копья, – откликнулся Келли.

– Значит, будем пить чай. Без сахара, потому что он закончился.

– Сама пей свой чай, – огрызнулся Келли. Но в дом с ней все-таки зашел и даже чайник поставил, пока Ирма шарила по полкам в смутной надежде отыскать заначку, которых у них с Митей отродясь не водилось. Не нашла, конечно. С чего бы.

– Ты все проебала, – мрачно сказал Келли, когда они уселись за пустой стол, грея руки о кружки с несладким чаем. – И я все проебал. На хуя было за тобой бежать? Сама бы домой добралась, не маленькая.

– Что именно я проебала? – Спросила Ирма. Сердце ее при этом стучало так, словно Келли был врачом, внимательно изучившим результаты ее анализов и теперь готовым озвучить диагноз.

– Неважно, – отмахнулся он. – Все равно уже проебала. Не о чем говорить. Кстати, я не знал, что ты так боишься смерти.

– Смерти? – Переспросила Ирма. – Мы что, могли умереть – там, на мосту?

– Конечно нет. Просто все страхи – это страх смерти. Больше бояться нечего. Но человеку так страшно бояться смерти, что он старается найти посредника. Говорит себе: «Я просто боюсь высоты». Или воды. Или больших собак. Или ментов. Или маму с папой. Неважно, чего, лишь бы не думать лишний раз о смерти. А зря. Нет там ничего страшного.

– Откуда ты знаешь?

Спросила и тут же прикусила язык. Это же Келли. Он вечно болтает ерунду. Не надо придавать значения его словам. И, уж тем более, задавать уточняющие вопросы.

Но он и не стал отвечать. Вместо этого сказал:

– Если я умру раньше, обязательно приду к тебе сказать, что там все хорошо. Может, хоть тогда перестанешь хуйней маяться.

– Только цепями не шибко греми, когда с того света заявишься, – съязвила Ирма. – И, если можно, не вой, как привидение из мультфильма. Я у нас нервная.

Ей очень не нравился этот разговор, вот и отшучивалась, как могла, неловко, нескладно, словно ее место временно заняла какая-то бессмысленная дура, тупая телка из педина, как сказал бы Келли, если бы был сейчас расположен ругаться. Но он только вздохнул, отхлебнул несладкого чаю, брезгливо поморщился, поставил кружку на стол, буркнул: «Ну, я пойду», – и исчез раньше, чем Ирма сумела придумать способ его удержать.

* * *

На этом месте всякому уважающему себя герою полагалось бы загадочно и романтично исчезнуть навек, не оставив следов, но Келли был не героем, а Карлсоном, а потому являлся еще не раз – всегда глубокой ночью, все больше в бессознательном состоянии, в грязной одежде, что-то невнятно мычащий, жалкий. Неоднократно спал на их гостевом топчане, утром молча пил чай и уходил, поблагодарив хозяев таким тоном, что лучше бы обругал. Неоднократно же просил денег, то штуку баксов, то три рубля – всегда безрезультатно, Ирма с Митей не то чтобы жадничали, просто жили на одну нищенскую зарплату и примерно двадцать дней в месяц довольствовались чаем с бубликами и пустыми мечтами о хитроумном ограблении ближайшей сберкассы.

К весне Келли стал появляться все реже, а летом пропал окончательно. Ирма несколько раз видела его в городе, исхудавшего, с опухшим лицом, в компании примерно таких же типов, и поспешно переходила на другую сторону, в надежде, что он ее не узнает – с этим Келли ей явно было не о чем говорить. Узнал он ее только однажды, оживился, замахал руками, позвал; Ирма решила – черт с ним, ладно, подойду, но услышала, как он говорит своему седому спутнику с ужасным и жалким лицом опустившегося Фредди Крюгера: «Это моя телка, у нее тут рядом хата, можно нехило зависнуть», – и, отвернувшись, ускорила шаг. О чем не жалела никогда, ни секунды – даже в октябре, когда по городу поползли слухи, что Келли умер от передоза, даже когда слухи подтвердились, и Мите принялись названивать бывшие ученики сто тридцать восьмой школы, звали на похороны; он, конечно, пошел, а Ирма, конечно, отказалась. С поминок муж вернулся под утро, пьяный до изумления, жалкий, слюнявый, лопочущий, рухнул на гостевой топчан, не сняв даже ботинки; Ирма тогда почти всерьез испугалась, что в Митю каким-то образом вселился беспокойный Келлин дух, но обошлось.

В новогоднюю ночь, устав от заявившихся еще засветло гостей и полной невозможности уединиться и поработать, Ирма выскользнула из дома, прошла наобум несколько кварталов, думала сперва забраться на какую-нибудь из Келлиных крыш, но не вспомнила ни одной. Оно и к лучшему, в одиночку, пожалуй, навернулась бы вниз, не от неловкости, так от страха. Села на мокрую от недоброго зимнего дождя скамейку, сказала вслух:

– Так и не пришел, гремя цепями. А обещал же! Вот гад!

И только после этого смогла заплакать. Проревела безутешно чуть ли не час кряду, а потом, внезапно успокоившись, почти развеселившись, пошла обратно. Домой, к Мите и гостям.

* * *

После этой новогодней ночи Ирма твердо сказала себе: никакого Келли не было. Никогда. А если кто-то и был, то твой очередной вымышленный друг. И пора признать, что он не совсем настоящий. Если получилось в седьмом классе, получится и сейчас, ты уже большая, детка, такая большая, что самой страшно. Вот и веди себя соответственно.

Ирма всегда умела с собой договариваться. И когда, пять лет спустя, легко и по-дружески расставшись с Митей, тут же выскочила замуж за его ослепительно красивого приятеля Мишу, скульптора с золотым сердцем и сильными руками, даже не вспомнила, что Келли предрекал ей второго мужа с таким именем. А когда они с Мишей снялись с места и переехали в Вильнюс, где у него жила вся родня, Ирма, конечно, подумала – надо же, как все забавно складывается, Карлсон-то мой пророком оказался, – но тут же снова выбросила из головы Келли и его болтовню. Сам виноват, нарушил обещание, не пришел с того света меня навестить, вот и сиди теперь, как дурак, в полном забвении, не хочу тебя вспоминать и не буду, хоть ты тресни.

* * *

В сорок семь лет Ирма выглядела, самое большее, на тридцать, хотя занималась своей внешностью примерно пять минут в сутки. Два умывания, утреннее и вечернее, после утреннего заплести косу, торопливо намазать лицо кремом, выбранным наобум, исключительно за приятный аромат – и все, отвяжитесь, хватит с меня. Знакомые изумлялись и подозревали Ирму в тайных махинациях с пластической хирургией, а она только плечами пожимала – пусть болтают, что хотят. Невозможно объяснить людям, что когда ты рисуешь, время для тебя останавливается, и это не красивая метафора, а совершенно реальный, хоть и не описанный пока учеными физический процесс. И если рисовать каждый день как минимум по несколько часов, результат твоих регулярных выпадений из общего потока рано или поздно станет заметен окружающим. Никому ничего невозможно объяснить, не стоит и пытаться, пусть сами про тебя все придумают, как им удобно, справятся небось, им не привыкать.

Если рисовать всегда, то и умирать не придется, думала Ирма. Просто технически невозможно умереть, пока рисуешь. Но ничего не выйдет, потому что хоть все дела на свете отмени, а спать иногда надо. И жрать, и в туалет ходить. И еще, черт бы всех побрал, за покупками, потому что Мишенька у меня, конечно, умница, солнышко и культурный герой, но если послать его, к примеру, за черным хлебом, вернется под вечер с копченым окороком, гавайской гитарой и, возможно, манускриптом из архива Ордена Золотой Зари, а хлеба в доме не будет, хоть убей, пока я сама за ним не отправлюсь. Поэтому бессмертной мне не стать, а жаль. Господи, как же жаль.

Так думала она, приближаясь к кулинарии на улице Стиклю, где всегда покупала финиковые марципаны для Миши и печенье с грецкими орехами для себя. Посмеивалась над собственными амбициями – ишь, в бессмертные захотела! – но и грустила почти всерьез, потому что по-прежнему боялась смерти и с каждым годом все больше убеждалась, что совершенно не готова вот так лечь и умереть, как последняя дура, рухнуть в холодную пустоту, где не будет ни холстов, ни красок, ни света, и самой Ирмы, надо понимать, тоже не будет – и как же я там одна, без себя?

Она так задумалась, что чуть не налетела на вышедшего из кулинарии невысокого толстяка с целым подносом пирожных, но все-таки вовремя отскочила в сторону, успев удивиться – с каких это пор на Стиклю продают «корзиночки» из моей юности? Здесь, в Вильнюсе, таких небось и при советской власти не было, их и у нас-то только в одном месте пекли, перед праздниками там очереди выстраивались – мама не горюй! А потом отвела глаза от подноса, поглядела на его счастливого обладателя, и вот тут-то земля ушла у нее из-под ног, а ветер засвистел в ушах так звучно и пронзительно, словно Ирма не стояла столбом посреди улицы Стиклю, а летела над городом со скоростью небольшого спортивного самолета. Скульптурные черты, длинные миндалевидные глаза, нежный, почти девичий рот, копна спутанных черных волос – двойник? Брат-близнец, с которым Келли коварно разлучили в младенчестве? Впрочем, брат-близнец был бы сейчас гораздо старше.

Толстяк заговорщически ей подмигнул и зашагал дальше. В последний момент Ирма, сама не понимая, что делает и зачем, схватила с подноса пирожное. Охнула смущенно, приготовилась извиняться и как-то объяснять свою выходку, но владелец пирожных и бровью не повел. А сворачивая за угол, громко взвыл гнусным, утробным голосом, как дурацкое привидение из мультфильма.

* * *

Вместо того чтобы идти в кулинарию, как собиралась, Ирма, по-прежнему почти не соображая, что и зачем делает, отправилась к реке. Шла быстро, время от времени начинала бежать, но сразу теряла дыхание и снова переходила на шаг. На мосту через неширокую, быструю Вильняле она наконец остановилась и как-то внезапно успокоилась. Внимательно посмотрела на пирожное, наконец, набралась решимости и откусила, немедленно перемазавшись воздушным кремом. Надо же, подумала она, а ведь действительно, та самая «корзиночка», незабываемый вкус. Какие же они, оказывается, приторные были, жрать невозможно, а считалось – лучшие в городе. Пирожное однако съела целиком, даже крошки с ладони слизала. Потом полезла в карман за сигаретами. Стояла, курила, смотрела на по-зимнему темную воду, думала: все-таки удивительное ощущение – больше ничего не бояться. Потом, наверное, привыкну, а сейчас в точности как в детстве, когда косу отрезала, и несколько дней казалось, что голова ничего не весит, и в любой момент может улететь, как воздушный шар.

Из-под моста выскользнула ярко-красная байдарка, гребец в оранжевом жилете приветливо помахал стоящей на мосту женщине. Ирма взмахнула рукой в ответ.

Ничего не говори

Из сборника «Ветры, ангелы и люди»

– Совершенно ужасный был одиннадцатый год, – говорит Танька. – Сперва все болели – мама, Соня, дед. Слава богу, все выкарабкались. А Пяточкин наш все-таки умер в марте. Ты же помнишь Пяточкина? Самый лучший в мире был кот, до сих пор скучаю. Дурной пример заразителен, я сама тоже несколько месяцев пробегала по врачам и обследованиям. Это теперь понятно, что просто решили со здоровой коровы побольше бабла содрать, этакая гиппократова саечка за испуг, а тогда грешным делом думала – все, последнее лето в моей жизни настало! Голландец мой сладкий тут же быстренько упаковал вещички и дал деру в направлении такой же загадочной, как моя, но менее проблемной русской души. Финт, достойный хорошо обученной корабельной крысы. Ясно, что все к лучшему, но поначалу мне было совсем невесело. Невзирая на ясность. Смерть отменилась, а жизнь все равно рухнула, бывает, оказывается, и так. Тогда я решила: ладно, поеду зимовать куда-нибудь на юг, к морю, и гори все огнем. Благо начальство согласно отпустить меня на удаленку, а остальным клиентам и подавно все равно, где я свожу их разнесчастные балансы. И тут – тадамм! – реальность наносит последний сокрушительный удар. На юге у моря у нас, оказывается, зимует мама. Ей надо, она так решила и уже купила билеты в Таиланд. А в питерской квартире пока поживу я, если уж все равно договорилась об удаленке. Присмотрю за рыбками и к деду буду время от времени заезжать – вот как она здорово придумала.

– И я, представляешь, согласилась, – говорит Танька. – Что совершенно необъяснимо. Ситуация, на самом деле, совсем не безвыходная, вполне можно было взвалить деда с рыбами на Надьмихалну или на ту же Соньку. Но я даже не стала предлагать альтернативные варианты. Почти обрадовалась, что все решилось само, без меня. Подумала: интересно же будет снова пожить в Питере. То ли забыла, как плохо мне там всегда становилось зимой, то ли не забыла, а решила: «Чем хуже, тем лучше». Не знаю. Трудно сейчас свою тогдашнюю логику понять. Могу сказать только, что это была чудовищная глупость.

– Ну ты только прикинь, – говорит Танька. – Все и так плохо, а тут еще зимовка в Питере. В этой дурацкой саморазрушающейся, всеми ветрами продуваемой – зато-на-Петроградке! – квартире. Вместо теплого Пяточкина глупые рыбы за стеклом, вместо разъехавшихся и поумиравших друзей юности бесконечный фейсбук, по уши закопавшаяся в семейную жизнь сестра, да дряхлый дед на другом конце города. Единственное каждодневное развлечение – давным-давно надоевшая работа ради пропитания. Короче. Примерно за неделю до Нового Года я перестала всерьез размышлять о самоубийстве. Но только потому что оно стало казаться мне слишком хлопотным делом. И если бы не Боб… Нет, пожалуйста, ничего не говори. Я знаю. Все знаю.

* * *

Шел по улице Бармалеева, недоумевая: что я здесь забыл? И, если уж на то пошло, как меня вообще занесло на Петроградку? В половине двенадцатого ночи, в декабре месяце. Зачем? Для сентиментальной прогулки, прямо скажем, холодновато. Ну и вообще, мало ли, кто где раньше жил.

Думал: самое идиотское, что я вообще на хрен не помню, как сюда добирался. На метро, с пересадками, а потом пешком? Или взял такси? На фоне этого простого вопроса философское «зачем» как-то утрачивает актуальность. И какой, интересно, смысл столько лет оставаться трезвым, если реальность все равно то и дело разваливается на куски, из которых во все стороны, как гнилые нитки, торчат обрывки причинно-следственных связей, не способные соединить в логическую последовательность даже два простых эпизода: вечернее чаепитие дома, на набережной Смоленки и прогулку по улице Бармалеева.

«Какой смысл оставаться трезвым» – это был риторический вопрос. Совершенно не собирался развязывать. И уж точно не вот прямо сейчас, когда все давным-давно закрыто – по крайней мере, в обозримом пространстве. Да и денег с собой, кажется, нет.

Обшарив карманы, обнаружил: и телефона нет тоже. Вот это номер! Такси теперь не вызовешь, а на частников надежды мало, на проезжей части пусто, как будто автомобили еще не изобрели. Хоть балы там устраивай. Похоже, домой придется топать пешочком. В минус – что у нас тут сейчас за минус? Хрен его, честно говоря, знает. Но совершенно точно не плюс.

И когда увидел свет в окнах квартиры на четвертом этаже, сперва подумал только: «О! Вот кого можно попросить вызвать такси!» А уже потом: «Ну надо же, это, что ли, Танька дома?» И тут же обругал себя: «Хрен тебе Танька, она уже давным-давно уехала. Это, в лучшем случае, Аннапална. А скорее всего, просто новые жильцы».

Но, кстати, имеет смысл проверить. Потому что Аннапална – это вполне себе спасение. Наверняка она меня помнит. И разрешит позвонить, вызвать такси. А там уже выкручусь, договорюсь с водителем, чтобы подождал, пока я зайду домой за деньгами. Обычно соглашаются, куда им деваться.

А все равно, еще поднимаясь по лестнице, совершенно точно знал, что дверь ему откроет не Аннапална, а Танька. И, окрыленный предчувствием, помчался наверх, перепрыгивая через ступеньки. Хотя, казалось бы, – ну, Танька. И что с того. Сколько лет прекрасно без нее обходился, почти не вспоминал.

Подумав об этом, побежал еще быстрее. Никакой логики.

Дверь сперва долго не открывали, наконец, женский голос неуверенно спросил:

– Это кто?

– Как бы, на самом деле, я.

Дурацкая шутка родом из их общей юности, лучший в мире пароль.

– Ой, – изумился голос. И защелкали замки.

– Ой, – повторила Танька. – Бобочка. Собственной персоной. Вот это номер!

Сказал:

– Понятия не имел, что ты в Питере. И вдруг иду мимо, а в ваших окнах свет. Подумал, а вот возьму и зайду. Наудачу.

– Свет в окнах? – изумленно переспросила Танька. – Вообще-то, у меня только над аквариумом лампа горит. Наверное, ты просто этаж перепутал. И правильно сделал: я-то действительно дома, хоть и в потемках сижу. Ужасно тебе рада. Заходи.

Зашел в темную прихожую. Танька, немного помедлив, сообразила, что гость ничего не видит, и щелкнула выключателем. Недовольно зажмурилась, потом приоткрыла один глаз. Сказала:

– Жуть какие у мамы отвратные лампочки. Надо бы накупить новых и все поменять. Тут много чего надо сделать, да руки не доходят. И не факт, что ей понравятся перемены. Утешаюсь тем, что терпеть осталось всего три месяца. Ладно, с половиной. Но все-таки не десять лет.

– Почему терпеть?

Танька только рукой махнула. Дескать, все это неинтересно. Но все-таки объяснила:

– Матушка в Тай укатила зимовать, представляешь? Я, вообще-то, сама туда собиралась, но она меня опередила. Ладно, ей и правда нужнее. Всю весну по больницам моталась, пусть греется теперь. А я тут ее рыб караулю. И деда навещаю; слава богу, ему хоть воду менять не надо. Выгляжу ужасно, да?

Согласился:

– Неважно. Но это ерунда, видывал я и похуже.

– Не сомневаюсь, – усмехнулась Танька. – Учитывая твой стаж работы на Скорой… Ничего, на самом деле, я белая и пушистая. И вообще в полном порядке. Это чертов Питер на меня так действует. Нельзя мне сюда больше чем на неделю приезжать. Голову уже знаешь сколько не мыла? Дней десять. И не потому что тут нет горячей воды. Она есть. Просто мне пофиг. И сил нет ни на что. Но чаю я тебе все равно заварю. Он у меня хороший. Великий и британский.

Прошел за ней на кухню, где горела маленькая лампа над плитой. Стол был заставлен грязными чашками и завален бумажными пакетами. В мойке громоздилась гора немытой посуды. На жестком диване лежали смятая подушка и пестрый комок пледов, можно было догадаться, что хозяйка ночует прямо тут. По крайней мере, в те дни, когда ленится идти в спальню.

– Чудовищное свинство я тут развела, – вздохнула Танька, разжигая огонь под чайником. – Пока одна была вроде нормально. А теперь даже стыдно как-то. Хотя бывали мы с тобой в переделках и похуже, чем какая-то грязная кухня.

Улыбнулся. Обнял ее крепко-крепко. Еще на пороге хотел это сделать, но почему-то постеснялся. Столько лет не виделись, просто отвык – не только от Таньки, но даже от самой идеи, что она существует. Сказал:

– Ты моя лучшая в мире дружища. Как же я рад, что рискнул зайти! А теперь давай мне чай и садись на диван. Все остальное я сделаю сам.

– Вот и хорошо, – флегматично кивнула она. – Ужасно лень со всем этим возиться.

Пока закипала вода, успел отыскать и вымыть заварочный чайник и несколько чашек. Пока заваривался чай, смел все со стола. Посуду в мойку, пакеты в мусорное ведро, вместе с содержимым, отчасти заплесневевшим, отчасти просто окаменевшим. Протер стол мокрой тряпкой. И еще раз. И еще. После четвертого подхода стол оказался вполне пригоден для чаепития.

– В холодильнике есть конфеты, – сказала Танька. – Халва в шоколаде. Я их купила, а потом забыла. И правильно сделала, по крайней мере, есть, чем тебя угостить. Достань.

Достал. Разлил чай по чашкам. Сел рядом с Танькой. Обнял ее за плечи. Спросил:

– Слушай, а почему мы вообще потерялись? Я не помню. И не понимаю теперь совершенно.

– Я тоже не понимаю, – вздохнула она. – Ну, просто я уехала – это раз. А ты бухал тогда сильно, я тебя таким видеть не могла. Поэтому даже не попрощалась по-человечески. Потом звонила тебе домой бесконечно, ты трубку не брал. Наконец ответили какие-то люди, сказали, ты продал квартиру и уехал. Я еще какое-то время рыпалась, расспрашивала всех наших, но они такое рассказывали, что я перестала. Решила, ничего не хочу о тебе знать, лучше уж сама что-нибудь сочиню. Получается, зря. Прости, Бобчик. Все это очень понятно и по-человечески, но применительно к нам совершенно необъяснимо. Ты же всегда был мой лучший друг. И до сих пор есть.

Улыбнулся:

– Да ну, что тут необъяснимого. Нормально все, не бери в голову. Я и сам себя тогда потерял. Зато теперь нашелся. И пригодился, да?

– Ты только вот чего, – строго сказала Танька. – Даже не думай, будто у меня что-то там ужасное случилось. Ничего особенного не случилось. Просто нормальная человеческая хандра. Год, и правда, тяжелый был, но в итоге все более-менее обошлось. Кроме котика. Пяточкин мой умер весной, представляешь? Но ему уже почти двадцать лет было, так что тоже, в общем, нормально. Дело житейское. Просто я дурака сваляла, нельзя мне было оставаться зимовать в Питере.

– Ничего, ничего. На самом деле можно. Со мной-то!

– Ну разве что с тобой, – вяло согласилась Танька. – Слушай, что-то я носом клюю совсем. Учти, это не потому что мне скучно. У меня бессонница какая-то дурная в последнее время. Пару часов подремлю и снова подскакиваю, неизвестно зачем. И соображаю все хуже, и сил ни на что нет, а все равно не сплю. Как будто война, бомбежки, и надо быть готовой в любой момент подхватываться и бежать. Видишь, даже по дому в пуховике хожу. Вроде бы потому что теплый и гораздо удобней халата. А на самом деле, чтобы быть наготове. Совсем чокнулась… Но вот чаю с тобой выпила и расслабилась. Могу отрубиться буквально в любой момент. И слушай, как же это обидно! Ты знаешь что? Ты, если тебя где-нибудь ждут, иди. А если не ждут, оставайся тут, ладно? Спальных мест в этом доме больше, чем нас. И еда какая-то в холодильнике есть. И чай. Чая еще много…

И действительно уснула, не договорив. Да так крепко, что не проснулась даже когда отнес ее в спальню и уложил в кровать. А сам вернулся на кухню и засучил рукава. По своему опыту знал, что порядок, внезапно возникший на месте запущенного бардака – не самое лучшее в мире лекарство от выгрызающей сердце тоски. Но очень неплохое. Как будто вместе с бардаком закончился тяжелый отрезок жизни, в ходе которого ты его развел. И можно начать все заново. С ослепительно чистого абсолютного нуля.

Ну и самому лучше быть при деле сейчас, когда начал вспоминать, как оказался на Петроградке.

Пока оттирал заляпанный растительным маслом и свечным парафином подоконник, говорил себе: «Не надо об этом думать. Мне нужна ясная голова, а не буря в полутора литрах внутричерепного гоголь-моголя. Совершенно неважно, откуда я тут взялся, как среди ночи попал на улицу Бармалеева. Важно, что это случилось очень вовремя. И что еще важно, так это вернуться сюда завтра вечером. Хотя бы завтра, а дальше – как повезет».

* * *

– Вот просто пришел среди ночи, – говорит Танька. – Без звонка, как будто заранее договорились. Я сперва перепугалась по старой привычке, в полночь без предупреждения никого, кроме ментов, как-то не ждешь. А они – нежеланные гости, даже если единственное преступление, какое можешь за собой припомнить, переход улицы на желтый свет. Потом подумала: а вдруг это воры проверяют, есть ли кто дома? Решила, надо подать голос, но не открывать. Спрашиваю: «Кто там?» – и вдруг в ответ: «Как бы, на самом деле, я». Мы с Бобкой так в юности шутили, даже не помню, кто из нас первым придумал. Ай, неважно. Вместе придумали. Мы тогда все делали вместе.

– Представляешь, – говорит Танька, – вместо того чтобы наброситься на него и всю ночь пытать, как там и что, я просто отрубилась. Расслабилась на радостях – кажется, вообще впервые за весь год. Проснулась утром в матушкиной спальне, подумала: «Надо же, Бобка приснился». А потом вышла на кухню и поняла, что гость у меня был наяву. Потому что такой идеальный порядок лично я даже в лунатическом припадке не наведу. А Бобушка в этом смысле настоящий монстр. Какая у него дома была чистота! Не в каждой девичьей горенке такой порядок. Он же чуть ли не с восемнадцати лет один жил, с тех пор как мать умерла. И вечеринки, конечно, нон-стоп, я сама, было время, из его квартиры неделями не вылезала. А все равно каждое утро в доме снова идеальный порядок. Бобка как-то, практически не приходя в сознание, умудрялся все вымыть и расставить по местам. И ботинки у него в любую погоду оставались идеально чистыми, и на штанах ни пятнышка. Как ему это удавалось? Не понимаю.

– И кухня моя тем утром сверкала, хоть в журнал по домоводству ее фотографируй в качестве недостижимого идеального образца, – говорит Танька. – И гостиная тоже, и коридор. Причем коридор сверкал не только от чистоты. Бобка нашел на антресолях мамину коробку с елочными гирляндами и развесил их под потолком. Добрая сотня лампочек, и все мигают, как на старой доброй школьной дискотеке, представляешь? Я сперва вообще не поняла, что происходит. А потом ничего, опознала эти фонарики, сообразила, откуда они взялись. И наконец-то вспомнила, что скоро Новый год. Всего неделя до него осталась, действительно. И как-то неуместно обрадовалась – ура, этот сраный год заканчивается! Как будто от смены календарной даты внезапно, без дополнительных усилий изменится жизнь. Вообще ничего руками делать не надо, только сиди и жди.

– И самое главное, – говорит Танька, – на кухонном столе лежала записка. Жутким Бобкиным докторским почерком, который без поллитры не разберешь. Но я обошлась всего двумястами граммами, в смысле, одной кружкой кофе. И прочитала: «Обязательно вернусь вечером, пожалуйста, будь». Эта формулировка: «пожалуйста, будь», – как-то неожиданно меня проняла. Словно не просто просьба быть вечером дома, а глобальное пожелание бытия. Я была так потрясена, что решила попробовать «быть». В смысле, существовать хоть немного осмысленней, чем в последние месяцы. И для начала вымыла голову, чтобы не портить своим жутким видом внезапно наступившую предпраздничную красоту. А потом высушилась, оделась и пошла за мандаринами. Купила пять кило. Но к вечеру, к Бобкиному приходу, от них осталось, в лучшем случае, два. Куда-то незаметно делись, пока я работала. А руки мои пропахли цитрусовой кожурой, я тогда думала, навсегда. Меня бы, кстати, устроило.

* * *

На звонок пришлось нажимать носом, потому что руки были заняты пакетами. Счастье, что замок в подъезде сломан, и дверь достаточно толкнуть плечом. То есть, по большому счету, это конечно, непорядок, с которым надо бы разобраться. Но вчера отсутствие замка оказалось очень кстати. А уж сегодня, с пакетами – вообще нет слов. Совсем не хотелось ставить их на землю, в грязную жижу, которая даже не пыталась казаться снегом, сама понимала – дохлый номер, не пройдет.

Танька открыла дверь почти сразу. Явно хотела обнять, но при виде пакетов ужаснулась: «Ничего себе ты приволок!» – и посторонилась.

Улыбнулся:

– Это только кажется, что приволок. На самом деле, там ничего нет. Ну, почти ничего. Смотри!

И кинул в нее один из пакетов, как гигантский волейбольный мяч. Танька азартно пискнула, но вместо того, чтобы взять подачу, отбила. И содержимое горемычного мешка пролилось на старый паркет сверкающим серебристым дождем.

– Ой, – выдохнула Танька. – Дождики! Так много?

– Вот увидишь, когда начнем их развешивать, окажется, что мало. Но для начала сойдет. Как думаешь, чаю я заслужил?

– Заслужил – не то слово. Ты столько не выпьешь.

– Ничего, я старательный. И времени у меня вагон. До утра. А наступает оно сейчас, сама знаешь…

– В полдень!

– В одиннадцать. Но, в общем, один черт.

Пили чай, сидя на кухонном диване, прижавшись друг к другу, как в старые, условно добрые времена, когда ощущали себя то единовластными повелителями мира, то невинными его жертвами, позиция эта сменялась порой по несколько раз на дню, неизменным оставалось одно: мир отдельно, и мы отдельно, вдвоем против всех.

А может быть, не «против», а «вместо». Потому что на самом деле нет никого и ничего, кроме нас. Остальное – мерещится. Не в счет.

– Как будто вообще не расставались, – наконец сказала Танька. – Как будто просто длинный-длинный сон мне приснился, что уехала, а ты тут остался. Надо было нам, конечно, вдвоем подрываться. И не в Москву, а куда-нибудь подальше. Мы же хотели, помнишь?

Кивнул:

– Так бы и было, если бы я не бухал. А когда остановился, тебя уже след простыл. Хотя при желании можно было отыскать. И почему я не стал этого делать, не понимаю до сих пор. Сам все испортил, дурак.

– А теперь сам все исправил.

– Лучше поздно, чем никогда?

– Именно. Особенно когда «поздно» – это так вовремя… Слушай, а где ты собираешься развешивать все это мохнатое серебро?

– Для начала обмотаю им твои ужасные люстры. А там как пойдет.

* * *

– А на следующий вечер, – говорит Танька, – он приволок мне елку. Маленькую, полуметровую, в горшке. И потом полночи украшал ее мамиными шарами и шоколадными дед-морозами в цветной фольге. А меня посадил вырезать из бумаги снежинки. А потом клеить их на окна. Честное слово, как в детском саду! Но я уже ничему не удивлялась. Это же Бобка. Вот такой у него сейчас заскок – готовиться к Новому Году. Не вопрос, будем готовиться. С ним даже это интересно. И вообще все что угодно, лишь бы с ним.

– Нет, – говорит Танька. – Вот чего-чего, а романа у нас никогда не было. Хотя все думали, что был. Нас это устраивало. Обоих. По разным причинам, да. Но по большому счету, что нам те причины. Нас было двое во всем мире – Бобка и я. А остальные нам просто мерещились, так уж мы договорились. Такая идеальная детская дружба. Или даже не детская, а как во сне. Конечно, не бывает, я знаю. Но нам почему-то повезло.

– «О чем дружили» – смешная формулировка, – говорит Танька. – И очень понятная. Мне нравится. А все-таки мы, понимаешь, дружили как бы «ни о чем». Друг о друге и против всех – не знаю, как лучше сказать. Просто мы оба были такие прекрасные книжные дети. Конченные идеалисты. Это, как оказалось, даже подростковым нигилизмом не лечится. Его прикладывать – только хуже делать. Но мы, конечно, приложили. А потом смотрели вокруг и не понимали, что происходит. Почему люди ведут себя как животные? Где разум, где сердце? Сплошной хватательный рефлекс – даже у наших ровесников, о взрослых и говорить нечего. И откуда такая массовая страсть к мучительству? Даже школьные учителя выбирают себе жертвы среди учеников и с явным удовольствием их унижают. И среди всего этого откуда ни возьмись такие прекрасные мы. Прям ссыльные ангелы. Бобчик, который пошел в мед, чтобы спасать людей. И я, такая фифа, уткнувшаяся носом в звезды. Если уж в космонавты нельзя, пойду в астрономы. Чтобы вообще ничего не видеть, кроме звезд! Конечно, мы держались друг за дружку изо всех сил – просто чтобы не пропасть. Сколько-то лет это работало, по крайней мере, для меня. Бобчик сдался первым, но оно и понятно, ему гораздо тяжелей пришлось. Работа на «Скорой», прямо скажем, не очень подходит для идеалистов. Потому что когда изо дня в день видишь, как твои коллеги экономят обезболивающие, слушаешь вой пациентов, на которых они так удачно сэкономили, и не имеешь возможности что-то изменить, ясно, что твоя капитуляция – просто вопрос времени. Но это я сейчас понимаю. А тогда просто видеть его пьяным не могла. Да и сейчас бы вряд ли смогла. Нет, он не становился буйным. И, в отличие от многих, даже не очень глупел. Просто это был уже не Бобка. Какой-то чужой малознакомый человек. Подмена.

– Конечно, я думала, что это предательство, – говорит Танька. – И, конечно, не могла себе простить. Мы, идеалисты, в этом смысле более чем предсказуемый народ. Но Бобка сказал, все фигня. Никакое это не «предательство». Просто такая уж сраная была у нас жизнь. Неудивительно, что мы оба с нею не справились. Никто не виноват. Зато теперь вполне справляемся. Со второй попытки. Тоже вполне себе ничего результат.

* * *

Эти большие, мягким голубоватым светом сияющие шары увидел в каталоге IKEA еще осенью. И даже собирался купить, хотя прежде был равнодушен к новогодним украшениям. Но не сложилось.

Поэтому в первую же ночь, пока развешивал в Танькином коридоре старенькие елочные гирлянды, думал: «Вот бы подарить ей эти шары».

Казалось бы, чего проще.

Но принес их только вечером тридцатого декабря. Раньше почему-то не получилось. Зато сразу четыре упаковки – две в гостиную, одну в спальню, одну на кухню. Потрясающий вышел эффект. Скучная старая квартира немедленно превратилась в жилье юной наследницы Снежной Королевы, только-только приехавшей в Питер, к примеру, поступать в Институт Холода. Временное, съемное жилье, а все-таки сказочное – ровно настолько, чтобы быть возможным в условиях текущей реальности. Таньке тут еще жить.

– Эти бы фонарики да на машине времени в наше детство, – вздохнула Танька. – Вместе с остальными игрушками.

Улыбнулся:

– Не имеет смысла. В детстве мы и так любили Новый Год. И радовались ему так сильно, что сколько чудес ни добавь, обрадоваться больше все равно не получится, предел уже достигнут. А сейчас нам с тобой надо научиться радоваться заново – Новому Году и вообще всему. Или хоть чему-то. Так что все эти прекрасные штуки очень своевременно появились. И атакуют теперь наши очерствевшие сердца. Мое – вполне успешно. А твое?

– По крайней мере, мое сердце успешно атакуешь ты, – сказала Танька. – В смысле, твоя манера готовиться к Новому Году. Не за один вечер быстренько-быстренько все украсить и отвалиться, а каждый день что-нибудь добавлять. И праздник, таким образом, растягивается на целую неделю. Здорово!

Помолчав спросила:

– Слушай, а завтра-то ты придешь?

Чуть было не ответил честно: «Не знаю. Но очень на это надеюсь». Но, конечно, вовремя прикусил язык и твердо сказал: «Да».

Потому что если не прийти сюда завтра, если оставить Таньку одну в новогоднюю ночь, вообще непонятно, зачем нужна вся эта затея. Нет. Не может такого быть.

Конечно, пришел. Причем заранее, часов в восемь. Не нарочно, но очень обрадовался, что так получилось. Теперь Таньке не придется весь вечер беспокоиться и гадать. Очень все-таки трудно, когда не можешь просто взять и позвонить.

А кстати, интересно, почему она до сих пор не спросила номер моего телефона? Ну, не по рассеянности же, в самом деле. Или ждет, пока я сам скажу? Или?..

Да ну, нет. Какая ерунда.

И решительно нажал кнопку звонка.

Сидели прямо на полу, вернее, на вытертом ковре в гостиной, освещенной бледно-голубыми шарами и яркой аквариумной лампой, пили горячий яблочный сидр с гвоздикой и медом, смотрели, как скользят по стенам гигантские прозрачные тени рыб. Специально выключили не только телевизор и радио, но и компьютер, чтобы не следить за временем, растянуть наступление Нового года на несколько часов, а то и до самого утра, пока хватит сил. Но все равно, конечно, не смогли пропустить полночь: даже тихая, вечно безлюдная улица Бармалеева взорвалась в этот момент восторженными воплями и треском фейерверков. И тогда Танька сказала:

– Все-таки ужасно здорово, что ты не китайский злой дух. А то бы они сейчас тебя распугали. Фейерверки затем, оказывается, и придумали – злых духов пугать.

Согласился:

– Я совершенно точно не злой. И определенно не китайский. И не…

– Ты не отражаешься в зеркалах, – сказала Танька. – И даже в оконных стеклах. Я давно заметила. На третий, кажется, вечер. Ничего не говори, не надо. Не сейчас.

Ладно. Не сейчас так не сейчас. Честно молчал несколько минут. Но потом все-таки сказал:

– Может и хорошо, что ты заметила. По крайней мере, не придется врать, будто у меня внезапная командировка – прямо завтра, с утра. Тем более, я так и не придумал, чей телефон тебе оставить вместо своего, если спросишь. Разве что Лехин? А кстати, да, отличная идея. Но она только сейчас пришла мне в голову.

– Я потому и призналась – чтобы тебе выкручиваться не пришлось, – кивнула Танька. – Ни о чем тебя не собираюсь расспрашивать. Спасибо, что пришел. Из-за этого смысл сразу опять появился – вообще во всем. И теперь никуда не денется, чтобы ни случилось. Такая неотменяемая штука этот твой смысл. На вечные времена.

После того как Танька уснула, еще долго сидел в гостиной. Думал: «И я сам, получается, тоже неотменяемая штука. И тоже на вечные времена, как бы это ни выглядело со стороны».

Закрывая за собой дверь Танькиной квартиры, был совершенно спокоен. И счастлив – как, пожалуй, никогда прежде.

Отличный улов.

* * *

– Ничего не говори, – просит Танька. – Я знаю, что Бобка умер еще в ноябре, мне Леха рассказал. Объявился первого января вечером – приехал, оказывается, своих навестить и узнал от них, что я тоже в городе. Сонька, кажется, кому-то из его сестер сказала. Или не Сонька? Ай, неважно. Кто бы это ни сделал, всяко молодец. Такой отличный вышел сюрприз! Сидели до утра, болтали обо всем на свете. Но в основном, конечно, о Бобке. Леха, оказывается, с ним очень сдружился в последние годы. И его отъезд, в отличие от моего, ничего не изменил. В Скайпе чуть ли не каждый вечер болтали, в гости ездили. Так что пришлось мне Леху утешать. Это оказалось совсем нетрудно и даже немного смешно – при свете новогодних фонариков, которые Бобка мне буквально позавчера принес и самолично развесил под самым потолком. Что, честно говоря, камня на камне не оставляет от стройной и внятной теории о регулярных галлюцинациях на почве тяжелого обострения достоевского Петербурга в моем организме. Я бы просто не дотянулась даже со стремянки. Во мне росту всего метр пятьдесят шесть. А Бобка – метр девяносто. И не надо поправлять меня: «был». Ничего не говори.

Гэшечка

Из сборника «О любви и смерти»

Когда после испытательного срока подписал контракт аж на пять лет, первым делом решился сменить квартиру. Всегда хотел жить поближе к центру.

Самое смешное, что оказывается давным-давно мог бы переехать: мансарда в Старом городе стоила примерно столько же, сколько его бывшая квартира у черта на куличках. Ну, правда, площадь поменьше. И студия – то есть без отдельной кухни, просто плита и раковина в углу. И ванны тоже нет, только душ. Ай, да плевать. Зато самый настоящий работающий камин и целых два окна. И наверху маленькая каморка-кладовая, через которую можно вылезти на крышу. Впрочем, заранее был уверен, что ни за что туда не полезет: высоты боялся с детства. И никакие психологи не помогли, хотя одно время очень старался избавиться от этого страха.

Потом забил.

Фотокамеру нашел, когда наводил порядок в каморке наверху. Ничего выдающегося, хоть и не совсем дерьмо. Canon PowerShot G. Девятка. Несколько лет назад считалась очень даже ничего. В интернете о ней уважительно писали «полупрофессиональная». Осталось понять, кто такой этот самый «полупрофессионал», для которого предназначен подобный рабочий инструмент. Как он выглядит, чем питается, где гнездится. Забавное должно быть существо.

…Позвонил квартирной хозяйке. Дескать, обнаружено ценное имущество, кому отдавать? Хозяйка от имущества наотрез отказалась. На вопрос о прежних жильцах, помявшись, ответила: «Наверное, им не нужно, раз до сих пор не пришли. Оставьте себе».

Вот спасибо так спасибо. Царский подарок. Блин.

Гэшечка была ему совершенно не нужна. И даже изрядно бесила. Потому что, будучи профессиональным телеоператором, он искренне считал неподвижные картинки вчерашним днем. Старые фотографии часто кажутся трогательными, особенно когда изображают свадьбу твоих родителей или тебя самого в возрасте пяти месяцев. Ну и искусством в ту пору фотография все-таки была, иногда – самым настоящим, без скидок. Но заниматься фотосъемкой сейчас – все равно что малевать пиктограммы на скалах, упорно игнорируя изобретение письменности, печатного станка, а вслед за ним и компьютера.

Будь это подарок или, чем черт не шутит, глупая, по пьянке сделанная покупка, просто отдал бы одному из племянников, а то и вовсе выбросил бы, да и дело с концом. Но камера была чужой вещью, поэтому ни подарить, ни выбросить ее не мог. Пришлось оставить.

Решил упаковать и убрать с глаз долой, но выработанное за долгие годы работы уважение к любой технике и привычка содержать ее в порядке, взяли свое. Зарядил аккумулятор, включил – вроде, работает. Язвительно ухмыляясь, покрутил настройки. Да уж, техника на грани фантастики. Нет слов. Из любопытства проверил карту – пустая. Никаких чужих снимков. Даже жаль. Было бы любопытно взглянуть.

Ладно. Пусть так.

Бродил по квартире, соображая, во что бы завернуть это добро и куда бы его после этого спрятать. В смысле, ее. Камеру. Гэшечку. Заметил, как забавно двоится отражение в оконном стекле, словно душа покидает тело. Или, наоборот, входит в него. И сперва нажал на кнопку, а уже потом изумленно спросил себя: «Зачем?»

Ответа, конечно, не было.

Ответа не было, а снимок был. Такой удачный, что даже стирать жалко. Подумал: «Ладно, я не обязан заметать следы», – и оставил. А камеру положил в нижний ящик письменного стола. Все равно будет пустовать: документы, счета и прочие бумаги удобно держать повыше, под рукой. А всякой ненужной технике самое место внизу.

Даже не подозревал, что снова достанет камеру буквально послезавтра.

Ну, предположим, был пьян. Не настолько, чтобы совсем не контролировать свое поведение, а просто на взводе. В таком состоянии люди обычно поют, дерутся, признаются в любви незнакомкам, мчатся на другой конец города в гости к бывшим одноклассникам, которые еще два часа назад легли спать, пляшут дикарские танцы на перилах мостов – словом, делают глупости разной степени тяжести. Поэтому прийти домой, достать из нижнего ящика письменного стола неизвестно чью фотокамеру, так называемую «полупрофессиональную», выдающую жуткое зерно уже при iso 800, руки бы поотрывал производителям – так вот, взять камеру и пойти с ней гулять – далеко не самый ужасный поступок в таком состоянии, будем честны.

Не так уж долго гулял, быстро протрезвел на морозе, часа полтора получилось вместе с обратной дорогой домой. Пришел, упал и уснул, прижимая к груди горемычную гэшечку, как плюшевого медвежонка. А поутру на карте обнаружилось четыре с лишним сотни снимков. Господи, когда только успел.

Сунул камеру в компьютер, просто из любопытства, редкий случай, когда можно внимательно посмотреть на свою пьяную выходку со стороны. Ну что, посмотрел. Десятка полтора снимков так и не смог отправить в корзину. Не то чтобы вот прямо шедевры, но довольно интересные. По меньшей мере, странные. Словно репортаж из какого-то иного мира, где все очень похоже на наш, но немного не так. Тени ложатся иначе, отражения иногда выходят за пределы зеркал, а снег вместо того, чтобы валиться с неба, взлетает с земли вверх. И так далее.

И даже дурацкое зерно было к месту. Брак словно бы увеличивал достоверность изображения, делал его подлинным живым свидетельством невозможного бытия, наверное, штука в этом.

Ну или просто устал уже от хорошей качественной картинки. Случается такая профдеформация. Выпускник консерватории тоже может прийти в восторг, поиграв на скрипке уличного музыканта. В этот момент ему кажется, что визг расстроенного инструмента честнее всех прочих звуков. Бывает. Потом проходит, если повезет.

В общем, оставил снимки. Кому они мешают.

– Погоди, так ты теперь в квартире Глинца живешь? – удивился коллега, вызвавшийся однажды подвезти его до дома. – Ничего себе, какие бывают совпадения.

– Что за Глинц?

– Марк Глинц. Очень хороший фотограф. И как все по-настоящему хорошие, почти никому не известный. Мы одно время дружили, пока он не… В общем, неважно. Марк погиб в прошлом году.

– Погиб?!

– Упал с собственной крыши. Наверное, поскользнулся. Снег в ту ночь шел.

– О, господи.

От ужаса даже ноги отнялись – буквально на секунду. Так всегда случалось, когда при нем говорили, что кто-то откуда-то упал. Фобия есть фобия.

– На крыше зеркала были разложены, – сказал коллега. – Полицейские голову сломали, пытаясь понять, зачем. Зная Марка, не сомневаюсь: что-то чрезвычайно интересное как-нибудь хитровыкрученно в этих зеркалах отражалось. Вопреки всем законам природы, логики и, возможно, даже композиции. Марк был помешан на отражениях. Потрясающе их снимал.

…Когда пришел домой, первым делом включил компьютер и стер свои снимки. Никогда не был суеверным, просто ноги отнимались, а живот наполнялся едкой тошнотворной чернотой от одной только мысли о бывшем владельце камеры. А на собственные снимки вообще смотреть не мог, хотелось кричать в голос. На каждом что-то интересное как-нибудь хитровыкрученно отражалось в чем-нибудь другом, не менее интересном. На хрен такую мистику. На хрен ее вот прямо сейчас. И камеру туда же. А еще лучше – просто в мусорное ведро.

Но все-таки не выбросил. Рука не поднялась. Чужая вещь. Может быть, наследники покойного объявятся? Ну, мало ли. Вдруг.

На следующий вечер крепко напился. С гэшечкой по городу, впрочем, не бегал. Даже в руки ее не брал. Хотел, но не решился. Однако удаленные снимки каким-то образом восстановил. И, в общем, правильно сделал. Отличные все-таки кадры.

Неделю спустя началась оттепель, и город был залит водой. И сам же в этой воде отражался, мутными талыми ручьями стекал вниз по холмам, смешиваясь с черной прошлогодней листвой, яркими конфетными обертками, лоскутами по-апрельски голубого неба, окурками, голубиными перьями, облачной мишурой.

На работе как назло были выходные – целых три подряд. Взял камеру и пошел на улицу, куда деваться.

Да и зачем, собственно, куда-то деваться? На крышу-то никто палкой не гонит. Сейчас все самое интересное творится на твердой, надежной, восхитительно мокрой земле.

После первой прогулки оставил почти полсотни снимков из почти тысячи. После второй – еще примерно столько же. Жалко выбрасывать по-настоящему удачные работы, даже если они никому, кроме тебя самого, не нужны.

Хотя бы потому, что те, кому не нужны такие классные фотографии, просто не имеют значения. Их, можно сказать, вовсе нет.

После этих прогулок отходил долго, как от запоя. Недели две камеру в руки не брал – совершенно добровольно. В смысле, без специальных волевых усилий. А потом уехал на съемки в Венгрию, и гэшечке пришлось остаться дома, нравится ей это или нет. Потому что работа есть работа, не до баловства. Хорошо, если на сон время останется.

Локти потом кусал. Времени действительно совершенно не было, но все равно очень скучал.

Ближе к лету заметил, что постоянно таскает камеру с собой, даже за хлебом без нее не выходит. Благо компактная, отлично помещается в кармане куртки или жилета. Ну, выпирает, конечно, как будто яблок в соседском саду наворовал. Но кому какое дело, что там у человека в карманах. А гулять по городу без камеры и правда глупо, потому что никогда заранее не знаешь, где тебя поджидает россыпь зеркальных осколков в траве, или пыльная витрина с толстым двойным стеклом, или просто черный автомобиль, в лакированном корпусе которого отражаются причудливо искривленные фрагменты башен соседнего дома. Жалко, безумно жалко просто так проходить мимо. Совершенно невыносимо. Даже сердце начинает болеть.

Осенью как-то внезапно обнаружил, что остался совсем один. И дело даже не в том, что почти все время забирала работа, а жалкие, но драгоценные его огрызки доставались гэшечке, целиком, без остатка. Просто как-то не о чем стало говорить с людьми. Все самое важное происходило сейчас за пределами слов. А тратить себя на пустую болтовню было жалко. Человек не так уж велик. И делить себя приходится, как кусок хлеба в голодный год. Ясно, что на всех не хватит, поэтому отдаем тому, кого действительно любим. Зачастую только в этот момент и выясняем, кого.

…Первый снег в тот год выпал рано, еще в октябре. Потом, конечно, растаял, но сперва было несколько великолепных абсурдных дней с красными кленовыми листьями на белоснежных газонах, розами и гортензиями, торчащими из сугробов, школьниками, несущимися на лыжах и санках мимо по-летнему зеленых зарослей сирени.

Был близок к тому, чтобы взять больничный, но все-таки удержался. Тем более, один из снежных дней все-таки пришелся на выходной.

В тот день впервые подумал, как здорово было бы залезть на крышу и поснимать заснеженный город сверху. Просто так, без спецэффектов, для себя. Неизвестно, случится ли еще хоть раз на нашем веку такая красота.

Но решился на вылазку только следующим утром, перед работой. Все-таки очень страшно на эту чертову крышу лезть. А необходимость быть в студии не позже десяти утра почему-то казалась своего рода гарантией безопасности, дополнительным страховочным шнуром. Человек, которому надо вовремя успеть на работу, не может свалиться с крыши, точка.

Ну и действительно не свалился. И даже в штаны не наложил, хотя к тому шло. Зато сделал полсотни прекрасных кадров, почти одинаковых, потому что страх практически не позволял ему передвигаться и даже поворачиваться в разные стороны.

Но понять замысел покойного хозяина гэшечки все-таки успел. Ну или только думал, что понял.

Штука в том, что дом его был самым низким в квартале. Соседние гораздо выше. Заранее можно вообразить, как причудливо будут отражаться их декоративные башенки и печные трубы в зеркалах, если притащить их сюда и разложить…

Нет, стоп. Никто ничего никуда не потащит. И не разложит. Потому что лично я обосрусь еще до начала операции. А попросить некого.

Иногда одиночество даже на пользу.

…Зеркала, конечно, не покупал. Ни за что в жизни не сделал бы такую глупость. Беда в том, что несколько больших, неровно обрезанных кусков зеркала появились в подъезде сами, примерно в середине ноября. И стояли там до декабря, никто их не выносил и не забирал.

В начале декабря у него сдали нервы. Надел рабочие перчатки и вышел в подъезд, чтобы вынести эти чертовы зеркала на помойку. Но вместо этого почему-то потащил в дом. Сложил в кладовой наверху. Попытался было объяснить себе, как эти обрезки пригодятся в его холостяцком хозяйстве. Но объяснения звучали так неубедительно, что оборвал себя, не дослушав.

А потом пошел снег.

Ночь была бела, светлее иного пасмурного дня, и метель кружила над городом, и веселый западный ветер по-разбойничьи свистел в трубах. От этого свиста не мог заснуть до утра, ворочался с боку на бок, прикидывая, какой вид на город открывается сейчас с его крыши. Но, конечно, никуда не полез.

Потому что если уж решил лезть на чертову крышу, нужны подходящие ботинки. Такие, чтобы не скользили на этом прекрасном снегу. И еще нужна страховка. Нет, правда, есть же всякое специальное снаряжение. Для альпинистов, верхолазов и прочих психов, желающих как можно дольше оставаться живыми. Обязательно должно быть.

Совершенно в этом не разбирался, но дал себе слово изучить вопрос. И только потом лезть на крышу – если уж так приспичило. Будет на твоем веку еще метель. И не одна.

К середине января успел не только разобраться с теорией, но и вгрохать в снаряжение кучу денег. И пару раз опробовать его в относительно безопасной обстановке, на скалодроме, где уже несколько лет тренировался один из коллег. Как всякий настоящий энтузиаст, он был готов возиться с новичком, сколько понадобится. Очень повезло.

Иными словами, к середине января он был готов ко всему. В смысле, к новой метели. Хоть и надеялся, что ее в этом году больше не будет. Очень не хотелось превращаться в безумца, готового на все ради нескольких фотографий, которые, скорее всего, никто никогда не увидит.

Но, конечно, пришлось.

Думал, полночи ползал по крыше, раскладывая зеркала. Потом, посмотрев на часы, выяснил, что управился за десять минут. Удивительная все-таки штука время.

Насчет отражений, скорее всего, догадался правильно. Фантасмагорические вышли картинки, особенно в сочетании с метелью. Так не бывает. По крайней мере, не на этой земле. Ну так для того и нужна фотография – чтобы документировать невозможное. Иного смысла в ней нет, потому что возможное существует и так, без дополнительных усилий. Это он понял еще летом. Или даже весной. Неважно, когда.

Страшнее всего было подняться с четверенек на ноги и выпрямиться в полный рост. Страховка страховкой, но ужас-то никуда не делся. А его природа иррациональна, разумными доводами не проймешь. Только неразумными, вроде необходимости сделать несколько фотографий – темных, мутных, зернистых изображений великолепного зимнего города, гроздьями свисающего с небес, вечно летящего куда-то через ветер и снег, вместе с ветром и снегом, вместо них.

Фотографировал, в голос воя от страха. К счастью, ветер выл громче. Повезло.

Дома выпил стакан коньяка. Залпом, не поперхнувшись. Почти не ощутил крепости, только в горле стало горячо. Колоссальным усилием воли заставил себя снять ботинки, с одеждой возиться не стал. Упал и уснул, прижимая к животу камеру, как будто она могла убежать.

…С утра смотрел давешние снимки на большом экране. Ни одного не выкинул. Нельзя сказать, что остался доволен собой, но только потому, что не было такой постановки вопроса. Вместо: «Я это сделал», – думал: «Все так».

Наверное, был счастлив. Или что-то вроде того.

Несколько дней не брался за камеру. Потому что, во-первых, было много работы. А во-вторых, просто устал. Не столько от самого фотографирования, сколько от вдохновенного себя. Человек невелик, слишком много счастья сразу в него не помещается. Поэтому иногда приходится ждать.

А когда почувствовал, что соскучился, выяснилось, что камера не работает. Пишет: «ошибка объектива», – и отключается. Поковырялся немного сам, но быстро понял, что без специалиста не обойдется.

– Боюсь, тут уже ничего не сделаешь, – сказал специалист. – Вы что, из окна ее роняли?

Открыл было рот, чтобы возразить: «Даже с дивана на пол не ронял!» Но передумал. Кивнул:

– Если быть точным, с крыши. Ладно, нет так нет.

Подумал: «Вот и все». Сунул мертвую гэшечку в карман, вышел на улицу. Но почти сразу вернулся обратно. Остановился перед витриной с Кэнонами. Отыскал среди них знакомый силуэт. PowerShot G – надо же, уже пятнадцать. Как время летит.

Подумал: «Вряд ли пятнадцатая будет хуже девятой. По идее, должно быть наоборот. И привыкну, наверное, быстро. Все-таки та же серия, гэшечка, будь она неладна. Ладно, попробую, а там – как пойдет».

Прятки

Из сборника «Сказки и истории»

Старуха лучше всех умеет искать.

Ну, то есть она не настоящая старуха, не седая с палочкой, а просто Олька Старухина из дома напротив, который в форме буквы «Г», как шахматный конь ходит. Это я придумала, что она Старуха давно, когда мы еще не по-настоящему в школу ходили, а только раз в неделю в приготовишку. Олька, конечно, никакая не старуха, она даже младше меня почти на год: я в декабре родилась, потом был Новый год и Двадцать Третье февраля, потом еще вся весна и целое лето, и только тогда наступил сентябрь, и Олька тоже родилась – здрасьте, наконец-то!

Но теперь мы все равно учимся в одном классе, потому что ее согласились записать в школу в шесть лет. Так, оказывается, можно. Тем более, что ей всего неделя до дня рождения оставалась. И правильно, что взяли: Старуха, между прочим, самая высокая в классе и еще в приготовишке читала, как взрослая, а не по слогам.

И еще она лучше всех умеет искать, когда мы играем в прятки.

У нас большой двор: в нашем доме четыре подъезда, а в Олькином аж восемь, и в каждом подъезде обязательно кто-нибудь из детей живет, иногда даже несколько сразу. А двор считается общий для двух домов. Поэтому у нас во дворе получается большая компания. Мы очень дружные, даже с мальчишками почти никогда не ссоримся, хотя они, конечно, бывают вредные. Но в других дворах мальчишки в сто раз хуже! И когда во дворе какая-нибудь игра начинается, мы всех-всех принимаем, даже самых маленьких, вроде Руслана и Люськи, хотя они вообще даже в школу еще не ходят. А самые старшие у нас Ада, Плут и Гера. Они уже в пятый класс перешли, но все равно иногда с нами играют. Ада и Плут совсем хорошие, не командуют, а Гера сильно задается, говорит, с нами скучно. Ну так мы его и сами нарочно не зовем: подумаешь, сильно надо! Но иногда Гере надоедает задаваться, и тогда он всякие интересные вещи рассказывает из книжек, а однажды вечером созвездия показывал. Только я плохо запомнила, кроме Большой Медведицы все равно ничего не смогу узнать, если одна буду смотреть, без Геры, а он все-таки редко соглашается показывать…

Но в прятки играть Гера, конечно, не придет. Ну и не надо. Он, между прочим, прятаться плохо умеет, его отовсюду видно, как взрослого, а нас и без него много, пока всех найдешь, так, может быть, и вообще вечер наступит!

Во дворе играть в прятки не очень интересно. Тут, конечно, тоже есть куда спрятаться, но мы же тут всегда живем, мы все хорошие места для прятанья уже давно знаем. Гораздо лучше играть на Дачках. На самом деле там никаких дач нет, а просто пустырь такой. Огромный-преогромный: сразу за складом начинается и аж до самой рощи, где мама весной щавель рвет. Его все так называют: «Дачки». Папа говорит, там раньше, до войны или вообще до революции, правда, всякие дачи были, а потом дачников повыгоняли, а дома поломали, чтобы город строить, но как раз на этом месте город еще до сих пор не построили почему-то, дальше наших домов уже никто не живет.

Мы еще вчера договорились, что сегодня на Дачки пойдем в прятки играть. Нам разрешают, потому что знают: мы все равно туда часто ходим, и кому не разрешают, тоже вместе со всеми убегут, даже если дома потом накажут. «Пусть хоть предупреждают, куда ушли ноги ломать», – так моя мама говорит и вообще все родители.

…Старуха за мной зашла рано, когда мы с мамой еще завтракали. Ее тоже за стол усадили: она худая-прехудая, как скелет из Комнаты Страха, мама когда ее видит, сразу варенье из буфета достает и конфеты шоколадные. Говорит, у нее «душа болит»; я не знаю, как это бывает, но думаю, это примерно как флюс, только не во рту, а внутри где-нибудь. А Олька что – она конфеты лопает и все равно не толстеет, она еще и дома с добавкой ест, говорит, у нее все в рост уходит, поэтому она выше всех в классе, хоть и младше.

Мама и на этот раз достала варенье, потом подумала, махнула рукой и отдала нам мороженое, которое лежало в холодильнике на после-ужина. Сказала: гуляйте, девчонки, вам положено, у вас каникулы, а у меня работа, селяви, так что адье! Она много иностранных слов знает и часто их говорит, хотя работает парикмахершей, а совсем не разведчицей и даже не переводчицей. Но я иногда думаю: разведчики – они же не говорят дома правду, им нельзя, Штирлиц вон тоже ничего дома жене не говорил, хотя она сама, наверное, догадывалась… Так что очень даже может быть, что моя мама все-таки разведчица – ну, хоть чуточку. И когда она на работе задерживается, а папа страшно волнуется и всем звонит, а потом они ругаются, потому что папа хочет знать, где мама была, а она не говорит, я почти уверена, что она все-таки – да…

Мама ушла, а мы со Старухой стали есть мороженое. Она слопала быстро свою порцию и говорит: «А все равно я тебя найду, вот увидишь!»

Это мы вчера поспорили. Мне надоело, что Старуха вечно всех быстро находит, а потом хвастается, и я сказала: «Завтра ты меня точно не найдешь, спорим!» И мы по-настоящему поспорили, на две жвачки. У меня есть с Микки-Маусом, американские, мне дядя Витя целый блок весной подарил. Они мне даже немножко надоели: все одинаковые. А у Старухи, скорее всего, ничего нету, просто она думает, что раз всех всегда находит, то и меня сегодня найдет. Она даже не представляет, какое я знаю место! А я вчера вечером специально на Дачки ходила, готовилась, разведывала, где буду прятаться. И я такое место нашла! Такое!!! Там даже партизаны на войне могли бы спрятаться, если бы вдруг фашисты к нам в город пришли, а не только я от Старухи. Но я пока молчу, ничего не говорю. Делаю вид, что мне чуть-чуть обидно и даже завидно, чтобы Олька не подумала, что у меня есть своя секретная хитрость. И она не подумала.

А потом мы помыли чашки и вытерли стол, чтобы маме вечером не надо было за нами убираться, и пошли на Дачки.

А там уже почти все собрались на пригорке, где кусок сломанной кирпичной стены из травы торчит. Такое хорошее, удобное место, его отовсюду видно. И когда мы в прятки играем, тот, кому выпадает искать, всегда возле этой стенки стоит, жмурится, считает до ста. А когда тебя нашли, нужно тоже сюда бежать, на пригорок, наперегонки с водящим. Если прибежишь первым, стукнешь по стенке и скажешь: «Тут-тук за себя!» – то все, не считается, и водить в следующий раз тебе уже точно не придется. А если он первый до стенки добежит, скажет: «Тук-тук за Васю», или «за Катю», – или как тебя зовут, тогда считается, и одна надежда, что кого-то найдут и застукают после тебя. А если нет, значит будешь водить.

Такие у нас правила: тот, кого последним застукали, должен потом сам искать. Зато тому, кто лучше всех спрятался, никуда бегать не надо. Водящий поищет-поищет, махнет рукой, залезет на пригорок, скажет: «Сдаюсь!» И все, можно выходить, а все будут стоять и удивляться. Я умею хорошо прятаться, меня часто не могут найти, только вот Старуха всегда находит, и мне та-а-ак обидно становится!

Некоторые – вот, например, у моего двоюродного брата Юрки во дворе – играют в прятки по другим правилам. У них водить должен тот, кого застукали первым, и потом уже больше никого не ищут. Но, по-моему, это неинтересно: только-только спрятались, и уже все, пора вылезать. И тогда выходит, все остальные зря старались, прятались, как дураки, и никогда уже не узнаешь, нашли бы тебя или нет.

Так что у нас правила в сто раз лучше. Или даже в миллион. Я Юрке говорила, но он глупый, не понял ничего. Он вообще никогда ничего не понимает и только спорит по любому поводу, хотя он аж на два года младше, и должен бы слушаться…

Мы со Старухой, получается, почти самые последние на пригорок пришли. После нас только Пашка еще прибежал, и тогда мы решили начинать и стали считаться, кому первому водить. И выпало Чике. Он ищет так себе, зато бегает лучше всех. Если уж кого-то найдет, то прибежать раньше него к стенке и отстукаться вряд ли получится. Я поэтому подумала: может быть, спрятаться прямо сейчас, куда я от Ольки хотела? А то водить совсем не хочется, я искать не люблю, тем более в самом начале игры. Обидно будет! Но все-таки решила на Чику такое место не тратить. Я вот лучше в овражек залезу, там заросли густые, вряд ли он меня разглядит…

Я в прятки водить не люблю, а Старуха любит. Ну, я же говорю, она лучше всех ищет, поэтому ей нравится. Она так любит водить, что иногда даже поддается специально: возьмет да и высунется раньше времени, а потом бежит нарочно медленно, чтобы ее застукали. Хотя вообще она здорово бегает, может быть, даже как Чика. Но сегодня у нее долго не получалось поддаться: все время после нее еще кого-нибудь находили – и привет, гуляй-вася, кушай травку. Мы долго играли, может быть, даже три часа, и уже надоело немножко. Еще чуть-чуть, и кто-нибудь предложил бы пойти за ежевикой или, наоборот, в город, витрины смотреть, но тут наконец выпало водить Старухе, и всем опять стало интересно. Можно подумать, что только начали. А у меня аж в горле пересохло и в ушах зазвенело, как будто на сцене стихи читать надо. Вот как разволновалась! Все-таки она очень хорошо умеет искать, а я так хочу ее хоть разочек перехитрить, мне даже жвачки не надо, я сделаю вид, что забыла про спор, и Микки-Мауса ей потом подарю, мне не жалко, мне лишь бы услышать, как Олька говорит: «Все, сдаюсь!» – вот один-единственный разочек, и больше не нужно, честно-честно.

Она отворачивается и начинает считать, быстро-быстро, но я точно успею спрятаться, мне не очень далеко надо. Сбежать с пригорка, возле кустов повернуть и еще немножко туда, где домик раньше был, от него фундамент остался и ничего больше. Получается, как будто на земле камнями план дома выложили, видно: тут комната была и еще одна комната, а тут коридор был и, наверное, вешалка стояла, а может быть, велосипед или даже коляска детская, а теперь нет ничего, только фундамент остался. Папа говорит, все давно уже растащили, еще когда он маленький был, он даже сам взрослым помогал чужие дома разбирать. Интересно было, говорит. Повезло ему!

В бывшем доме прятаться некуда, это мы сто раз проверяли. Трава там почти не растет, а стен никаких нет, и вообще ничего. Там только дураки прятаться станут – так все наши думают.

А вот и нет! Там, оказывается, погреб вырыт, и до сих пор есть лаз. Его мусором засыпали, а я случайно нашла: у меня ключ от квартиры на шее висел, так шнурок порвался, когда я там вчера все разведывала, и ключ упал мне под ноги, я даже не поняла, куда он делся. Исчез, и все, как будто заколдовали! Я страшно перепугалась, что он навсегда потерялся. Я в этом году уже два раза ключи от квартиры теряла, и мама сказала: все, ей надоело. Если что, останусь без ключа до осени. Это значит, что когда родители на работе, надо выбирать одно из двух: или до вечера дома сидеть, или во дворе гулять, пока они не придут. А если дождь пойдет, или если никто не вышел – что тогда делать?

Вот и я не знаю.

Поэтому я перепугалась и стала в мусоре рыться, ключ искать. Там много всякой ерунды было: ветки, тряпки какие-то, бумажки, битые кирпичи. И вдруг смотрю: оказывается, такая яма глубокая! Та-а-а-ака-а-а-а-ая! И вижу: на дне мой ключ блестит, ну вот просто по закону подлости упал так, чтобы не достать. Я сначала даже прыгать туда забоялась, а на животе вниз сползла, очень осторожно. Но ноги до дна не достали, так что все равно пришлось прыгать. Я же говорю, очень глубокая яма!

Но я прыгнула, ничего не разбила, повезло. Первым делом, привязала ключ к шнурку, три узла накрутила, чтобы уже никогда не потерялся. Повесила его на шею и стала думать, как вылезать. Это, между прочим, не очень трудно оказалось: там стены земляные, мягкие, я пару ступенек каблуком выдолбила, а потом уже на руках подтянулась и вылезла. Ерунда.

И вот когда уже вылезла, я поняла, что Старуха про эту яму не знает, и никто не знает. А если даже и найдет яму, фигу она там в темноте что-то разглядит. Там же, я говорю, не просто яма, а целый большой погреб, можно в самый дальний угол забиться. А если еще тряпкой какой-нибудь темной накрыться, тогда точно никто меня не увидит, даже Старуха.

И тогда я побежала домой за маминым старым пальто. Ну, то есть оно уже давно не совсем настоящее пальто: из одного рукава папа себе чехол для отверток сделал, а из другого мы с бабушкой кукольный диван мастерили, а остальное хотели порезать на тряпки, но не стали, потому что пальто все-таки слишком толстое. И оно теперь без рукавов лежит в кладовке – вдруг пригодится? Но я решила, что все-таки его можно взять. Если до сих пор никому не пригодилось даже на половую тряпку, то значит пускай будет мое. Мама не жадная, она не рассердится, даже если заметит, тем более, я же ей объясню, что было очень-преочень нужно хорошо спрятаться.

Мне повезло: во дворе никого не было, потому что все ушли в кино, на детский сеанс, «Синюю птицу» смотреть. А я как раз не пошла, мы этот фильм с папой уже смотрели в большом кинотеатре, в центре, и ему очень понравилось, а мне не очень, если честно. Мне то скучно было, то страшно, то опять скучно. Если бы мы с папой потом в кафе-мороженое не пошли, вообще было бы непонятно, зачем в центр ездили, полчаса на трамвае. И вот я второй раз смотреть про птицу не пошла. И никто не видел, как я мамино пальто на Дачки несу. Так удачно все получилось! Я пальто в яму кинула, чтобы закутаться в него, когда от Старухи прятаться буду, и вернулась во двор. Все пришли из кино, а я на качелях катаюсь, как ни в чем не бывало. И никто ничего такого не подумал и не догадался. И мы со Старухой потом поспорили, что она меня не найдет. И я даже сейчас думаю, что не найдет, но все равно волнуюсь ужасно.

Так вот. Старуха, значит, отвернулась к стенке, считает, а мы все бежим в разные стороны, и я тоже бегу, и мне почему-то страшно немножко, но все-таки больше весело, и от этого звенит в ушах. Я заранее представляю, как она меня будет искать, а потом, может быть, все вместе будут искать, но все равно никто меня не найдет, и как тогда все удивятся! Я бы сейчас даже запела во весь голос любимую песенку про веселый ветер – вот как мне хорошо. Но петь-то как раз и нельзя ни в коем случае, Олька сразу по голосу поймет, куда я побежала, и тогда получится, что все зря…

Я так спешила, что чуть мимо ямы не проскочила, но вовремя затормозила. Легла на живот, сползла вниз, как вчера, осторожно, а потом прыгнуть пришлось, но это уже в третий раз, совсем не страшно. Пальто на месте, я беру его и сажусь в уголок, и вдруг вижу, что тут еще дальше пролезть можно – если встать на четвереньки, поэтому что это уже не погреб, а, что ли, нора, не знаю, какого зверя, но не медведя же! Медведь тут не пролезет, а я пролезу, и теперь-то уж Старуха точно меня не найдет!

Но пальто я все равно с собой взяла, чтобы подстелить. Грязно все-таки, и земля сырая, холодная. И без маминого пальто я бы, может быть, забоялась: тут так темно, что вообще ничего не видно. Как будто бы я геолог или даже крот – вот как забралась! А пальто пахнет немножко картошкой, немножко стиральным порошком и немножко пылью, и от такого запаха мне совсем нестрашно, как будто просто дома в кладовке заперлась и сижу, чтобы потом ка-а-а-ак выскочить!

Я уже долго тут лежу, даже замерзла немножко, но я в мамино пальто закуталась, как в одеяло, и стало совсем не холодно. А потом я вдруг такое нашла! В кармане пальто, оказывается, лежал гранат. Я его сначала не заметила, а сейчас как-то нащупала и сразу поняла, что это такое. Я так удивилась! Гранаты же только зимой на базаре продаются, и получается, он у нас в кладовке как-то потерялся и в пальто до лета пролежал, а я вот только сейчас нашла. Вот это да! Но он совсем не испортился, только шкурка высохла, чистить очень трудно. Но я все равно почистила и съела все зернышки. Гранаты обычно кислые бывают, а этот оказался сладкий, как будто сахаром его посыпали. Это он у нас в кладовке так созрел.

Я еще никогда в жизни не ела в темноте. Однажды вечером дома отключили электричество, мама с папой тогда зажгли свечку, и мы так ужинали. Получился как будто праздник, немножко похоже на Новый Год, когда тоже свет выключают и оставляют только фонарики на елке. Но сейчас-то я без свечки, мне вообще ничего не видно, и от этого гранат совсем вкусный оказался. Я его съела, и у меня стало совсем хорошее настроение. Я совсем перестала волноваться, что меня найдут. Понятно же, что про такое убежище никто, ни за что не догадается, даже Старуха. Зря я боялась.

Жалко только, отсюда совсем не слышно, что там наверху делается. Интересно, Олька меня еще ищет или уже сдалась? Ну, вообще-то, вряд ли она вот так сразу сдалась, Старуха упрямая и всегда всех находит, ей же обидно, наверное, первый раз в жизни сдаваться, так что я лучше еще подожду, чтобы наверняка. А то вылезу сейчас, как дура, меня застукают, и тогда получится, что я проспорила, и сама буду виновата, да еще и водить потом придется. Всех остальных-то, наверное, давным-давно нашли… Нет, точно не буду пока вылезать. Обойдется, фиги с маком, с пастернаком! Пускай еще поищет.

Тут все-таки очень здорово. Так темно, что если закрыть глаза, ничего не меняется. Темнее не делается, ни капельки! Чтобы проверить, я несколько раз закрыла глаза, а потом открыла – ну правда же, никакой разницы. Вот это да! Так темно не бывает даже в кладовке, если туда ночью залезть, когда все спят и свет выключили. Снова закрываю глаза, открываю, закрываю – хлоп-хлоп, – и, в конце концов, перестаю понимать: открыты у меня сейчас глаза или закрыты? Мне немножко страшно, но больше все-таки интересно, и я снова закрываю глаза… или, наоборот, открываю? Совсем запуталась.

А вот интересно: это я, что ли, заснула, пока тут лежала? Или просто задумалась? И сколько времени уже прошло? Получается так: если я просто задумалась, то не очень много. Полчаса или чуть побольше, примерно как школьный урок. А вот если я все-таки заснула, тогда непонятно, сколько. Может быть, уже вообще вечер? Интересно, меня, что ли, до сих пор ищут?.. Нет, ну все-таки Старуха уже, наверное, сдалась. Так долго никого, никогда не искали, не только у нас во дворе, а вообще во всем мире, где только дети в прятки играют. Поэтому мне все-таки пора вылезать. Хотя можно, конечно, еще немножко посидеть, чтобы они совсем уж напугались, а потом, когда я все-таки покажусь, чтобы так обрадовались, как будто это не я из ямы вылезла, а чешский Луна-Парк приехал… Ну или нет, ладно, не буду больше сидеть. И так уже долго-предолго…

Раскутываюсь, выбираюсь из-под теплого пальто, ползу вперед. Я же, кажется, отсюда прилезла? Или с другой стороны? Ух, как все перепуталось! Ну да, если уж человек не может понять, открыты у него глаза или закрыты…

Это я человек, и это я не могу понять про глаза, и вообще ничего не могу понять. Ни-че-го-шень-ки! Но, кажется, я все-таки правильно ползу. Вот и лаз мой становится просторнее, так что сейчас я, наверное, попаду обратно в погреб. И не нужно бояться, конечно, я сейчас вернусь в погреб и вылезу наверх, там еще ступеньки со вчера моими каблуками выдолблены, так что совсем ничего страшного не может тут со мной случиться, и не беда, что так долго надо лезть: я, наверное, и сюда тоже очень долго лезла, просто волновалась, что Старуха меня найдет, вот и не заметила, что долго. Я вообще очень рассеянная, мама говорит: «Как профессор какой-нибудь!» – и смеется. Она у меня такая, все время над кем-нибудь смеется и сейчас, наверное, смеется где-то там, наверху, у себя на работе или даже дома уже смеется, и поэтому мне совсем-совсем нечего бояться. Пока моя мама смеется, ничего страшного случиться не может, а значит закончится когда-нибудь эта нора. Ну хорошо, даже если я действительно не в ту сторону полезла, то все равно ведь вылезу где-нибудь, и бегом домой, сразу, даже Ольку искать не буду – подумаешь, спор! Я больше не хочу Старуху победить, я домой хочу, к маме.

И вот я лезу вперед и лезу, уже, наверное, час, или даже два, или целый день и всю ночь, я не знаю, как тут время считать, а часы мне еще так и не подарили… Понятно уже, что не в ту сторону надо было, но возвращаться глупо, я же не могу еще столько пролезть назад, так что лучше вперед, вылезу где-нибудь, куда же я денусь?

И действительно, я вдруг вижу, что впереди, уже не очень далеко, стало светло. Не как днем, а как вечером, на закате, но все равно ведь светло, так что мне жмуриться приходится, я тут в этой темноте совсем отвыкла от света. Сейчас, наверное, вылезу где-нибудь на дальнем конце Дачек или вообще, например, за рощей. Ну и ладно, ничего страшного. Я дорогу домой знаю, а в крайнем случае, спрошу. Я не стесняюсь спрашивать.

…Наконец-то уже можно встать на ноги, спину выпрямить – хорошо как!.. У меня все болит, и коленки, кажется, до крови разодраны, обе, но я вылезла наружу, а значит все хорошо. Плохо только, что это место я совсем не узнаю. Получается, я совсем далеко от дома забралась, и это мне не нравится. И дома мне попадет, мама же волнуется, а папа, наверное, меня искать пошел, потому что сумерки уже, небо серое стало, деревья темные такие, даже страшно немножко, а если честно, то и не немножко, а совсем-пресовсем страшно… Это, что ли, получается, самый дальний конец нашей рощи? Я тут и не была никогда. Я даже не знала, что за рощей у нас река течет. Я думала, река совсем в другой стороне, на том конце города, где завод, только еще дальше. Но не могла же я туда на четвереньках заползти? Или могла?..

И тут я вижу на реке у самого берега лодка, а в лодке дедушка сидит. На вид сердитый. Ну и пусть сердитый, главное, он же взрослый, он меня сейчас домой отведет! И я бегу к нему и кричу: «Дедушка, я живу на Липовой улице, отведи меня домой!» А он вдруг спрашивает: «А у тебя есть монетка?» Я лезу в карман, а там действительно монетка, три копейки, я специально ее у мамы попросила, чтобы газировку с сиропом из автомата попить. На той улице, где трамвай, как раз недавно поставили новый автомат, такой большой, красный… Но мне надо домой, это сейчас гораздо важнее, чем газировка, это вообще важнее всего на свете, поэтому я отдаю монетку дедушке, и тогда он говорит: «Садись в лодку».

Каждый хотел бы так

Из сборника «Ветры, ангелы и люди»

Стелла идет по Калле Арко, по улице Арок, Смычка, Короткого Промежутка Времени или Дуги; нет, лучше так: по улице Натянутого Лука идет она сейчас, звонко цокая невидимыми каблучками. Невидимыми – потому что какой же дурак, вернее, какая же дура отправится бродить по Венеции в босоножках на каблуках. Стелла предусмотрительна, на ногах ее нынче удобные кеды, они отлично сочетаются с новым шелковым платьем в мелкий горох, идеальная обувь для долгой прогулки, но походка у Стеллы все равно остается такой, словно она цокает невидимыми каблучками. Это, кажется, просто от счастья, дополнительный способ хоть как-то выразить эмоции, некоторые в подобных случаях размахивают руками или просто улыбаются до ушей, а у Стеллы появляются невидимые каблучки, не слишком высокие, зато очень звонкие, подбитые солнечной медью, высекающей из камней искры, почти настоящие звезды, просто недолговечные – как, впрочем, и люди, и города, как вообще все.

Но это неважно, потому что прямо сейчас все у нас еще есть – искры-звезды, Стелла, кеды, невидимые каблучки, влажный воздух, июньское солнце над головой, пестрый струящийся шелк, Калле Арко и вся остальная Венеция, даже слишком много для одной маленькой Стеллы, но много – не мало, заверните, берем.

«Нумерация здешних домов запросто может свести с ума, – весело думает Стелла. – Хорошо, что мне не нужно искать чей-нибудь адрес, потому что в этом городе я не знаю ни единого человека, можно сказать, повезло, не придется метаться между сто тридцать пятым и тысяча двадцать шестым номерами, пытаясь сообразить, где тут четыреста сорок второй».

Сегодня утром у Стеллы задача гораздо проще: выпить кофе, желательно на улице и в тени, по цене полтора евро за чашку, а не шесть, как в кафе на Сан-Марко и прочих добросовестно отмеченных во всех путеводителях дорогих забегаловках для туристов. И не из экономии даже, просто когда пьешь кофе по обычной цене для своих, сама становишься местной, не праздной богатой зевакой, а частью этого города – на целых десять секунд, на все три жадных, нетерпеливых глотка. А если покажется мало, всегда можно повторить.

А пока подходящего кафе не нашлось, Стелла стремительно идет по Калле Арко, по улице Арок, по узкой Тропе Натянутого Лука летит она, как стрела, в новом шелковом платье и кедах на стройных загорелых ногах, такая красивая, что прохожие невольно замедляют шаг, оборачиваются, глядят на ее торопливые отражения в темных стеклах немногочисленных витрин, любуются и, чего греха таить, втайне завидуют. Никто бы не отказался хоть немного побыть счастливой легконогой Стеллой, выпущенной из лука кудрявой стрелой, вот прямо сейчас сворачивающей с Калле Арко куда-то в сторону Калле Чинкве. Каждый хотел бы так!

* * *

– С местной публикой дела обстоят совсем не так просто, как может показаться, – многозначительно заметил Тони.

Я адресовал ему изумленный взгляд – это с кем ты сейчас разговариваешь? Точно со мной? И с какого перепугу, дорогой друг, мне должно было показаться, будто с местной публикой «дела обстоят просто»? Что бы это самое «просто» ни означало на твоем сегодняшнем языке, который ты и сам-то не факт что понимаешь. По крайней мере, не прямо с утра.

Наконец сказал:

– Ясно, что просто дела в Венеции могут обстоять разве только с туристами.

– С туристами, – Тони зачем-то перешел на шепот и наклонился к самому моему уху, – все еще сложней. Потому что местные просто живут на границе разных, почти несовместимых миров, удаленных друг от друга на расстояние, равное сумме букв в слове «немыслимо», последовательно записанном на всех существующих и выдуманных языках – ладно, подумаешь, с кем не бывает, к подобному положению вполне можно привыкнуть или хотя бы жить так, словно привык; мы с тобой это знаем. А доброй четверти тех, кто кажется нам туристами, здесь сейчас вообще нет. При том, что любого из них можно коснуться и ощутить живое тепло, я уже сколько раз проверял. И вот это совершенно не укладывается у меня в голове.

– Как это – «нет»? Это метафора? Хочешь сказать, они так оглушены впечатлениями, что бродят по городу в полубессознательном состоянии, и?..

– Никаких метафор, – улыбнулся Тони. – В каком состоянии здесь обычно бродят туристы, сознательном или не слишком, меня не интересует. Я совсем о другом.

И умолк, отвернувшись. Стоял, глядел то ли на зеленые воды Гранд-канала, то ли на сияющие нити, протянутые между небом и землей, видные тут невооруженным глазом, даже стараться не надо, скорее наоборот, почаще моргать, твердя: «Примерещилось, примерещилось», – потому что это сияние не только прельстительно, но и почти невыносимо для человеческих глаз, обычно устремленных во тьму даже на ярком свету.

Однако не вовремя он замолчал. Мне-то уже любопытно, о чем таком – «о другом»?

– Звучит немного нелепо, – наконец сказал Тони, – но по этому городу толпами бродят мечты.

– Что значит – «мечты»?

– Ну как. Согласно словарям, мечта – это «образ желанного будущего, в достижимости которого нет уверенности». Я бы добавил: не обязательно будущего. О прошлом тоже можно мечтать. А чаще всего мечтают о настоящем: «вот бы прямо сейчас…»

* * *

Стелла сидит на Кампо ди Сан-Сильвестро. На красном пластиковом стуле сидит она, за белым пластиковым столом, накрытым зеленой, как тина, клеенкой, возле самого входа в кафе, такое старое, что успело позабыть свое имя, во всяком случае, буквы на вывеске стерлись, не разобрать ничего, кроме разве что нескольких: «а», «l», «v» и… нет, это уже просто царапина.

Стол расчерчен солнечным светом строго по диагонали, и за его правый верхний угол рукой не возьмешься – так горячо. Зато левый нижний угол стола темен и прохладен. А на границе между светом и тьмой, то есть между солнцем и тенью, стоит белоснежная чашка, пока еще наполненная капучино, крепким, густым, с пеной легкой, как облака, почти самым лучшим во всей Венеции, так уж сегодня повезло Стелле: все лучшее – для нее. Каждый хотел бы так!

За соседним столом, который пока полностью спрятан в тени, перекуривают рабочие, выскочившие перевести дух из дома напротив, где идет ремонт. За другим соседним столом, полностью оказавшемся на солнцепеке, сидит седой загорелый старик в черном пальто, слишком теплом не только для этого жаркого июньского дня, но даже для мартовской ночи. Но ему, похоже, совсем не жарко: сидит, положив ногу на ногу, с блаженным лицом, медленно потягивает кофе, читает газету, словно мерз перед этим три тысячи лет, и теперь ему надо очень много времени, чтобы – не согреться даже, а для начала просто оттаять.

Ни старик, ни рабочие не обращают внимания на кудрявую Стеллу в шелковом платье в горошек и новеньких кедах, думают, она соседка, явно живет где-то неподалеку, пила здесь кофе вчера и неделю назад, и завтра наверняка снова придет, не станем донимать ее разговорами, нынче ей не до нас.

Стелла блаженно вытягивает ноги, заранее представляя, как счастливо они устанут к вечеру, косится на свое отражение в оконном стекле – надо же, какая красивая! Никогда такой не была. Осторожно, обжигаясь об раскалившуюся на солнце ручку, берет свою белую чашку, тут же ставит, дует на пальцы, снова берет, теперь уже вместе с блюдцем, делает небольшой глоток, думает восхищенно и немного испугано: «Боже мой, я действительно чувствую вкус».

* * *

– Видишь ли, многие люди мечтают побывать в Венеции, – внезапно сказал Тони.

Я даже опешил от такого его выступления. Что с моим бедным другом? Солнце голову напекло? Укачало на вапоретто? Врача? Или достаточно саркастической ухмылки – вместо холодного компресса на лоб?

Ладно, начнем с ухмылки.

– Не то чтобы это совсем уж шокирующая информация для меня.

– Не перебивай, – попросил он. – Мне и так очень трудно. Я сейчас пытаюсь сформулировать нечто невыговариваемое. Смертельный номер, специально для тебя! Местами оно звучит как чудовищная банальность – так что ж теперь, вовсе не говорить?

– Прости. По крайней мере, теперь ясно, кто тут у нас балда. И кому солнцем голову укачало.

– Ничего, – отмахнулся он. – Так вот. С Венецией все, как мы с тобой понимаем, с самого начала настолько непросто, что само по себе признание этого факта – уже общее место. Но штука в том, что в последнее время стало еще сложней. Слишком уж много появилось завлекательной информации – книг, кинофильмов, рекламных путеводителей, красивых открыток, любительских фотографий в одном только интернете, кажется, три миллиона, а сколько их прячется по семейным альбомам и персональным компьютерам в ожидании очередной жертвы, гостя, еще не оценившего уникальные кадры «я на фоне Сан-Марко» – страшно предположить. А сколько стеклянного хлама, масок, флаконов, пачек бумаги для писем, клоунских колпаков, пикантных открыток и прочих будоражащих воображение сувениров пылится на полках квартир, в том числе тех, чьи хозяева никогда не бывали в Венеции, но регулярно, разрываясь между завистью и благодарностью, получали подарки от родни и друзей, представляешь? Я – нет. Но все равно содрогаюсь.

– Я тоже. Но все это ты мне сейчас говоришь – к чему?

– А к тому, что Венеция окончательно стала мифом о собственной красоте, средоточием миллионов страстных желаний: «хочу там побывать хотя бы раз в жизни», «желаю срочно вернуться хотя бы еще на неделю, а лучше на месяц, нет, лучше всего на год», «ах, почему я не попал в Венецию, когда был молодым», «хочу целоваться с любимым в Венеции ночью, на всех мостах подряд», «если бы мама была жива, вот бы с ней приехать сюда», «какого черта я глажу эти дурацкие простыни, вместо того чтобы гулять по Венеции – безотлагательно, прямо сейчас», «не хочу быть в прекрасной Венеции просто туристом, вот если бы здесь родиться и жить!» Ну и так далее. Я очень приблизительно описываю диапазон «желанного, в достижимости которого нет уверенности», как говорят словари.

– Это понятно. И?..

– И тут начинается самое интересное, – Тони снова перешел на шепот. – Люди, конечно, много куда рвутся, не только в Венецию. Но прочие города вполне равнодушны к нашим мечтам – мечтайте себе на здоровье, о чем хотите, но мы тут при чем? Впрочем, города, я уверен, обычно вообще не в курсе, какие страсти пылают вокруг их мутных изображений на любительских фотоснимках, какие приносятся жертвы ради покупки билетов, какие строятся планы, громоздятся одна на другую иллюзии, и сколько проливается слез – вместо, во время и после поездки. Их позиция такова: приедете, познакомимся и, может быть, даже поговорим, там видно будет. А пока не приехали, нам до вас дела нет. Однако Венеция ведет себя совершенно иначе. Уж не знаю, что это – великодушие, царская щедрость или, напротив, алчность, но только всякий по-настоящему сильно мечтающий о Венеции, хоть однажды да объявится здесь, причем в том виде и в тех обстоятельствах, которые кажутся идеальными ему самому. Я не имею в виду, что мечтатель сюда приедет и разместится в одной из нескольких тысяч гостиниц со всеми удобствами или без них. Но его образ непременно возникнет на здешней улице, в кафе или на мосту. Да хоть на палубе вапоретто, вот прямо сейчас. Смотри! Видишь этих старичков?

– Он в сером костюме?

– Ага. И рядом жена в белом льняном сарафане. Они побывали в Венеции всего один раз, уже на пенсии, но все равно довольно давно, лет двадцать назад. Их лучшее общее воспоминание! Сейчас старик уже умер, а его вдова тихо угасает в доме престарелых в пригороде Копенгагена. Кажется, ничем не болеет, просто очень стара. Сидит в саду, в плетеном кресле с высокой спинкой, вспоминает, мечтает: «Вот бы еще хоть раз приехать в Венецию с Йенсом, прокатиться на вапоретто, в тот раз меня укачало, испортила всю прогулку, но теперь была бы умней, заранее приняла бы таблетку, не подвела», – и видишь, вот они, здесь. Только старушка сама об этом не знает. Это, по-моему, очень несправедливо – упустить такое удовольствие. Самое большее, увидеть свою прогулку во сне, который забудется задолго до пробуждения. Да и то вовсе не факт.

– Но откуда ты знаешь?..

Тони пожал плечами.

– А черт его разберет. Но откуда-то, получается, знаю. Может быть, слишком часто сюда приезжаю в последнее время? И город, гадая, чем еще меня удивить, начинает потихоньку подсовывать отборные тайны, припасенные для своих? Или просто я сам – тоже мечта? Например, твоя. Ты же так долго хотел погулять со мной по Венеции. По крайней мере, часто об этом говорил. Возможно, сегодня я тут исключительно по твоей воле? И, будучи недолговечной мечтой, могу порадовать старого друга, разболтав пару-тройку наших цеховых тайн?.. Не смотри так. Конечно шучу. Я просто не знаю. Но почему-то в последнее время все чаще так получается, что глядя на некоторых людей, я вижу одновременно два образа – подлинный, прогуливающийся тут и мнимый, оставшийся дома… то есть, тьфу ты, конечно, наоборот! Но увлекаться нельзя, если на такого туриста-мечтателя смотреть слишком пристально, он просто исчезнет, не выдержав моего знания об истинном положении дел. Глупо получится, да и Венеция может обидеться, что я отобрал у нее очередную игрушку. Вернее, мечту.

– Мечту?

– Думаю, так и есть. Этот город тоже мечтает: о тех, кто в него влюблен. Не смотрит по сторонам привычным хозяйским взглядом, не стремится сбежать, переехать подальше от этой невыносимой сырости, тесноты и слишком уж нечеловеческой красоты, но и не мечется с путеводителем, проклиная высокие цены и пытаясь поставить как можно больше галочек в бесконечном списке «Must see». А просто смотрит и любит. И знает, что по-настоящему жив только пока находится здесь. На границе между жизнью и смертью, где построили этот город, можно выстоять только купаясь в любви. Чем больше любви, тем лучше, каждая капля идет в дело, как бетон в старый шаткий кровавый фундамент. Да что я тебе объясняю, ты знаешь.

Я, кажется, правда, знаю. Но буду молчать, как снулая рыба на рынке.

Пусть лучше он говорит.

* * *

Допив капучино, Стелла думает: «Надо идти дальше, весь этот город – мой, столько всего вокруг». Но никак не может заставить себя подняться с красного пластикового стула, хотя солнце уже обжигает ее правую щеку и локоть, подбирается к колену, которое еще недавно было уверено, что уж кто-кто, а оно надежно укрыто в тени под столом.

Но Стелла сидит, не решаясь даже передвинуть стул на несколько шагов влево, в блаженную тень. Вывернув тонкую смуглую шею, разглядывает собственное отражение в мутном зеленоватом оконном стекле. Вряд ли удастся надолго остаться такой красоткой, но можно хотя бы запомнить, какой однажды была: потемневшие, приподнявшиеся к вискам глаза, гладкость щеки, нежную тень скулы, спутанные завитки волос, спадающие на лоб, яркость ненакрашенных губ, детскую четкость упрямого подбородка – господи, как хороша. Каждый хотел бы так. Сама бы хотела.

Стелла сидит на горячем от солнца стуле, стоит, прислонившись спиной к холодной стене подъезда, на улице сегодня плюс пятнадцать и дождь, а здесь еще холоднее, спасибо, хотя бы сухо, но сигарета докурена, пора уходить, хватит греть плечи на венецианском солнце, ты, глупая мечтательная корова, поворачивайся, ну! Стелла почти плачет от злости – на себя, совсем не такую, как в том зеленом стекле, на Венецию, которая по-прежнему далеко, а билеты так дороги, что хоть втрое больше уроков найди, все равно до конца года не скопишь. Да и какой, к чертям, конец года, если хочется быть там прямо сию секунду, хочется так, что кровь, чего доброго, пойдет сейчас носом, капнет на новую кофточку, которую, впрочем, не жалко, дрянь и дешевка, просто другой пока нет, придется отстирывать, дура, – сердито думает Стелла, чуть не плачет Валя, сорокалетняя учительница математики из города Гомеля или, предположим, Перми, почему-то ее точное местоположение совершенно не поддается определению – безликий подъезд старого панельного дома, стены выкрашены зеленой, как тина, эмалью, консервная банка для окурков прикручена проволокой к перилам, через сорок минут начнется так называемая «халтура», платный урок для балбеса, который без репетитора не поступит даже в приличное ПТУ, или как там они сейчас называются – колледжи? Сорок минут до урока, а идти всего лишь в соседний двор, самое время выпить кофе в Венеции, горько улыбается Валентина Евгеньевна, а Стелла – что Стелла. Она решительно поднимается с раскаленного красного стула, ныряет в прохладу кафе, говорит: «Уно эспрессо пер фаворэ», – сладко ужасаясь: «Я! Говорю! По-итальянски!» – запивает сомнения одним длинным горьким глотком, кидает на стойку монету и еще несколько центов кладет в специальную баночку для чаевых, машет рукой: «Чао!» – выскакивает из кафе и не идет, а буквально летит вприпрыжку, такая счастливая, длинноногая, звонкая в этом своем шелковом платье, невозможно не позавидовать, каждый хотел бы так!

* * *

– А этот художник – видишь его? – спросил Тони, нетерпеливо махнув рукой в направлении берега, к которому мы стремительно приближались, и трубный глас практически с неба предупредительно проинформировал нас: «Стационе Риальто».

Но Тони смотрел не на знаменитый мост, а в другую сторону, где, и правда, на самом краю набережной, буквально в шаге от зеленой воды примостился художник с маленьким походным мольбертом и, не обращая внимания на снующие толпы, рисовал так увлеченно, что впору пожалеть о собственной близорукости: как ни старайся, не разглядишь, как у него получается.

– На самом деле такой солидный господин, успешный юрист, кажется, из города Бремена, – Тони нахмурился. – Или он там просто находится прямо сейчас по каким-то делам? Ай, неважно. Важно, что рисовать этот бедняга вообще не умеет, даже на любительском уровне. И частных уроков никогда в жизни не брал, и с самоучителями не сидел ни минуты, потому что считает: нет никакого смысла быть художником, если ты не родился в Венеции, если ее густой от сырости воздух не отравил тебе кровь с самого первого вдоха, если ты, закрывая глаза, не продолжаешь видеть в темноте под опущенными веками все эти дома и мосты, которые, ясно, гораздо больше, чем просто шедевры архитектуры, они вообще не о том, что-то вроде окаменевшего голоса Бога, прозвучавшего, когда Он, свесившись вниз откуда-то из облаков, внезапно, словно очнувшись, как бы со стороны, почти человеческими глазами увидел малую часть своего творения, сто восемнадцать островов в бирюзовой лагуне, и заорал победительно, как мальчишка: «Все получилось!» Только учти, это не я придумал такую метафору, а наш художник, вернее, юрист из Бремена, который больше всего на свете хочет быть художником, можно безвестным, пускай бедняком, но непременно родившимся в Венеции и никогда отсюда не выезжавшим – нарочно, чтобы не расплескать эту зелень, не растерять этот ветер, не выпить случайно противоядие где-нибудь в далекой таверне, не очнуться, не исцелиться, а значит, не перестать быть. Это в его голове такая прекрасная каша, а не в моей. И город, сам понимаешь, в таком восторге от юристова бреда, что этот художник встречается мне ежедневно, в самых разных местах; не удивлюсь, если его здесь уже несколько сотен – совершенно одинаковых полубезумцев и их гениальных рисунков; надеюсь, денег от случайной продажи хватает на хлеб, рыбу и шипучее вино, опьянеть от которого можно на полчаса или на всю жизнь – это уж как повезет… Ты-то чего молчишь?

– Чтобы не перебивать. Пожалуйста, рассказывай дальше. Ты сводишь меня с ума – именно то, чего мне сегодня прямо с утра не хватало, как пряностей в кофе – можно, собственно, и без них, но зачем.

* * *

Стелла стоит на станции Сан-Сильвестро, ждет вапоретто, маршрут номер один, направление – Лидо. По расписанию будет минут через семь, есть еще время. Можно отойти в сторону, сесть на чьем-то причале, свесив длинные загорелые ноги, разглядывать свое отражение в воде Большого Канала, такое смешное, улыбчивое, зеленокожее, как будто сестра-русалка смотрит на нее из воды. У каждой венецианки есть такая сестра, но они редко ладят, это только у Стеллы легкий характер, даже с подводной сестричкой сразу нашла общий язык.

«Это такое счастье», – думает Стелла, и на этом месте ее ум озадаченно умолкает, потому что сам не знает, что он имел в виду, когда формулировал: «Это такое счастье». Что – «это»? «Такое счастье» – что именно? Что?

«Да ясно же, что, – беспечно смеется дрожащее отражение Стеллы в зеленой воде. – Такое счастье быть этим утром Стеллой, юной, загорелой, кудрявой, в черном шелковом платье в мелкий горох, в новеньких кедах, удачно купленных на распродаже еще в ноябре. Счастье быть Стеллой сегодня утром в Венеции, напившись кофе в кафе возле дома, сидеть на согретых солнцем досках причала – каждый хотел бы так!»

Стелла встает и идет на станцию, к которой уже приближается вапоретто, маршрут номер один, направление – Лидо.

«Главное – ничего не бояться», – думает Стелла, и ум ее снова растерянно оглядывается по сторонам: что я имел в виду? Чего вообще может бояться этим прекрасным июньским утром кудрявая девушка в шелковом платье? Ясно, что ничего. Зачем было специально это оговаривать?

«Главное – ничего не бояться», – думает Валя, сорокалетняя учительница математики, вышедшая из квартиры задолго до назначенного урока, чтобы спокойно покурить в подъезде соседнего дома, где ее не увидят соседи и, будем надеяться, ученики, а теперь медленно оседающая на пол, потому что ноги внезапно перестали ее держать, они дрожат, утекая, словно состоят из воды, и руки тоже куда-то текут, а сердце уже утекло, и Валентина Евгеньевна течет, качаясь на собственных волнах, вниз по ступеням, как по речным порогам, легко, беззаботно, с улыбкой, туда, откуда пришла, каждый хотел бы так. А Стелла – что Стелла, Стелла сейчас занята, озабоченно шарит в сумке: взяла ли свой проездной, или он остался в кармане джинсов? Ну точно, забыла. «Ладно, – думает Стелла, – ладно, поеду так, тут контролеры редко. Главное – не бояться, все это такая фигня».

* * *

– Вон та тетка в диковинной шляпе, – торопливым шепотом рассказывал Тони, – живет в Австралии, приезжала сюда уже раз пять и непременно приедет еще, но каждый год не получается: очень далеко, слишком дорого. В промежутках тоскует, пересматривая фотографии, и вот видишь, в каком-то смысле, она всегда тут. Мужчина в синей рубашке и девушка в маске с лицом кошки расстались еще два года назад, незадолго до ссоры как раз планировали съездить в Венецию, и теперь девочка больше всего на свете жалеет об этой несостоявшейся поездке, думает, если бы успели побывать тут вдвоем, все сложилось бы совершенно иначе. Вряд ли она права, но кого из нас на ее месте можно было бы переубедить?.. А, вот отличный мальчишка! Видишь, в таком старомодном костюме, как будто прадеда перед отъездом раздел? Это потому что ему давным-давно за семьдесят, а он до сих пор досадует, что впервые попал в Венецию уже стариком, мечтает: «Вот бы меня сюда привезли в мои хотя бы пятнадцать! После такого потрясения был бы сейчас совсем другим человеком, не знаю каким, но поменялся бы с ним не глядя». Это я о нем говорил тебе в самом начале, уже несколько раз видел этого мальчишку, бегает по городу только пятки сверкают – такой настырный и неугомонный дед, целыми днями мечтает о Венеции и себе молодом. А эта красивая дама с букетом цветов вообще не может ходить, из дома ее каждый день вывозят в коляске, катают по парку, но о Венеции, сам понимаешь, остается только мечтать, разглядывая картинки. Она и мечтает, что-что, а свободное время у нее есть в избытке – гораздо больше свободного времени, чем необходимо для счастья, вот в чем беда! А тот господин в очках…

Я слушал его как ребенок, едва дождавшийся еженедельной субботней прогулки с отцом, слушает сказку, сюжет которой интересует его гораздо меньше, чем сам факт, что сказка рассказывается, и прогулка уже началась, и впереди долгий счастливый день, наполненный приключениями и новыми сказками – все равно, о чем. И меньше всего на свете хотел сейчас гадать, с каких это пор мой дружище Тони одержим мистическими видениями о судьбах венецианских туристов, или напоминать себе, что он просто бессовестно врет, вернее, импровизирует, метет вдохновенную чушь, с ним такое регулярно случается, и пока Тони мелет свою прекрасную ерунду на какой-то дальней небесной мельнице, она кажется ему чистой правдой; строго говоря, она и есть правда – до тех пор, пока рассказчик не рассмеется: «Ну хватит, я уже сам от себя устал, пошли польем лапшу на твоих ушах каким-нибудь местным вином, ибо аз у нас нынче алчущая бездна есьмь, и ты за компанию – тоже».

Я слушал Тони, на всякий случай придерживая его за рукав, чтобы не вздумал исчезнуть вот прямо сейчас, потому что хрен его знает, действительно, мало ли что. Я же и правда давно хотел погулять по Венеции именно с Тони, а он много лет – со мной, но вечно как-то так получалось, что в этих поездках мы не могли совпасть, и чем дальше, тем больше хотели, чтобы все наконец получилось. И поди сейчас разбери, кто из нас наваждение, если природа их – или все-таки наша? – в Венеции такова, что любого можно коснуться и ощутить живое тепло. Ну, то есть, по словам Тони, так можно, а он все же лжец каких поискать, самый правдивый в мире источник вдохновенного вранья. И слава богу, что так.

– Стационе Сан-Сильвестро.

– Ты чего орешь? А, прости, я уже понял, что это сказал не ты.

– Про Святого Сильвестра апокалиптическим баритоном? Определенно не я. Я говорил другое: вот эта старушка на самом деле практически юная дева; ладно, женщина тридцати с небольшим лет. Просто мечтает в старости перебраться в Венецию, пожить тут подольше, а потом – но не раньше, чем все надоест! – умереть.

– «Не раньше, чем все надоест» – это практически заявка на бессмертие.

– Совершенно с тобой согласен. Надеюсь, у нее все получится, такие мечты должны сбываться; впрочем, будь я здесь начальником, сбывались бы вообще все, включая самые фантастические. Вернее, начиная именно с них… Ух ты, смотри какая красотка!

– Какая? Их вошло как минимум три.

– Кудрявая, в платье в горошек. Видишь? Так вот, она… Впрочем, нет, прости. Я дурак, перепутал. Красотка самая настоящая, причем я даже помню, где ее видел. Работает в кафе на Лидо, на улице с чудесным названием Via Negroponte, то есть…

– То есть, получается, Черноморской?

– Ага. Предлагаю преследовать ее по пятам – в том случае, если наша красотка едет сейчас на работу. Если нет, пусть гуляет спокойно, потому что я твердо намерен навестить то кафе. Там варят отличный кофе, делают гигантские бутерброды и щедрой рукой разливают бесплатный вайфай, а мне как раз надо отправить парочку писем – ты же не против?

* * *

Стелла поднимается на палубу вапоретто, звонко цокая невидимыми каблучками. Невидимыми – потому что какой же дурак, вернее, какая же дура отправится на работу в босоножках на каблуках. Стелла нынче обута в удобные кеды, они отлично сочетаются с новым шелковым платьем в мелкий горох, но походка у Стеллы все равно остается такой, словно она цокает невидимыми каблучками. Это, кажется, просто от счастья, хотя, если подумать, какой же надо быть идиоткой, чтобы так радоваться по дороге на работу, да еще в вапоретто, под завязку забитом туристами, наверняка добрая половина останется тут до конечной, выйдут на Лидо и сразу на пляж, то-то такие довольные, особенно эти двое, длинный и рыжий в явно наспех, чуть ли не маникюрными ножницами обрезанных до колена джинсах, вон как дружно хохочут, едва на ногах стоят от смеха, придерживают друг друга за рукава, каждый хотел бы так!

Когда святые маршируют

Из сборника «Большая телега»

– Смерти нет, – говорит он.

В Париже в первый же день привыкаешь к мысли, что все цивилизованное человечество объясняется исключительно по-французски, к вечеру смиряешься с тем, что лично ты больше не являешься его неотъемлемой частью, а уже на следующее утро начинаешь этим наслаждаться, в очередной раз обнаружив, что возможность не разбирать звучащую вокруг человеческую речь – ни с чем не сравнимое удовольствие.

Но незнакомец почему-то соизволил сделать свое программное заявление по-немецки, лишив меня шансов ничего не понять.

Он говорит: «Смерти нет», – а глядит при этом так отчаянно, словно буквально минуту назад совершенно точно выяснил, что, напротив, еще как есть, да не одна, а добрая дюжина смертей, причем вся эта теплая компания сейчас веселится у бедняги на кухне, и он не знает, куда податься. Того гляди вцепится в меня, как утопающий в воспоминание о соломинке, знаю я такие взгляды.

Он сидит за соседним столиком, перед ним – неведомо какая по счету рюмка прозрачной огненной воды и пепельница, полная яростно раздавленных черных окурков; очередная сигарета дымится, зажатая между средним и указательным пальцами, но у меня бы язык не повернулся сказать, что незнакомец ее курит. Он сам по себе, а сигарета сама по себе – так это выглядит.

В любом случае, я не горю желанием вступать в беседу. Я не то чтобы крупный специалист в вопросах жизни и смерти. И уж точно не любитель завязывать знакомства с перебравшими посетителями питейных заведений, на каких бы языках они ни говорили. Вежливо согласиться, попрощаться, встать и уйти – это был бы наилучший вариант, но мне только что принесли кофе, арманьяк и салат, чертову гору салата, будь он неладен. Залпом, как кофе, его не проглотишь, а бежать, бросая нетронутую еду, как-то глупо. И слишком жестоко по отношению ко всем участникам драмы – салату, повару и смуглому черноглазому незнакомцу, который глядит на меня как осужденный на своего непутевого адвоката, третий день кряду забывающего составить прошение о помиловании. Если человек, с которым ты заговорил, вежливо прощается и уходит, сославшись на неотложные дела, это еще куда ни шло, вполне можно пережить, но когда от тебя бегут в панике, бросая нетронутой заказанную еду – перебор, удар сокрушительной силы, врагу не пожелаешь оказаться в такой ситуации. Ну, разве что, злейшему.

– Извините, – смущенно говорит незнакомец. – Не знаю, почему я вам это сказал. Само вырвалось. Просто услышал, как вы по телефону по-немецки говорили, а это мой второй родной язык. Или даже первый. В любом случае, родной… Неважно. Извините.

– Все в порядке, – отвечаю, поневоле встретившись с ним взглядом, и вдруг понимаю, что незнакомец мой абсолютно трезв, просто очень взволнован.

Свеча на его столе заключена в красный стеклянный шар, а на моем – в зеленый. Смешно сказать, но именно из-за этих разноцветных шаров я прихожу в бар «Патриот» четвертый вечер кряду, как будто больше некуда податься в огромном Париже; впрочем, мне действительно некуда. Вернее, все равно куда. Такова цена свободы. Меня она совершенно устраивает.

– Моя мама немка, а папа босняк[9], – зачем-то объясняет смуглый незнакомец и поспешно добавляет: – В таких случаях говорят «был», но я уже не уверен, что тут уместен глагол прошедшего времени. Я больше вообще ни в чем не уверен. И вот, морочу вам голову, поесть спокойно не даю, только потому, что вы говорите на языке моего детства. Извините.

На этом месте мне, согласно законам жанра, полагается спросить: «А что случилось-то?» – и тогда на меня обрушатся подробности, душераздирающие или не очень, как повезет.

Ты уверен, что действительно этого хочешь? – строго спрашиваю я себя.

Господи боже, при чем тут «уверен-не уверен». Я совершенно точно знаю, что не хочу. Но мое желание не имеет никакого значения, потому что вот именно здесь и сейчас, в одиннадцать часов вечера шестого мая, в городе Париже, в полутора кварталах от площади Республики, за третьим слева от входа в бар «Патриот» столиком, озаренном зыбким зеленым сиянием, я не могу не задать этот вопрос. Видно же, человеку позарез нужно, чтобы его спросили, а от меня не убудет. Не так уж трудно быть внимательным слушателем, когда в твоем распоряжении опустошенная только что законченной работой голова, не самое милосердное, зато любопытное сердце, свободный вечер и столько кофе с арманьяком, сколько пожелает ненасытная твоя утроба.

– А что случилось-то? – спрашиваю я, демонстративно отодвигая в сторону злополучный салат. Дескать, не стану его есть, пока не услышу хотя бы начало истории.

– Я сам не знаю, – с облегчением выдыхает он и тут же пускается в сбивчивые объяснения: – То есть, я еще не понял, что именно случилось. И вообще не уверен, что оно действительно случилось. Но, кажется, все-таки да, по крайней мере…

Тут он наконец умолкает, чтобы прикурить очередную черную сигарету и адресует мне беспомощный взгляд из серии «да, дорогой собеседник, я и сам понимаю, что разговор наш по моей вине зашел в тупик, поэтому, будь добр, придумай что-нибудь». Бедняге крупно повезло, что на моем месте оказался именно я; даже не знаю, как стал бы выкручиваться любой другой носитель немецкого языка, загнанный в такую ловушку. Но я-то как раз специалист.

– Обычно, – вкрадчиво говорю я, – когда происходит нечто мало-мальски выходящее за рамки банального бытового происшествия, основная проблема состоит в том, что мы не можем предоставить себе внятный отчет о случившемся. Внутренний монолог и так-то изрядная путаница, а уж если тема соответствующая – все, прощай разум. Поэтому бывает очень полезно рассказать о происшествии кому-то постороннему. Ну, или записать – если есть соответствующий навык. Речь упорядочивает хаос, упрощает сложное, низводит невыразимое до банальности, и в данном случае это ее свойство – великое достоинство.

И снова передвигаю тарелку с салатом, на сей раз таким образом, чтобы освободить на поверхности стола место для собеседника, вернее, для его рюмки и портсигара, а пепельница тут уже имеется, пока совершенно пустая, есть где развернуться.

– Спасибо, – почти беззвучно произносит он, поспешно пересаживается за мой столик и на новом месте снова переходит на нормальную громкость. – Вы совершенно правы, я попробую. И может быть действительно сам пойму, что случилось, и случилось ли оно вообще. Но сперва я должен рассказать про папу. Про своего отца. Иначе не будет понятно, почему… То есть, вообще ничего не будет понятно. Но вы, пожалуйста, ешьте, а то мне станет неловко, что вы из-за меня не ужинаете, я начну спешить и совсем запутаюсь.

– Ладно, – говорю. – А вы не спешите, рассказывайте, как считаете нужным, хоть со дня сотворения мира.

– Ну, так далеко не зайдет.

Он, похоже, немного расслабился. Еще не улыбнулся, но видно, что его лицевые мускулы уже вспомнили, как это делается, и вполне готовы при случае попробовать.

– Я уже говорил, что моя мама немка, а отец босняк, то есть, один из тех боснийцев, что не ходят в мечеть[10]. Вы знаете, где Босния? Раньше она была частью Югославии, а теперь это отдельное государство… Ну, неважно. Знаете, и хорошо.

Сказать, что мои родители расстались, было бы неверно, потому что они никогда толком и не жили вместе. Нет, вру, незадолго до моего рождения мама решилась ненадолго поселиться в отцовском доме. Так что я родился в Боснии, это даже в документах записано: место рождения – Добой. Не слышали о таком городе? Неудивительно, почти никто не слышал, несмотря на то, что там творилось во время последней войны. Добой – это старая, знаменитая на Балканах крепость[11] и маленький городок у ее подножия, ровно посередине между Тузлой[12] и Баня-Лукой[13]; впрочем, про эти мегаполисы местного значения вы тоже вряд ли когда-нибудь слышали, и бог с ними.

Словом, я успел не только родиться в Добое, но и на ноги там встать, и несколько первых слов сказать – по-боснийски, под впечатлением от прабабкиных колыбельных. А когда мне исполнился год, маме предложили работу в Штутгардском университете, и она не раздумывала ни минуты, потому что все это время только и ждала повода «сбежать из боснийского плена» – так она потом шутила.

При этом родители очень любили друг друга – я, помню, уже взрослый был, а от них, когда встречались, искры летели. Но съезжаться они больше никогда не пытались и, наверное, правильно делали. Они очень разные люди. Настолько разные, насколько вообще возможно. Мама – ученый, лингвист, и голова у нее соответственно устроена, и образ жизни понятно, какой: работа, работа, работа, по вечерам еще немножко работы, для души, в выходные подготовка к работе, на вечеринках разговоры о работе – это, в целом, все, что ей требуется для счастья. И еще два романтических свидания в год, летом и на Рождество, иногда чаще, если отец сам к нам приезжал, но ему редко удавалось вырваться.

Папа у меня музыкант. То есть, был музыкантом. Тромбонистом. Вообще-то, он чуть ли не на всех духовых прекрасно играл, но тромбон – его любимый инструмент. У них с друзьями одно время было что-то вроде джаз-бэнда. Добой, каким я его помню, городок захолустный, в наихудшем смысле этого слова, джаз там никому даром не нужен, но они молодцы, не падали духом и на месте не сидели, всю Югославию объездили. Джаз-клубов тогда почти не было, так что играли они все больше на танцплощадках, изредка в кафе и еще на каких-то фестивалях, их всегда звали; все, кому довелось их послушать, в один голос говорили: это нечто незабываемое, таких и в Новый Орлеан отправить не стыдно, они там всем покажут.

Но джаз-бэнд – это, конечно, было для души, доходы, если и случались, едва окупали дорогу. А для заработка отец по вечерам играл в ресторане на центральной улице; он еще назывался как-то вычурно, не то «Эдем», не то «Элизий», не то просто «Парадиз». Я в детстве, помню, думал – вот это жизнь! Ходить на работу в ресторан! Каждый вечер! И папа соглашался: да, неплохо, особенно когда прибегаешь в кабак прямо с кладбища – очень умиротворяет.

Про кладбище отец не ради красного словца вворачивал, он частенько подрабатывал на похоронах и на свадьбах, и вообще где только мог. Для него было очень важно много зарабатывать, чтобы регулярно присылать нам деньги; мама не раз пыталась объяснить, что это ни к чему, у нее большая зарплата, но отец и слушать не хотел. Мужчина должен содержать свою семью, где бы эта семья ни жила – так он считал и продолжал вкалывать. Но у меня язык не повернется назвать его жизнь подвигом, скорее уж праздником – непрерывным, хлопотным, утомительным, но все равно бесконечно радостным. Отец очень любил свою работу, обожал музыку, причем не только джаз, а вообще любую, охотно брался играть все что угодно, от дурацких эстрадных песенок до траурных маршей, радовался всякому поводу взяться за инструмент, а в редкие свободные дни часами играл дома, на крыше или в саду – не репетировал будущие выступления, а просто наслаждался процессом.

Я почему все это так хорошо знаю – каждое лето меня отправляли в Добой, к папе. Сперва еще была жива его бабушка, она со мной возилась, а когда ее не стало, я уже был достаточно большой, чтобы настоять на своем: на каникулы поеду к отцу, а не пустите, пешком туда пойду, и делайте что хотите. Мама, впрочем, не сказать чтобы особенно возражала – это же мои каникулы, а не чьи-то еще, и если ребенок желает отдыхать, таскаясь за непутевым папашей по знойному и пыльному боснийскому захолустью, значит так тому и быть.

Поэтому каждое лето я приезжал к отцу. Присматривать за мной тогда уже не требовалось, с моей вечно занятой матерью трудно было не стать самостоятельным уже к восьми годам. Я даже завтрак готовил каждое утро, сам, на двоих, и только потом будил папу – как же я этим гордился, слов нет. Но еще больше я гордился тем фактом, что этот красивый усатый веселый великан с трубой, которого все вокруг любят и наперебой зазывают в гости – мой родной отец, и я на него похож, все так говорят, и, наверное, стану точно таким же, когда вырасту. Помню, в школе я по секрету рассказывал одноклассникам, свято веря каждому своему слову, что мой папа – тот самый знаменитый дудочник из Гамельна, который сперва увел за собой крыс, а потом – всех детей. Научил их играть на дудках, как сейчас учит меня, и теперь самые лучшие музыканты в мире – те самые дети и их потомки. Вот такой счастливый финал придумал я для старой легенды, надеюсь, на самом деле примерно так все и было; впрочем, неважно.

То есть, вы уже, наверное, поняли, что папа – самый главный человек в моей жизни. Был и остался, и будет всегда. Сказать, что я его люблю – не сказать ничего; все дети любят родителей, по крайней мере, до какого-то момента, а для меня отец сперва был ожившим сказочным героем, потом – самым авторитетным учителем и примером для подражания, а еще позже стал лучшим другом. Трудно ждать от меня объективности, и все же думаю, он как никто в мире заслуживал такого отношения. Он был добрый, веселый, великодушный, сильный и очень умный. Я имею в виду не обычную житейскую сметку, а настоящий живой, глубокий, деятельный ум – при том что никакого образования папа не получил, даже в начальную школу не ходил, он рассказывал мне, что грамоте выучился только лет в тринадцать, читая вывески и газетные заголовки. И в музыке он был самоучка, хотя, слушая его игру, никто в это не верил.

Чтобы вы могли оценить степень отцовского влияния на меня, скажу, что в свое время приехал сюда только потому, что Париж – его великая, так и не сбывшаяся мечта. Папа тут ни разу не был, но всю жизнь строил планы – ах, какие он строил планы! Как разбогатеет на старости лет, и они с мамой, которой к тому времени, наконец, надоест работать, поселятся в Париже, причем непременно на бульваре Ришар-Ленуар. Понимаете, почему? Папа был, как сейчас говорят, фанатом Сименона, вернее, комиссара Мегре. Перечитывал романы о нем, как некоторые верующие Библию – каждый день хотя бы несколько строчек, не развлечения ради, а чтобы наполнить жизнь дополнительным смыслом, то есть, напомнить себе, что он, этот смысл, есть, даже когда не очевиден. Я понимаю, что это звучит довольно глупо – какой такой высший смысл может быть в детективах, нормальные люди их только от скуки читают. Но я думаю, смысл – он всегда внутри нас, а книги, которые мы читаем, это просто хитроумный крючок, чтобы вытащить его на поверхность, и уж тут кому чем удобнее, с этой точки зрения абсолютно все равно, что читать, лишь бы работало.

И вот для папы таким крючком почему-то стал комиссар Мегре, за которым тянулся благоуханный шлейф, любовно сотканный автором из названий парижских улиц, мраморных столешниц кафе, женских туфель, барж, проплывающих по Сене, прилавков бистро, запаха рагу и табака, смятого постельного белья, капель кальвадоса и струй белого вина – как же отец все это любил и меня заразил, конечно, иначе и быть не могло. Мы даже французский язык вместе учили, и папа, можете себе представить, все время меня обгонял, хотя считается, будто детям языки легче даются, да и времени на зубрежку у него, в отличие от меня, совсем не было. Но любовь творит чудеса.

Любовь, повторяю, творит чудеса, поэтому, закончив школу, я приложил все усилия, чтобы поступить в Сорбонну. Это получилось, прямо скажем, не с первой попытки, но все-таки своего я добился. Освоюсь в Париже, думал я, заодно чему-нибудь да выучусь, и лет через пять-шесть вполне можно будет сказать отцу: приезжай. Заработаю денег, сниму для него квартиру на бульваре Ришар-Ленуар, а дальше все как-нибудь само устроится наилучшим образом, иначе быть не может.

А на следующий год после того, как я сюда переехал, в Югославии началась гражданская война. Мы с мамой, конечно, телефон отцу оборвали, пока связь еще работала, говорили: бросай все и немедленно приезжай, не раздумывай, у тебя же немецкая виза открыта, проблем не будет. И он, в общем, не возражал и воевать ни с кем не рвался, просто не спешил, говорил, сперва надо найти, на кого дом оставить, хозяйство – бог с ним, но там же Лука, наш старый пес, и четыре кошки, всех с собой не заберешь и без присмотра не бросишь. Полагаю, в глубине души отец был уверен, что ехать никуда не придется, Хорватия[14] далеко, дома пока более-менее тихо, и вообще скоро все закончится. Поначалу многие так думали. Я, честно говоря, тоже не особо беспокоился. Это же не кто-нибудь, а мой папа, его все любят и наперебой зазывают в гости, такой нигде не пропадет, подумаешь – какая-то дурацкая война.

То есть, я очень плохо представлял себе, что там происходит, и мама, подозреваю, не лучше. Смотрели, конечно, новости по телевизору, но все ужасы мы не умножали на десять, как поступает привычная к недомолвкам публика, а, напротив, делили. Нам казалось – уж мы-то знаем эту страну и людей, не может там случиться ничего по-настоящему страшного, а в прессе, как обычно, много шума из ничего, такая работа у журналистов – делать слонов из мух, и они неплохо справляются. Боже, боже, какие мы все были дураки.

По-настоящему мы с мамой забеспокоились уже после того, как пропала телефонная связь. Но поскольку отец в последнем разговоре клятвенно обещал, что на днях выезжает, мы еще какое-то время ждали, что он вот-вот объявится. Но он не объявился.

Через месяц я понял, что больше не могу сидеть на месте, и отправился за отцом. Думал, я же гражданин Германии, значит, мне ничего не грозит, а в Добой доберусь как-нибудь, если поезда не ходят, то на попутках. А там возьму папу в охапку, если понадобится, с собакой и кошками, да хоть с помидорной рассадой, и увезу – разумеется, все на тех же чудесных попутках, рожденных моим пылким воображением. Такой наивный болван был, вспоминать стыдно. Хорошо еще, что для матери сочинил более-менее убедительную историю про друга с яхтой и предстоящую мне там сладкую жизнь, чтобы не беспокоилась, если долго не буду звонить – хоть на это хватило ума.

Конечно, ничего у меня не вышло, то есть, я даже до Сараева[15] не добрался; потом еще раз попробовал – с юга, со стороны Мостара[16], но и это не удалось. Я вел себя, как полный идиот, да и был идиотом, а как еще назвать человека, который, несколько раз сходив в походы на каникулах, решил, будто прекрасно знает все дороги и перевалы Динарского нагорья[17]. Понятно, что меня всякий раз задерживали раньше, чем я успевал сделать первый привал; удивительно, что не пристрелили – это я по документам гражданин Германии, но их еще надо успеть вынуть из кармана, с виду-то я босняк босняком.

В общем, добром бы это не кончилось, но меня довольно быстро сцапали миротворцы и выслали в Германию. А я уже так ошалел от всего, что вокруг творилось, что не сопротивлялся. Все наперебой твердили, как мне повезло, но я не думаю, что это такое уж большое везение – не добраться до цели… Ладно, неважно. Важно, что по дороге, в лагере этих самых миротворцев я встретил дядю Влахо, папиного дружка, с которым они вместе играли джаз, и он рассказал мне, что творится в Добое[18]. Я вам пересказывать не буду, не хочу об этом говорить и думать об этом не хочу. Потому что, с одной стороны, знаю, дядя Влахо ничего не сочинил, а с другой, если до меня когда-нибудь окончательно дойдет, что он говорил правду, не смогу жить среди людей, видеть их больше не захочу, и себя самого прокляну за то, что родился человеком.

Поэтому я буду рассказывать только про папу. Дядя Влахо сказал, что видел, как его убили. Я, конечно, не поверил – просто потому, что очень старался тогда не верить ни единому его слову; он, кажется, в какой-то момент понял, что творится у меня в голове, и не стал настаивать.

Потом, гораздо позже, когда война уже закончилась, нашлись и другие очевидцы папиной гибели. Большинство рассказов сходится на том, что его застрелил сербский солдат на пороге фабрики[19], куда согнали всех жителей их квартала. Папа собирался просто уйти домой. Думаю, он не слышал приказа оставаться на месте, а если слышал, ушам своим не поверил. Это же действительно дикость – когда одни люди под угрозой расстрела запрещают другим людям идти, куда им заблагорассудится. Такое даже в мою нынешнюю мрачную голову плохо укладывается, а уж в папину, светлую и веселую, подавно.

Все как один говорили, папа умер мгновенно, не мучился, даже не испугался, вообще не успел понять, что происходит. Людям почему-то кажется, для близких это звучит утешительно – «он умер мгновенно». Но для нас с мамой это звучало просто как абсурдная фраза. Каждое слово по отдельности вроде бы имеет какой-то смысл, но выстроившись в определенной последовательности, они его тут же утрачивают.

Мы долго хранили стойкость, но свидетельства продолжали поступать; мы уже не искали очевидцев папиной гибели, но они каким-то образом находили нас сами, считали своим долгом приехать и все рассказать – это нормально, правильно, я бы и сам на их месте, наверное, так поступил… Вода камень точит, и с нами, наверное, случилось, что-то подобное, под натиском многочисленных свидетельств мы, наконец, дрогнули и в какой-то момент вдруг осознали, что папы больше нет. Я, наверное, знаю, когда это случилось. Однажды, осенью девяносто седьмого года я приехал к матери на выходные, мы всего пару недель не виделись, и вдруг я заметил, что она как-то стремительно постарела лет на двадцать, не меньше. И только тогда до меня дошло, что папа действительно умер, как будто ее лицо было своего рода волшебным зеркалом, в которое я привык заглядывать, чтобы увидеть там собственную надежду, и вдруг оказалось, что она ушла, оставив за собой одни руины.

Но это я сейчас, задним числом, драматизирую; на самом деле, утрата надежды не стала катастрофой ни для матери, ни для меня. Мы уже привыкли жить без отца и почти научились не ждать его телефонных звонков, хотя письма я ему все-таки время от времени писал, и до сих пор иногда пишу. Но это совсем другое дело, не имеющее никакого отношения к надежде. Некоторые люди ведут дневники, это для них, как я понимаю, что-то вроде разговора с самим собой; мне с собой беседовать не слишком интересно, а вот с папой – другое дело. Мало ли что не отвечает, он и при жизни письма писать ленился, да и некогда ему было.

В общем, мы справились и стали жить дальше. У мамы осталась ее работа, а я – ну что я. Я тогда был молод и жаден до жизни, только-только закончил учиться и, повинуясь сиюминутному импульсу, переехал из Парижа в Марсель, а там как-то неожиданно почувствовал себя на месте, как фрагмент пазла, который наконец положили, куда следует, и вдруг стало ясно, что скрюченный желтый червяк в углу – это на самом деле лепесток хризантемы, а бледно-розовая клякса – отражение солнечного луча в стекле. Я хочу сказать, когда человек оказывается на своем месте, он – весь, целиком – внезапно обретает смысл. А человек, только что обретший смысл, плохо приспособлен к страданию, на таком все душевные раны зарастают мгновенно, как на собаке, вот и моя заросла.

Я слишком много говорю о себе, но это только для того, чтобы стало ясно: еще сегодня днем, когда я приехал в Париж, я был совершенно доволен собой и своей жизнью, то есть, находился совсем не в том настроении, в каком обычно предаются печальным воспоминаниям. И даже когда по рассеянности отклонился от намеченного маршрута и вышел на бульвар Ришар-Ленуар, не стал травить себе душу размышлениями о несбывшейся папиной мечте, а наоборот, решил – это все равно, что получить от него привет. Обрадовался, помахал рукой первому попавшемуся распахнутому окну, а потом свернул в сторону квартала Марэ, где живет одна моя хорошая знакомая, и мысли мои приняли совсем другой оборот.

А ближе к вечеру я отправился на набережную Монтебелло навестить друзей; кратчайший путь к их дому, если идти пешком, пролегает через острова Святого Луи и Ситэ, а их соединяет мост Сен-Луи. Вы же знаете, где это, правда? Мост Сен-Луи все знают, даже приезжие, потому что он совсем рядом с Нотр-Дамом. Туристов там всегда толпы, даже под вечер. И уличные музыканты этим пользуются, на мосту Сен-Луи вечно кто-нибудь пиликает и тренькает, я и сам в студенческие годы отирался там с флейтой в надежде на скорую поживу, не то чтобы часто, но случалось.

Но на этот раз там не «пиликали» и, тем более, не «тренькали», а играли старый добрый американский джаз. Я еще издалека услышал «Hot lips» и, конечно, не отказал себе в удовольствии подойти поближе – а кто бы на моем месте устоял?

Музыкантов было пятеро – труба, саксофон, банджо, стринг-бас и тромбон; самому молодому из них уже явно перевалило за полсотни, а банджист и вовсе мог сойти за непутевого младшего братца египетских фараонов. Но это я заметил, только когда ребята сделали короткий перерыв, чтобы промочить горло, а пока играли, они были людьми без возраста, не просто молодыми, а почти бессмертными. Но это неудивительно, с хорошими музыкантами всегда так, они не принадлежат этой земле, пока играют, а стареют только во время перекуров.

Что эти деды вытворяли со своими инструментами и нами, досужими зеваками, которым повезло оказаться этим вечером на мосту Святого Луи, говорить бессмысленно, я все равно не смогу рассказать об этом так, чтобы вы умерли на месте и тут же возродились, приплясывали, ликуя, прищелкивали пальцами в такт и гримасничали, заливаясь слезами, слаще которых нет ничего.

Неважно.

Я-то сам, конечно, неоднократно умер и возродился там, на мосту, и приплясывал, и щелкал пальцами в такт до тех пор, пока музыканты не устроили очередной перерыв. Трубач хлебнул воды и закурил, остальные пустили по кругу бутылку с сидром, благодарные слушатели забренчали монетами, а я присел на тротуар, чтобы немного перевести дух и достал из кармана очки. Я близорук, но очки носить не люблю, да они и не особо нужны, в принципе, я все вижу – приблизительно, в общих чертах, и это, как правило, к лучшему, ничто так не красит мир, как возможность дорисовать его детали в своем воображении. Но тут был особый случай, я хотел разглядеть лица музыкантов и увидеть, как они преобразятся, когда зазвучат первые такты очередной мелодии. Я надел очки и, собственно, только тогда понял, насколько древний у них банджист, и трубач-певец гораздо старше, чем мне сперва показалось, зато саксофонист и басист, напротив, моложе, чем я думал, а тромбонист… О господи. Тромбонист.

Он был очень похож на моего папу; вернее, показался мне его точной копией, только постарше. То есть, если бы отец не погиб семнадцать лет назад, так бы он сейчас и выглядел: морщин и седых волос прибавилось, лицо стало чуть шире, а черты его – резче; черные когда-то глаза были теперь светло-карими, любой другой сказал бы «выцвели», но мне кажется, это просто от избытка внутреннего света, во всяком случае, сияли они даже ярче, чем прежде.

Надо же, какое удивительное сходство, думал я. Меня, конечно, подмывало подойти поближе – да вот хотя бы пару евро ребятам в футляр положить, заодно и тромбониста разглядеть получше, хотя, конечно, вблизи наверняка обнаружится несколько явных отличий… и вот именно поэтому лучше оставаться на месте, сказал я себе, а деньги потом положишь, когда соберешься уходить; успеется, короче, сиди где сидишь.

Я все-таки не утерпел, встал и подошел, но сперва предусмотрительно спрятал очки в карман, предоставив воображению возможность прорисовывать на смутном пятне, в которое превратилось лицо тромбониста, отцовские черты. Я не был готов хоронить его еще раз; ясно, что потом все равно придется, но мало ли, что будет потом, главное – не сейчас, этот свежий душистый весенний вечер совершенно не годился для похорон.

Я положил в футляр пятиевровую бумажку, почти машинально взял из сложенной там стопки программку, отпечатанную на дешевой желтой бумаге, сунул ее в карман, а потом как бы нечаянно покосился на тромбониста и обомлел: я близорук, но не настолько, чтобы не разглядеть большую темную родинку на левой щеке. У папы была точно такая же, мне ли это не знать. Он перехватил мой взгляд, дружески подмигнул и – я глазам своим не поверил – с видом заговорщика приложил палец к губам, дескать, помалкивай.

Тут передо мной возник трубач, он многословно извинился, перемежая французские существительные английскими глаголами – большое спасибо, чувак, мы все очень тронуты таким вниманием, а теперь отойди в сторонку, мы будем играть дальше. И я послушно отошел, сел на свое прежнее место, полез было в карман за очками, но надевать их не стал – зачем? Все, что надо, я уже увидел, понять бы еще, как распорядиться теперь этой информацией, потому что не мог же он… Или мог?

Я подумал – а ведь действительно вполне могло случиться, что отец каким-то чудом выжил, а потом решил, что после встречи со смертью следует начинать новую жизнь, и уехал в Париж, не сказав никому ни слова, даже прощального письма не написав – не потому что не хотел больше видеть меня и маму, но подчиняясь какому-то неизвестному нам, но ставшему очевидным для него правилу. Это совершенно на него не похоже, но что я знаю о том, как живут люди после того, как смерть поцеловала их в лоб, а потом вдруг передумала забирать с собой и бросила на полдороге.

И еще я подумал – а может быть, папа все-таки умер тогда в Добое и был без промедления отправлен в рай, просто так вышло, что его рай – здесь, в Париже, на мосту Святого Луи, в компании старых лабухов из Нового Орлеана, с тромбоном в руках, другие варианты его бы не устроили, уж я-то знаю.

А потом я подумал… Впрочем, неважно, я много чего успел передумать за несколько секунд, пока длилась шумная и разноголосая уличная тишина, но тут раздались первые аккорды «When The Saints Go Marching’in», в сложившихся обстоятельствах это выглядело как насмешка[20], ехидная, но вполне дружеская, и я ничего не имел против, лишь бы эти пятеро продолжали играть – сейчас и всю ночь напролет, всегда.

Но «всегда», разумеется, мне не обломилось, да и на «ночь напролет» я напрасно рассчитывал, даже прекрасное звонкое «сейчас» закончилось довольно быстро. Музыканты сыграли еще несколько старых, всеми любимых хитов и снова пустили по кругу бутылку с сидром, а трубач вышел вперед и объявил: «Скоро десять. А в десять мы должны перестать играть. Но не потому, что этого требуют какие-то дурацкие правила, просто в десять зажгутся фонари, и вы можете заметить, что мы не отбрасываем тени, а нам не хотелось бы вот так сразу открывать все карты». Публика дружно заулыбалась, зашепталась, одобрительно захихикала, и только мне было совсем не до смеха. Я, честно говоря, не знал уже, что думать, и был готов поверить в любую чепуху, чем бредовее, тем лучше.

Но тут музыканты начали играть «Wonderful World», и это звучало так проникновенно, что начавшие было расходиться слушатели застыли на месте, а бежавшие мимо по своим делам прохожие останавливались, усаживались прямо на тротуар, и вся эта разношерстная, разноцветная, разноязыкая толпа заливалась горьким, беззвучным смехом и счастливыми горячими слезами, потому что всем нам стало вдруг ясно, что смерти нет – иногда. А иногда – о-о-о, иногда она еще как есть. А потом снова – раз! – и нет смерти, а жизнь, напротив, бушует повсюду – вечная, как ей и положено.

Я, конечно, говорю сейчас полную ерунду, но не знаю другого способа рассказать о том, что вытворяли эти старики на мосту Святого Луи за несколько минут до того, как зажглись фонари. О большинстве событий, в том числе, музыкальных следует рассказывать спокойно и взвешенно, тщательно подбирая слова. Но в некоторых случаях слова ничего не значат, и тогда почти все равно, что говорить, тут важно только волнение рассказчика, расширенные зрачки его глаз, дрожание рук и вибрации голоса, то и дело срывающегося на истерический фальцет – все это, в отличие от слов, имеет хотя бы некоторое отношение к невыразимой, неописуемой, невозможной правде, ставшей частью его опыта.

Когда ко мне вернулась способность смотреть по сторонам, оценивать обстановку и худо-бедно соображать, музыканты уже прятали инструменты в футляры, а их предводитель, трубач, допивал остатки сидра, стоя под только что включившимся фонарем и, будьте покойны, отбрасывал прекрасную, яркую, добротную тень. Я рассмеялся от облегчения и подумал, что сейчас самое время потолковать с тромбонистом; в конце концов, фраза: «Вы очень похожи на моего отца», – не худшее начало беседы. Но пока я набирался решимости, он подхватил футляр и ушел, за ним потянулись остальные музыканты, и только тогда я наконец подскочил и пустился за ними, но напрасно. То есть, я их сразу же догнал, но тромбониста с ними не было, а когда я стал о нем расспрашивать, трубач только пожал плечами, саксофонист проворчал: «Какое нам дело», – басист, похоже, вообще не понял моего вопроса, а банджист ткнул пальцем в небо и тоненько, по-стариковски захихикал. Это оказалось последней каплей, я понял, что рехнусь, если буду продолжать в том же духе, развернулся и побежал прочь, быстро, как можно быстрее – не то чтобы я спешил убраться подальше, просто на бегу трудно думать.

Я остановился у какого-то бистро, вошел, перевел дух, потребовал коньяку, проглотил его, не ощутив ни вкуса, ни даже крепости, а когда полез в карман за деньгами, достал оттуда желтую бумажку с программой. Там было написано: «Dick Miller’s New Orleans Workshop», и перечислены имена музыкантов. Всего четыре имени. Я хочу сказать, тромбониста не было в этом списке. Я не то чтобы удивился, просто вдруг почувствовал, что очень устал. Расплатился, вышел и побрел, куда глаза глядят. А по дороге то и дело принимался напевать: «Wonderful, wonderful world», – и пока пел, твердо знал, что смерти нет, а значит все хорошо и будет еще лучше, дай только срок.

Но я не мог все время петь, тем более, на улице, да еще на ходу. Дыхание сбивается, прохожие снисходительно ухмыляются, меня такое пристальное внимание всегда бесило, а уж сегодня и подавно. В конце концов, я пришел сюда, мне понравились разноцветные стеклянные шары на столах, я решил: неплохое место, чтобы как следует напиться, но из этого ничего не вышло. Обычно я довольно быстро пьянею, но не сегодня. Только не сегодня. А потом я услышал, как вы ответили по-немецки на телефонный звонок, и, сами видите, вцепился в вас мертвой хваткой, в надежде, что вы меня выслушаете, потому что такие истории надо рассказывать только на языке детства, но не маме же звонить, в самом деле, а больше вроде бы некому, все мои нынешние близкие люди немецкий, в лучшем случае, в школе учили, да и то не факт… Почему вы улыбаетесь?

– Да вот хотя бы потому, – говорю, – что когда-то, давным-давно тоже учил немецкий язык в школе. Причем еле-еле на тройку вытягивал, ненавидел его в ту пору люто. Откуда мне было знать, что это наиважнейший для меня предмет, единственный, который следует учить на совесть. Потому что однажды мне скажут по-немецки: «Смерти нет», – и хорош я буду, если ничего не пойму.

Разговор по-немецки

Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Уснуть смог только под утро, зато и спал потом почти до полудня, игнорируя призывные трели поставленного на девять будильника. Проснувшись, долго еще лежал с закрытыми глазами. Сперва пытался досмотреть сон, а потом, когда понял, что продолжения не будет, хотя бы побольше вспомнить и быстро-быстро, пока все, что казалось сокровенным смыслом, не превратилось в мутную бредовую лужицу, мелеющую под воздействием дневного света, заново пересказать себе бодрствующему – простыми словами, максимально полно и внятно, как рассказывал бы совершенно постороннему собеседнику.

Это удалось лишь отчасти. Был бы учеником начальной школы сновидцев, получил бы примерно «шестерку» по десятибалльной системе. Потому что вспомнил, конечно, далеко не все. А перевести на язык, понятный дневному сознанию, смог и того меньше.

Снилось, что шел по улице – считалось, как будто это соседняя Лабдарю, хотя выглядела она, конечно, совершенно иначе – обычное дело во сне. Точно не один, но с кем? Ни лица, ни, тем более, имени уже не вспомнить, лучше даже и не пытаться, потому что память обязательно попробует совершить подмену, заместить неведомого спутника из сновидения просто знакомым лицом или услужливо подсказать, будто их было, например, трое, а то и вообще шестеро, а это уже никуда не годится, стоп! Просто с кем-то шел. И тут откуда-то появилась книга. Кажется, нашли в каком-то дворе целую пачку одинаковых новеньких, только из типографии… или не одинаковых? Теперь не вспомнить, но на обложке той, которую сразу взял в руки, было название «Книга перемены мест слагаемых», крупные синие буквы на алом фоне. Вот это точно запомнил, сам бы не выдумал. Просто в голову не пришло бы так лихо скрестить И-Цзин и школьный курс арифметики.

Пока варил кофе, зачем-то записал в телефон все, что удалось вспомнить:

«Книга перемены мест слагаемых».

«Утонувшие в реке времени опускаются на ее дно и лежат там, запутавшись судьбой за коряги; лишь тех, чья судьба коротка и жестка, как волосы новобранца, может унести течением и выбросить на берег – в любом месте, как повезет».

«Рисуя карту несуществующей местности, человек, сам того не зная, чертит новую карту своего внутреннего пространства, ключ от которого рано или поздно получит. Но кто его получит – это вопрос».

«Когда знакомое, вдоль и поперек исхоженное вересковое болото становится оливковой рощей, постарайся проснуться одновременно в обоих местах. Не пожалеешь».

«Люди думают, будто изобрели зеркала, тогда как это зеркала изобрели людей, когда им наскучило отображать одно только небо, слишком совершенное, чтобы казаться забавным».

«Все живое нуждается в утешении, дать которое можно только пребывая на пороге между движением и тьмой, где невозможны слова; с другой стороны, кто сказал, что утешать следует именно словом».

И фраза, которую то и дело повторял спутник (или один из спутников), мягко, даже ласково: «Я тебя убью». Во сне это почему-то казалось прельстительным обещанием.

…Перечитав, печально подумал: «Полная ерунда», – и понял, что окончательно проснулся. Во сне эта информация была ослепительно важной, жизненно необходимой, вообще непонятно, как существовал без нее прежде. Спросонок все еще казалось, что обязательно надо вспомнить подробности, тогда многое прояснится, встанет на свои места, и в жизни появится хоть какое-то подобие смысла. А теперь даже стыдно, что был таким невероятным придурком всего какие-то три минуты назад. Правда, этот придурок был гораздо счастливей разумного, вменяемого человека, который вот прямо сейчас снимает с плиты старую медную джезву, доставшуюся ему в качестве временного имущества вместе с пыльным телевизором, парой продавленных стульев, сравнительно новым диваном и полудюжиной разнокалиберных кастрюль.

Но тут уж ничего не попишешь.

Хотел было стереть идиотский конспект, но в последний момент передумал. Все-таки первый сон за… а хрен его знает, за сколько именно лет. За очень много, факт. Пусть останется на память.

Подумал: «Да ладно, не такой уж я придурок. Просто отвык видеть сны. Решил, уже и не будет их никогда. И тут вдруг – бац! – что-то приснилось. Конечно, я обрадовался. Хотя лучше бы просто какую-нибудь безобидную порнографию показали – и организму приятно, и конспектировать особо нечего. Интересно, а можно делать заказы?»

Почти развеселился, представив, как перед сном заполняет бланк заказа и потом – а что, собственно, надо сделать потом? Положить под подушку? Сжечь и съесть пепел? Или развеять его по ветру? Впрочем, теперь для всего на свете существует электронная почта, дело за малым – нагуглить соответствующий интернет-магазин.

Завтракать отправился в город. После того как немыслимо долго, целых два с половиной года, проработал поваром, возненавидел готовить. Даже заливая кипятком быстрорастворимую овсянку или нарезая хлеб на бутерброды, приходил в раздражение – не то чувство, которое полезно испытывать по утрам. Вечером еще куда ни шло.

По традиции отправился на Вильняус, где располагалось сразу несколько кафе класса «от добра добра не ищут» – не самых лучших в городе, зато недорогих, проверенных и надежных. Не был там уже почти полторы недели, значит можно рассчитывать, что тошнить от однообразия будет не слишком сильно. Привычно подумал: «Пора мне отсюда съезжать», – привычно же напомнил себе: «Договор аренды истекает в конце октября, вот тогда и посмотрим». Этот внутренний диалог повторялся примерно с апреля. Вильнюс – хороший город, но очень уж маленький. Слишком быстро приходит момент, когда понимаешь, что все уже было, причем неоднократно: и эта улица, и парк, и эспрессо в стеклянной рюмке, и граффити на медленно осыпающейся стене, и деревья в вязаных свитерах, и божественный суп-гуляш «У Ангела», и восхождение на холм, и маленькая речка, и большая река, и Белый мост, и Зеленый. Господи, как же мне надоело. Вообще все.

Вероятно, из этих же соображений, то есть разнообразия ради, дал изрядного крюка. В итоге оказался на Тоторю, там зачем-то прошел мимо нескольких вполне подходящих для завтрака кафе, наконец, опомнился, свернул на Лабдарю и только тогда понял хитроумный замысел собственного подсознания. Лабдарю – это же улица, которая снилась. Понятно, что особого смысла в том нет, а все равно любопытно на нее поглядеть.

Хотя на что там глядеть? Правильно, совершенно не на что.

Впрочем, и от лунатических припадков бывает порой хозяйственная польза. Понял это, завидев большой проходной двор, где в полуподвале прятался магазин «Зодиак», торгующий эзотерической литературой, почему-то по большей части на русском языке, ароматными маслами, нефритовыми Буддами, медными колокольчиками и прочими таракуцками для любителей условно возвышенного, всегда готовых спуститься ради него под землю, на две ступеньки вниз. Но важно другое: именно в этой лавке он уже пару раз покупал чаванпраш – сладкое, очень острое бурое месиво из индийского крыжовника и лекарственных трав, вряд ли обладающее хотя бы сотой частью приписываемых ему чудодейственных свойств, зато невероятно вкусное. Жрал его одно время большими ложками, как варенье в детстве, и по сей день продолжал бы в том же духе, если бы запасы не подошли к концу еще в июне. А дырявая память, известное дело, спасает от лишних трат и оставляет без сладкого. Просто забываешь его купить, и хоть ты тресни. А тут вдруг все так удачно совпало.

Увы, не так уж удачно. Дверь лавки оказалась заперта, зато украшена сразу двумя объявлениями. Первое было размашисто написано от руки: «Технический перерыв до 14:00, приносим извинения за неудобства». А второе отпечатали на принтере экономным мелким шрифтом, чтобы уместилось на четвертушке стандартного листа: «5 августа в 19:00 в помещении магазина состоится встреча с немецким писателем Фабианом Файхом, автором «Книги перемены мест слагаемых». Встреча пройдет на немецком языке, вход бесплатный».

Уже развернулся, чтобы уходить, рассудив, что чаванпраш можно купить на обратной дороге, а то и вовсе завтра, когда наконец дошло. Чего-чего автором?! Вы это серьезно? Да ну, бросьте! Не может такого быть.

Перечитал объявление, только теперь осознав, что оно написано по-немецки. Что, в общем, логично: публике, не владеющей языком, на этой встрече делать явно нечего.

Подумал: «Мне тоже нечего, я учил немецкий хрен знает когда, столько вообще не живут. И с тех пор все забыл. Объявление прочитать несложно, а на слух хорошо, если хоть что-то, кроме «гутен таг» и «данке шён», пойму. И это что-то будет не «шайзе». Превосходный словарный запас для творческой встречи с писателем. Именно то, что требуется».

Подумал: «С другой стороны, о чем мне с ним говорить? А посмотреть на автора книги, которая приснилась, было бы занимательно. Да ладно, чего притворяться, я же сдохну от любопытства, если его не увижу!»

Подумал: «Пятое августа – это у нас прямо сегодня. Если уж все так прекрасно совпало, точно надо зайти. И чаванпраш заодно куплю. Будет мне сладкая жизнь».

Впрочем, вечером, ближе к делу, чуть не передумал. Какой, к черту, писатель в эзотерической лавке, какой к бесам, немецкий язык? Зачем мне туда ходить? Чтобы беспомощно блея, подолгу вспоминая каждое слово, сообщить уважаемому зарубежному автору: «Я видел вашу книгу во сне»? То-то он, бедняга, порадуется.

Но в последний момент решил: «В конце концов, я еще никогда в жизни не ходил на встречи с писателями. Какой-никакой, а новый опыт». Не самый безупречный аргумент, но чтобы оторваться от компьютера и выйти из дома, его как раз хватило, а дальше ноги сами взялись за дело. Ходить они очень любили – все равно, куда.

Когда пришел, понял, что опыт может получиться несколько более интересным, чем планировалось. Потому что оказаться единственным на весь город желающим встретиться с писателем – это уже перебор. Немец, пожалуй, расстроится. С другой стороны, сам виноват. Трудно найти более неудачное место для встречи с читающими по-немецки жителями литовской столицы, чем эзотерическая лавка, забитая русскими брошюрами «Йога для ленивых», «Как работать с ангелами» и «Нет паразитам в двадцать первом веке!»

Решил: «Куплю чаванпраш и уйду. Не хочу становиться эпизодическим персонажем трагикомедии». Но пока уговаривал собравшуюся домой продавщицу снова открыть кассу и платил за покупку, народу в магазине немного прибавилось. Все равно, наверное, ушел бы, но у входа столкнулся с белобрысым мужчиной неопределенного возраста в сувенирной футболке цветов литовского флага и дурацких розовых шортах, который увлек его за собой обратно, приветливо тараторя: «Здравствуйте, прошу прощения за опоздание, никуда не уходите, сейчас начнем». И остался – не столько из вежливости, сколько от удивления, что понял целую длинную фразу, беглой скороговоркой произнесенную по-немецки. Неужели еще не все забыл? То есть настолько не все?!

После того, как ушла продавщица, а следом за ней и хмурый лысоватый дядька, вероятно, хозяин лавки – по крайней мере, именно он проверил, закрыты ли окна и вручил немецкому гостю связку ключей – в зале осталось еще шесть человек. Сам белобрысый немец, юная дева с волосами, выкрашенными в ярко-синий цвет, двухметровый блондин с растерянным детским лицом, выглядевший так, словно голову подростка по ошибке приставили к телу взрослого спортсмена, кудрявая толстуха в льняном балахоне подчеркнуто богемного вида, конопатый мальчишка лет двенадцати и маленькая старушка в тяжелом зимнем пальто, наброшенном на плечи, как бурка. Совершенно невразумительная компания; впрочем, если рассматривать каждого в отдельности – человек как человек. Даже старухино пальто вряд ли привлекло бы внимание на улице, пожилые люди часто одеваются черт знает во что, и к этому все привыкли.

– Здравствуйте, – сказал немец. Теперь он говорил медленно, громко и предельно внятно, что несколько повышало шансы собравшихся понять его выступление. – Меня зовут Фабиан Файх. Я заранее уверен, что сюда вас привел скорее интерес к немецкому языку, чем к моей персоне. Я далеко не популярный писатель даже у себя дома, в Германии. Написал три книги, опубликовал только одну из них, да и ту аж в девяносто шестом году прошлого века, целую вечность назад. Тираж был невелик, на иностранные языки книгу не переводили. Поэтому я не стану притворяться знаменитостью, раздавать автографы и отвечать на вопросы. А вместо этого открою вам настоящую цель нашей встречи.

Все это время слушал немца, открыв рот. Был потрясен не содержанием его речи, а тем фактом, что разобрал почти все, за исключением нескольких длинных слов, вряд ли радикально меняющих смысл сказанного.

– Я хочу предложить вам помощь в ваших занятиях немецким языком, – объявил Файх. – Следует сразу пояснить, что я не являюсь профессиональным преподавателем. Это, скажем так, мое хобби. Я по собственному опыту знаю, что главное при изучении языка – возможность регулярно разговаривать с его носителем. По роду своей работы я часто бываю в продолжительных заграничных командировках и всякий раз стараюсь собрать группу из нескольких человек, желающих говорить по-немецки. Занятия, разумеется, бесплатные. Для меня это не дополнительный заработок, а способ знакомиться с людьми и приятно проводить свободное время. А теперь внимание, первый вопрос! Все ли поняли, что я успел сказать?

Присутствующие, включая старуху в пальто, закивали – более или менее уверено.

– Очень хорошо. У вас прекрасный уровень подготовки, значит разговаривать нам будет легко и интересно. Теперь попробую объяснить, чего я сам жду от наших встреч. Дело в том, что сейчас я пишу новую книгу. И очень рассчитываю на вашу помощь.

– А вот теперь я не понимаю.

Не хотел его перебивать. Само вырвалось.

– Я пишу новую книгу. И рассчитываю на вашу помощь, – любезно повторил немец. На этот раз по слогам. И, улыбнувшись, добавил: – Мне кажется, вы прекрасно поняли эту фразу. Просто не поверили своим ушам.

Ну, можно сказать и так.

– Я – довольно странный писатель, – Файх улыбнулся еще шире. – Можно сказать, ненормальный. Я пишу книги исключительно для собственного удовольствия. Деньги я зарабатываю другим способом, известности не ищу, литература занимает меня не сама по себе, а лишь в качестве достаточно необычного метода строить отношения с реальностью. Для меня каждая книга – это, в первую очередь, интересная игра, способная многому научить игрока и даже изменить его жизнь. Поэтому вместо сюжета я всякий раз придумываю новые правила игры. А потом стараюсь им следовать, смотрю, что из этого получится, и записываю свои наблюдения. Вы меня все еще понимаете?

На сей раз кивки были не столь единодушны. Высокий блондин попросил объяснить значение нескольких новых для него слов, синевласая девица озадаченно моргала, мальчишка смущенно топтался на месте, явно стесняясь переспросить. Полную невозмутимость сохраняли лишь толстуха и бабка в пальто.

Думал: «Надо же! Всю жизнь считал, что писать книги – самое тоскливое занятие на свете. Сидишь на одном месте, сочиняешь всякую ерунду, а потом еще и записываешь свои дурацкие мысли вместо того, чтобы немедленно выбросить их из головы и подумать о чем-нибудь другом – что может быть скучней? А для кого-то, оказывается, интересная игра, да еще и якобы способная изменить жизнь. Врет, конечно. Причем в первую очередь себе. И правильно делает. Таким врунам веселей живется».

– На этот раз правила моей игры такие, – говорил тем временем Файх. – Я прошу разных людей из разных городов прожить один час своей жизни специально для меня. То есть для будущей книги. Это совсем просто, немного глупо, зато увлекательно, как любая игра. Когда придет ваша очередь, вы объявите вслух или про себя: «Теперь я проживу час для книги Фабиана Файха». И будете жить, внимательно следя за происходящим непосредственно с вами и, конечно, вокруг. Зная, какие фокусы выкидывает порой человеческая память, я бы рекомендовал делать заметки, но настаивать не стану. Потом вы расскажете нам, как жили в течение этого часа, а я запишу ваш отчет. Вот так будут проходить наши встречи примерно до конца августа, пока я не уеду домой. Что же касается будущей книги, моя коллекция записей уже довольно велика, но я все еще даже не представляю, что может получиться в итоге из нескольких сотен разрозненных эпизодов, пережитых почти незнакомыми мне людьми. Впрочем, тем интересней. Что скажете? Вы согласны?

Собравшиеся помалкивали. То ли переваривали информацию, то ли стеснялись попросить повторить некоторые особо сложные фразы.

Молчание нарушила толстуха.

– Это очень хорошее предложение, – решительно сказала она. – Даже если бы я не хотела воскресить свой немецкий, я бы все равно с удовольствием приняла участие в игре. Прожить час, как будто являешься персонажем чужой книги – такая неожиданная идея! Меня еще никто ни о чем подобном не просил. Я очень удивлена. И очень рада.

По-немецки она говорила прекрасно, бегло и уверенно. Совершенно непонятно, что тут воскрешать. Но ей, конечно, виднее.

– Спасибо за поддержку, – и Файх отвесил ей поклон, галантный, как на великосветском приеме.

Подумал: «Да уж, могу вообразить себе эту книгу. Особенно хорош будет мой вклад, какой эпизод ни выбери: проснулся, посмотрел на себя в зеркало, взвыл от тоски, сварил кофе, пошел поесть, вернулся домой, снова взвыл, поработал, побился головой о стену, поел, поработал, взвыл, закончил дневную норму работы, еще пару раз приложился башкой к стене, выпил, чтобы не маяться бессонницей, взвыл от тоски напоследок погромче, уснул. Перекуры, телефонные звонки и походы в уборную добавить по вкусу. Невероятно увлекательно, маэстро, повторим же на бис».

Подумал: «И у других, готов спорить, примерно та же нудьга, все человеческие жизни похожи одна на другую куда больше, чем кажется, когда разглядываешь прохожих на улице и поражаешься, какие все разные, живешь с этой светлой иллюзией, пока не заглянешь однажды поглубже, за пестрые декорации и не увидишь там помертвевшие от тоски глаза условно бессмертных существ, таких же бедных скучных дураков, как ты сам».

Подумал: «Зато рассказывая о том, как пожрали, посрали и пошли на автобусную остановку, все присутствующие, несомненно, разовьют навыки разговорной речи и через неделю-другую станут болтать по-немецки бойко и уверенно, не тормозя перед каждым словом, как автомобиль перед «спящим полицейским». И это сделает их счастливыми очень надолго, возможно, на целых полчаса, потому что «мы делаем трудное дело, и у нас получается» – точная формула счастья, в полном объеме доступного человеку на этой прекрасной постылой земле. Чего уж там, молодец этот Фабиан Файх, никому не известный немецкий писатель в розовых шортах. Правда, большой молодец».

Подумал: «Мне-то здесь делать определенно нечего. Но не уходить же прямо сейчас, огорчая беднягу немца и подавая дурной пример остальным».

Подумал: «Но книга-то, книга. «Книга перемены мест слагаемых», которая значилась в объявлении – как быть с ней?» Хотел спросить, не откладывая, но вдруг забыл, как по-немецки «приснилась», поэтому промолчал.

Файх тем временем предложил:

– А теперь давайте знакомиться. Буду чрезвычайно благодарен, если каждый из присутствующих сообщит свое имя и расскажет, когда и зачем начал учить немецкий язык. И, самое главное, почему вы пришли на эту встречу? Чего от нее ждали? Это мне особенно интересно. Пожалуйста, не стесняйтесь говорить вслух и не бойтесь делать ошибки. Самое главное условие успешного обучения чему бы то ни было – не бояться.

– Ну, мой случай совсем простой, – сказала толстуха. – Я восемь лет была замужем за вашим земляком и заговорила как миленькая, в первый же год. Но мы с мужем расстались, честно поделив имущество и друзей – в том смысле, что все досталось ему – я вернулась домой и в последнее время чувствую, что без практики начинаю терять язык, как в Германии почти забыла литовский, который теперь с трудом вспоминаю, а ведь был почти как родной. Очень обидно было бы остаться еще и без немецкого. Чтение – хорошее дело, но его явно недостаточно, а смотреть кинофильмы, вслух отвечая на реплики героев, как-то чересчур эксцентрично даже для меня. Затем и пришла сюда – чтобы просто поговорить по-немецки с живым человеком. Такую возможность грех упускать.

– Прекрасно, – улыбнулся Файх. – По крайней мере, вы определенно не обманулись в своих ожиданиях. Но вы так и не представились.

– Марина. И, кстати, можно на «ты».

– Хорошо, – кивнул немец. – Мне тоже нравится на «ты». А вам, молодой человек?

Мальчишка покраснел почти до слез, но ответил твердо:

– Да, ко мне можно обращаться на «ты». Я не возражаю.

Он говорил с чудовищным даже для иностранного уха акцентом, но Файх и бровью не повел.

– Спасибо. А теперь расскажи о себе.

– Меня зовут Эрик. В нашей школе не преподают немецкий язык, поэтому я учу его сам. Я мечтаю уехать в Германию, потому что там есть Нойшванштайн[21], самый прекрасный замок на земле. Раньше в нем жил король Людвиг Баварский, а теперь сделали музей. Возможно, мне удастся найти в Нойшванштайне работу – сторожем, садовником, водителем, кем угодно, мне все равно. Или хотя бы поселюсь где-нибудь рядом. Я хочу этого больше всего на свете. Я пришел сюда потому, что еще никогда не говорил с настоящими немцами. Сосед моего одноклассника учит немецкий язык в университете и иногда соглашается со мной поговорить, но это случается редко.

– Потрясающе, – сказал Файх. – Вот это цель! В жизни не встречал человека, у которого была бы более уважительная причина заговорить по-немецки. Я горжусь знакомством с тобой, Эрик. И рад, что могу немного тебе помочь.

– То есть мне можно будет еще прийти? – обрадовался мальчишка.

– Конечно можно. А если тебе нужно получить разрешение родителей, я могу написать им письмо. Как будто у нас бесплатные летние курсы… Впрочем, почему «как будто»? Курсы и есть.

Эрик помотал головой.

– Не надо! Я живу с бабушкой. Она письма испугается. Особенно если по-немецки. Она вообще всего непонятного боится. Зато если я говорю, что иду заниматься, отпускает без лишних вопросов, хоть до ночи можно гулять. Главное, прихватить с собой какую-нибудь тетрадку, – и он выразительно помахал в воздухе большой толстой тетрадью в черной обложке. – Везде с ней хожу.

– Я тоже так в школе делала, – оживилась девица с синими волосами. – Только мне приходилось таскать с собой целый рюкзак, одинокая тетрадка мою маму не убедила бы.

Она говорила почти идеально, только почему-то немного нараспев, вопреки требованиям немецкой фонетики, растягивая гласные.

– Меня зовут Габия, и со мной тоже можно на «ты», – сказала она. – Я тоже учу немецкий в университете, как сосед друга Эрика. Уже, собственно, заканчиваю, остался последний год. А начала учить тоже в школе, правда, не сама. На курсы ходила. Знаете, почему? Чтобы не заикаться! Мне школьный психолог сказала, что иностранные языки иногда помогают. А рядом с домом были только курсы немецкого, вот я и пошла.

– И как, помогло? – заинтересовался Файх.

– Отчасти, – улыбнулась Габия. – По-немецки я, как видите, говорю почти нормально. А по-литовски заикаюсь, как в детстве, иногда родная мать ни слова понять не может, хоть записками объясняйся. И, кстати, по-английски та же беда, хотя вроде бы тоже иностранный язык. Еще испанский начинала учить и почти сразу бросила – никакого от него толку, все равно заикаюсь. Честно, я не вру!

– Поразительно, – обрадовался Файх. – Впервые о таком слышу.

– Все так говорят, – кивнула Габия. – Включая моих преподавателей и дюжину логопедов с невропатологами, толку от которых было не больше, чем от испанского. Даже меньше, честно говоря. Ай, ладно. К черту их всех. По крайней мере, с немецким все хорошо, жалко только дома и с друзьями по-немецки особо не поговоришь… Но пришла я, кстати, не поэтому. В смысле, не для того, чтобы лишний раз по-немецки поболтать. А только потому, что я вас не знаю.

– Интересная причина, – Фабиан Файх озадаченно покачал головой. – Если бы я ходил на встречи со всеми, кого не знаю, у меня бы, пожалуй, даже на сон времени не осталось.

– Нет-нет-нет, не со всеми подряд! Просто я как раз специализируюсь на современной немецкой литературе. И диплом на эту тему буду писать. Думала, вообще всех современных немецких писателей знаю, и тут вдруг совершенно незнакомое имя. Еще и место такое… нелепое. Я в «Зодиак» часто захожу за тибетскими благовониями, и никаких литературных вечеров здесь до сих пор никогда не было. Я еще подумала, наверное, вы автор какой-нибудь эзотерической литературы, это бы все объяснило – кроме, пожалуй, немецкого языка. Вот и пришла, чтобы разобраться. Но, кстати, почему встреча именно в этой лавке, все равно не поняла.

– Очень просто, – улыбнулся Файх. – Квартира, которую для меня сняли, находится в этом же доме, только вход с другой стороны. В Вильнюсе я никогда прежде не был, города совсем не знаю, и эта лавка оказалась первым местом, куда я зашел разузнать об аренде помещения на вечер. И договорился с хозяином быстрее, чем понял, куда попал. Но подумал – ладно, поглядим, что получится, если моя затея провалится, значит так тому и быть. Во всем, что касается литературы, я фаталист. Однако, как видите, все получилось. Я бы и одному ученику обрадовался, а тут такая прекрасная компания, нечасто мне так везет.

– А я всегда ставлю машину в этом дворе, – неожиданно сказал длинный блондин с детским лицом. – Работаю неподалеку. И мне давно было интересно: что это за магазин такой – «Зодиак»? Чем торгует? Но всегда почему-то забывал посмотреть. Когда вспоминал, уже шел, например, по Тоторю или сидел в машине, лень было возвращаться, откладывал на завтра. И только сегодня утром вспомнил вовремя, подошел, увидел, что магазин еще закрыт, а на двери висит ваше объявление. Так удачно совпало.

Он говорил очень медленно, иногда с явным трудом подбирая слова, но, похоже, довольно правильно. Хотя, конечно, глупо полагать, будто способен вот так сходу определить чужой уровень владения языком, который сам-то бросил учить лет пятнадцать назад и с тех пор практически не использовал.

– Удачно совпало, – повторил Файх. – У вас, кстати, узнаваемое берлинское произношение. Вы там жили? Довольно давно, да? Уже подзабыли порядком?

– Я никогда не жил в Берлине. В Берлине вырос мой друг. Он меня учил. Поэтому, наверное, такое произношение. А потом друг умер. И я думал, надо бы постараться забыть немецкий язык, он мне больше не понадобится. Для работы мне нужен английский, его совершенно достаточно. Но все равно не забыл, хотя прошло уже почти четыре года. И когда я увидел объявление, решил: надо пойти послушать и может быть немножко поговорить. Не знаю, зачем. Просто… Просто я очень скучаю.

И после короткой, но звонкой, как выстрел, паузы добавил:

– Меня зовут Даниэль. И, да, лучше на «ты». Это так странно – слышать, как кто-то говорит мне по-немецки «вы». Никогда еще так не было.

– Спасибо, Даниэль, – сказал Файх. – Хорошо, что ты сегодня сюда пришел. На твоем месте я бы относился к языку, как к наследству, которое мне оставили. Собственно, я и есть на твоем месте. У меня тоже был близкий друг, музыкант. Иногда от нечего делать учил меня бренчать на гитаре, и теперь, когда его больше нет, я специально играю хотя бы раз в неделю, чтобы не забыть тот десяток простых аккордов, которые мы успели разучить, хотя абсолютно бездарен, да и пальцы болят. Но выхода нет, больше он мне ничего не оставил, наследство не выбирают, какое есть, то и приходится хранить.

– Я тоже об этом подумал, – кивнул Даниэль. – Но только сегодня утром.

– Лучше поздно, чем слишком поздно, – оптимистически заметил Файх.

Подумал мрачно: «А еще лучше – вообще никогда, всем пословицам вопреки». И поежился. Очень уж выразительно смотрел на него теперь неизвестный немецкий писатель. Явно ждал выступления. Ладно, черт с ним, не жалко.

Сказал:

– Меня зовут Анджей, я учил немецкий язык сперва в университете, как дополнительный иностранный, позже доучивал на курсах, несколько раз ездил в Германию, даже собирался там остаться, но передумал. Учить немецкий тоже в конце концов бросил, потому что надоело. Мне вообще довольно быстро все надоедает. Это было давно, лет пятнадцать назад. Я был уверен, все забыл, ничего не пойму. Пришел, чтобы проверить. Но почему-то неплохо вас понимаю. Очень удивлен.

Почти не запинался. Неудивительно, было время заранее придумать речь, составить ее из простых коротких фраз, несколько раз повторить про себя, позаимствовав произношение у самого Файха. Всегда легко перенимал особенности чужой речи и так же легко утрачивал навык – буквально через час.

– Бывает и так, – задумчиво сказал Файх. И внезапно спросил очень строго, как школьный завуч, застукавший очередного старшеклассника с сигаретой прямо в учительской уборной: – Вы уверены, что пришли только ради проверки своих знаний? Вряд ли вам это действительно интересно.

Ишь ты, угадал.

Пожал плечами, хотел отмолчаться, но Файх смотрел требовательно, почти яростно, словно репетировал роль для спектакля о рыцарях, которым вот-вот придется схватиться за мечи ради какой-нибудь возвышенной глупости из разряда вечных ценностей, вернее, вечных заблуждений – ай, как ни назови.

Подумал: «Ладно, могу рассказать. В конце концов, молчать даже нечестно. Если бы я сам вдруг оказался писателем – ну предположим, никогда заранее не знаешь, кем тебя угораздит родиться – мне бы, наверное, было приятно и лестно узнать, что кто-то видел мою книгу во сне. Вспомнить бы еще это слово – «сон»!»

И ведь вспомнил, стоило только заговорить.

– В объявлении было написано, что вы автор «Книги перемены мест слагаемых». А я накануне видел книгу с таким названием во сне. И успел ее почитать. Даже записал поутру все, что вспомнил. Поэтому мне стало интересно на вас посмотреть.

– Мне тоже интересно на тебя посмотреть, – сказал Файх. – «Книга перемены мест слагаемых» – это как раз та, которую я собираюсь написать. Я добавил ее название в объявление просто так, наудачу. И в качестве своеобразной шутки, которую не поймет никто, кроме меня самого. И тут вдруг приходит человек, уже читавший мою будущую книгу во сне. Невероятно!

Он был, похоже, по-настоящему взволнован, даже на «ты» перешел, не дожидаясь разрешения, но Анджей не стал придираться, какая разница, «ты» или «вы».

– Покажешь мне свои записи? – нетерпеливо спросил Файх. – Пока я не умер от любопытства прямо в этой лавке, которая, будем называть вещи своими именами, не предназначена для христианского погребения.

На этом месте синевласая Габия расхохоталась, толстая Марина тоже хихикнула, прикрыв рот рукой, Даниэль и Эрик растерянно моргали, явно пытаясь понять, в чем соль шутки, а старушка в пальто вдруг перекрестилась, и это почему-то выглядело не смешно, а почти пугающе, хотя, казалось бы, такой безобидный ритуальный жест.

Сказал:

– Могу показать, мне не жалко. Только сначала их придется перевести.

– Ну так переводи! – нетерпеливо воскликнул Файх. – А мы, если что, тебе поможем.

Проворчал про себя: «Чтобы помочь, нужно знать не только немецкий, а еще и польский. А моих земляков тут, похоже, нет, так что сам, все сам». Вздохнул, предвкушая провал, достал телефон и принялся читать, кое-как переводя на ходу:

– Утонувшие в реке времени, опускаются на ее дно и лежат там, запутавшись судьбой за… – что обычно бывает на речном дне? – да, спасибо, коряги. А тех, чья судьба коротка и жестка, как волосы молодого солдата, унесет течением и выбросит на берег в любом месте, как повезет. Рисуя карту местности, которой не существует, человек не знает, что чертит новую карту своего внутреннего пространства, ключ от которого однажды получит. Но кто его получит – это вопрос. Когда знакомое болото, заросшее… простите, я не знаю названия растения и не понимаю, как объяснить, могу потом посмотреть в словаре, если не забуду. А пока читаю дальше: когда болото превращается в ореховую рощу, постарайся проснуться одновременно в обоих местах, не пожалеешь. Люди думают, будто изобрели зеркала, а на самом деле зеркала изобрели людей, когда им стало скучно отображать одно только небо… Небо, которое слишком совершенно, чтобы казаться забавным. Всему живому необходимо утешение, а дать его можно только стоя на пороге между движением и тьмой, где невозможно говорить; с другой стороны, кто сказал, будто утешение должно быть именно словом. И… и это все.

Не захотел переводить «Я тебя убью». Хотя технически это было гораздо проще, чем все остальное.

Пока удивлялся, что справился, Файх молчал и смотрел в окно. Наконец сказал:

– Удивительно, как много тебе удалось запомнить. Большое спасибо. На этом, я думаю, мы можем закончить первую встречу. Предлагаю собраться в пятницу в семь вечера – всем удобно? Никто не уедет за город? – у меня дома. В моей квартире прекрасный большой балкон, там гораздо приятней, чем…

– Погодите, еще не все представились, – укоризненно напомнила Марина.

Собравшиеся дружно обернулись к старухе в пальто, которой забыли дать слово.

– Не нужно ее беспокоить, – покачал головой Файх. – Эту женщину зовут Грета Францевна, и она пришла к нам из позапрошлого ноября. Ей сейчас очень трудно, и все, чем тут можно помочь – не дергать ее понапрасну. Расскажет о себе, когда захочет и если сможет. А пока я о ней позабочусь. До встречи, друзья. До пятни… Нет, стоп, сперва я запишу для вас номер квартиры и код. Подождите буквально минуту! А подъезд покажу, когда выйдем. Согласны?

Возражений не последовало. Вероятно, потому, что сейчас все собравшиеся судорожно повторяли про себя: «Таааак, пришла к нам из позапрошлого ноября. Из позапрошлого ноября, значит», – и прикидывали, в каком месте допустили ошибку или просто не расслышали, что вышла такая чушь. Анджей и сам сперва задумался, а потом махнул рукой. Решил: хватит с меня. Наговорился уже по-немецки по самое не могу. Теперь с чистой совестью можно сделать перерыв еще лет на пятнадцать. Как минимум.

Принимать участие в дурацкой игре, затеянной немцем, он, в любом случае, не собирался. Слушать, как все эти милые люди будут пересказывать свои специально для книжки прожитые и от этого еще более дурацкие дни – увольте. Как мог, развлек, а дальше без меня, пожалуйста, вам же лучше, по крайней мере, никто не повесится в коридоре от лютой тоски после первой же полудюжины головокружительных, захватывающих эпизодов на кухне.

Файх тем временем принялся раздавать бумажки, на которых было написано: «Квартира 17, второй этаж, код 38, нажать одновременно». Демонстративно отказываться было бы глупо, поэтому взял, машинально скомкал, сунул в карман, и тогда Фабиан Файх, неизвестный немецкий писатель в нелепых розовых шортах, сказал негромко, но внятно: «Если не придешь, я тебя убью».

В подобных случаях говорят: «так и сел». Но нет, не сел, устоял на ногах, только адресовал немцу недоуменный взгляд: «Что это было? Я, конечно же, ослышался?» И тот повторил, прошептал в самое ухо, щекоча горячим дыханием, ласково, как вернувшийся под Рождество из долгой командировки, соскучившийся, нагруженный подарками отец: «Я тебя убью».

Почти как во сне.

Пока пытался слепить не то вопрос, не то ответ из немецких слов, внезапно разом вылетевших из головы, Файх дружелюбно улыбнулся, подошел к старухе Грете Францевне, взял ее под локоть, повел к выходу, распахнул перед ней дверь, заботливо помог одолеть обе ступеньки, ведущие наверх из подвала. Попросил, пропуская остальных:

– Подождите еще минуту, сейчас запру лавку и покажу вам мой подъезд, он довольно хитро расположен, так сразу и не найдешь, я сам минут десять по двору слонялся, пока не догадался позвонить, чтобы меня встретили и проводили…

Тараторил теперь быстро-быстро, еще и ругаться успевал, совсем уж тихо, под нос, пока возился с ключами, а когда наконец справился с дверью, сказал: «Вот и все, пошли», – Греты Францевны в зимнем пальто уже не было во дворе. Как-то очень уж шустро она смылась – с учетом того, что по лавке передвигалась еле-еле.

Хотел было спросить, куда подевалась старуха, но промолчал, и остальные тоже промолчали, в конце концов, какое им дело, ушла себе и ушла.

Все равно не собирался приходить в пятницу. И бумажку выкинул еще по дороге, в дом не понес. Однако ненужная информация как-то успела осесть в голове: квартира семнадцать, второй этаж, код три-восемь, нажать одновременно. От своего бы подъезда код так сходу запомнить, но память своенравное устройство, сама решает, какую информацию хранить, а от какой избавляться, и ее выбор так часто противоречит здравому смыслу, что это можно считать закономерностью: чем бесполезней цифры, тем дольше будут крутиться в голове, как телефон одноклассника, с которым даже не дружил, а только обменивался марками, двадцать три-двенадцать-восемьдесят девять, что хочешь, то и делай.

Обещание немца: «Я тебя убью», – почти такое же ласковое, как во сне, совершенно не испугало, зато заинтриговало и, можно сказать, раззадорило. Убьешь, значит? А что, попробуй. Неплохое могло бы выйти развлечение, да ведь обманешь, даже не попытаешься, знаю я вашего брата европейского интеллектуала, брякнул с умным видом и забыл. Но если ты не таков – что ж, с нетерпением жду визита с кинжалом и ядом, вперед! Я не приду в пятницу.

Однако в пятницу Фабиан Файх объявился сам. Прямо с утра. То есть ближе к полудню, когда снова заспавшийся Анджей вышел из дома и стоял у подъезда в задумчивости: куда бы пойти завтракать? В каком приличном месте я давно уже не был? Или попробовать что-нибудь новое? Звучит хорошо, а на практике поди еще это новое отыщи.

Файх подошел сзади, бесшумно, как и положено будущему убийце, положил на плечо горячую руку, сказал:

– Привет. Так вот где ты живешь.

Так растерялся, что даже не стал врать, будто вышел от приятеля или, к примеру, подруги. Кивнул:

– Здесь и живу. Привет.

Немец улыбнулся – даже немного слишком широко и благодушно, как ведущий детского утренника перед началом выступления. На этот раз он был, слава богу, не в розовых шортах, а в темном костюме, который мог бы стать образцовой метафорой офисной тоски, если бы не ярко-желтый значок с надписью «Я не такое скучное дерьмо, как кажется» на лацкане.

Довольно смешно. И вполне похоже на правду.

– Везет нам с тобой в последнее время на счастливые совпадения, – сказал Файх. – Однако у тебя лицо хищника, которого заперли в клетке, забыв покормить.

– Настолько голодное?

– И голодное тоже. А я знаю поблизости одно прекрасное место для завтраков, обедов и ужинов – что у тебя сейчас по расписанию?

Привел прямо на площадь Дауканто. Анджею в голову не пришло бы завтракать в кафе напротив Президентуры с видом на заскучавшую группу протестующих граждан с плакатами, надписи на которых он так и не разглядел. И, кстати, зря не пришло бы, отличное оказалось кафе с омлетами и картофельными блинами за совершенно человеческие деньги, и уличные столы не на солнцепеке, а в тени под каштанами, пустые все как один.

Сказал:

– Спасибо, действительно прекрасное место. И совсем рядом с домом.

– Но завтракать здесь каждый день ты все равно не будешь, – ухмыльнулся Файх. – Надоест, да?

Кивнул:

– Надоест. Завтра же.

Вдруг чуть ли не впервые в жизни захотел пожаловаться: мне все надоедает так быстро, что я не успеваю понять, понравилось оно мне или нет. Мне заранее надоело даже то, чего еще никогда со мной не было и вряд ли когда-нибудь произойдет, вроде полетов в космос – как подумаю, что надо годами тренироваться и соблюдать режим ради возможности оказаться запертым внутри ракеты, или хуже, орбитальной станции, месяцами ждать, когда уже закончится эта тягомотина, и сразу такая тоска. Раньше, в юности, я заставлял себя терпеть, выхода-то все равно не было, вот и ходил в одну и ту же школу, учился изо дня в день одной и той же ерунде, проделывал одни и те же спортивные упражнения, полезные для тела, но испепеляющие дух, и университетов сменил всего три, причем последний даже как-то закончил, заливая тоску всем, что горит, практически не приходя в сознание, я был очень способный, так все говорили, и работал потом в дурацкой конторе, ходил туда примерно в таком же костюме, как у тебя, его тень до сих пор пригибает меня к земле. Но в какой-то момент, знаешь, я вдруг понял, что терпение – не совсем та область, в которой я действительно хочу преуспеть, и с тех пор время от времени позволяю себе все бросить, развернуться и уйти, прекрасно осознавая, что снова все потерял, и радуясь этой потере; с каждым годом я все чаще разворачиваюсь и ухожу, не успев толком начать новую жизнь, но, похоже, все равно недостаточно часто; впрочем, возможно, я просто всякий раз разворачиваюсь на триста шестьдесят градусов, привлеченный запахом куска хлеба, на который, как ни крути, а надо себе заработать, а потом как дурак удивляюсь, что впереди все та же пыльная серая долина смертной тени, где даже зла путевого не отыщешь, чтобы убояться его разнообразия и развлечения ради. Даже зла.

Но поди скажи все это по-немецки. Проще жевать омлет. Молча.

Файх глядел сочувственно, как будто читал его мысли. Или, что вероятнее, просто не любил омлет и полагал всякого заказавшего это блюдо мучеником. Внезапно спросил:

– Зачем ты живешь?

Чуть не поперхнулся от такого поворота светской беседы. Но ответил, не задумываясь:

– Чтобы не умирать.

Великое все-таки дело разговор на чужом, лишь отчасти понятном языке. Захочешь – не соврешь.

Все же пояснил, тщательно подбирая слова:

– Инстинкт самосохранения. Тело не хочет умирать. А хочет как минимум жрать и спать в тепле. Оно умеет быть убедительным. Поэтому пока – так.

– Это я очень хорошо понимаю, – кивнул Файх.

Похоже, не врал. Хотя кто его разберет.

– Просто ты заблудился, – сказал немец. – И я, кстати, тоже. Но мне повезло больше, у меня легкий характер. И я люблю развлекаться.

«Заблудился» – ишь, проповедник выискался. Впрочем, вполне возможно, в немецком языке это слово имеет какой-то иной оттенок значения. Поэтому не стал придираться. Сказал:

– Я раньше тоже любил развлекаться. И даже умел. Но потом мне надоело и это.

– Понимаю, – снова согласился Файх.

За столом воцарилось молчание, которое трудно было назвать умиротворенным. Поэтому, отставив в сторону пустую тарелку, спросил – просто чтобы поддержать разговор.

– А что ты имел в виду, когда сказал, будто старуха в пальто пришла к нам из позапрошлого ноября? «Из позапрошлого ноября» – это поговорка? Какое-то устойчивое выражение, которого я не знаю? И все остальные, готов спорить, тоже. Что оно означает?

– Нет, не выражение.

Файх отвернулся и какое-то время разглядывал башни Университета. Как будто внезапно, именно сейчас горячо заинтересовался архитектурой и ничего не мог поделать с этой новой страстью.

– Я сам пока толком не знаю, почему так сказал, – неожиданно признался он. – Просто была одна история, которая меня, по идее, совершенно не касается. Но очень тронула. Когда я поселился в своей нынешней квартире на улице Лабдарю, туда пришла хозяйка – узнать, не нужно ли принести какие-то дополнительные вещи или, напротив, забрать лишнее. Узнав, что я из Германии, обрадовалась, заговорила по-немецки. Ну, то есть как заговорила, вспомнила несколько фраз, а остальное любезно перевел мой коллега. Она рассказала, что в детстве немножко училась немецкому у соседки, а потом перестала, родители запретили, боялись, что всю семью арестуют, если дочка станет по-немецки болтать; тогда все всего боялись, такие уж были времена. Соседка была немка, звали ее Грета Францевна – именно так, с отчеством, по русской традиции, прижившейся здесь, как я понимаю, давным-давно, еще при царе. Одинокая женщина, ни семьи, ни даже дальней родни, тихая, вежливая, немногословная, жила очень бедно, то ли на скудную пенсию, то ли даже без нее, иногда нанималась убирать квартиры за гроши, за еду, за дрова, не торгуясь, сколько ни дай, все хорошо, ходила зимой и летом в одном и том же пальто, говорила, отцовское наследство, память, все, что от него осталось. Прожила Грета Францевна долго, чуть не до ста лет, умерла только в позапрошлом ноябре, оставила завещание с просьбой похоронить ее в Германии, куда при жизни так и не удалось съездить, и чтобы на похоронах все говорили только по-немецки. Но оплатить исполнение последней воли покойной было некому, так что закопали бедняжку где-то за городом, куда свозят всех одиноких бродяг и просто бедняков. А ее наивное завещание соседи до сих пор, смеясь, пересказывают знакомым как курьезный анекдот – ишь чего захотела! Все это мне пришлось выслушать, пока я тестировал кофейную машину, а хозяйка собирала лишнюю посуду. И когда я заметил в лавке старушку в пальто, почему-то сразу подумал: «Вот и Грета Францевна ко мне пришла, хоть и не дожила до этого лета. Надо же, как человеку хотелось хоть раз поговорить по-немецки!» Довольно глупая идея, согласен. Но так уж мне в тот момент померещилось. Я даже начал всерьез думать, что придется приютить старушку, в ее-то квартире давно другие люди живут, а у меня целых две комнаты. Но, как видишь, не понадобилось, она сама куда-то ушла, я и отвернуться не успел.

– Интересно, а сегодня она объявится?

Не собирался спрашивать, само вырвалось.

– Ну хоть что-то тебе интересно, – обрадовался Файх. – Значит, придешь?

Пожал плечами.

– Может быть и приду. Действительно интересно, заявится ли старуха. И что о себе расскажет. И как представится. Если Гретой Францевной, будет как минимум забавно. Даже если вы с ней заранее сговорились всех разыграть. Собственно, это было бы даже более странно, чем… Как это называется, когда мертвый человек становится живым?

– Воскрешение, – любезно подсказал Файх. И еще раз повторил четко, по слогам: – «Вос-кре-ше-ни-е». Это очень важное слово, Анджей. Постарайся его не забыть. А теперь мне пора на работу. В восточной части Европы все еще жив миф о немецкой пунктуальности, и я не хочу разрушать иллюзии этих добрых людей.

Положил на стол деньги, поднялся, но внезапно передумал, снова сел рядом, наклонился к самому уху, прошептал:

– Там, откуда мы с тобой родом, звезды синие-синие, а небо так часто меняет цвет, что не уследишь. Приходи сегодня, пожалуйста. Я тебя убью.

И ушел прежде, чем Анджей успел не то что ответить, а осмыслить услышанное и почувствовать, что позвоночник его тает, как мороженое на солнце, в которое превратилась раскалившаяся от чужих, непонятных, сколько ни переводи, слов голова.

Шел домой, повторяя про себя, то по-немецки, то по-польски: «Звезды синие-синие, а небо часто меняет цвет». Раз двести, наверное, повторил. Почему-то не надоело.

Во дворе на Лабдарю был уже без десяти семь. Не любил приходить раньше назначенного времени даже больше, чем опаздывать, просто не рассчитал. Однако на балконе уже толпилась знакомая компания: длинный, мальчишка и обе женщины. Фабиан Файх, благополучно сменивший темный костюм на стыдливо пламенеющие шорты, помахал сверху рукой – дескать, заходи.

Нажал одновременно кнопки с цифрами 3 и 8, поднялся на второй этаж. Немец уже распахнул дверь и стоял на пороге, не просто улыбаясь, сияя. Сказал:

– Я очень боялся, что был недостаточно убедителен.

Ответил сдержано:

– В самый раз.

И, не удержавшись, спросил:

– Ты всех учеников такими сладкими обещаниями на уроки заманиваешь?

– Нет, не всех, – невозмутимо ответствовал Файх. – Только тебя.

Войдя в гостиную, Анджей вздрогнул. Потому что давешняя старуха в пальто тоже была тут. На балкон не пошла, сидела в кресле, в самом дальнем углу. На губах ее блуждала блаженная и растерянная улыбка праведницы, совсем недавно попавшей в рай и еще не успевшей привыкнуть к новым обстоятельствам.

– Попросила разрешения посидеть тут, говорит, на улице слишком холодно, – заметил Файх. – Старые люди часто мерзнут, даже летом.

И умолк, как будто действительно все объяснил.

Но Анджей пока не был готов его расспрашивать. Хватит разговоров. И так весь день провел как во сне, с трудом понимая, где находится, и что, черт побери, происходит. Работать не мог совершенно, одна надежда теперь, что ночь окажется достаточно долгой, и все можно будет наверстать.

– Зато, спорим на что угодно, сегодня тебе не очень скучно, – подмигнул ему немец.

Спорить не имело смысла. Что-что, а скучно не было. Факт.

Сказал:

– Но учти, я не сделал домашнее задание.

– Ты выполнил его еще в прошлый раз, можно сказать, авансом. И теперь я твой вечный должник. Черт знает что такое эти твои записки, контрабандой притащенные из сновидения; обычно люди не запоминают приснившийся текст, а у тебя получилось. Считай, полдела за меня сделал, поставил мне голову на место, обозначил структуру, наметил смысловые узлы, задал интонацию и даже отчасти прояснил контекст. Что же касается предстоящего урока, сегодня к нему готовилась только Марина. Одно занятие, один человек, мы так договорились, не помнишь?

– Не помню. Выходит, не так уж хорошо я понимаю по-немецки.

– Гораздо лучше, чем тебе хотелось бы, – усмехнулся Фабиан Файх. – Просто отвлекся, бывает. А теперь пошли на балкон, пока мой коридор не успел тебе надоесть. А то, чего доброго, не придешь больше. И разобьешь мне сердце.

– Очень рад видеть вас у себя в гостях, – немного чересчур громко, видимо, чтобы его слышала оставшаяся в комнате старуха, сказал Файх, воцарившись в центре балкона. – Отдельно приятно, что все пришли чуть раньше назначенного времени – обычно это показатель высокой заинтересованности в занятиях. Я прошу прощения, что не приготовил для вас ни закусок, ни напитков. На самом деле, я не настолько жадный. Просто не хотел, чтобы возня с посудой отвлекала нас от разговора. Все-таки урок есть урок, и чтобы извлечь из него максимум пользы, следует предельно сосредоточиться. Марина, ты готова рассказывать?

Та вздохнула и покачала кудрявой головой.

– Готова-то я готова. Только боюсь, что мне никто не поверит. Потому что выглядит так, как будто я специально для твоей книжки все выдумала.

– Я поверю, – пообещал Файх. – Хорошо знаю этот эффект. Черт знает что начинает твориться с человеком, как только его жизнь становится частью литературного замысла. Всякая настоящая книга сама себя придумывает, это известный факт.

«Кому, интересно, известный? – проворчал про себя Анджей. – Кто эти знатоки, глаза твои бесстыжие?»

Но вслух ничего не сказал, чтобы не мешать Марине. От смущения и растерянности она сейчас выглядела трогательной, как школьница, даже крупное пышное тело казалось чужим и необязательным, чем-то вроде маминого пальто, надетого из любопытства, чтобы покрутиться перед зеркалом, а потом снять, повесить на место, в шкаф, и забыть.

– Тогда хорошо, – кивнула она. – Так вот, в понедельник, когда мы расстались, я решила пойти домой пешком. Живу я сравнительно недалеко, в Жверинасе. С остановкой на кофе как раз около часа идти, так я рассчитала и сразу сказала себе, что проживу этот час для книжки. Мне так хотелось поскорее поиграть! К тому же, заранее ясно, что дома ничего интересного не случится. Там только незаконченное шитье, которым я пытаюсь зарабатывать, незаконченные картинки, зарабатывать которыми я уже даже не пытаюсь, письма, на которые я не хочу отвечать, и ни одной живой души, кроме попугая, да и тот не мой, знакомые в отпуск уехали, оставили присмотреть. А на улице никогда заранее не знаешь, что может произойти. И даже если ничего особенного, остается человеческое разнообразие и прочая прекрасная фактура. Девушка в зеленой футболке и стоптанных зимних сапожках на босу ногу, мужчина в полосатом костюме с длинной, аккуратно заплетенной косой, автомобиль с нарисованными на дверцах пингвинами, человек, переодевшийся крокодилом ради раздачи рекламных листовок. Я не просто так перечисляю, не для примера. Все это действительно было, пока я сидела в кафе на улице Вильняус и пила беличье латте, есть у них такое в меню, с ореховым сиропом, честно говоря, слишком сладкое для меня, но я просто не могу устоять перед названием. Мама в детстве дразнила меня «белочкой», то ли из-за любимых конфет, то ли конфеты появились уже позже, не помню. Из-за этого я до сих пор люблю все с белками, про белок и для белок, мороженое ем только ореховое и вот кофе этот дурацкий пью, даже свитер с большой рыжей белкой купила себе у Маркса и Спенсера, хотя на моей фигуре это, конечно, душераздирающее зрелище; ничего, дома буду носить, когда одна… Впрочем, свитер с белкой – это не для книги, свитер был в другой раз, простите. А вечером в понедельник – только беличье латте, которое я цедила маленькими глотками, разглядывая людей вокруг и подслушивая разговоры, даже кое-что записывала на память, благо карандаш у меня всегда с собой, а на столе лежала стопка рекламных открыток с чистой оборотной стороной, что, кстати, большая редкость, мне повезло. Мимо как раз прошел мальчик с другом, говорил: «Я – как бог, никто в меня не верит», – и я записала. За соседним столом сидели старушки, и одна рассказывала другой, что ее муж умер от болезни сердца, слишком много пил кофе, несмотря на советы докторов. И она с тех пор тоже пьет много кофе, хотя не очень его любит, просто надеется, что людям, умершим от одной и той же причины, будет легче найти друг друга на небесах… Ох, наверное нет смысла все сейчас пересказывать, я просто отдам тебе открытки, записывала сразу по-немецки, и почерк у меня разборчивый. И знаешь что? Напитки, может быть, и отвлекают внимание, но стакан воды мне сейчас совершенно необходим. Во рту пересохло. Давно столько не говорила. Я сейчас вообще целыми днями молчу.

– Прости, пожалуйста. Вот об этом я, дурак, не подумал.

Файх вышел и вскоре вернулся с несколькими бутылками минеральной воды – по числу присутствующих.

– Интересно, собственно, вот что, – сказала Марина, выдув добрую половину бутылки. – На одной из открыток, которые лежали на столе, кто-то уже писал до меня. И знаете, что там оказалось? «Маринка, мандаринка, красивая картинка, рыбка сардинка, от трусов резинка, в попе машинка».

Стишок Марина произнесла по-русски, и это было так неожиданно и так глупо, что Анджей, учивший когда-то русский язык за компанию с еще несколькими славянскими, сложился пополам от хохота. Мальчишка Эрик тоже смеялся, Габия тихонько, очень по-девчоночьи хихикнула, прикрыв рот рукой, длинный Даниэль растерянно моргал, явно не веря собственным ушам – ничего удивительного, добрая половина уроженцев Вильнюса билингвы, а остальные просто более-менее понимают друг друга, даже не задумываясь, как у них это получается. И только немец озадаченно качал головой, глядя на их веселье. Стали ему переводить, недружным хором, вразнобой, и немецкий вариант звучал так нелепо, что развеселился даже сдержанный Даниэль, а Марина вытирала текущие по щекам слезы, повторяя то по-русски, то по-немецки: «От трусов резинка»! «В попе машинка»!

– Так меня дразнил Мишка, – успокоившись, объяснила она. – Вот именно этими словами. А я делала вид, что немножко обижаюсь, так было смешнее.

– Друг детства?

– Можно и так сказать. Только дружат в детстве обычно с ровесниками, а Мишка был гораздо младше. Ему восемь, мне почти тринадцать – не очень-то похоже на дружбу. Просто сын наших соседей. Он болел, я так толком и не знаю, чем именно, при детях такие вещи обычно не обсуждают. Лежал почти все время в кровати, редко-редко вставал, хотя ходить, вообще-то, мог. Я его навещала. Соседка изредка просила нас посидеть с Мишкой, когда ей надо было уйти, и мама отправляла меня. Потом я стала ходить к ним сама, потому что Мишку было жалко. К тому же, мне понравилось с ним болтать. Мишка был потрясающий. Слышали бы вы, как он врал! То есть, фантазировал. То рассказывал, что он принц с далекой звезды, потерявшийся во время королевской прогулки по неизвестным планетам, которые у него дома такое же обычное дело, как у нас поездки на дачу. То сочинял, будто он дракон-оборотень, но превращаться умеет только по ночам, поэтому прямо сейчас не может показать. То к нему в окно лез американский шпион, а Мишка его напугал, да так, что бедняга шпион свалился на землю с пятого этажа, и если бы милиционеры узнали, кто так ловко победил врага, обязательно дали бы Мишке орден. Но они, увы, даже не догадываются! Мишка врал вдохновенно и талантливо, для своего возраста так вообще гениально. Я слушала-слушала, а потом и сама втянулась. В смысле, начала сочинять. Я была старше и знала побольше, поэтому теперь уже Мишка слушал меня с открытым ртом: про летучих мышей, которые превращаются в ласточек, вьют гнезда на окнах, чтобы жить поближе к людям и пить из них кровь по ночам, про дворцы, построенные на дне моря медузами, на такой большой глубине, что туда даже подводные лодки не доплывают, про джиннов из арабских пустынь, которые иногда забредают в наши края и живут в батареях центрального отопления, потому что во всех остальных местах им слишком холодно. Еще никогда в жизни никто не внимал мне, затаив дыхание, а Мишка вечно просил: «Еще, еще», – и это подняло его в моих глазах на недосягаемую высоту. Подружки-ровесницы были забыты, каждый день после школы я шла к Мишке с очередной порцией баек. Его родители считали меня ангелом, да и собственные глазам не верили – откуда вдруг столько доброты у их дочки-эгоистки? А мне было интересно, вот и все.

Марина допила воду, виновато буркнула: «Вот же все-таки прорва ненасытная!» – и продолжила.

– А потом у Мишки пропал кот Васька. Выскочил в окно, и поминай как звали. Настоящая трагедия. Васька же все время был при Мишке. Спал на кровати у него в ногах, мурлыкал, грел, развлекал. Представляете, что такое любимый кот для ребенка, который уже больше года практически не встает с постели?

Судя по выражению лиц, все более-менее представляли. Заседание импровизированного клуба любителей поговорить по-немецки сразу стало похоже на задушевные поминки, и только розовые шорты преподавателя внушали некоторый оптимизм.

– Вот-вот, – кивнула Марина. – Мишка так огорчился, что даже заболел еще сильнее, и его мама все время ходила заплаканная, а папа ездил в Москву за каким-то лекарством, которого у нас было не достать. Я испугалась, что теперь Мишка вообще может умереть, как пишут в книжках, «от горя». И тогда я придумала Заесан.

– Что-что ты придумала? – переспросил нестройный хор скорбящих.

– Заесан. Это не незнакомое немецкое слово, если вы так подумали. А просто название такого специального прекрасного волшебного города, куда попадают пропавшие коты и собаки. И улетевшие попугаи, и сбежавшие хомяки. И люди, о которых объявляют по телевизору: «Вышел из дома и не вернулся, был одет в белую рубашку с короткими рукавами и серые брюки». И говорят: «Пропал без вести», – потому что так и не смогли найти. И еще, конечно, в Заесан попадают все потерявшиеся вещи. Поэтому мостовые там вымощены ключами вместо булыжников – известно же, что ключи теряются чаще всего. И еще очки, поэтому окна в домах там выложены из мелких увеличительных стеклышек, надо же куда-то девать это добро! А крыши в Заесане делают из зонтиков, потому что их тоже очень часто теряют, и если бы городской совет не придумал делать такие крыши, город давным-давно утонул бы в зонтиках, которые валятся и валятся на улицы с утра до ночи. Но это единственная серьезная проблема. В остальном жизнь в Заесане прекрасна и легка. Потому что нельзя же было отправлять любимого Мишкиного кота в плохое место, правда? Жители Заесана просто обязаны быть умными, добрыми, счастливыми и щедрыми, чтобы постоянно закармливать всех городских котов первосортной колбасой, взбитыми сливками, печеночным паштетом и свежей селедкой. А собак еще и пряниками. Котам бы пряников тоже дали, но те сладкое не жрут, как ни уговаривай. Приходится крошить их долю попугаям, которые в Заесане вместо воробьев – скачут повсюду бесстрашно и щебечут на всех языках мира, причем все больше стихи, только успевай за ними записывать.

– Боже, какой же прекрасный город! – улыбнулась Габия. – Я уже туда хочу. Хотя бы на экскурсию.

– Для этого тебе пришлось бы пропасть без вести, – совершенно серьезно сказала Марина. – Это обязательное условие – для всех, у кого нет карты.

– Карты?

– Ну да. Должна же я была придумать для Мишки способ попасть в Заесан и встретиться там с котом Васькой, окруженным новыми приятелями, дружелюбными псами, побежденными мышами, покорными его воле птичками, влюбленными кошками и котятами, которых надо воспитывать и защищать… Рассказала ему, что в Заесан можно попасть во сне, но для этого нужна карта города. Без карты туда соваться нельзя, чего доброго, заблудишься и ничего не найдешь, Заесан – город большой, как целая страна, так что некоторым людям приходится ездить друг к другу в гости на самом настоящем поезде. Карту я, конечно, нарисовала. Какая она была красивая, знали бы вы! Я несколько лет ходила в художественную школу, рисовала сравнительно неплохо, но все равно сама не ожидала, что так здорово получится. На работу ушел примерно месяц, и карта получилась очень большая, два склеенных ватманских листа. С названиями улиц, домами, парками и тремя морями, окружающими город со всех сторон, специально так придумала, чтобы пляжей было побольше. И во всех морях вода разного цвета, и рыбы тоже разные в них живут. И еще был список достопримечательностей внизу, как на настоящих картах для туристов: Кошачий дворец, музей потерянных драгоценностей, апельсиновый парк, площадь Тысячи Попугаев, дом Стеклянных Рыцарей, собачий лабиринт, построенный из печенья, Самый Большой В Мире Луна-парк, Башня Для Прыжков с Парашютом, Великий Королевский Батут. Ну что вы смеетесь, мне же надо было порадовать совсем маленького мальчишку, вот и сочиняла как могла. Но и сама, конечно, увлеклась. Даже школу прогуливала из-за этой карты, пряталась во дворе, ждала, пока родители уйдут на работу, и возвращалась домой, чтобы побольше успеть нарисовать. И, честно говоря, даже не потому, что Мишка ждет, просто сама больше ни о чем не могла думать. Когда карта была готова, мы с Мишкиным папой повесили ее над кроватью, как ковер. Мишка была счастлив, рассматривал мои рисунки весь вечер, да так и уснул, уткнувшись в них носом. А проснувшись, объявил, что всю ночь гулял по Заесану, нашел там Ваську, тот живет хорошо и передает всем привет. На самом деле, ничего удивительного тут нет, дети очень впечатлительны, а уж больной ребенок, в жизни которого не происходит вообще никаких событий, впечатлителен втройне. О чем весь вечер думал, то и приснилось, обычное дело, даже со взрослыми часто случается. Но это я сейчас понимаю, а тогда чувствовала себя настоящей доброй волшебницей. Ужасно гордилась своей чудесной картой, думала: «Вот это да!» И каждый день после школы, даже не пообедав, неслась к Мишке – узнать, приснился ли ему Заесан, и как там поживает кот Васька. Который, кстати, внезапно нашелся пару недель спустя. Лежал поутру на Мишкином одеяле, как ни в чем не бывало. Взрослые сошлись на том, что беглец проник в дом через открытое окно, до которого не слишком сложно добраться по карнизам. А Мишка утверждал, что просто уговорил кота вернуться домой, и Васька великодушно согласился проснуться вместе с ним, хоть и жаль было расставаться с новыми друзьями, охотничьими угодьями и докторской колбасой. Но карта, конечно, осталась висеть на стене, и Мишка продолжал гулять во сне по Заесану – теперь уже вместе с котом, который не упускал возможности навестить любимый город.

– Какая ты хорошая сказочница, – улыбнулся Файх. – Всем бы в детстве такую соседку! Но твоему Мишке, конечно, было нужнее всех. Думаю, ты его спасла.

– Тогда уж мы с Васькой, вместе. По крайней мере, Мишка действительно выздоровел. Постепенно пошел на поправку после возвращения кота. Примерно через полгода, зимой, даже в школу начал ходить. А что было дальше, я не знаю, весной они переехали куда-то на юг. И мне как-то в голову не пришло заранее узнать их новый адрес. Зачем? Кто в четырнадцать лет станет считать возню с соседским малышом настоящей дружбой, которую надо сохранить на всю жизнь? Потом жалела, конечно – изредка, когда вспоминала. Не столько о самом Мишке, сколько о карте. Мечтала: вот бы на нее сейчас поглядеть. Но когда нашла открытку с дурацкими дразнилками, сразу подумала: боже мой, неужели мой Мишка здесь, в Вильнюсе? Живет или просто приехал в гости? Только что сидел за этим самым столом, вспоминал детство и меня, и, получается, мы всего на несколько минут разминулись – такое чудо! Такое прекрасное, такое досадное, до слез чудо. И тогда я совершила очень странный поступок. Взяла чистую открытку и принялась писать: «Заесан», «Площадь Ста Радуг», «Сладкое море», «Лиловое море», «Сияющее море, из которого берут воду для уличных фонарей», «Камышовая аллея», «Всемирная Школа Пряток», «кинотеатр для рыб и черепах на Ананасовом пляже», «Карамельный квартал», «дом Самой Большой в Мире Собаки» и так далее. Записывала все подряд, что удалось вспомнить, а потом сунула открытку под пепельницу и ушла. Думала: а вдруг Мишка живет поблизости? Или работает, или встреча у него где-нибудь рядом, и он еще вернется в это кафе до ночи, когда станут убирать столы и собирать мусор в черные полиэтиленовые мешки. Думала: шансов почти никаких, вернее, вообще никаких, а все-таки пусть этот список полежит на столе до закрытия, просто так, ни за чем, как письмо, запечатанное в бутылку, ради красоты жеста. Думала: глупость, ладно, а все-таки… все-таки, пусть. Дописала и пошла домой обычным маршрутом, по проспекту Гедиминаса до самого конца, перешла мост, повернула направо, на улицу Витауто, а оттуда на Пушу. А там, понимаете, какое дело… В общем, на крыше одного из домов лежали раскрытые зонтики. Очень много, несколько десятков. Так что могло показаться, будто крыша из этих зонтов сделана. Ну, как в Заесане. Как я сама когда-то придумала для Мишки, а потом забыла и не вспомнила бы, если бы не «Маринка, от трусов резинка» на открытке в кафе. Понимаете, эти зонтики действительно были! Я даже сфотографировала их на телефон, и изображение не исчезло, я проверяю, только не смейтесь, каждые полчаса. Могу показать.

И действительно пустила телефон по рукам. Анджей, впрочем, смотреть не стал. Ему показалось, что доказательство – это лишнее. Без фото было бы только лучше, потому что зонтики на крыше – это уже не пустяк, это вопрос веры. А вера, черт побери, не должна доставаться легко.

– На этом все, – сказала Марина, пряча телефон в сумку. – Потому что когда я вошла в дом, выяснилось, что час давным-давно прошел. Наверное, еще до того, как я увидела крышу с зонтами. Но о ней просто не могла промолчать.

– И правильно, – подбодрил ее Файх. – Еще чего не хватало – оставить меня без твоих зонтиков! А вот, кстати, еще один, – и простер руку в сторону соседней крыши, где, зацепившись изогнутой ручкой за старую телеантенну, болтался на ветру ярко-оранжевый зонт, раскрытый и вывернувшийся наизнанку, с торчащими во все стороны спицами.

– На самом деле, его легко починить, – сказал Анджей Марине. Сам не понимал, что его дернуло за язык.

– Я знаю, – невозмутимо кивнула она. – Что действительно трудно, так это до него дотянуться.

Однако когда, попрощавшись с Файхом и задремавшей в его кресле Гретой Францевной, вышли все вместе во двор, оранжевый зонтик уже валялся на асфальте, да еще и возле самого подъезда, чтобы далеко за ним не ходить. Иногда ветер бывает чрезвычайно любезен.

Анджей поднял зонт, покрутил в руках, кое-как закрыл, разровнял, снова открыл – все было в порядке, спицы не сломались, а только погнулись, да и то не сильно. Протянул находку Марине. Сказал:

– Отличная вещь, еще долго прослужит.

– Ой, – смутилась она. – А почему мне?

– Потому что этот зонтик явно родился из твоего рассказа, – крикнул сверху, с балкона Файх. – Больше ему неоткуда было взяться. Анджей все правильно понял!

Подумал: «Да ни хрена я на самом деле не понял. Просто отдать зонтик Марине было логично. Потому что… Нет, стоп, никаких «потому что». Логично, и все».

Но говорить ничего не стал. Устал уже от этого чертова немецкого языка, хоть плачь.

– До понедельника!

Теперь немецкая речь немилосердно лилась на их бедные головы прямо с небес – совсем невысоких, самых ближних, расположенных на высоте второго этажа. Всего-то.

– До понедельника! – повторил Файх. – Хороших всем выходных! Жду вас у себя в семь. И уже начинаю по вам скучать.

Вот ведь ненасытный.

Сказать, что всю дорогу думал о Марине и ее сказках про Заесан, было бы неправдой, потому что не думал вообще ни о чем, ни единой мысли не было в гудящей от перенапряжения голове. Зато не думал именно о Марине. О том, как она идет сейчас домой, где стол завален изрисованной бумагой – десятки эскизов, сделанных за последние три с половиной дня, и на всех картинках – улицы, улицы, улицы. И еще переулки, площади, деревья, дома с круглыми окнами, нежащиеся на солнце коты, играющие собаки, стаи пестрых попугаев на площади, статуи с цветами, выросшими на месте глаз, крылатый ребенок на пустом пляже строит замок из золотого песка, в фонарях плещется светящаяся морская вода. И как, не переодевшись в домашнее платье, даже не сделав бутерброд, о котором мечтала всю дорогу, сядет рисовать новую картинку и, не закончив толком, начнет еще одну, а потом еще – слишком много надо теперь успеть, ни одной человеческой жизни не хватит завершить это дело, с по-настоящему важной работой вечно так.

Обо всем этом Анджей не думал ни секунды. Просто откуда-то знал.

Пришел домой, открыл окно, высунулся по пояс и смотрел на темное ночное небо так долго, что оно пошло трещинами, сквозь которые пробивался неяркий бледно-синий свет. Подумал: «Я определенно чокнулся». Подумал: «Вот и проверим теорию, что психам жить интересней, чем всем остальным». Подумал: «Похоже, я даже рад».

И пошел работать.

По улицам ходил теперь, чутко прислушиваясь, боковое зрение за выходные стало чуть ли не лучше фронтального, и даже затылок зудел, как будто там и правда прорезывался дополнительный глаз. Был совершенно уверен, что эксцентричный немец Фабиан Файх вот-вот выскочит из-за угла, вынырнет из подворотни или, чего доброго, вывалится прямо на голову из ближайшего окна. Скажет: «Привет, пошли обедать, я тебя убью». Даже ответную реплику заготовил: «Каким оружием?»

Действительно же интересно.

Однако Файх предательски оставил Анджея в покое. На весь уикенд. Объявился только в ночь с воскресенья на понедельник. То есть даже не в ночь, а в половине пятого утра. И не где-нибудь, а на подоконнике. Сидел, курил трубку-калабаш[22], пускал дым кольцами, болтал ногами, терпеливо ждал, когда на него обратят внимание. Когда живешь на четвертом этаже, подобных визитов как-то не ожидаешь. И, получается, зря.

Анджей так растерялся, что спросил:

– Ты чего не спишь? Я-то ладно, конченный человек. У меня, во-первых, апокалипсис, то есть дедлайн. В девять все должно идеально работать! А во-вторых, как только оно заработает, я буду волен распрячь своего бледного коня и дрыхнуть, сколько захочу. А тебе же небось к восьми в офис. Или где ты там наводишь свои немецкие порядки.

– К восьми тридцати, – педантично поправил Файх. – Но это неважно. Я никогда не сплю. Просто не умею.

На фоне подобного признания время и форма дружеского визита сразу перестали казаться чересчур фантастическими. Ну залез человек на четвертый этаж незадолго до рассвета, с кем не бывает.

– Это как?!

– Ну как, – немец пожал плечами, – обыкновенно. Бодрствую, и точка. И никогда не устаю.

– Даже от себя?

Не хотел язвить. Само вырвалось. Но Файх был непрошибаем.

– Конечно. С собой мне всегда хорошо. Видимо, у меня легкий, уживчивый характер.

И добавил, перейдя почему-то на шепот:

– Есть спящие, а есть сны, вот и все. Мир очень просто устроен, Анджей. И довольно логично, как ни смешно это звучит.

– Действительно смешно.

– Тем не менее. Извини, если я тебя потревожил. Просто вдруг подумал – возможно, тебе кажется, будто ты сходишь с ума. Возможно, тебя надо успокоить. Рад, что ошибался.

– Успокоить! – восхитился Анджей. – Надо же – успокоить! Успокоить человека, примерещившись ему под утро! На подоконнике! На четвертом этаже! Отличный способ, надо взять на вооружение.

– Тебе не пригодится, – флегматично заметил Файх. – Ты не тот, кто снится. Ты тот, кто видит сны. Это разные роли.

– В любом случае, сейчас у меня слишком много работы, чтобы разбираться, схожу я с ума или нет. Возможно, я займусь этим завтра. Хотя разумней воздержаться. Некоторые вещи о себе лучше просто не знать. Или хотя бы не обдумывать подолгу.

– Это очень хороший подход, – сказал немец. И, помолчав, спросил: – Ты придешь завтра?

– Куда я от тебя денусь, – вздохнул Анджей. – По крайней мере, завтра у себя дома ты не будешь выглядеть столь откровенной галлюцинацией. А если не приду, начнешь, небось, мерещиться мне каждый божий день.

– Нет, тогда я тебя убью, – ласково сказал Фабиан Файх. Выпустил кольцо дыма в форме черепа, подмигнул и исчез.

Ай да молодец немец. Хорошая из него вышла галлюцинация. Неназойливая. И от работы совсем ненадолго отвлекла.

…Столь примерное поведение заслуживало награды, поэтому без десяти семь вечера понедельника Анджей был на улице Лабдарю. Еще не поглядев на балкон, знал, что вся компания уже в сборе, кроме Марины. Был уверен, что Марина сегодня не придет. И вряд ли еще когда-нибудь. Сдался ей теперь этот немецкий. Рисовать можно вообще без слов.

– Ты совершенно прав, Марина не придет, – улыбнулся Файх, вышедший зачем-то встречать его во двор. – Нет никакого смысла ее ждать. Зато все остальное исполнено смысла в этот холодный летний день. Чувствуешь ли ты смертоносное дыхание смысла на затылке? Или ему следует подойти еще ближе?

Почти не слышал, что говорит этот невыносимый немец. Потому что не хотел слышать. От одного только ритма его речей начинала кружиться голова, а по небесному куполу разбегались все новые трещины, голубое пасхальное яйцо, по которому колотят ложкой, вид изнутри.

Ухватился за большую и теплую даже в своем отсутствии Марину, как утопающий за соломинку.

– Погоди, почему ты уверен, что она не придет?

– Не знаю. Я никогда ничего толком не знаю, зато чутье у меня неплохое. Живу впотьмах и действую наощупь. Довольно часто угадываю, иногда попадаю впросак, но это не имеет значения, пока идет игра, правила которой мне неизвестны, хотя интуитивно ясны. Собственно, это и есть самое интересное. Начинаешь понимать, почему мне до сих пор не надоели мои развлечения?

– Начинаю понимать, что связался с чокнутым.

– Ну, это, по-моему, было вполне очевидно с самого начала, – улыбнулся Фабиан Файх. – Я с первого же дня вел себя как конченный псих. И потому был неотразим. Скажешь – нет?

Подумал: «Ну уж прям».

Подумал: «Неотразим, ишь ты».

Подумал: «С другой стороны, пришел же я сюда. И еще приду, если позовет. Как медом мне тут намазано. Сладким синим медом первого весеннего сбора, который называют «звездным» из-за необычного цвета… Тьфу ты, что за хрень творится у меня в голове? Явно перегрелся на солнце».

Хотя сам понимал, что перегреться на солнце в пасмурный день, при температуре плюс девятнадцать по Цельсию довольно затруднительно.

Грета Францевна на этот раз переместилась на балкон, вместе с облюбованным в прошлый раз креслом, которое каким-то образом вынесли из гостиной сквозь сравнительно узкую дверь. Сегодня, на слишком холодном для середины августа ветру, ее зимнее пальто уже не казалось абсурдной деталью. Напротив, Грета Францевна была экипирована куда лучше других. Синеволосая Габия и длинный Даниэль стояли по бокам как почетная охрана.

– Марину ждать не будем, – бодро объявил Файх. – Она мне позвонила. Говорит, слишком много работы, к тому же внезапно объявился этот ее друг детства, как его – Mischka! Каким-то чудом ее нашел. Впрочем, почему чудом? Адрес сменился, а фамилия прежняя; люди умудряются найти друг друга, даже располагая гораздо более скудной информацией. Будем считать, мы с вами принесли Марине удачу, с чем нас всех и поздравляю. А теперь к делу! Эрик, сегодня твоя очередь. Только, пожалуйста, не стесняйся. Мы, конечно, безнадежно взрослые, но этот недостаток нам вполне можно простить.

– Я не стесняюсь, – сказал мальчишка. – Со взрослыми гораздо проще. Вам все равно, какие у меня кроссовки. И даже если бы я носил очки, вы бы мне ничего обидного не сказали. Взрослые никогда не дразнятся.

«Вот тут ты ошибаешься», – ухмыльнулся про себя Анджей. Но промолчал – чего ребенка с толку сбивать.

– Ты стал говорить гораздо лучше, чем неделю назад, – заметила Габия.

– Просто я услышал, как разговаривают по-немецки на самом деле, – объяснил Эрик. – Раньше у меня была только кассета для начинающих. Но я ее всего два раза слушал, в гостях, дома не на чем. Нет магнитофона.

– Как жаль, что мой старый кассетный плеер остался в Дортмунде, – сказал Файх. – Лежит без дела в шкафу, а тебе пригодился бы. Впрочем, эта кассета все равно больше не нужна. Какой же ты начинающий? Еще немного, и сам сможешь уроки давать.

Эрик ничего не сказал, только вздохнул потрясенно и недоверчиво.

– Ты правда очень быстро учишься, – заверил его Файх. – Впрочем, у меня вообще все быстро учатся. Как говорится, «легкая рука».

Хотел съязвить: «Небось мерещишься своим жертвам с утра до ночи и болтаешь с ними непрерывно, поди не научись в столь невыносимых условиях». Но вовремя прикусил язык. Для хорошей шутки слишком похоже на правду, а плохие лучше держать при себе.

– Я очень хочу услышать твою историю, Эрик, – неожиданно сказал Даниэль.

До сих пор длинный не производил впечатления человека, которого вообще хоть что-то интересует. Равнодушно слушал чужие разговоры, старательно произносил свои редкие реплики, но в целом скорее отсутствовал, чем присутствовал. «Тщательно пересчитывает тараканов у себя в голове», – думал о нем Анджей. Впрочем, возможно, все объяснялось проще: Даниэль учил немецкий язык давно, недолго, вряд ли слишком старательно и теперь просто не понимал добрую половину сказанного. А с мальчишкой-самоучкой у него был неплохой шанс включиться в общую работу.

– Спасибо, – сказал Эрик. И открыл свою черную тетрадку. Объяснил: – Я готовился. Искал разные новые слова в словаре. Можно, я буду смотреть в тетрадь?

– Конечно, – заверил его Файх. – Я благодарен тебе за столь серьезное отношение к делу.

– Просто я очень хочу рассказать. А по-немецки это трудно. В субботу я видел в Вильнюсе Нойшванштайн. Он стоял на Кривой горе.

– Где-где он стоял? – переспросил явно озадаченный немец.

– На горе, где три креста.

– А. Вот как она, оказывается, называется.

– Раньше называлась, – вмешалась Габия. – Кривая, а еще Лысая. А потом поставили кресты. Вроде бы, в честь францисканских монахов, убитых язычниками[23]. Ну или что-то в таком роде. Их то сносили, то опять ставили. Долгая история.

– Спасибо. Эрик, расскажи, пожалуйста, с самого начала.

– В субботу в десять часов утра я пошел гулять. Вышел и сразу сказал, что это специально для книги. Наш дом находится на улице Тилто. Это недалеко от Кафедральной площади. И я пошел туда. На Кафедральной площади есть надпись «Чудо». Такая… такой квадрат. Я не знаю, как сказать лучше.

– Он имеет в виду плитку с разноцветной надписью «Stebuklas», то есть, «чудо», – помогла ему Габия. – Какой-то художник[24] ее сделал и потихоньку, никого не спрашивая установил на площади. Давно, еще в конце девяностых. Сперва никто не знал. Некоторые случайно замечали, удивлялись и радовались: «О! Чудо!» Приводили друзей, показывали. А теперь народ верит, будто плитка исполняет желания, приходят, топчутся – и местные, и туристы… Настоящая легенда! Я, кстати, и сама ходила, когда еще в школе училась.

– И твои желания сбывались? – заинтересовался немец.

– Конечно сбывались, – рассмеялась она. – Как же иначе.

– А я никогда раньше там не стоял, – сказал Эрик. – Я в такое не верю. Но подумал, что для книжки это хорошо. Книжки должны быть такие – про волшебство и чудеса. А иначе зачем они нужны?

– У тебя очень разумный взгляд на задачи литературы, – улыбнулся Файх. – Так ты встал на эту чудесную плитку ради моей книги? Спасибо, это потрясающе! А ты загадал желание? И что было потом?

– Я не успел сказать желание, потому что меня толкнул какой-то мальчишка. Старше, чем я, но не взрослый. Наверное, десятиклассник. Крикнул: «Смотри, смотри!» – и убежал. Я сперва не понял, куда смотреть. Стоял, вертел головой. А потом увидел, что на вершине Кривой горы вместо трех белых крестов стоит Нойшванштайн. Тоже белый и прекрасный, как на картинках. И я туда побежал.

– На гору?

– Да. Захотел залезть наверх, к замку. Но гора не очень близко. Поэтому сначала я долго бежал до горы. И все время смотрел, проверял, есть ли замок. Он был. И я бежал дальше. И добежал. И стал подниматься. Но когда добрался до вершины, там были только кресты. Три белых креста, как всегда. И я пошел вниз.

– Очень огорчился? – спросил Даниэль.

– Не знаю. Не очень. Наверное, совсем не огорчился, но заплакал. Немножко. Но не потому что мне было плохо. Мне было хорошо. Я же видел Нойшванштайн! Пока бежал, много раз поднимал голову и видел замок Нойшванштайн, совсем близко. Он был такой прекрасный. Красивее, чем на фотографиях. В некоторых книгах написано, что люди плачут, если очень… слишком счастливы. Когда я это читал, думал, что неправда. Но, наверное, правда, потому что я сам плакал, когда спускался с Кривой горы. Я подобрал там белый камень и положил в карман. Я решил, это будет амулет. Я возьму его с собой, когда поеду в Германию. И принесу его в Нойшванштайн, положу незаметно где-нибудь там во дворе. Так мы с камнем договорились. Я ему обещал.

– Откуда что берется, – задумчиво сказал Фабиан Файх. – Вильнюсский школьник знает о принципах работы магии талисманов куда больше, чем лучшие из взрослых шарлатанов, которые обожают рассуждать о подобных материях. Ты молодец, Эрик. Очень грамотно поступил. И вообще все время вел себя идеально. И когда решил, что для книжки нужно чудо, и когда пришел на площадь, и когда, не раздумывая, побежал к подножью горы, и когда лез наверх, и когда не огорчился, но заплакал от счастья. Если бы вдруг я оказался рядом, мне нечего было бы тебе посоветовать. Только и оставалось бы – держаться рядом и делать как ты. Откуда что берется!

Эрик молча улыбался. Явно не мог подобрать нужные слова, а записанные в тетрадке уже закончились. С другой стороны, он и так много сегодня сказал. Неплохо для начинающего.

Совсем неплохо.

Договорились снова встретиться в пятницу. Эрик убежал первым, зато взрослые собирались неторопливо. Кажется, всем не особо хотелось расставаться, но и продолжить вечер, к примеру, в ближайшем кафе никто так и не предложил. Как будто это было не по правилам – встречаться еще где-то, кроме Файхова балкона. И разговаривать друг с другом не по-немецки. Хотя таких жестких условий он им совершенно точно не ставил. Но все равно казалось, что лучше не надо. Черт его знает, почему.

Грета Францевна осталась дремать в кресле, Файх не захотел будить гостью, сказал: «Пусть отдыхает, я ее потом провожу». Когда вышли во двор, не сговариваясь, задрали головы и убедились, что старухи на балконе больше нет. Только Фабиан Файх в своих ослепительных розовых шортах – стоит, машет рукой: «До скорого!»

Разошлись в разные стороны. Габия – на Лабдарю, мимо закрытой уже эзотерической лавки, Даниэль отправился на стоянку за машиной, а Анджей, пожав плечами, вышел на Вильняус, хотя, если по уму, это был наименее удобный из возможных вариантов. С другой стороны, кто сказал, что сейчас непременно следует идти прямо домой?

Проходя мимо «Кофеина», подумал: «На что угодно спорю, Марина пила свое «беличье» латте именно здесь. У них в меню до фига причудливых названий – «Медвежий лес», «Апельсиновый бриз», «Влюбленное капучино» – и это явно важная составляющая успешной маркетинговой стратегии».

Интереса ради зашел и спросил. Угадал, конечно. И в награду стал обладателем картонного стакана с некрепким кофе, слишком щедро сдобренным ореховым сиропом. Хорошо хоть воды дали. Будет чем запить невыносимую эту сладость, которая кажется прельстительной только детям. Да и то не всем.

Вышел на улицу, сел за единственный свободный стол. Рекламные открытки там, кстати, тоже лежали, целых четыре штуки. Не стопка, как было с Мариной, но все равно неплохое число.

Из черной, зазывающей в какой-то ночной клуб, машинально смастерил кораблик. Из голубой с репертуаром молодежного театра – самолет. Из зеленой, разъясняющей, как добраться к месту проведения музыкального фестиваля, сложил лягушку, очень долго с ней промучился, никак не мог вспомнить, что куда загибать, а ведь в детстве само получалось. Пока возился с лягушкой, ветер унес четвертую открытку, и это было к лучшему. Теперь мог думать, будто там была еще одна записка Марине. Или неизвестно кому. Или ему самому. Вот совершенно не удивился бы, самое время вступать в задушевную переписку с эльфами, инопланетянами, вымышленными друзьями чужого детства или еще чем-нибудь таким же неведомым. В последние дни все стало так нелепо и зыбко, как будто кто-то совсем незнакомый одолжил для примерки свою непонятную выморочную жизнь – попробуй, как тебе понравится, вдруг подойдет, я тогда подскажу, где их берут.

Но ветер унес четвертую открытку. Такой молодец.

– Вот и я решил попробовать, что это за «беличье» латте, – сказал Фабиан Файх, усаживаясь рядом.

Совершенно не удивился. Предложил:

– Можешь забрать мой стакан. Я эту порцию в одиночку не одолею. Слишком сладко.

– Затем я, можно сказать, и пошел по твоему следу – чтобы спасти, – усмехнулся немец. И, попробовав кофе, добавил: – Есть от чего спасать! Действительно слишком много сиропа.

– Только затем и вышел?

– Конечно нет. Просто ты спрашивал о Марине – почему я уверен, что она не придет. Я тогда не знал, как тебе объяснить. Собственно, и теперь не знаю. Но решил попробовать. Что нам терять?

Подумал: «Действительно нечего». Но вслух не сказал. Только адресовал немцу вопросительный взгляд: «Не тяни. Не тяни. Не тяни».

Фабиан Файх улыбнулся столь ослепительно, словно им обоим было по восемь лет, и он знал, где в соседнем дворе спрятана дохлая кошка.

– Когда слагаемые меняются местами, наблюдателю может показаться, что одно из них просто исчезло, пропало навек. Но это только потому, что у нас не всегда есть возможность увидеть, как на его месте возникло другое слагаемое, куда более уместное, чем мы способны вообразить. Вот и все.

– Если ты думаешь, будто хоть что-то объяснил…

– Конечно не думаю. Я же не дурак. Кстати, ты знаешь Маринин адрес?

– Нет. Откуда?

– Вот и я не знаю. Нарочно не спрашивал. Чтобы мы с тобой не имели ни малейшей возможности выяснить, что творится сейчас в одном из деревянных домов Жверинаса. Сидит ли там за своим рабочим столом наша Марина? Или совсем другая женщина в домашнем свитере с белкой на животе? Ликует она или печалится, плачет или поет? Продолжает рисовать или бросила? Помнит ли свое имя? Что за лицо глядит на нее из зеркала, какими вопросами она сейчас задается, что увидит во сне? Это больше не наше дело. И не наша игра.

– Я тебя совсем не понимаю.

– Слишком давно бросил учить немецкий, да? Не обольщайся, ты понимаешь каждое мое слово. И совсем не потому, что действительно неплохо знаешь язык.

Допил остывший «беличий» кофе и ушел, помахав на прощание с видом столь торжествующим, что это вполне заменило коронное обещание: «Я тебя убью».

И так убил. В некотором смысле.

Может быть, именно поэтому Анджей отправился потом не домой, а на проспект Гедиминаса. Свернул налево и быстрым шагом пошел мимо витрин закрытых уже магазинов, мимо театра, биллиардного клуба, бронзовой собаки в очках у входа в «Оптику», мимо Лукишской площади, мимо кондитерской, книжного и очередного кафе с оранжевым ромбом, дальше, дальше, до самой реки. Только на мосту остановился, спросил себя: «Зачем тебе в Жверинас?» Да ясно же, незачем. Просто так, назло чертову немцу. Вот просто назло.

Перешел на другой берег, свернул направо, на улицу Витауто, а оттуда на Пушу. Был уверен, что сразу узнает Маринин дом. Заходить, конечно, не собирался. Только заглянуть в окно. Она наверняка дома и уже давно зажгла свет. И окна нараспашку по случаю летнего вечера, какой дурак станет запираться от запахов увядающих трав, речной воды и дыма впервые за все лето растопленных печей. Посмотрю, увижу, что она есть, что с ней все в порядке, сидит, рисует и…

Действительно, сидела, рисовала, и окно было открыто, и свет горел. Смотрел на нее долго, не таясь – все равно не заметит, очень уж занята. Но отошел от окна почему-то на цыпочках и еще долго стоял потом на другой стороне улицы, спрятавшись за толстым липовым стволом. Не понимал, зачем. И вообще ничего не понимал.

– Надо же, ты нашел Маринин дом, – сказал Фабиан Файх. – Назло мне взял и нашел! А я-то, дурак, почти не надеялся.

На этот раз он не подкрался сзади, не возник из ниоткуда, не слез с дерева, даже из соседнего подъезда не стал выскакивать с криком: «Сюрприз, сюрприз!» Просто пришел со стороны улицы Витауто, поочередно переставляя ноги, как приличный человек. И шорты свои одиозные, кстати, сменил на обычные джинсы. Может ведь, когда хочет.

Добавил:

– Готов спорить на что угодно, вы не были знакомы прежде. Я бы заметил. И домой ты ее не провожал.

– В каком-то смысле провожал. То есть не отправился за ней следом, у меня в пятницу своих дел было невпроворот. Но все равно почему-то видел, как Марина идет домой. Не глазами. И даже не в воображении. Как-то еще. Не знаю, как. Хотя, по идее, мне было все равно.

– А мне было не все равно, – признался Файх. – Буквально извелся от любопытства. Очень хотел за ней проследить. Но не мог себе позволить. Нет принципов более священных, чем дурацкие правила игры, которую сам же и придумал. И вдруг появляешься ты! Поднимаешься и идешь, не раздумывая. И сразу приходишь, куда надо. Как я до сих пор без тебя обходился, вот чего теперь не пойму.

– Ты в окно сперва загляни, – сказал Анджей. – Сразу пройдет желание меня хвалить.

– Конечно загляну. Всегда интересно, кто во что дома одет. Особенно когда человек живет один, и его вообще никто не видит.

Сделав столь легкомысленное признание, Файх перешел улицу, немного поболтался у Марининого окна и вернулся, довольный, как накормленный кот. Интересно, с чего бы.

– Видишь, куда-то не туда я нас привел, – вздохнул Анджей.

– Да ну, – поморщился немец. – Сам прекрасно знаешь, что туда. Не выдумывай. Не вынуждай меня заново все объяснять. Не порти мне праздник.

– Ладно, не буду.

…Обратно пошли вместе. Когда переходили мост, спросил:

– А как же мальчишка?

– В смысле? Что – «как»? О чем ты?

– Эрик теперь тоже исчезнет? И у его бабушки появится другой внук? Как ты говорил, «более уместный»?

– А, вот ты о чем. Ну что ты. Неужели думаешь, будто со всеми людьми должно происходить примерно одно и то же?

Пожал плечами:

– Похоже, именно так я и думаю. И поэтому мне очень скучно среди людей.

– Понимаю. Но, к счастью, ты заблуждаешься.

– Правда, что ли?

– Зуб даю! – рассмеялся Фабиан Файх, продемонстрировав чуть ли не сотню распрекрасных белых зубов, уже готовых к раздаче. А потом серьезно добавил: – Некуда ему исчезать. Да и незачем. С таким талисманом теперь только жить да жить. Я ему даже немного завидую – сам бы хотел вот так, с самого детства, влипнуть в подобную историю. Ужасно интересно, как все теперь у него будет складываться. Но в отдаленное будущее даже ты меня не проведешь. Потому что будущего нет. Некуда вести.

– А прошлое? Хоть оно-то есть?

– Сложный вопрос. Теоретически, прошлого тоже нет. Вообще ничего, кроме текущего момента. А на практике то и дело выясняется, что некоторые фрагменты прошлого отлично сохранились, спрятавшись в складках времени, прилипли к нему, как кошачья шерсть, лежат там такие живые, будто все происходит прямо сейчас. Они, собственно, и есть «прямо сейчас». И это – навсегда. Такой вот удивительный парадокс.

Сказал:

– Ты натурально сводишь меня с ума. Но при этом почему-то совершенно не бесишь. А даже наоборот, каким-то образом успокаиваешь. Как будто я давным-давно привык к твоей болтовне. Как будто так было всегда. Как будто ты мой друг детства, и я даже рад, что ты наконец нашелся.

– Примерно так и есть, – подтвердил немец. – Я и сам рад.

Дальше шли молча. Только перед тем, как свернуть к своему дому, Анджей спросил:

– Слушай, а какого черта ты все время обещаешь меня убить?

– Потому что это правда, – безмятежно ответствовал немец. – Потому что я здесь за этим. Потому что я тебя убью.

И, заговорщически подмигнув, нырнул в ближайшую подворотню. Даже жаль. Не так уж хотелось сейчас оставаться в одиночестве. Вернее, совсем не хотелось.

Но простояв полчаса под душем, то и дело меняя температуру воды с горячей на ледяную и обратно, решил, что и так неплохо. Совершенно пустая, светлая, ясная голова. И совсем не скучно жить с такой головой, даже сейчас, сидя на чужой постылой кухне, сданной ему во временное, чересчур затянувшееся пользование. Потрясающее ощущение.

Подумал: «Очень хорошие последние дни жизни мне выпали. Надо же. Совершенно на это не рассчитывал».

В пятницу вышел из дома задолго до семи. Добирался до улицы Лабдарю даже не самой дальней, а вообще не дорогой, нарезая по городу хаотические, постепенно сужающиеся круги. То и дело заставлял себя притормозить, напоминая: время, время! Вспомни о времени. Сегодня оно идет гораздо медленней, чем ты. Пил сидр в кафе на Пранцишкону и Швенто Казимиро, вино на Литерату, кофе на Траку, Вокечю и Пилес; выпил бы и того, и другого, и третьего еще в доброй дюжине приглянувшихся мест, но сколь бы ненасытен ни был человеческий дух, возможности прилагающегося к нему брюха обычно драматически ограничены. Видимо, поэтому в половине седьмого зашел все в тот же «Кофеин» на Вильняус и купил кофе на всех. Холодный апельсиновый для Габии с синей челкой, крепкий лаконичный «Flat White» для длинного Даниэля, миндальный капучино для Греты Францевны – вдруг согласится попробовать? Холодное какао с мороженым для Эрика – дети обычно не любят кофе, сам в его годы терпеть не мог эту горькую дрянь. И приторное «беличье» латте для Файха – еще раз, чтобы проняло. Пусть выпьет за здоровье Марины, где бы она сейчас ни была. Кто бы ею сейчас ни был. А если не осилит всю порцию, ничего, я допью.

Плотно закрыл все стаканы крышками, кое-как ухватил этот букет и понес. Идти-то всего ничего – через двести метров, перед банком свернуть налево, в большой проходной двор, где всего два неожиданных поворота спустя выходишь на территорию, безжалостно оккупированную немецким захватчиком в розовых шортах. Прямехонько под его балкон.

Сказал столпившимся наверху:

– Если никто не спустится, чтобы открыть мне дверь, я уроню все эти стаканы. И вы останетесь без кофе. Тогда ничто не будет отвлекать нас от занятий.

Файх материализовался внизу буквально секунду спустя. Распахнул дверь. Сказал:

– Кофе на всех! Прекрасная идея, спасибо! И как я до сих пор без тебя обходился?

– Это ты уже говорил. В Жверинасе.

– Помню. Но ответа на этот вопрос у меня по-прежнему нет. Проще уж представить, что без тебя меня вовсе не было. А потом я приснился тебе, и понеслось. Это хотя бы более-менее логично.

– Если ты мой сон, какого черта ты все время говоришь по-немецки?

– Видимо, просто для смеха. У тебя довольно своеобразное чувство юмора. Но я не в обиде. К тому же, для нашей Греты Францевны это, пожалуй, единственный шанс.

Очень хотел переспросить про Грету Францевну: что за шанс? Почему единственный? Шанс – на что? И вообще, при чем тут она? Но почему-то не решился. И, вопреки недоумению и любопытству, был уверен, что правильно сделал.

Грета Францевна, чье кресло снова вынесли на балкон, выглядела сегодня бодрой и посвежевшей. С удовольствием приняла угощение, поблагодарила, попробовала. Сказала: «Как вкусно!» – и глаза ее заблестели от набежавших слез. Но щеки остались сухими.

– Ты угадал, с апельсином – мое любимое, – обрадовалась Габия.

– Спасибо! – восторженно выдохнул Эрик.

– Всегда хотел, чтобы капучино было хотя бы вдвое крепче, чем обычно готовят в кафе – сказал Даниэль. – И вот, оказывается, где-то такое делают!

– Ты очень злопамятный человек, – усмехнулся Файх, пригубив свою порцию.

– Нет, просто экономный. Решил, что это единственный напиток в меню, которого гарантированно хватит на двоих.

– Твоя правда. Оставлю тебе половину, не жалуйся потом. Габия, ты готова к уроку?

– Конечно готова. Хороша я была бы, если бы упустила такое развлечение!

Подумал: «Надо же, она больше не растягивает гласные». И не удержался, спросил:

– А на других языках ты теперь тоже не заикаешься?

– Ты заметил, да? – обрадовалась она. – Но как?

– Ты перестала говорить нараспев. И вообще изменилась. Не могу сказать, в чем именно, я же тебя почти не знаю. Но сегодня ты выглядишь очень храброй и веселой. Я не к тому, что раньше ты казалась печальной трусихой. Просто ни эти качества, ни их отсутствие не бросались в глаза. А теперь бросаются.

– Правда? – обрадовалась она. – А еще у меня глаза теперь голубые. Никто, кстати, до сих пор не заметил, даже удивительно. Правда, меня мама еще не видела. Вот как ей объяснить, ума не приложу.

– Сочини какую-нибудь историю про контактные линзы нового образца, которые надо носить, не снимая, и менять раз в месяц под присмотром специалиста, – предложил Анджей. – Сейчас технологии развиваются так стремительно, что какой бред ни выдумай, непременно окажется похож на правду. Сколько раз убеждался.

– А что произошло с глазами? – спросил Файх. – Почему поголубели? А раньше какие были? Карие? Я, каюсь, не обратил внимания. Рассказывай по порядку.

– Если по порядку, то начать надо с того, что я решила поставить эксперимент, – сказала Габия. – Сейчас объясню, какого рода. Совершенно очевидно, что и с Мариной, и с Эриком случились очень необычные происшествия, верно? Сразу приходит в голову, что это связано с твоей будущей книгой: час, прожитый, чтобы стать ее эпизодом, оказывается чуть ли не интересней, чем вся предыдущая жизнь. И я захотела проверить… – она замялась, подбирая слова.

– Проверить, на что способна моя книга? – подсказал Файх. – Что она станет делать, если ты на целый час запрешься в шкафу, закрыв глаза и заткнув уши? Молодец. Мне бы на твоем месте тоже стало интересно.

– Ну, так далеко я не зашла. Просто осталась дома и затеяла уборку.

– По-моему, это даже серьезней, чем запереться в шкафу, – похвалил ее немец. – В шкафу можно заснуть и увидеть какой-нибудь сон, а то и парочку местных призраков накрыть с поличным, если повезет. А за уборкой даже не погаллюцинируешь толком – отвлекает!

– Я тоже так подумала, – кивнула Габия. – И поначалу все действительно было довольно скучно. Ну, то есть обыкновенно. Никаких удивительных происшествий, никаких странных мыслей в голове, даже стихи сочинять не принялась, хотя обычно именно так себя во время уборки развлекаю. Но у меня очень маленькая, почти пустая комната, так что я быстро ее убрала. И получаса не прошло. Тогда я отправилась мыть ванную. И начала с зеркала, оно было все в следах от брызг воды, мыла и зубной пасты – ужас, короче говоря. Самое время за него взяться. Так я думала и терла зеркало столь сильно, что… Только не смейтесь! Я стерла свое отражение. Понимаю, что с точки зрения законов физики это невозможно, но я действительно отмыла зеркало от своего отражения, словно оно было просто грязным пятном. И осталась, как дура, совсем одна в собственной ванной, перед чистым пустым зеркалом, думая, кому бы позвонить, чтобы пришел и поддержал меня в столь нелепой беде. Но в итоге так никому и не позвонила. Наверное, это и есть настоящее одиночество, когда некого позвать в свидетели – не то чуда, не то собственного безумия. Я имею в виду, когда никому не доверяешь настолько, чтобы прямо спросить: «Что ты там видишь? Хорошо, спасибо. Как ты думаешь, я сошла с ума? Ладно, и что теперь делать?»

– Да, – эхом откликнулся Даниэль, – так и есть.

– Я бы тоже никому не сказал, – вставил мальчишка Эрик. И, подумав, добавил: – Кроме вас.

– Значит, мы хорошие. И не зря живем на свете, – улыбнулась Габия. – Я бы тоже позвонила кому-нибудь из вас. Но мы почему-то до сих пор не обменялись телефонами. И я осталась наедине с этим дурацким чисто вымытым зеркалом. Пришлось сказать себе, что я просто сплю. Вранье, зато с ним гораздо спокойнее. И сразу не страшно, а весело. Обычно когда во сне понимаешь, что это сон, начинается самое интересное. Можно самой решать, что будет дальше. И командовать всем происходящим. Оно не всегда слушается, но все-таки чаще получается, чем нет… Короче говоря, я решила, что теперь в моем чистом зеркале появится Катька.

– Кто?

– Катька. Когда я была совсем маленькая, придумала себе старшую сестру Катьку. Странное имя для любимой сестры, согласна. Но как раз с имени все и началось! У нас во дворе жила девочка Катя, гораздо старше меня; когда я в школу пошла, она уже была в выпускном классе. Поэтому мы никогда не дружили, я ее только в лицо знала, а она меня вряд ли замечала. Но это совершенно неважно. Дело вообще не в ней. Просто сколько себя помню, во дворе вечно кричали: «Катька! Катька!» Друзья звали ее играть, бабушка – обедать, а вечером родители – домой. Всех, конечно, время от времени звали. Но у Катьки было очень много друзей, а кроме мамы с папой еще бабушка, дед и, кажется, тетка или две, в общем, большая семья, и все жили в нашем дворе, поэтому ее имя звучало гораздо чаще других. Летом, когда все окна нараспашку, целый день, с утра до вечера на разные голоса: «Катька! Катька!» Под эти крики я просыпалась и засыпала, а если Катьку подолгу никто не звал, мне становилось тревожно, как будто в мире сломалась какая-то тайная, маленькая, но очень важная пружина. До сих пор, кстати, каждый год заново удивляюсь: надо же, лето на дворе, окна распахнуты, а Катьку никто не зовет – почему?.. Но ладно, мало ли, что сейчас. А в детстве меня зачаровало само звучание слова: «Каааатька». Детям часто нравятся разные странные вещи. Ребенок может отчаянно, до слез влюбиться в пустой флакон из-под духов, часами разглядывать узоры на старом ковре, тащить в постель отцовскую коробку с гвоздями или сломанный телефонный аппарат, днями напролет долбить одну и ту же клавишу пианино, обниматься с телевизором, потому что внезапно понравилось лицо диктора новостей. Да все что угодно может приворожить ребенка, это совершено непредсказуемо. И моей первой любовью стало слово «Катька». Со временем я узнала от взрослых, что это просто имя девочки, причем грубая форма, нехорошо так говорить, правильно «Катя», «Катерина». Но мне было все равно, грубо это звучит или нет. Мне нравилось. Я, конечно, захотела чтобы меня тоже звали Катькой. А родители не соглашались. Дескать, ты – Габия, и точка. Я плакала и просила, это не помогало. Чарующее имя по-прежнему ежедневно звучало во дворе, маня и дразня. И как-то незаметно я пришла к идее, что Катька – это на самом деле моя сестра. Старшая сестра, о которой я мечтала, сколько себя помнила. Очень похожая на меня, только лучше, высокая, загорелая, с голубыми глазами и синими волосами. Правильно смеетесь, синие волосы – это тоже моя детская мечта. Чуть ли не единственная, которую удалось осуществить. Уже четвертый год крашусь, и не надоедает. Как будто так и надо, вернее, как будто только так и можно. А у моей выдуманной Катьки синие волосы были свои, от рождения. Ну, она у меня, как несложно догадаться, вообще была идеал и совершенство. Во всем. Бегала быстрее всех во дворе, не боялась залезать на самые высокие деревья и сидеть на крыше, на самом краю, болтая ногами, могла побить любого хулигана, знала все на свете, говорила на ста языках – в отличие от меня, не заикаясь. И даже умела читать! И читала мне сказки каждую ночь перед сном, вместо мамы, которая так быстро уставала, что я перестала ее просить. И говорила: «Ты моя любимая младшая сестренка». Говорила: «Спи спокойно, я тебя от всего защищу». Я ей верила. Даже когда совсем выросла, всякий раз, попав в опасную или просто неприятную ситуацию, думала: «Катька, ты же обещала меня защищать», – и все как-то благополучно улаживалось, беда проходила стороной, недоразумения разъяснялись, а врагам внезапно становилось не до меня. Мне всегда удивительно везло – это я только теперь, задним числом, понимаю. Спасибо Катьке.

– И ты решила, что в зеркале должно появиться ее лицо? – обрадовался Файх. – Ловко!

– Ну да. Я всегда вспоминаю Катьку, если мне страшно или просто одиноко. И тогда тоже вспомнила. И решила: раз так, пусть она будет в зеркале вместо меня. Свято место пусто не бывает, а лучше Катьки заместителя не придумаешь.

– И у тебя все получилось, – не спросил, а констатировал немец.

– Ну, да, как видишь. И оказалось, что если Катька – мое отражение, значит, я сама теперь и есть Катька. Поэтому у меня голубые глаза. И я больше не заикаюсь, даже когда говорю по-литовски и по-английски. И вроде бы не боюсь высоты. Еще не успела проверить, но планирую в ближайшее время. И я снова отражаюсь в зеркалах! Это только кажется пустяком, а на самом деле довольно важно, если собираешься и дальше жить среди людей.

– По-моему, ты вернулась с отличной добычей, – подмигнул ей Файх.

– По-моему, тоже, – согласилась Габия. – Знать бы еще, откуда я вернулась.

– Из моей книжки, конечно, откуда еще. Из «Книги перемены мест слагаемых», которую я сейчас пишу с вашей помощью. Похоже, нам всем повезло друг с другом. Вы – безупречные персонажи, как на подбор, сам ни за что таких не выдумал бы. А я, как внезапно выяснилось, добрый сказочник. Быть моим персонажем легко и приятно. Честно говоря, прежде я не был в этом уверен. Но теперь вполне спокоен на свой счет.

Анджей ухмыльнулся про себя: «Ты-то, может, спокоен, а нам каково?» Но говорить, конечно, не стал.

Шел домой под раскаты далекого грома, двумя руками придерживал сердце, рвавшееся из-за ребер наружу, на запад, туда, где наливались свинцовой тьмой тяжкие тучи, навстречу грозе, навстречу грядущему дождю, навстречу какой-то иной жизни, единственной, настоящей, которой не было никогда. Кроме которой ничего не было.

Остановился, когда понял, что сейчас, чего доброго, упадет на блестящий от еще не пролившегося дождя тротуар, лицом вниз, как перебравший пьянчуга, потому что и правда пьян – то ли от сладкого беличьего кофе, то ли от слишком большого глотка первого осеннего ветра, прилетевшего из будущего, которого, как мы недавно окончательно и бесповоротно решили, нет.

Прислонился спиной к толстому древесному стволу. Думал, пытаясь хоть как-то собраться: «Я – человек, позади меня дерево каштан, сверху небо, под ногами земля, скоро пойдет дождь», – и сам себе не верил. Ничему нельзя верить при свете далеких звезд, когда они синие-синие – все, как одна. Стоял, безуспешно пытался вдохнуть полной грудью густой, влажный августовский воздух, чувствовал себя рыбой, насильственно вытащенной из воды, знать бы еще, что это был за водоем и как туда вернуться. Подумал: «Наверное, в таких случаях добрые католики молятся, а я не умею. Но все равно можно попробовать как-то поговорить». И действительно сказал вслух, едва ворочая непослушным, заплетающимся языком:

– Если весь я – только тяжкий серый свинец, так и не превратившийся в золото, если скудное подобие смысла, вмещающееся в меня, и есть весь смысл, тогда отмени меня, Господи. А если есть хоть что-то еще, кроме этого, тогда ладно, на таких условиях я согласен быть дальше, оставь все как есть.

Совершенно не удивился, когда в небе полыхнула дюжина молний сразу. Самое время! Но потом, стоя под внезапно хлынувшим холодным, почти осенним ливнем, слушая уже совсем близкий гром, понял, что по-прежнему существует. И не то чтобы обрадовался, скорее просто ошалел от неожиданности, как ребенок, получивший подарок к чужому дню рождения.

Конечно, не мог потом уснуть, и работы, как назло, не было не только срочной, вообще никакой. Уже под утро перебрался из кровати в кресло у окна и там, наконец, задремал – сидя в неудобной позе, да еще и лицом на восток, чтобы восходящее солнце светило прямо в глаза. Хочешь хорошенько выспаться – спроси меня как.

Наверное, из-за яркого утреннего света приснилось, что они с Файхом играют в футбол, носятся по небу, как по полю, и вместо травы под ногами у них примятые облака, а вместо мяча солнце. Сперва забивал один гол за другим, гордился собой, дразнил незадачливого немца, а потом сам встал на ворота и тут же увидел, что прямо в лицо летит огромный пылающий солнечный шар, поймать который означало сгореть, а не поймать было невозможно, да и глупо, какой вратарь станет уворачиваться от мяча, который сам идет прямо в руки.

Конечно, поймал. Конечно, сгорел. И проснулся – мокрый от пота, дрожащий от возбуждения и настолько счастливый, что жалко было снова засыпать.

Подумал: «Мы так здорово играли». Подумал: «Похоже, я победил». Подумал: «Ай, да какая разница». Подумал: «Вот бы еще сыграть».

Ждал чертова немца весь день. Заранее был готов ко всему, даже холодильник открывал аккуратно, потому что Фабиан Файх вполне мог вывалиться и оттуда. Да откуда угодно вообще! Теоретически. На практике же ничего не произошло.

Вечером даже прогулялся до Лабдарю, зашел во двор, завернул за дом, полюбовался на темные окна, подумал неодобрительно: «Ишь, загулял, красавец». Почти обиделся, хоть и понимал, насколько это смешно.

Файх объявился только в воскресенье вечером, вскоре после заката. Никаких фокусов, просто позвонил снизу в домофон. Сказал:

– Одевайся, пойдем где-нибудь выпьем. Ну или не выпьем, главное – пойдем. Я соскучился.

По дороге смеялся:

– Когда решишь выдумать меня в следующий раз, пусть я буду эксцентричным странствующим богачом, а не командировочным инженером. На кой черт мне сдалась эта работа? Для художественной достоверности – так, что ли? Резонно, кто бы спорил. И в будни я, заметь, не ропщу! Но когда тебя в субботу тащат куда-то за город с утра пораньше и на протяжении полутора дней пытают едой, пивом и так называемыми развлечениями, начинаешь думать, что ну ее в задницу, эту художественную достоверность. Свобода дороже. А ты как провел выходные?

– Да никак. Бездельничал, спал и видел сны. В частности, сон о том, как ты запустил в меня мячом, который оказался солнцем.

– Свинство с моей стороны, – покаянно вздохнул немец. – Об солнце запросто можно обжечься! Зато ты провел время гораздо лучше, чем я. Это уже плюс.

Усмехнулся:

– И не говори. Групповые развлечения на природе я бы, пожалуй, не пережил. А тут проснулся в холодном поту, побежал в душ, сварил кофе и через полчаса был как новенький.

Вечером в воскресенье все закрывается рано, так что поцеловали с десяток запертых дверей, пока не обрели счастье в маленьком баре на Тилто, вынесли это счастье в душную, душистую ночь, сидели на краю тротуара, потягивая пиво, курили, щурились от наслаждения, бессмысленно улыбались водителям автомобилей, изредка проезжавших мимо, те удивленно улыбались в ответ. Немец болтал без умолку, пересказывал душераздирающие подробности своего уикенда, антропологически злословил, развлекал, смешил. «Совсем как настоящий, – ухмылялся про себя Анджей. – Совсем как настоящий, надо же, а».

Проводил его потом до Лабдарю. Ну как проводил, просто им было по дороге, ему – чуть дальше. Во двор заходить не собирался, Файх не юная девица, впервые возвращающаяся в родительский дом за полночь, следовательно, к подъезду его доставлять не обязательно. Открыл было рот, чтобы проститься до завтра, но увидев на ступеньках перед дверью магазина «Зодиак» знакомый силуэт в зимнем пальто, непроизвольно вцепился в руку немца, как дети хватаются за отцовскую ладонь перед лицом неведомой опасности, невероятного приключения, долгожданного сюрприза – все равно.

– Удивительно даже не то, что ты боишься безобидную старушку Грету Францевну, – сказал Файх. – Удивительно, что больше никто ее не боится. Неужели не чуют?

– Не чуют – что?

– Что она пришла к нам из позапрошлого ноября. Я уже говорил. Думай, что хочешь, но это правда. Очень страшная правда, на мой взгляд. Впрочем, это ты как раз и сам знаешь.

Подумал: «Да ни черта я не знаю».

– Вернее, чуешь, – исправился немец. – У тебя прекрасное чутье.

– Извините, я не хотела причинять беспокойство, – сказала старуха, поднимаясь со ступенек им навстречу. – Сейчас пойду к себе. Села, потому что голова закружилась. Ничего, проходит, уже почти прошла. А кружилась так сильно, так сладко, словно я снова учусь танцевать вальс. Хотя я уже давным-давно выучилась; мне тогда сшили белое платье. Я танцевала с отцом, был мой день рождения, мне исполнилось пятнадцать лет. Мы кружились, кружились, летели куда-то под музыку, почти не касаясь пола, я в новом белом платье, отец в своем лучшем костюме, и он говорил: «Какая ты счастливая, Грета, все у тебя впереди». Но впереди оказалось так мало! Меньше, чем ничего. Так холодно, так стыдно, так убого и скудно, что мне проще думать, будто в моей жизни не было вообще ничего, кроме детства. Зато оно было всегда и еще будет, будет! Я всегда ношу его с собой под отцовским пальто, оно там как раз помещается. И смотрите! – Грета Францевна протянула к ним руку в толстом жестком драповом рукаве. – Этому пальто уже почти сто лет, но оно до сих пор не истлело. Вот что значит носить за пазухой собственное детство, время уважает настойчивых и порой идет на мелкие уступки. Хотя лучше бы оно сохранило не пальто, а девочку в белом платье, которая научилась танцевать вальс.

Старуха умолкла. И вдруг с неожиданной злостью добавила:

– Незачем было учиться. Не пригодилось.

Развернулась и стала спускаться по лестнице. А они растерянно глядели вслед.

– Ты видел, куда она ушла? – наконец спросил Файх.

– Ну так по лестнице же, вниз…

– А это ничего, что у так называемой лестницы всего две ступеньки?

– По-моему, ничего. В свете последних событий мне это кажется вполне обычным обстоятельством.

– Твоя правда, – вздохнул немец. – Но мне все равно обидно. Никак не могу за ней уследить. Не дается!

Сказал:

– Просто в следующий раз надо не ждать, а сразу пригласить ее на прогулку. Предложить руку, придерживать под локоть, как положено галантному кавалеру, и пусть идет, куда сама захочет.

– Ладно, – невозмутимо кивнул Фабиан Файх. – Попробуем так.

И пошел к своему подъезду.

Крикнул ему вслед:

– Эй, а когда ты меня убьешь?

– Всегда, – пообещал немец. Остановился, обернулся и еще раз четко, по слогам произнес:

– Всег-да.

Совершенно невозможный тип.

В понедельник, собираясь на Лабдарю, вдруг подумал: «Сегодня, по идее, рассказывает Даниэль. И, получается, все? Мой сон про «Книгу перемены мест слагаемых» Файх сразу зачел как выполненное задание, а Грета Францевна вряд ли станет делать уроки. Хотя кто ее знает, у нашего немца особо не забалуешь. Ладно, но что потом?»

Подумал: «Ясно, что. Сегодня уже девятнадцатое. Скоро у Файха закончится командировка, а вместе с нею август, и все, и все. И все».

Подумал: «Не надо драматизировать. Август, конечно, закончится, куда ему деваться, но я-то, счастливчик, не доживу до этого дня. Немец твердо обещал меня убить, а значит, ему придется сделать это до конца командировки. Не приезжать же из-за меня в Вильнюс еще раз, зимой. Глупо убивать людей, когда вокруг темно и холодно. Я бы точно не стал».

Подумал: «Надеюсь, он не шутил».

Вышел из дома в половине седьмого. И когда пришел на улицу Лабдарю, тоже была половина седьмого – на телефоне и на наручных часах, с которыми на всякий случай сверился. Хмыкнул, одолел две ступеньки, ведущие в открытую еще эзотерическую лавку, извинился, спросил, который час. Услышал: «Половина седьмого», – поблагодарил, вышел. Подумал: «Ладно, будем считать, что неумолимый Кронос просто велит мне снова купить кофе на всех». И отправился в «Кофеин» на улицу Вильняус, где, кстати, тоже была половина седьмого, но это ладно, сколько тут идти. Однако пока стоял в неожиданно длинной очереди, собравшейся по милости новенького бариста, очень красивого, но отчаянно лопоухого юноши, который легко справлялся с кофейным аппаратом, зато над кассой всякий раз зависал надолго, мучительно краснел, по несколько раз перебивал один и тот же чек, путался в сдаче. Хотя держался, надо отдать ему должное, молодцом, ни на миг не прекращал приветливо улыбаться. Ради его улыбки вполне можно было потерпеть задержку; впрочем, о задержке речи нет, когда на часах все еще половина седьмого, сколько ни стой в этой дурацкой очереди за кофе, сколько ни перечитывай надпись на стене «In Coffee we trust», сколько ни ухмыляйся про себя: «Во что еще и верить».

– Прекрасно, – сказал Файх. – Я успел! Сегодня мой черед покупать кофе, и не спорь. Будем считать, ты просто занял для меня очередь, которая как раз подошла. За это большое спасибо. Я поздно освободился, еще немного и никакого кофе, даже на урок опоздал бы, а это совсем никуда не годится – когда гости ждут тебя на улице.

Усмехнулся:

– Так это ты остановил время?

– А разве его кто-то остановил? По-моему, оно идет, причем даже быстрее, чем ему положено – если опаздываешь, всегда так.

– Лично я вышел из дома в половине седьмого. Пришел на Лабдарю, потом сюда и вот уже черт знает сколько тут стою, даже ноги начали уставать. И вот, погляди!

Сунул немцу под нос часы, а потом и телефон – для сверки показаний. Хронометры смущенно переглянулись и выдали – 18:33.

Подмигнул:

– Похоже, они пошли сразу после того, как ты тут появился. Ну а что, нормально, почти полчаса в запасе, очередь подошла, а идти отсюда до твоего дома две минуты, все можно успеть. Вот в чем, значит, секрет вашей хваленой пунктуальности. Когда немец опаздывает на свидание, для его визави останавливается время. Очень удобно!

– Думаешь, так? Это я лихо, конечно, – озадаченно протянул Файх. – Это я молодец.

И, уже когда получили заказ и сгребали с прилавка картонные стаканы, добавил:

– Удивительно, на самом деле, не то, что по моей милости время остановилось для тебя. А то, что именно ты мне это объясняешь. А не наоборот.

Кивнул:

– Да, ты очень качественно свел меня с ума. И так быстро! Август еще не закончился, а я уже забыл, что бывает какая-то иная логика, кроме сумрачного морока, воцарившегося в моей голове. Таково влияние углубленного изучения немецкого языка на неокрепшие юные души.

– Тоже мне юная душа выискалась, – ухмыльнулся Файх.

– Конечно юная. Всего-то полторы вечности от роду.

– Ничего, – пообещал немец. – Скоро будет две. Отметим. Выпивка с меня.

Подъезд был заперт, как и положено, зато дверь квартиры Файха слегка приоткрыта, оттуда на лестницу струился густой яблочный дух.

– Грета Францевна? – понимающе спросил Анджей.

– Понятия не имею. До сих пор она не… Впрочем, мало ли, что было до сих пор.

Старуха действительно оказалась на кухне. Когда они вошли, как раз вынимала из духовки пирог, используя слишком длинные рукава своего пальто как прихватки.

Деловито объяснила:

– По маминому рецепту. Лет пятьдесят, наверное, его не пекла. У меня и плиты-то нормальной дома не было, только дровяная печь. Но я, похоже, не разучилась.

– Пахнет, как в раю, – сказал Файх. Таким тоном, словно не комплимент делал, а констатировал факт: когда я в последний раз был в раю, там пахло именно так.

Пирог немедленно разрезали и попробовали, обжигаясь, дуя на пальцы, роняя горячую начинку на засыпанный мукой стол, с набитыми ртами прославляли труд Греты Францевны, да столь слаженным дуэтом, словно репетировали этот номер с самой весны.

– Так удивительно, – сказала старуха. – Я снова испекла яблочный пирог, и меня хвалят, да еще по-немецки, как дома. Всегда знала, что так больше не будет, что не доживу до этого дня. Но, получается, дожила?

– Получается, – твердо сказал Файх. – И все остальное тоже получится. Я точно знаю.

Причащали пирогом и кофе всех входящих – мальчишку Эрика, голубоглазую Габию, длинного Даниэля, который был сегодня как-то особенно безучастен, собран и хмур, ни дать ни взять самурай перед битвой. Но яблочный пирог Греты Францевны ненадолго лишил равновесия даже его.

Однако на балконе Даниэль снова собрался. Сразу сказал:

– Я должен предупредить вас, что у меня очень бедный язык. Поэтому расскажу коротко. Много смысла будет потеряно. Но или плохо, или никак.

– Ничего, – успокоил его немец. – Значит, будем искать потерянный смысл все вместе. И не удивляйся, если найдем его больше, чем было поначалу.

– Хорошо, – кивнул Даниэль. – Надеюсь на это. И верю – вам? В вас?

– Неважно. Лишь бы верил.

– Верю. И поэтому скажу правду: я боялся выполнять твое задание. Я не очень трусливый человек. Иногда даже храбрый. Но вдруг испугался. Не знаю, чего.

– Конечно, ты знаешь, – мягко сказал Файх. – Испугался, что твоя жизнь внезапно закончится. И начнется какая-то совсем другая, о которой пока даже смутно не догадываешься, понравится она тебе или нет. Но подозреваешь, что назад дороги уже не будет. Правильно, в общем, подозреваешь. Все так. Глупо было бы делать вид, будто до сих пор не понял, чем мы тут занимаемся. Вернее, что тут с нами происходит – не по нашей, по собственной воле. Само.

– Примерно так я сказал бы, если бы умел, – согласился Даниэль. – Именно этого боялся так сильно, что не стал делать задание ни в субботу, ни в воскресенье. Думал: только не сейчас, потом, потом. А сегодня на работе понял, что у меня не осталось времени. Мы же встречаемся в семь! И тогда я пошел обедать – для твоей книги. Обеденный перерыв длится ровно час. Это удобно. Но я не пообедал. Потому что увидел на улице мужчину. Он был довольно старый. Но не очень. Не знаю, как правильно назвать.

– Пожилой, – подсказала Габия.

– Да, спасибо. Пожилой. Он лежал на тротуаре и умирал. Люди шли мимо, думали, просто пьяный. Это понятно, он довольно плохо выглядел. Бедно и… не очень чисто. Я тогда подумал: вот зачем нужно всегда быть хорошо и опрятно одетым. Чтобы незнакомые люди сразу позвали врача, если начнешь умирать на улице. Чтобы не шли мимо. Иногда это довольно важно.

– Иногда это довольно важно, – эхом повторил Файх. – Но ты не прошел мимо? Сразу понял, что происходит?

– Да, я понял. Я видел пьяных и видел, как умирают. Довольно большая разница. У меня отец умер в больнице, я был рядом. А еще раньше умер брат. И не только они. Рядом со мной часто умирали люди. Близкие и просто знакомые. Чаще, чем обычно. Никогда не понимал, почему так. Есть мои ровесники, которые ни разу не были на похоронах. У них еще даже бабушки и дедушки живы, вся семья. А у меня осталась только старшая сестра, она живет с мужем в Америке. Я ее давно не видел. Но это сейчас неважно. То есть важно, но только потому, что там, на улице, я сразу понял, что происходит. И вызвал Скорую. Остался ждать, когда приедет. Сел рядом с человеком, прямо на землю. Не мог оставить его одного. Ему было очень страшно. Я взял его за руку и держал. И страшно больше не было, ни умирающему, ни мне. Было хорошо. Нет, не хорошо. Легко. Правильно. Нормально. Как будто так и надо. Как будто так было всегда, и мы привыкли. Он лежал, я сидел рядом. Мы разговаривали. Рассказывали друг другу разные вещи, как давние друзья. Он рассказал, что научился читать в пять лет, а у отца было много книг про приключения. Читал, думал, что все взрослые так и живут, мечтал стать путешественником, моряком и охотником. Но потом вырос и узнал, что книги – это просто фантазия. Все неправда. Взрослые люди так не живут. Очень обидно! И ему стало все равно, что будет дальше. Все равно, как жить, если как хочешь – невозможно. А я тоже рассказывал про детство. Как ездил с родителями в отпуск на поезде. И думал, что поезд – самое прекрасное место на земле. Такой удивительный дом, где ты сидишь у окна, пьешь чай, а комната в это время движется, едет из одного города в другой. И когда ты спишь, поезд тоже едет. Просыпаешься утром в незнакомом городе, чудеса! Я тогда решил стать проводником, чтобы всегда ездить… Нет, даже не поэтому. А просто чтобы быть там хозяином, а не гостем. Важной частью чуда, без которой оно невозможно. Такая была у меня мечта. Потом приехала Скорая, и врач сказал, что человек, с которым я разговариваю, уже умер. А он улыбался, как будто, наоборот, воскрес. Наверное, рядом со мной легко умирать, вот что я тогда подумал. Сказал врачу номер своего телефона – вдруг кому-то понадобится меня найти, задать вопросы. И вернулся на работу. Час как раз прошел. Это все.

– Спасибо, – сказал Файх. – Ты прекрасно справился. И не только с немецким языком.

– Я понимаю, – кивнул Даниэль. – С немецким языком я как раз плохо справился. Многое не смог рассказать.

– Догадываюсь. Но смысл от этого никуда не делся. Наоборот, стал еще более явным. Захочешь – не отмахнешься.

– Да, не отмахнусь. Но как следует жить человеку, рядом с которым легко умирать? Я не могу пойти работать в больницу, я не врач. И никогда не выучусь на врача. Меня чуть не исключили из школы после урока биологии, на который учитель принес… длинные, тонкие, ползают – это что?

– Змеи?

– Нет-нет. Гораздо меньше.

– Червяки? – подсказал Эрик, страшно довольный, что наконец-то может помочь.

– Да, наверное, червяки. Спасибо. Мы должны были резать их на кусочки. Я отобрал червяков и побежал на улицу выпускать. Потом был скандал. Не люблю, когда убивают просто так. Не для еды и не ради защиты. А в медицинском институте живых лягушек режут, мне друг рассказывал.

– Да не надо тебе ни на кого учиться, – отмахнулся Файх. – Ангел смерти не ограничивает зону своих действий больницами. Бери с него пример. И кусок пирога в придачу. Он того стоит.

– Я очень странно чувствую себя сейчас, – сказал Даниэль, принимая угощение. – С одной стороны, я растерян. Совсем не понимаю, что мне делать и как теперь жить. Или оставить все как есть? А может быть, вообще ничего не случилось? Просто на улице умирал старый человек, а я сидел рядом и фантазировал? И даже его улыбка – это совсем не улыбка, а… – как это по-немецки? Люди дергаются, когда умирают.

– Судорога.

– Да. Может быть, это была просто судорога. Я ни в чем не уверен. И в то же время я чувствую себя человеком, который даже озера большого в жизни не видел, но вдруг оказался на берегу океана. И волна намочила его ботинок. Настоящая океанская волна. И человек вдруг вспоминает, что вырос возле океана, а потом просто об этом забыл. Но теперь все в порядке. Теперь все на местах. Вот так примерно я себя сейчас чувствую. Но это не отменяет ни растерянности, ни сомнений.

– А растерянность и сомнения не отменяют океан, – кивнул Файх. – Это я очень хорошо понимаю.

– В пятницу, – сказал на прощание немец. – Увидимся в пятницу. Больше никаких домашних заданий. Приходите просто выпить и поболтать. В субботу я улетаю. Будем меня провожать.

Ученики растерянно переглянулись. Файх, конечно, с самого начала предупредил, что пробудет в Вильнюсе примерно до конца августа. А суббота – двадцать четвертое, действительно, почти конец, все сходится. Но слова – это всего лишь слова. Бледная тень знания. Против твердой уверенности, что Фабиан Файх был в их жизни всегда и, следовательно, будет всегда, просто не может не быть, они бессильны.

– Да, я и сам не понимаю, как проживу без наших встреч, – улыбнулся он. – Сейчас мне кажется, никак не проживу, просто исчезну в тот момент, когда самолет начнет разгон по взлетной полосе. Но это, конечно, неправда. И я не исчезну, и вы не станете обо мне грустить. А если и станете, то не больше, чем об уходящем лете, на смену которому придет прекрасная осень, лучшая осень в нашей с вами жизни, верьте мне.

Почти рассердился на немца. Скорое прощание – не повод так неумело и бессовестно лгать. «Лучшая осень в нашей жизни», ага, знаем, плавали. Ищи дураков.

Развернулся, чтобы уходить, но Файх ухватил его за рукав. Ничего не говорил, просто придерживал, пока не вышли все остальные, а потом потащил за собой обратно на балкон, где осталась сидеть Грета Францевна.

Сказал:

– Грета, милая Грета, спасибо за волшебный пирог. Но теперь пора делать уроки. Моя книга – не какой-нибудь вальс, она пригодится тебе при любых обстоятельствах.

Сказал:

– Идем гулять, дорогая Грета. Для моей книги и для тебя. Или знаешь, черт с ней, с книгой, только для тебя – идем прямо сейчас. Сама выбирай, куда.

– Воспитанные мальчики не чертыхаются, – строго сказала старушка.

– Еще как чертыхаются, моя дорогая. Особенно когда хотят смутить юную барышню.

Заулыбалась, разрумянилась, спросила:

– А можно к реке? Не к большой Нерис, с ней мы никогда не могли договориться. А к маленькой речке Вилейке, я часто туда хожу – просто так, смотреть, как она течет.

– Отличный выбор, – кивнул Файх. – Сам лучше не придумал бы. Анджей, будь другом, возьми даму под руку. Я справа, ты слева – для равновесия и веселья.

Ухмыльнулся:

– И для красоты.

– Это само собой, – серьезно согласился немец. – Для красоты игры.

И прошептал почти беззвучно, в самое ухо:

– Только не дай ей исчезнуть. Только не дай.

Дыхание его было холодно, как сентябрьский ветер и пахло горькими мелкими астрами, которые скоро расцветут на всех окрестных огородах. Или уже расцвели.

Вели старушку по городу, как два заботливых внука, под руки. Всю дорогу в два голоса нахваливали давешний пирог, выспрашивали рецепт, вникая во все подробности, как будто и правда собирались вернувшись домой, немедленно встать к плите. Спорили, что делать с корицей: сразу покупать молотую или все-таки в палочках, растирать ее потом в порошок перед самым началом готовки – в ступке? В кофемолке? Или как? Всерьез обсуждали сорта яблок, поспевших уже в пригородных садах: какие идеально подходят для пирога? Мелкие, зеленые, с нежным розовым пятном на обращенном к солнцу боку, как они называются? Ай, неважно, мы все поняли, о чем речь. Лучше брать еще твердые, кисловатые, недозревшие совсем чуть-чуть, буквально на день или два. Грета Францевна сияла от удовольствия, давала советы, открывала маленькие хитрости, добродушно пререкалась с Файхом, легкомысленно объявившим, будто все яблоки одинаково хороши. И шла все быстрей, все уверенней и заразительно смеялась, вышучивая ошибки Анджея: «Запекать, мой мальчик. Не «запековывать», запекать!»

Когда пришли к реке, было совсем темно, но Грету Францевну это не смущало, она уверенно шла по берегу в сторону улицы Кранто, мимо деревянных павильонов фермерского рынка, мимо моста, ведущего на Ужупис, дальше, дальше, туда, где вместо асфальта мокрая от недавнего дождя трава, а вместо фонарей только редкие светящиеся окна зареченских домов да повернувшая на ущерб луна, милосердно показавшаяся из-за туч.

Вцепился в жесткий рукав старухиного пальто, пытаясь нащупать под толстым слоем ткани живую теплую руку. Не преуспел. Однако, вопреки ощущениям, Грета Францевна не исчезла, напротив, выглядела достоверной как никогда прежде – не бледная тень, бодрая, разрумянившаяся старушка, уже не ведомая, а влекущая их за собой. Щебечущая как птичка:

– Вот на этом мосту я люблю стоять по ночам, когда люди спят, а мир просыпается, когда небо темное-темное, а вода светлее, чем днем. И течет, течет!

Послушно повернули за ней к ветхому, осыпающемуся мосту, скрытому от любопытных глаз зарослями прибрежного кустарника. Вопреки первому впечатлению, он оказался прочен, даже перила целы, и ступени, ведущие на мост, почти не тронуты немилосердным временем, всего несколько трещин, они не в счет. Поднялись, остановились, повернувшись к серебристой от лунного света воде.

– Течет, – эхом повторил Файх.

…Долго молчали, глядя на воду. Наконец немец сказал:

– На первый взгляд, сразу понятно, куда течет река, правда? С востока на запад, от соседней границы к подножию Замковой горы, где сольется с Нерис. Но простым усилием воли можно – не повернуть воду вспять, а настроить собственный взгляд таким образом, что мы явственно увидим, как река течет в обратном направлении, с запада на восток, навстречу завтрашнему утру, не скорому, но неизбежному, как всякое новое рождение.

Анджей, чье предоставленное самому себе сознание все это время развлекалось подобными фокусами, удивленно кивнул. Грета Францевна молчала. Но не исчезала пока – и на том спасибо.

– Если смотреть на текущую реку достаточно долго, то и дело переключаясь из одного режима восприятия в другой, можно подглядеть, как все устроено на самом деле, – вкрадчиво добавил Файх. – Увидеть наконец, что вода течет во все стороны одновременно и от твоей воли не зависит вообще ничего, даже возможность быть или не быть свидетелем ее движения. Это просто происходит. Или нет. Как повезет.

И, зачем-то перегнувшись через перила, откуда-то снизу, из серебряной сизой тьмы клубящегося над водой тумана, сказал:

– Это один из немногих способов хоть что-то узнать про время. Совсем малую часть правды о нем. Но все равно слишком большую, чтобы поместиться в человека. Придется нам теперь всегда быть хоть немного больше самих себя, а то, чего доброго, разорвет.

Хотел ответить: «Я тебя не понимаю». Но вовремя осознал, что это было бы ложью. Все он прекрасно понимал.

– А теперь мне нужна твоя помощь, – Файх уже вынырнул из-под перил и покровительственно обнимал за плечи обоих – Грету Францевну и Анджея. – Надо помочь даме снять пальто, – прошептал он. – Очень бережно и осторожно, с любовью обреченного и яростью получившего шанс, с нежностью бессмертного, с отчаянием первого выдоха, с восторгом последнего вдоха. Без тебя я не справлюсь, ты знаешь.

Не стал задавать вопросов. И делать ничего не стал. Словно бы со стороны наблюдал, как пальцы, внезапно онемевшие, как на легком морозе, не до бесчувственности, только до щекотного звона, медленно движутся вверх по рукаву, к жесткому шву плеча и дальше к отложному воротнику, за который можно ухватиться и слегка, почти незаметно потянуть на себя и вниз, вниз, к земле, дрожащей и сияющей сейчас как в день сотворения. И Файх тянул на себя и вниз, с другой стороны, справа, с севера, где вечность, уставшая быть огнем, может принять форму льда и наконец отдохнуть.

Обжигая ухо морозным дыханием, почти касаясь его ледяными губами, шептал:

– Я сам за ней присмотрю, справлюсь, не сомневайся, а твоя помощь мне нужна тут. Не возвращайся обратно по этому мосту, иди вперед, перейди на другой берег, там лестница и тропинка, выйдешь наверх к Францисканскому кладбищу, а оттуда дорогу и сам найдешь. Отправляйся ко мне домой, поживи там до моего возвращения, прими моих гостей, если вдруг не успею вернуться до пятницы, ничего им не объясняй, просто купи вина, наливай, не скупясь, говори с ними, о чем захочешь, только обязательно по-немецки, чтобы реальность не заметила, образовавшейся на моем месте пустоты, тогда она не будет шокирована моим возвращением, и не помешает… вообще ничему не помешает, верь мне.

Подумал: «Да я и так всегда тебе верил, с самого первого дня, с самого первого сна о тебе, а что я всегда забывал их задолго до утра – дело житейское, не только правда о времени не помещается в человека, а еще многие важные вещи. Например, некоторые сны».

Все это, конечно, можно было не говорить, тем более, что и немцу было не до разговоров сейчас, когда пальто Греты Францевны оказалось в его левой руке, а подвижный, сияющий, густой комок вечности, который был жизнью девочки Греты – в правой, теперь они существовали отдельно друг от друга, Грета и ее пальто, и медлить было нельзя. Файх и не медлил, воды сомкнулись над его головой даже чуть раньше, чем он, перемахнув через перила, прыгнул в реку с драгоценной своей ношей и поплыл во все стороны сразу, и уплыл отовсюду, и остался на дне – навсегда или только до пятницы, как пойдет.

Перешел на другой берег, поднялся наверх, повернул налево, на улицу Полоцко, шел прямо, никуда не сворачивая, вышел из Ужуписа по другому мосту, парадному, увешанному свадебными замками, поднялся на Бокшто и дальше, дальше, ускоряя шаг, как будто за ним гналась целая свора невидимых соглядатаев, которых хорошо бы оставить с носом – просто так, чтобы лишний раз повернуть все по-своему и отметить эту смешную победу бокалом пива в уличном баре на бульваре Вокечу, совершенно пустом по случаю холодного вечера понедельника и снова начавшего накрапывать дождя.

О ключе вспомнил уже сворачивая во двор на Лабдарю, подумал: «Вот это номер. Не ломать же дверь топором». Но ключ неожиданно обнаружился в нагрудном кармане, точнее, два ключа, связанные тонким металлическим кольцом. Интересно, в какой момент немец их подсунул? Впрочем, неважно.

А код подъезда давно запомнил навек: три и восемь, нажать одновременно. Имя свое проще забыть, чем некоторые тайные сведения, помогающие открывать запертые двери, то и дело встречающиеся на нашем пути.

Легко справился с обоими замками, не включая свет, умылся холодной водой на кухне, прошел прямо в спальню, упал на неразобранную постель, лицом к окну, за которым алая небесная твердь и звезды синие-синие, как в детстве, как во сне, как всегда.

Просыпаться в чужом доме оказалось приятней, чем в собственном. Так просто и естественно, словно давным-давно обжил эту маленькую квартирку, обезображенную старательным, но безвкусным «евроремонтом» ровно настолько, чтобы жить в ней было не противно, а уезжать все равно радостно – идеальное временное жилье. В ванной нашлась новая зубная щетка в упаковке, на кухне – кофейный аппарат и холодильник, забитый сырами и виноградом, роскошный завтрак, красивая жизнь. Кофе пил на балконе, благо день выдался солнечный и жаркий, как будто лето вернулось – ладно, сделаем вид, что поверили, достанем из кладовой шезлонг.

Компьютера не нашел, телефон почти разрядился, лениво подумал, что за ноутбуком и зарядным устройством можно сходить к себе, благо здесь совсем рядом, но отказался от этой мысли. Не хотел читать почту, вдруг выяснится, что есть срочная работа, а сейчас совсем не до нее. Думал: «Долгов за мной не осталось, а новые обязательства – это не для меня. Вот вернется мой немец, убьет меня, уедет домой, а там поглядим». Эта формулировка очень его смешила, так что бесконечно ее повторял, иногда даже вслух. Конечно же, по-немецки. Привык, что в этом доме на других языках не говорят.

Вторник, среда и четверг пролетели незаметно и как-то удивительно, по-детски счастливо. Хорошо живется тому, у кого все новости только о погоде, всех дел – втиснуть поход за продуктами между двумя дождями, всех развлечений – несколько книг немецких стихов, а забота только одна – дождаться хозяина дома, который, конечно же, появится не позже пятницы, на вечер назначена прощальная вечеринка, ее нельзя пропустить.

Однако в пятницу Файх так и не объявился. До обеда Анджей спокойно ждал его, попивая кофе на балконе, ежился на уже совсем осеннем ветру. В два пополудни начал понемногу тревожиться, в три практически запаниковал, в четыре оделся и пошел в магазин. Немец велел наливать вино, не скупясь, значит, так тому и быть. Приволок домой полдюжины бутылок просекко, разноцветный лимонад для Эрика, конфеты на всех и сел ждать – Файха, гостей, да хоть кого-нибудь. Первого, кто придет.

…Кого совершенно не ждал, так это Марину. А она пришла раньше всех, в половине седьмого. В роскошном льняном балахоне и щегольских летних сапожках, с ярким оранжевым зонтом. Сказала:

– Я как-то неожиданно закрутилась со своими картинками и картами, забыла о времени, даже за днями недели перестала следить. И вдруг поняла, что очень-очень соскучилась. Решила зайти наудачу – все-таки снова пятница, вдруг повезет, и встречи еще продолжаются? И тут ты сидишь на балконе – как хорошо!

Ответил:

– Теперь будем сидеть тут вдвоем. Так еще лучше.

Принес для себя стул из комнаты, гостью любезно усадил в удобный шезлонг. Не пялился на нее во все глаза, но исподтишка, конечно, разглядывал. По-прежнему широкие бедра, а талия стала тоньше, и грудь, кажется, меньше. Руки полные, как и были, зато профиль совсем другой, длинноносый, и рот тоже стал длиннее, и улыбка такая лукавая, лисья, кого хочешь с ума сведет. Волосы потемнели и больше почти не вьются – даже жаль, светлые кудри очень ей шли. Впрочем, не ей, а совсем другой женщине, которую звали Мариной всего две недели назад; интересно, на какое имя она откликается сейчас? Но вот об этом думать не стоит, потому что тогда неизбежно встанет вопрос: где, черт побери, она откликается на это имя? Поиски ответа на него – не лучший способ расслабиться перед вечеринкой в доме, внезапно оставшемся без хозяина, созвавшего гостей. К черту былую Марину. Все к черту, начиная с меня самого.

Ждал расспросов – куда подевался Файх, и какого черта Анджей теперь командует его кофеваркой, достает бокалы, открывает вино, разливает холодную влагу, шипящую, как сдувшийся мяч. Марина с благодарностью приняла бокал и осталась равнодушна ко всему остальному. Достала из сумки папку с рисунками, принялась показывать: «Первые были косые-кривые, стыдоба, а теперь смотри, как хорошо дело пошло, вот мой Заесан, Собачья площадь, Птичья аптека, Кошачий пляж, здание Ратуши, начальная школа, памятник вернувшимся домой морякам, я очень довольна, и Мишке так нравится, все домашние дела взял на себя, только не останавливайся, говорит, только не останавливайся».

Хотел спросить, откуда вдруг взялся Мишка, давным-давно пропавший друг детства, да еще и в статусе человека, готового взять на себя Маринины домашние дела, но вовремя прикусил язык. Подумал: «Она же не спрашивает, где немец и почему я остался на хозяйстве. А если бы вдруг спросила, что, интересно, я бы смог рассказать? Вот то-то и оно, молчание – золото, и надо быть очень глупым алхимиком, чтобы трудиться, превращая его в свинец болтовни».

Остальные тоже не задавали вопросов. Входили в оставленную приоткрытой дверь, улыбались, здоровались по-немецки, брали бокалы с вином; мальчишка пил ярко-зеленый тархун прямо из бутылки, запивал кока-колой из банки и, похоже, был счастлив, как будто попал на праздник в Нойшванштайн; впрочем, возможно, именно там он сейчас и находился, кто его разберет.

– Что-то Анджей опаздывает, – заметил длинный Даниэль, а голубоглазая Габия улыбнулась, сдувая с лица ярко-синюю челку:

– Наверное, снова в очереди за кофе стоит. Вечером в пятницу даже в кофейнях толпы.

Только тогда начал понимать, что происходит. Лучше поздно, чем никогда – теоретически. А на практике – как повезет.

Не то чтобы сказал, скорее просто услышал, как говорит:

– Подозреваю, Анджей сегодня не придет. Я сам виноват, дурак: дразнил его, обещал: «Я тебя убью». Не знаю, с чего мне взбрело в голову, я часто глупо шучу. А он мне, похоже, поверил, и это было так забавно, что я не мог удержаться, раз за разом повторял идиотскую шутку, и теперь Анджей, бедняга, просто уехал из города до воскресенья, на всякий случай, чтобы не оставить мне шанса. Что называется, довел человека. Ужасно стыдно. Никогда себе не прощу.

Бросились его утешать: ерунда, нечего тут не прощать, любому дураку ясно, что обещание убить не может быть ничем, кроме шутки, действительно довольно дурацкой, но тут все зависит от контекста, в разных обстоятельствах одна и та же фраза может показаться глупой или, напротив, остроумной; в любом случае, она – не повод куда-то там удирать. И Анджей, конечно же, тоже пошутил, сделав вид, будто поверил, просто подыграл смеху ради, а что не придет сегодня – так всякое случается, бывают такие неотложные дела, из-за которых отменяются не только уроки немецкого и вечеринки, но и любовные свидания; впрочем, наши уроки немецкого и есть что-то вроде любовных свиданий – не столько друг с другом, сколько с самими собой.

Сказал, перебивая этот нестройный, щебечущий по-немецки хор:

– Про свидания – чистая правда.

И все тут же заулыбались, примолкли, думая каждый о своем.

Сразу после девяти начали расходиться. Эрик умчался первым, пробормотав, что обещал быть дома до темноты, а она уже наступила; ничего, тут совсем близко, за пять минут можно, если бегом. На прощание записал телефон Габии, которая вызвалась и дальше помогать ему с немецким, даже несколько фильмов уже приготовила, чтобы вместе смотреть. Остальные тоже засобирались, Даниэль, хранивший верность своему автомобилю, а потому едва пригубивший вино, вызвался подвезти обеих женщин, которые, в отличие от него, ни в чем себе не отказывали и теперь разрумянились, развеселились, болтали, как старые подружки, а из подъезда вышли в обнимку, звонкими от просекко голосами договариваясь не то о продолжении банкета, не то о совместном завтраке, а может, еще о чем-нибудь, не разобрал, потому что говорили они уже не по-немецки, а по-литовски, как и положено виленским жительницам.

Подумал: «Надо же, а раньше после уроков расходились в разные стороны, и уговор был для всех один: снова встретиться на этом балконе в назначенный день и час. Но теперь игра окончена, старые правила не в счет – для всех, кроме меня».

Проводив гостей, погасил в доме свет, устроился в кресле, поставил рядом бутылку с недопитым вином, принялся ждать.

Немец появился вскоре после полуночи. Открыл дверь своим ключом, вошел. Как ни в чем не бывало, сказал:

– Столько дел еще осталось. Столько дел! Книга – ладно, бог с ней, допишет себя сама. По-моему, у нее неплохо получается. А вот чемодан надо бы собрать прямо сейчас, не откладывая на утро. Самолет у меня в какую-то несусветную рань.

Вздохнул:

– Не дури. Ну какой у тебя может быть самолет.

– Железный, – неуверенно предположил Файх. – Или алюминиевый? Из чего их сейчас делают? Впрочем, все это пустяки по сравнению с просекко, которое каким-то чудом дожило до моего возвращения. Или ты, как настоящий жадный немец из анекдотов, позволил гостям только пригубить?

– Нет. Просто слишком много купил. Потому что жадный немец – это у нас ты. А я – нормальный бесхозяйственный поляк. Хоть ты-то нас не путай, пожалуйста. Я чуть не рехнулся, когда понял, что все принимают меня за тебя. Спрашивали еще, где Анджей. Огорчались, что не пришел. Я что-то наврал; впрочем, неважно. Для них эта игра всяко закончена. А как дела у Греты Францевны? Представляешь, о ней никто даже не вспомнил. А если вспомнили, то не спросили. Не знаю, почему. Вроде бы, не далее как в понедельник лопали ее яблочный пирог и требовали добавки. И вдруг – ни слова, ни намека, ни единого вопроса.

– Ну правильно, – кивнул Файх, наливая себе вина. – Не о ком расспрашивать. Строго говоря, никакой Греты Францевны не было. То есть была, конечно, но не здесь и не сейчас. Она, к твоему сведению, умерла еще в позапрошлом ноябре. У себя дома, в Цюрихе. Не о чем горевать, старушка прожила долгую и счастливую жизнь, до сотой годовщины немного не дотянула. И умерла легко, не маясь болезнями, во сне, и улыбалась так, словно напоследок ей приснилось что-то очень хорошее. Хотя почему «словно»? Уверен, так оно и было.

Молчал, как громом пораженный, уставившись в пустой бокал. Умерла? В позапрошлом ноябре? Какого черта? Ничего не получилось? Но ведь я… ведь мы…

– У себя дома, в Цюрихе, – четко, по слогам повторил Файх и снова потянулся за бутылкой. – Голову, голову включи, она тебе еще пригодится. У нашей девочки Греты была безмятежная, счастливая жизнь, верь мне. И, кстати, умение танцевать вальс пригодилось ей в этой жизни не раз – на собственной свадьбе и потом на свадьбе каждой из четырех дочерей. К тому же, когда пришло время умирать, Грета уже хорошо знала дорогу в те края, где август вечен и на деревьях всегда спелые яблоки, идеально подходящие для пирога. Мы с ней как раз мимо проходили, и я сказал: «Запоминай».

– Всегда знал, что в раю вечный август. Но даже не подозревал, что это действительно может быть так.

– На самом деле, смотря для кого. Для большинства людей и рая-то нет никакого, не то что августа. Но нас с тобой это не касается. У нас свои дела.

Помотал головой.

– Так, погоди. Не путай меня. Для начала – Грета. И ее долгая счастливая жизнь в Цюрихе. Как она вообще туда попала?

– Подробностей уже толком не помню, давно дело было, – ухмыльнулся Файх. – Но как-то они на этот раз вовремя унесли ноги из пекла. Не вся семья, только Грета и ее отец. Кажется, просто поехали в гости к дальним родственникам, задержались на месяц, еще на один, а потом вдруг стало некуда возвращаться, вот и остались – примерно так. Изменить прошлое, конечно же, невозможно; задним числом перекроить судьбу человека, который уже умер – об этом и задумываться-то не следует, если не хочешь раньше времени поседеть. Но сам знаешь, бывают такие августовские ночи, когда невозможное вершится само, по собственной воле, и все, что нужно сделать – вовремя прыгнуть с моста при условии, что он переброшен через реку времени, а гарантий в таком деле никогда нет, что может быть ненадежней капризной реки. Но Грете повезло. Ну и мне за компанию. И знал бы ты, как я устал от этого невероятного везения. Чемодан тем не менее надо собрать, никто не сделает это за меня. Даже ты, пожалуй, не справишься.

Встал, зажег все лампы, прошелся по дому, как смерч, сметающий на своем пути все, хотя бы отдаленно похожее на брюки, рубашки, документы, ботинки, бритвенные приборы и книги на немецком языке. Четверть часа спустя все было кончено, квартира по-сиротски пуста, а чемодан почти полон, но пока не закрыт.

Фабиан Файх снова воцарился в кресле, разлил по бокалам остатки вина. Сказал:

– Осталось положить в чемодан самое ценное имущество: твою жизнь. Но не могу же я отнимать ее, пока ты не допил просекко. Худшего вероломства нельзя и вообразить.

Улыбнулся, кивнул, залпом допил вино, поставил бокал на стол, закрыл глаза. Подумал: «Ну наконец-то». Подумал: «Интересно, какое оружие ты припас: яд, шнур или стилет?» Подумал: «Если сейчас ты примешься душить меня подушкой, это будет слишком смешно, чтобы умереть». Подумал: «Чего же ты тянешь и тянешь?» И только тогда на грудь легла ласковая рука; пальцы ее, однако, были холоднее и тверже металла, они легко проникли под кожу, сокрушая ребра, добрались до сердца, обхватили его нежно, но крепко, чтобы не вздумало убегать, и Фабиан Файх, никому не известный немецкий писатель в дурацких розовых шортах, командировочный инженер, азартный игрок, балаганный шут, безупречнейший из ангелов смерти, прошептал в глохнущее от боли ухо:

– Душить подушкой – это действительно очень смешно. В следующий раз попробуем так.

Опустился на колени, смотрел снизу вверх, шептал горячо, торопливо, глотая слезы, смеясь:

– Как же долго я тебя искал, знал бы ты. Сколько глупостей успел совершить. Сколько прекрасных, удивительных, животворящих глупостей, и все – во имя твое.

Спросил:

– Ты так до сих пор и не вспомнил меня?

Подошел сзади, бесцеремонно потряс за плечо:

– Эй, открой глаза, мы уже дома. Здесь звезды синие-синие, а небо вот прямо сейчас изумрудно-зеленое, но если тебе не нравится, можно просто подождать минуту-другую, оно уже начало менять свой цвет на алый, самое время проснуться, пожалуйста, воскресай.

Река Амелес[25], безрассудный

Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

– А вот с красным рюкзаком – видишь? – идет наша с тобой большая проблема, – мрачно сказала Таня. – Я уже думала, сегодня пронесет. Так хорошо все в последнее время было.

Альгирдас только плечами пожал. Дескать, работа есть работа. А в нашей с тобой работе «все хорошо» – состояние временное, иначе зачем мы вообще нужны.

Ну да.

* * *

В поезде уснул без таблетки. А ведь нарочно не стал ее принимать, хотел всю ночь просидеть, глядя в темноту за окном, изредка мелькающие огоньки человеческих поселений, слушать стук колес. Так любил все это в детстве, думал: вырасту, буду часто-часто кататься в поезде, хотя бы раз в неделю, на выходных.

Давным-давно вырос. Но кататься на поезде раз в неделю как-то не получилось.

Ничего не получилось. Вообще ничего.

Думал: Ладно, хотя бы сейчас. Лучше поздно, чем никогда. Хотя в некоторых случаях «сейчас» – это и есть «никогда». Вот, например, в моем.

Но все равно пусть сейчас будет поезд. Долгая-долгая бессонная ночь под стук колес, пустое купе, благо поездами уже почти никто не ездит, самолеты быстрей и дешевле; наверное, это правильно, медленное, вдумчивое передвижение по планете – роскошь, и жидкий чай в подстаканнике – роскошь, и вафельное полотенце, и неудобный клозет. Буду купаться в этой роскоши, гулять – так гулять.

Гулять – так гулять, поэтому не стал принимать снотворное. И постель расстилать не стал. Сел у окна, прижался лбом к стеклу, смотрел, не отрываясь, не отворачиваясь, почти не моргая, словно надеялся вместить в эту единственную поездку впечатления и переживания сотен обещанных себе в детстве, несбывшихся, неосуществленных, отложенных на потом, которое вдруг наступило – вот прямо сегодня. Другого «потом», в любом случае, уже не будет.

Смотрел, как проплывают за окном пригородные сады, разбитые на мелкие прямоугольники дачные поселки, узкие полосы лесопосадок, поля, платформы электричек, как сгущается сумеречная синева и одновременно с нею становятся гуще и темнее леса, как угольная чернота древесных стволов постепенно растворяется в такой же угольной черноте неба, пасмурного, безлунного и беззвездного, как мелькают во тьме станционные огни, ну или не станционные, кто их разберет, когда все так быстро, только что были, а теперь уже нет, были – и нет, были – и нет, были – и нет. Это такой обязательный припев любой песни о человеческой жизни, содержание куплетов у всех разное, а припев – один.

В Смоленске вышел покурить на платформу, две сигареты, одну за другой, торопливо, жадно затягиваясь дымом. Сам не понял, зачем это было нужно. На самом деле, курить не хотелось, как не хотелось в последнее время вообще ничего – ни пить, ни есть, ни спать, ни шевелиться. Просто вспомнил внезапно, что есть такой железнодорожный ритуал – курить на платформе во время остановки – и побежал его выполнять. А потом вернулся в вагон, сел на место, уткнулся в согретое собственным лбом стекло, дождался отправления и почти сразу уснул, сам того не заметив, потому что снилось примерно то же самое, что было наяву: ночная тьма, беззвездное небо, четкие силуэты деревьев и бесконечно далекие, ничего не освещающие огни. Только во сне была еще и река, неспешно, но уверенно несущая свои тяжкие темные воды прочь отсюда, куда-то туда, где нет вообще ничего, даже этого скудного, черным по черному нарисованного пейзажа, в упоительно сладкое небытие.

Понял, что уснул, только когда проснулся от деликатного прикосновения юной пограничницы: «Ваши документы, пожалуйста». И, получив желаемое, сочувственно спросила: «Что ж вы себе не постелили? Так и спали сидя всю ночь?»

Ну, получается, спал.

Потом говорил таможеннице, тоже юной и симпатичной: «У меня ничего нет», – удивляясь про себя, какое, оказывается, хорошее место государственная граница. Где еще можно во всеуслышание сказать о себе самую сокровенную правду и получить в ответ одобрительно-равнодушный кивок – нет так нет, мне же проще. Все бы так, особенно по утрам.

По большому счету, исповедался, а по малому – соврал. Все-таки был рюкзак. Почему-то вызывающе красный, как клоунский нос, как задница гамадрила, как лесная ягода костяника, и только, пожалуйста, не надо про кровь. Нет тут никакого символизма. Что подвернулось под руку, с тем и поехал, надо же куда-то положить документы и чистое белье. И запасные штаны, и пару футболок – не то чтобы действительно думал, будто они пригодятся, но надо же взять с собой хоть какие-то вещи – вот, например, для симпатичной таможенницы, которая твердо знает, что у всякого пассажира должен быть багаж. Зачем тревожить ее понапрасну.

И выходя на платформу, почти почувствовал себя с этим дурацким рюкзаком обычным пассажиром, одним из многих, таким как все. Никогда прежде обыкновенность не казалась столь великим соблазном, что даже иллюзия ее сладко кружит голову. Так приятно думать, что и правда, правда же, мог бы быть просто одним из пары десятков вышедших в Вильнюсе пассажиров – туристов, командировочных, вернувшихся домой горожан, вроде того толстяка, в чью руку вцепилась девочка с множеством косичек, или старухи в летнем льняном костюме, или двух приятелей, не то пьяных с утра пораньше, не то просто веселых, пихающихся локтями, как мальчишки, складывающихся пополам от хохота; ладно, будем считать, что они трезвы, как стекла театрального бинокля, должен же хоть кто-нибудь в мире уметь смеяться просто так, от избытка, как я когда-то, как мы.

Вышел на вокзальную площадь, унылую, как большинство вокзальных площадей, огляделся по сторонам: а теперь-то куда? Ясно, что все равно, но идти можно только в какую-нибудь одну сторону, а значит, будь добр, делай выбор, да, опять выбор, а чего ты хотел. Вспомнил сказочный камень на перепутье: «Направо пойдешь – коня потеряешь, себя спасешь; налево пойдешь – себя потеряешь, коня спасешь; прямо пойдешь – и себя, и коня потеряешь». И себя, и коня – отлично, именно то, что надо, чего мелочиться, терять, так уж сразу все.

Значит, пока прямо, а там разберусь. Или не разберусь, какая разница.

Да никакой.

Прошел мимо нескольких припаркованных поближе к центральному входу такси, мимо патрульной полицейской машины, белой, с зеленой полосой, мимо платной парковки и дальше по пешеходной «зебре» – прямо, как и решил. Прямо-прямо-прямо, там большая яма, в яме той сидит Борис, повелитель дохлых крыс, так дразнились когда-то старшие девчонки, потому что и правда Борис, единственный на весь двор, других Борисов не было, даже взрослых, некому больше доверить абсолютную власть над дохлыми крысами; ладно, значит придется этим заняться в самое ближайшее время, у других людей иногда бывает дело всей жизни, а у меня будет дело всей смерти, договорились, пусть так.

Дорогу вдруг заступило небольшое человекоподобное существо, темное не столько снаружи, сколько изнутри, остро пахнущее серой и рвотой, жалобно бормочущее на незнакомом, ласковом, словно бы специально для сюсюканья с младенцами придуманном языке. Сперва удивленно подумал – надо же, галлюцинация, но потом понял, что это всего-навсего старуха, тощая, грязная, пьяная до такой степени, что даже воздух вокруг нее ходил ходуном. Вцепилась обеими руками, не то в попытке устоять на ногах, не то, чего доброго, возжаждав ласки, дохнула в лицо смрадным перегаром, пробормотала что-то вроде: «Манабуси[26]». Дурацкое словечко на чужом языке прозвучало как ведьминское заклинание; смешно, кстати, если оно и правда было заклинанием.

Впрочем, нет. Несмешно.

Не то чтобы оттолкнул, скорее отцепил от себя старуху, осторожно и брезгливо, как крупного паука, которому панически, гораздо больше возможного ядовитого укуса боишься нечаянно оторвать ножку. Зачем-то пробормотал: «Извините», – и ускорил шаг, почти побежал, не оглядываясь, потому что меньше всего на свете хотел снова увидеть ее лицо. За очередным перекрестком наконец позволил себе замедлиться, отдышаться, спросить: «Что это было вообще?» – и не получив, конечно, ответа, беспомощно добавить: «Зачем мне еще и это?»

Идиотский вопрос. Просто так, незачем. Потому что такова жизнь.

* * *

– Что это было вообще? – спросила Таня.

– Не «что», а «кто», – флегматично поправил ее Альгирдас. – Старая Ванда. Думал, больше никогда ее не увижу. В последний раз она появлялась на привокзальной площади… дай бог памяти… лет двадцать, наверное, назад. И не в мое дежурство. Ребята потом несколько лет в лицах рассказывали, как Стефан убедил ее оставить приезжих в покое. Эпос почище Калевалы.

– Стефан? В смысле, шеф?

– Ну да, кто же еще. Он у нас один такой убедительный. Надо будет ему сказать, что Старая Ванда вернулась. Пусть разберется. Вреда от нее немного, но для нашей общей репутации – несмываемый позор.

* * *

Зачем-то зашел в первое попавшееся кафе, попросил сделать американо. Пока бледная девушка с перекошенным, словно бы съехавшим набекрень лицом возилась с аппаратом, огляделся. Темное помещение, тусклый желтый свет энергосберегающих ламп, кресла, обитые коричневым дерматином, потрескавшаяся плитка на полу, пыльные стекла, на подоконнике одинокий горшок с пластиковым тюльпаном. В углу сидел замотанный зимним клетчатым шарфом старик с лицом отечного волка, что-то ел белой пластиковой ложкой из картонного стакана, у входа елозила грязной шваброй горбунья в синем рабочем халате. Надо же, такая неприукрашенная, неприбранная бедность, совершенно не ожидал ее здесь увидеть. Думал: какая-никакая, а все же Европа, что-то хотя бы смутно похожее на любимую Прагу или хорошо, предположим, на нелюбимый Берлин. Впрочем, ладно, какое мне дело. Никакого, ни до чего.

Взял картонный стакан с кофе, накрыл пластмассовой крышкой, вышел на улицу, попробовал и не ощутил ни аромата, ни горечи, ни даже температуры – напиток оказался не горячим, а едва теплым. И от этого создавалось удивительное ощущение, что пьешь ничего. Вот такое оно «ничего» – вообще никакое. Даже не противное. Можно сказать, повезло.

* * *

– Ты только посмотри, что он натворил, – сказала Таня. – Нет, сначала остановись. А теперь посмотри.

– Ни хрена себе, – нахмурился Альгирдас. – Сорок вторая степень достоверности. Сорок вторая, Танька! Давно я такого не видел. Не приведи господь, сюда еще кого-нибудь занесет. И этот бедняга закажет кофе с кексом вместо того, чтобы выскочить, перекрестившись, и потом до конца жизни это место десятой дорогой обходить.

– И что делать?

– Ну как – что. Убирать эту дрянь. Я останусь здесь и позвоню нашим. А ты давай дальше за этим красным рюкзаком. По идее, после того, что он тут натворил, сил у него даже на ходьбу не осталось, но смотри сама, как пойдет. В крайнем случае, сама знаешь, основания для задержания и депортации у нас уже есть. Не хотелось бы наяву, да еще и при свете дня Приграничным Кодексом потрясать, но если иначе никак, ничего не поделаешь, можно.

– Спать бы его сейчас уложить до ночи, – вздохнула Таня. – В нормальном, крепком месте, которое захочешь, ничем не испортишь.

– К Томке, например?

– Например. Но как его туда заманить?

– Да обыкновенно, Тихим Пешеходным заговором, ну что ты как маленькая.

– Наяву?!

– У тебя есть альтернатива? Хочешь, чтобы он до самого Заречья дошел, оставляя за собой следы вроде этого? И на холмы в таком состоянии полез?

– Типун тебе на язык.

– Вот именно. Доведешь до Томки, а там – по обстоятельствам. Если захочет пойти дальше, останавливай сама.

– Ладно, попробую, – кивнула Таня. – Кто не спрятался, я не виновата.

* * *

Ехать решил в самый последний момент и о жилье, конечно, вообще не думал. Забронировать, в любом случае, уже не успел бы; впрочем, когда ты непривередлив и не слишком скуп, можно не сомневаться: что-нибудь непременно найдется.

И действительно, гостиниц вокруг было полно, взгляд то и дело натыкался на вывески: «Hotel», «Apartments», «Bed & Breakfast», «Hostel», и снова «Hostel», и еще раз «B&B». Но шел мимо, даже не замедляя шаг. Не было сил делать какой-то выбор, входить, здороваться, вежливо спрашивать о наличии мест, брать ключ и подниматься в номер, где придется остаться наедине с собой. И с целью своей поездки. И с памятью обо всем, что ей предшествовало. То есть, конечно, память и сейчас на месте, куда от нее денешься, господи, ясно, что никуда, но пока идешь по незнакомому городу, не разбирая дороги, не вглядываясь в лица прохожих, не таращась на фасады домов, можно быть не столько человеком, сколько процессом ходьбы, мышечным усилием, скоростью, суммой шагов, бессмысленным счетчиком километров. Подумал: «А может быть, именно так сейчас и надо? Идти, не останавливаясь, сутки, двое, трое, сколько выдержу, пока не упаду?» Впрочем, нет. Дурацкая идея. От долгой ходьбы не умирают. Максимум – теряют сознание, потом попадают в больницу, приходят в себя под капельницей, и ласковая медсестра тут же заводит разговор о страховке – вот, кстати, забавно было бы, если бы случайных пациентов без страховки сразу убивали, чтобы не возиться, не тратить казенные средства, но это, конечно, утопия, капитализм капитализмом, а убить не убьют, выкручивайся сам.

Господи, что за чушь у меня в голове.

Неизвестно, сколько бы еще так шагал по городу и куда бы в итоге попал, но остановился, как вкопанный, когда буквально в полуметре от него на тротуаре взорвался – то есть, конечно, только показалось, что взорвался, на самом деле, просто упал и разбился – огромный керамический горшок с геранью, красной, как задница гамадрила, как ягода костяника, как дурацкий рюкзак.

Подумал: «Надо же, почти повезло». То есть, на самом деле, не повезло, еще один-единственный шаг, и все утряслось бы само, не надо искать гостиницу, не надо ни с кем разговаривать, и платить тоже не надо, и поворачивать ключ в замке, и помнить больше не надо, некому было бы помнить, а значит, и нечего – уже вот прямо сейчас было бы так, успей я, дурацкий дурак, сделать одним шагом больше.

Ладно, не получилось. Проехали. В смысле, пошли дальше. Второго горшка, похоже, все равно не будет. Не с моим счастьем. Хотя…

Все-таки задрал голову, посмотрел наверх, но ничего интересного там не увидел, в смысле, никаких маньяков-убийц с бойцовой геранью на крыше. Только распахнутые окна мансардного этажа, закрытые зелеными жалюзи окна третьего, белые занавески на втором и вывеска «Bed & Breakfast» над входом. Очередная гостиница. Ладно, хорошо.

Вошел туда, не раздумывая, счел падение цветочного горшка добрым знаком. Ну, то есть, строго говоря, недобрым, но если учесть, что именно недоброго и желал всем сердцем, то все-таки добрым.

Логично.

* * *

– Все получилось, – сказала Таня. – Наш красный рюкзак только что зашел к Томасу. Теперь будет спать, как миленький, пока не поймем, что с ним делать. А как там у вас с этой сорок второй степенью?

– Разбираемся, – неопределенно ответил Альгирдас.

– Удачи.

Спрятала телефон в карман. Подумала: «Все-таки нет ничего тяжелее этих дежурств наяву».

* * *

Судя по тому, что бородатый здоровяк на ресепшене предложил выбирать между комнатами с окнами на улицу и во двор, свободных номеров в гостинице было полно. Выбрал окно во двор – просто потому, что вдруг вспомнил старый кинофильм с таким названием, хороший, уютный детектив[27]. Взял ключ, длинный и тяжелый, безропотно принял из рук портье карту города с отмеченной красным кружочком гостиницей, вежливо поблагодарил, по скрипучей деревянной лестнице поднялся на второй этаж, вошел в крошечную комнатушку, где кое-как поместились двуспальная кровать, две тумбочки, подобие письменного стола, задвинутый под него табурет и одежный шкаф, узкий, зато высокий, до самого потолка.

Швырнул на кровать сперва рюкзак, а потом и себя. Вдруг навалилась усталость, такая сильная, словно юные ангелы-стажеры Небесной Канцелярии стащили его Книгу Жизни и переписали ближайшее прошлое, из хулиганских побуждений заменив спокойную поездку в пустом купе разгрузкой товарных вагонов. Даже мышцы ныли по-настоящему, как от непривычной тяжелой работы, а глаза закрылись самостоятельно, не дожидаясь команды сознания, которое вовсе не планировало давать себе отдых.

Ладно, спать – так спать. Времени на сон совершенно не жалко. Зачем мне теперь время.

* * *

– На кой черт он вообще сюда притащился? – вздохнула Таня. – Дома, что ли, не мог умереть?

– Ну, значит не мог, – пожал плечами Альгирдас. – Смерть – непростое дело. Никогда заранее не знаешь, что может понадобиться, когда за него возьмешься.

– Жалко его, конечно, ужасно. Что ты так на меня смотришь? Сама знаю, что так нельзя.

– Да почему же нельзя? Надо, чтобы было жалко. Некоторых. Иногда.

* * *

Спал без сновидений. Ну или забыл их прежде, чем проснулся. Или приснилось небытие, просто сон в руку, бывает и так.

Когда открыл глаза, было уже темно. Впрочем, света чужих окон оказалось вполне достаточно, чтобы добраться до выключателя, не натыкаясь то и дело на мебель. Но добравшись, передумал включать свет. Не было ничего такого, что надо как следует разглядеть – ни в этой комнате, ни во всем мире, будем честны.

А таблетки из рюкзака можно достать и наощупь. Прямо сейчас, чего ждать.

Вернулся, сел на кровать, потянулся за рюкзаком. И вдруг осознал масштабы собственного свинства. Вспомнил жизнерадостного бородача, который выдал ему ключ, представил, какие тому предстоят неприятности. Труп в номере – это же целое дело. Крайне противное для всех, кроме самого трупа. Не всем так везет – вовремя стать мертвецом. Остаешься в живых, как последний дурак, и тут начинается самый ужас, все эти бесконечные дознания, даже когда с самого начала ясно, что никто не виноват, все равно, порядок есть порядок, если трупа недостаточно, чтобы свести вас с ума, на помощь всегда готовы прийти следственные органы, работники похоронного бюро, родственники и друзья покойного, господи боже мой, ты же сам только что через все это прошел и теперь собираешься подложить такую свинью другим, опомнись. Совесть надо иметь.

Подумал: ладно, совсем не обязательно умирать в гостинице. Удобно – да, не поспоришь, но это не единственный вариант.

Все-таки пришлось включить свет. Не верхний, который был бы сейчас невыносим, а настольную лампу, стоявшую на одной из прикроватных тумбочек. Развернул карту города, сразу увидел несколько зеленых пятен – это, надо понимать, парки. Значит, их тут много. Очень хорошо. В любом городском парке можно отыскать великое множество укромных уголков, где тебя никто не увидит, этим пользуются влюбленные, наркоманы, поэты, обиженные на весь мир подростки, маньяки, нуждающиеся в свежем воздухе интроверты, а значит, найдется место и мне.

В конце концов, это даже забавно – блуждать по совершенно незнакомому городу в поисках укромного места, где можно тихо, неназойливо, никого не побеспокоив, умереть. Хорошее познавательное культурное приключение напоследок.

Пока рылся в рюкзаке, разыскивая там чистую футболку, в дверь постучали. Сперва деликатно, потом настойчиво. И снова, еще более настойчиво. Потом женский голос за дверью произнес: «Полиция города Вильнюса». Почему-то по-русски. Похолодел, как будто и правда был преступником, тщетно пытавшимся уйти от погони. Как же все-таки нелепо устроен человек.

Несколько секунд всерьез обдумывал, не выпрыгнуть ли в окно, но отказался от этой идеи: слишком низко. Разбиться насмерть, вывалившись со второго этажа, довольно затруднительно, зато пара-тройка переломов практически гарантирована, отличное развлечение, именно то, что позарез необходимо вот прямо сейчас.

А может быть, просто не открывать? Сидеть тихо, как будто в номере никого нет – не станут же они ломать дверь? Или станут? Ай, черт, лампа же горит! И в щель под дверью наверняка пробивается свет. Включил иллюминацию, на свою голову.

Ну и портье, конечно, сказал им, что постоялец никуда не выходил. И ключ не сдавал. Все сходится.

В конце концов, пошел открывать. Думал, поворачивая ключ в замке: «У них же вроде католическая страна, значит самоубийства должны быть запрещены, вот они и приперлись по мою душу». Но уже на втором повороте ключа изумился собственной глупости. Полиция, читающая мысли граждан ради профилактики самоубийств, – это все-таки слишком. Даже для католической страны.

Открыл дверь, увидел худенькую растрепанную женщину в мешковато сидящей форме и крупного седого мужчину за ее спиной. Подумал: «Скорее всего, какой-нибудь из номеров ограбили. И теперь эти красавцы будут ставить на уши всех жильцов в надежде заполучить хоть плохонького свидетеля. А что по-русски сразу представились – ну так на то и список постояльцев, чтобы знать, кто откуда приехал и как с ним говорить.

– Добрый вечер, – вежливо сказал седой. – Полиция города Вильнюса.

Достал из внутреннего кармана какую-то карточку, видимо, подтверждающий его полномочия официальный документ. Показал. Не то чтобы это хоть что-то прояснило, почем мне знать, как у них выглядят документы и какие права есть у полиции, мало кто, собираясь в чужую страну, дотошно изучает тамошнее законодательство. Особенно когда едешь туда не грабить беззащитных прохожих, а просто умереть. И только потому что у тебя случайно оказался купленный заранее билет. Даже два.

То есть именно потому, что два.

* * *

– Смотрите, что у меня есть, – сказал седой полицейский.

И протянул руку, сложенную в кулак. Медленно разжал пальцы, словно собирался предложить специально припасенную для знакомства конфету. Но вместо конфеты на ладони была… было… Какая-то неведомая херня, если называть вещи своими именами, творилась на ладони полицейского. Что-то вроде голограммы или 3D макета. Или… Господи, ну а как еще это описать? Когда к самому твоему носу подносят крошечное кафе – столы, стулья, барная стойка, все на месте, и тусклый желтый ламповый свет, и возле миниатюрной копии кофе-машины застыла фигурка… Ой-е! Какое, в жопу, «застыла». Она шевелится! Возится, суетится, делает что-то, сейчас, чего доброго, повернется и спросит писклявым гномьим голоском: «Вам чего?»

– Узнали? – спросил седой. И, не дожидаясь ответа, сжал кулак.

– Узнал – что?

– Паршивую забегаловку, в которую вы зашли сегодня, сразу после приезда. К счастью, на самом деле ее не существует.

– Что?!

– Не существует, – любезно повторил полицейский. – Вы сами создали это неприятное место – силой своего воображения, помноженного на отчаяние и абсолютную уверенность, будто ничего хорошего с вами произойти не может. Пока вы сидели дома, особого вреда от этой концепции не было ни для кого, кроме вас самого, а ваше благополучие – ваше частное дело. Но у нас, к сожалению, все устроено иначе, особенно когда дело касается путешественников. Наш город с большим интересом относится к гостям и с огромным удовольствием овеществляет их ожидания. Не все подряд, конечно, а только исполненные большой эмоциональной силы. К сожалению, вашей силы хватило на создание иллюзии аж сорок второй степени достоверности. Знаете, что это означает?

Полицейский умолк, явно ожидая заинтересованного вопроса: «Что?» Не дождался, продолжил сам:

– Что любой другой объективно существующий человек смог бы не только войти в померещившееся вам кафе, но и выпить или съесть там что-нибудь. А это – хуже яда. Своего рода инъекция небытия. Даже думать не хочу, что могло бы начаться в городе, если бы мы сразу не заметили появление этой вредоносной иллюзии и не ликвидировали бы ее срочным порядком. Знали бы вы, чего это нам стоило! Себя самих проще было бы отменить, чем этот ваш ужас.

Смог наконец вымолвить:

– Что за бред.

И сел на кровать. Сил больше не было выслушивать все это стоя. Впрочем, выслушивать сидя тоже не было сил. Но, похоже, придется.

Седой полицейский опустился перед ним на корточки и снова разжал кулак. Там, на его ладони, крошечная бариста вышла из-за стойки и приблизилась к столу, за которым сидел посетитель, замотанный в теплый не по сезону клетчатый шарф. Из-за его спины выглянуло низкорослое горбатое существо в синем халате. Положило руку на плечо старику, другой обняло за талию бариста, и все трое замерли, словно собирались сфотографироваться на память.

Вспомнил: а ведь точно, сидел в этом гнусном привокзальном кафе дед в клетчатом шарфе. И горбатая уборщица там тоже елозила. И синий халат был на ней.

Сказал себе: «Ясно, значит ни фига я не проснулся», – но легче почему-то не стало. Хотя, по идее, должно бы. Какая разница, что приснилось однажды летним днем в дешевой гостинице уснувшему там почти мертвецу. Еще и об этом беспокоиться – совсем надо быть дураком.

– Нормально, что вы ничего не понимаете, – сказала молчавшая до сих пор женщина. – И думаете сейчас, что просто спите и видите сон. Довольно тягостный, но не очень страшный, и на том спасибо. Любой на вашем месте примерно так же отнесся бы к нашему визиту. Однако неверие не освобождает от ответственности, равно как не освобождает от нее незнание законов.

– Каких еще законов?

– Да любых. Но сейчас речь о Большом Городском Приграничном Кодексе, согласно сто тридцать второй статье которого любой невольный создатель иллюзии, превышающей четырнадцатую степень достоверности, может быть немедленно депортирован, если созданная им иллюзия будет признана вредоносной двумя и более лицензированными экспертами. А над вашей иллюзией сегодня целых четыре эксперта чуть костьми не полегли. Удивительно живучая зараза оказалась.

Только теперь осознал, что сидит, заткнув уши. Но слышать негромкий женский голос это, к сожалению, совершенно не мешает. Ладно, сон есть сон. Ничего не поделаешь, надо как-то его перетерпеть.

– Любого другого мы бы за такие художества сразу депортировали, дождавшись, пока заснет, – сказала женщина. – Знаете, как это делается?

Вместо того чтобы притвориться, будто не слышит, зачем-то помотал головой, и она принялась объяснять:

– Приговоренный к депортации ложится спать у нас, а просыпается в каком-нибудь другом городе, одном из трехсот восьмидесяти четырех, с которыми у нас на сегодняшний день подписан соответствующий договор. Причем просыпается в полной уверенности, что с самого начала собирался приехать именно туда. И доказательства налицо: гостиничный номер оплачен на соответствующее количество дней, обратный билет в кармане, в голове – свеженькое, насыщенное достоверными подробностями воспоминание о поездке. И никакого Вильнюса, ни единого эпизода, с этим у нас очень строго, нельзя сводить людей с ума.

Подумал: «А меня зачем-то сводите. Где логика? И где справедливость?»

– Рано или поздно депортированный благополучно вернется домой, – говорила женщина. – И будет там жить, сколько ему отведено судьбой. А сюда больше никогда не приедет. Нам для этого даже ничего делать не нужно, ему самому подобная идея в голову не придет. Захочет путешествовать, поедет куда-нибудь еще, мир велик. К счастью, подавляющему большинству городов скверные ожидания приезжих до одного места, а некоторым они даже на пользу. Города, как и люди, могут быть движимы чувством противоречия: послушают, чего мы от них ожидаем, и сделают наоборот… Впрочем, все это вам знать не обязательно. Да вы и сами слушать не хотите. Вас можно понять: вы приехали сюда, чтобы умереть, остальное вам сейчас неинтересно. В том числе и мы с нашими дурацкими законами.

Кивнул:

– Вот именно. Сами же понимаете. А все равно зачем-то городите чушь.

Во сне легко быть честным с полицией. Потому что даже если твоя честность повлечет неприятные последствия, надолго их все равно не хватит. Рано или поздно все равно проснешься, и привет.

– И то правда, – неожиданно согласился седой полицейский. – Что толку зря болтать? Пошли прогуляемся.

– Это куда еще?

– К реке, – ответил тот. – Утопим там то, что осталось от вашего наваждения. И вас заодно, если захотите. Умирать в нашем городе, разумеется, не запрещено даже Приграничным Кодексом. Но в некоторых случаях нам приходится соблюдать правила техники безопасности. Если уж вы из своего желания выпить скверный привокзальный кофе такой ужас сотворили, могу вообразить, что вы нам всем устроите, когда будете умирать. Но в реке – нормально, по крайней мере, сегодня точно можно. Идемте. Заодно и поминки устроим. У нас с собой термос кофе и пирожки. Любите с капустой?

Ничего себе поворот.

Сказал:

– С капустой терпеть не могу. Но ладно, что с вами делать, лучше к реке, чем в кутузку, пошли.

* * *

На улице оказалось как-то неожиданно холодно. Сразу пожалел, что не взял куртку. И невольно подумал: «Как же холодно будет тонуть». Потом, конечно, опомнился: это же сон. А холодно во сне из-за открытого наяву окна. Удивительно, что я не просыпаюсь. Раньше от холода всегда сразу подскакивал. Но ладно, нет так нет.

Подумал: «С другой стороны, умереть во сне – это было бы совсем отлично. Может быть, если мне приснится, что я утонул, наяву остановится сердце?»

– Вы не спите, – сказала женщина. – К моему большому сожалению. Со спящим нам было бы куда легче договориться, но так уж сложилось, что именно сегодня мы дежурим наяву. Впрочем, думайте, что хотите. На самом деле, для вас-то никакой разницы.

Хотел возразить, что разница все-таки есть, но поленился. Седой полицейский ненадолго куда-то отошел, вернулся с ярко-желтым пледом и набросил ему на плечи, как шаль. Сказал:

– Одолжил в кафе под честное слово, завтра надо будет вернуть. Вид у вас, конечно, довольно странный, но поскольку вы твердо уверены, что спите, все в порядке, во сне как только не приходится выглядеть. А мы переживем.

Хотел было отказаться, но в последний момент передумал. Под пледом было тепло. А без него очень холодно. Зачем мучиться, если можно оставить как есть.

Удивительно все же устроен человеческий организм. Очень легко его обмануть. Дай ему сперва замерзнуть, а потом согреться, и этот дурак решит, что вернулся к жизни, будто вот теперь-то она наконец начнется – правильная, хорошая, такая, как следует, как представлялось в детстве. И можно стать храбрым путешественником, охотником на тигров, или врачом, спасающим дикарей от тропической лихорадки, или, предположим, археологом, таким же везучим и храбрым, как сам Индиана Джонс. И поскольку дальнейшая судьба уже решена в самом что ни на есть благоприятном ключе, можно, пока мы все вместе идем куда-то – вроде к реке? Зачем? Ах да, топиться; по-моему, очень смешно – оглядеться по сторонам, чтобы понять, где я вообще нахожусь. Вернее, что мне приснилось. Или все-таки не приснилось? Могут же иногда и наяву случаться всякие странные вещи.

На самом деле, конечно, хотелось, чтобы все это было наяву. Странные, но дружелюбные полицейские, показывавшие фокусы, посулившие кофе и пирожки, дурацкое желтое одеяло, вот это неправдоподобно светлое, почти бирюзовое ночное небо, плывущие по нему бледно-голубые облака, истошно-оранжевые фонари, старые стены, купола далеких храмов и одуряющий, одним ударом нокаутирующий запах лип.

– Как же у вас тут…

Начал говорить и осекся. Потому что правда не знал, что собирался сказать. «Красиво?» Какая нелепость. Лучше уж и дальше молчать.

Женщина вдруг взяла его под руку – таким привычным дружеским жестом, словно они уже много лет время от времени ходили вместе прогуляться по вечерам. Сказала:

– Ваша правда, июньские ночи у нас удивительно хороши.

Кивнул:

– Вот и Люська говорила, что обязательно надо ехать в июне. Билеты купила заранее – специально, чтобы не передумать, чтобы поехать, раз уж решили, билеты-то вот они, никуда не денешься, и плевать, что настроения нет. А путешествие обычно такое дело – стоит только выйти из дома, потом уже все иначе, все в радость. Поэтому билеты она купила еще в апреле: решено, значит решено. И все равно не… Не поехала со мной. Не смогла.

Сперва сказал, а уже потом понял, что произнес Люськино имя вслух. Наверное, все-таки во сне, на явь эта прогулка в одеяле с полицейскими с каждым шагом похожа все меньше, но какая разница, все равно произнес, факт.

Сдуру решил, что ослеп. Не испугался и даже не удивился, во сне чего только не бывает. Но какое-то время спустя понял, что это не слепота, а слезы. Просто слишком много слез сразу, текут и текут, превращая весь мир в одну огромную кляксу, темную и сияющую одновременно. От этого, кстати, не становится лучше, зря советуют: «Поплачь, полегчает». Но и хуже не становится, льются, и ладно, пусть будут еще и слезы в дополнение к желтому одеялу, бирюзовому небу, оранжевым фонарям, растрепанной спутнице, притворившейся старой подружкой, и седому фокуснику в форме полицейского, который, ловко подхватив под второй локоть, шепчет на ухо:

– Осторожно, здесь ступеньки. Мы, конечно, вас держим, но и сами особо не разгоняйтесь, сюда ставьте ногу, вот так, хорошо. Ничего-ничего, немного осталось, река уже рядом, мы почти пришли.

Услышав его обещание, встрепенулся, подумав: «Там можно будет упасть в траву, лежать лицом вниз, накрывшись с головой одеялом, плакать, не отвлекаясь на ходьбу и разговоры, скорей бы уже, скорей».

И когда седой полицейский отпустил его локоть, пробормотав: «Ну вот», – действительно лег на землю и плакал так долго, что потерял счет времени, что, впрочем, проще простого, когда целый день спишь, просыпаешься, снова засыпаешь и плачешь – тоже во сне.

Но не проснулся, конечно. Совсем нет.

* * *

«Хорошо, что он плачет, – думает Альгирдас. – Вряд ли ему от этого легче, но по крайней мере, теперь точно ничего не испортит. Пока человек плачет, мир в безопасности. Даже такой хрупкий как наш».

«Хорошо, что он плачет, – думает Таня. – Когда человек так плачет, он может ничего не рассказывать. Все равно будет услышан и понят… наверное будет. Очень на это надеюсь. Я бы услышала и поняла».

* * *

Слезы закончились прежде ночи. Когда перевернулся на спину, открыл глаза и посмотрел на своих спутников – не перестали ли сниться, пока я тут рыдал? – было еще темно. Женщина в полицейской форме молча протянула ему уже зажженную сигарету. Ее коллега сидел чуть поодаль, пил что-то из термоса. Ах да, кофе. Он же сам говорил, у него есть кофе и пирожки.

– Вранье, что каждому дается ноша по силам, – сказала женщина. – Это большое счастье, когда по силам. Неслыханная удача. Чаще совсем не так.

Сказал:

– Я ведь правда просто поехал в командировку. Не выдумал повод, не соврал. Мог бы, конечно, отказаться. Но не отказался. Хотел немного отдохнуть от… от них, от себя, от дома. От всего. Откуда мне было знать, что…

Осекся, умолк, потому что не мог заставить себя продолжить: «Откуда мне было знать, что Люська тоже хочет отдохнуть. Так сильно хочет, что выйдет из окна седьмого этажа с младенцем на руках и кошкой под мышкой, дружно, всей семьей, только меня не дождались, теперь придется их догонять».

Сказать вслух все это оказалось не по силам, и никогда не будет по силам, ни наяву, ни во сне, ни после смерти, какой бы там Страшный Суд ни затеяли, с каким бы пристрастием ни допрашивали, а все равно буду молчать, не смогу иначе. Просто не смогу.

Затянувшись густым горьким дымом, сказал:

– Кошка осталась жива. И даже совершенно цела, только в шоке. Говорят, сидела, не двигалась, только таращилась. Ее забрала соседка. Отвезла к ветеринару, на всякий случай, чтобы исключить внутренние повреждения. И оставила себе. Потому что я… я не смог.

– Я бы тоже, наверное, не смогла, – кивнула женщина. И достала из пачки еще одну сигарету. Для себя.

Потом то ли говорил – долго, путано, взахлеб, перескакивая с одного на другое – то ли молчал и снова плакал, иногда во сне хрен поймешь, говоришь ты или просто рыдаешь взахлеб, как безрассудный младенец, не знающий ни прошлого, ни будущего, а только одно бесконечно длящееся сейчас, которое – боль. Даже если сон наяву, все равно хрен поймешь. Но говорил ли, молчал ли, рыдал, совершенно неважно, потому что хорошо, слишком хорошо знал, что говорит, молчит и рыдает о Люське и сыне, которого так и не успел полюбить, только хотел, собирался, примеривался, мечтал о тех временах, когда все наконец получится, но от этого сейчас не легче, а почему-то еще тяжелее, как будто мертвому мальчишке зачем-нибудь может понадобиться любовь, а ее по-прежнему нет.

– У вас нет специального образования, – вдруг подал голос седой полицейский. – Вы просто не могли знать, что все эти внезапные перепады настроения бывают настолько опасны. Плачет без повода, смеется не к месту, швыряет на пол тарелки, не спит среди ночи, не может встать днем, уговаривает никуда не ездить, не ходить на работу, вообще ни ногой из дома, не оставлять ее одну ни за что, никогда, и тут же требует уйти немедленно, вот прямо сейчас, глаза бы не видели, не вздумай возвращаться… эй, куда ты пошел?! Принято считать, что это просто капризы, от женщин, особенно молодых матерей нынче чего-то подобного только и ждут, думают, такова для них норма – довольно глупо, но факт. Конечно, вы поехали в командировку. Любой на вашем месте поехал бы. И ездят, и ничего страшного не случается, да и с чего бы случаться страшному просто так, практически на ровном месте. Нет в этом деле никакой вашей вины. Просто не повезло.

Сказал зачем-то:

– Все равно не могу с этим жить. А вы смогли бы?

– Пока не попробуешь, не узнаешь, – пожал плечами седой. – Впрочем, скорее да, чем нет. Но я вам не указ. И не пример. Хотите кофе?

И протянул свой термос.

Собирался отказаться, но взял и сделал глоток. Хороший там был кофе, горячий, очень крепкий, неожиданно сладкий, как будто Люська делала, только она знала, что без сахара кофе кажется ему невкусным, остальным почему-то стеснялся в этом признаться и даже в кафе не решался добавить его у всех на глазах, хотя кому какое дело до чужих пристрастий, это и сам понимал.

– Если захотите, можете выпить все, – сказал полицейский. И спросил свою напарницу:

– Как там река?

Та встала, подошла к самой воде, присела на корточки, некоторое время возилась, наконец звонко сказала:

– Уже почти. Еще пару минут буквально.

Вернулась, села рядом, ответила вслух на невысказанный вопрос.

– Всякая река иногда Амелес.

– Что?

– То же самое, что Лета. Амелес по звучанию чуть ближе к подлинному имени; впрочем, неважно. Река Забвения, вот я о чем.

– Что?!

– Всякая река может стать Рекой Забвения, – повторила она. – Главное – правильно угадать момент. Нам-то повезло, здесь неподалеку живет Ангел Смерти. Очень любит наш город; вообще-то, ангелы если и сходят на землю, предпочитают селиться у моря, а этот почему-то выбрал нас. Впрочем, неважно. Важно другое: он живет совсем рядом и летом часто купается по ночам. Когда он проводит в воде достаточно много времени, ее свойства ненадолго изменяются, что для нас, честно говоря, истинное спасение, иначе намаялись бы мы с наваждениями вроде вашего, уничтожать их надо окончательно и бесповоротно, а не в кулаке носить. Да и невозможно бесконечно таскать эту дрянь за собой, так никаких нервов не хватит. Мой коллега, можно сказать, железный, один из немногих, кто способен подолгу справляться с подобными штуками, но сами видите – уже совершенно седой, а ведь ему едва за пятьдесят.

Слушал ее, изумляясь милосердно причудливой логике своего сновидения. Хлоп – и на смену невыносимым воспоминаниям снова пришел утешительный морок. И вот мы уже всерьез обсуждаем пристрастия Ангела Смерти и методику уничтожения наваждений, и я так понимающе, сочувственно киваю: никаких нервов не хватит, действительно, рассказывайте дальше, коллега, что вы с этим делаете, может и мне пригодится когда-нибудь, в каком-нибудь будущем сне.

Хотя откуда бы ему взяться – будущему?

Смешно.

* * *

Седой полицейский поднялся и поманил его за собой.

– Вы должны на это посмотреть.

Совсем не хотел вставать; в отсутствие душевного покоя поневоле начинаешь ценить физический, всякую возможность подолгу неподвижно лежать или сидеть – вот как сейчас. И не беда, что трава сырая, а земля под ней по-осеннему холодна.

Но встал, конечно, куда деваться.

Подошли к воде, полицейский присел на корточки, разжал кулак, где по-прежнему тусклым желтым светом мерцало кафе и суетились крошечные фигурки его обитателей. Поднес ладонь к самому его лицу – дескать, полюбуйся еще раз, что натворил. А потом опустил ее в воду, и все исчезло. Не растаяло, как сахар, не стало прозрачным, не соскользнуло в реку, не уплыло, а просто исчезло. Раз – и все.

Спросил:

– А если я?..

Осекся, не зная, как выговорить то, что собрался, но седой полицейский понял и так.

– Нет, вы не растворитесь, – сказал он. – Все-таки не выдумка, не наваждение, живой человек. Вам не надо ложиться в воду, достаточно пить.

– И тогда я все забуду?

– Возможно. Говорят, бывает и так. Есть смысл попробовать. Главное – пить, не жалея себя, как можно больше, плюясь и давясь, если стошнит, тоже не страшно, главное – не останавливаться, продолжать. И тогда…

Умолк. Подумал. Наконец сказал:

– Возможно, вообще ничего не случится. А возможно, вы забудете события последних дней. Или лет. Или не события, а только собственное имя и адрес, но это как раз не беда, не бойтесь, мы будем рядом, для того и нужна полиция, чтобы улаживать подобные вещи, отводить в гостиницу, помогать искать документы, если понадобится, вызывать врача. А возможно, вы не забудете ничего, кроме единственного дня своей жизни – например, позавчерашнего или того, когда вам было четырнадцать лет, и вы впервые всерьез поссорились с отцом, но к вечеру помирились. Или, скажем, разучитесь водить автомобиль, гладить рубашки или даже читать. Чего только не бывает. Форменная лотерея эта наша река. А порой, говорят, случается так, что человек, достаточно безрассудный и упрямый, чтобы захлебнуться горькой речной водой, исчезает совсем, не оставляя по себе на полотне жизни ничего – ни дыры, ни шва, скрепляющего его края, ни тени, ни пятна, ни намека, и даже мы с коллегой не сможем вспомнить, зачем пришли к реке в самый разгар дежурства – неужели только для того, чтобы съесть наконец успевшие зачерстветь пирожки?

Прошептал:

– Вот это именно то, что надо.

– Вовсе не факт, что именно вам надо именно это, – усмехнулся седой полицейский. – Никто не исчезает бесследно. Если сумеете забыть себя, непременно вспомните кого-нибудь другого. Если вас не станет на этом берегу, вашего красного рюкзака в гостиничном номере, а ваших мертвых близких – в царстве Аида, где-нибудь на другом краю света или не на другом, а по соседству, в Лиде или Варшаве, появится новый человек. Нет никаких гарантий, что ему будет так уж комфортно в собственной шкуре. С другой стороны, вам-то и правда нечего терять. Поэтому пейте. Прямо сейчас, не откладывая. Трудно сказать заранее, сколько у вас времени, но вряд ли больше двух-трех минут.

Подумал: «Какая разница, сколько у меня времени, когда всякая река – это просто река. И вода – это просто речная вода, которую лучше не пить, особенно в самом центре большого города, сколько бы сумасшедших в полицейской форме ни уговаривали тебя сделать хотя бы глоток».

Но конечно, все равно встал на четвереньки, опустил лицо в воду, как большая собака, принялся пить так жадно и торопливо, словно всю свою жизнь, тридцать семь с длинным хвостиком лет, скитался по раскаленной пустыне, лизал по утрам росу, тем и жил, но вдруг оказался в раю, где столько воды, что за всю жизнь не выпьешь, но если очень постараешься, сможешь в ней захлебнуться, такой счастливый конец.

* * *

Пил, пока мать не отняла чашку. Сказала: «Хватит пока, передохни, захлебнешься. Потом дам еще».

Сидеть оказалось трудно, поэтому снова лег. Закрыл глаза. Чей-то незнакомый голос сказал: «Все хорошо, жар падает». Подумал: «Это он обо мне говорит, что все хорошо». И позволил речному течению сна унести себя снова, далеко-далеко, туда, где можно будет однажды проснуться – утром, завтра, потом, что бы ни означало это странное гулкое слово: «По-Том».

* * *

– Почему мы с тобой сюда пришли, я более-менее понимаю, – сказала Таня. – У тебя при себе было наваждение какой-то там ядреной степени, надо было его утопить. Но одеяло! Скажи мне, дорогой друг, зачем мы приволокли с собой одеяло?

– Честно? Понятия не имею, – признался ее коллега. – Видимо, для того, чтобы жизнь медом не казалась. И завтра, в свой выходной мне с самого утра пришлось бы мчаться в город его отдавать.

– Да ладно, – улыбнулась она. – Сама отдам. Это же из Данутиного кафе? А я совсем рядом живу.

* * *

– Сегодня вроде все люди как люди, – сказала Таня.

Альгирдас молча кивнул. Потом неохотно добавил:

– Но еще не вечер.

– Еще настолько не вечер, что даже до полудня далеко, – согласилась Таня. – Зато в обед нас сменят. И потом аж до конца месяца больше никаких дежурств наяву. Это надо отпраздновать. Хочешь, схожу за кофе?

– Да где ж ты у вокзала приличный найдешь?

– А кто тебе предлагает приличный? У нас с тобой на выбор адское смертоносное хрючево с автобусного вокзала и просто адское хрючево из автомата на железнодорожном. Совершенно не смертоносное! Считаю, надо брать.

Кот Елены

Из сборника «О любви и смерти»

Елена (говорит, мечтательно улыбаясь):

– Кот, котище, котеночек серый мой, сладкий, иди скорее сюда, я тебе все расскажу, потому что с людьми подобное не обсуждают, а если стану молчать, порвусь, как рвется мешок из тонкого полотна, до краев заполненный золотом. Котик, мудрец мой лукавый, слушай: приснилась мне нынче сама Афродита, богиня цветущая, в венке из нарциссов и роз, она была весела, грызла яблоко, и мне дала откусить – слаще не ела плодов. Сестрой называла, сулила такую любовь, ради которой любая богиня согласится спуститься на землю с Олимпа, да их сюда не зовут, вернее, зовут не за тем. И сердце – слышишь, пушистый? – сердце мне говорит, это был вещий сон. Посмотрим теперь, что выйдет.

Кот (думает):

Какие все дураки! Тоже мне радость – сон ей приснился. Знаю я цену снам. Сам не ленюсь каждую ночь сниться птице, которую завтра поймаю. Лащусь к ней и сулю, что это только начало нашей прекрасной дружбы. Все это для того, чтобы увидев меня наяву, глупая птица замешкалась, силясь вспомнить, где мы встречались прежде, вопрошая себя, почему ей так мил мой облик, заранее радуясь смерти, которую обретет, оказавшись в моих когтях. А ты говоришь – богиня. Знаю я ваших богинь, не могут толком умыться и не мурлычут, даже когда исполнены нежности, а все же умны, как кошки и тоже всегда на охоте, даже когда сыты. Вот и думай теперь, сладко ли живется тем, кого они заприметили и записали в любимцы; впрочем, ты все равно не поймешь, лучше мне промолчать.

* * *

Елена (говорит шепотом, взволнованно):

– Котик мой милый, послушай, на девяти кораблях прибыли гости. Их предводитель прекрасен, как закат, пылающий перед прозревшим слепцом, как первый глоток воды после жаркого дня, как сон выздоравливающего ребенка, как вечная юность, которую боги даруют своим любимцам. И если бы мне велели вот прямо сейчас выбирать между полной чашей нектара и его поцелуем, взяла бы прикосновение губ, не колеблясь, и не жалела бы никогда, даже став древней старухой, пешком бредущей в Аид с котомкой, полной прохудившихся воспоминаний.

Кот (думает):

Какие все дураки. Как человек может быть лучше воды или солнца? Не светится ночью и жажду не утолит, сколько с ним ни целуйся. Что проку от человека? Разве только еду принесет и погладит, но для этого есть Менелай, с ним нам славно живется, и ты была весела и сыта до сих пор. Зачем тебе этот другой? Что проку в его красоте? Да и где там та красота? Красивых людей, если начистоту, вообще не бывает. Просто некоторые из вас чуть менее уродливы, и это почему-то приводит остальных в экстаз. Взять, к примеру, тебя – все кричат: «прекрасна, прекрасна», – а ведь будь ты кошкой, за тебя даже я не стал бы драться. И вовсе не потому, что не ценю твое расположение, просто повода не случилось бы, вряд ли еще какой-нибудь кот, находясь в мало-мальски здравом уме, мог бы тебя возжелать.

* * *

Елена (говорит, не размыкая губ, чтобы никто не услышал ни слова):

– Котик мой серый, золотоглазый, ты спишь и не знаешь: мне страшно, как не было никогда, потому что Парис, любовь моей жизни, рядом с которым умру хоть сейчас, если он пожелает, просит меня с ним уехать, вернее, бежать – отсюда, из Спарты, из дома, в полную неизвестность, и я даже не знаю, чего боюсь больше – что соглашусь, обезумев, или что он передумает, скажет: «Ладно, не хочешь – не надо, поеду один».

Кот (думает, очень громко и выразительно, так что под конец Елене начинает казаться, будто она его явственно слышит):

Какие все дураки. Зачем куда-то бежать? Хочешь Париса – возьми его и насладись, пока мужа нет дома, и помешать он не может, драку затеяв. Я бы так поступил и тебе советую, да ты не послушаешь, я тебя знаю. Ладно, делай как хочешь, но если все же решишься уехать, меня с собой забери. Менелай не любит меня, только терпит. Выгонит за порог, не станет кормить, если ты убежишь.

* * *

Елена (говорит, сонно потягиваясь):

– Кот мой, царь всех котов, друг мой верный, мой мудрый советчик, я была неразумна, когда убежала из дома с первым встречным красавцем, царским сыном, медведицей вскормленным пастухом, золотоглазым, как ты, ласковым, как вечернее море. Я была неразумна, как тысяча дур, но знаешь что, кот? Ни один мой разумный поступок до этого дня не дарил столько счастья, сколько этот неосмотрительный глупый побег.

Кот (думает):

Какие все дураки. Вас послушать, так делать, что хочется – глупость. Что же тогда разумно? Покорно брести, куда тебя гонят, делать то, что велят? Впрочем, я зря столь серьезно отношусь к твоим словам, вечно упускаю из вида, что вы, люди, часто говорите то, что вовсе не считаете правдой, причем даже не с хитроумной целью ввести собеседника в заблуждение, а просто так, желая избавиться от избытка звуков, скопившихся у вас во рту.

* * *

Елена (говорит встревоженно):

– Слушай, котик, серый мой храбрый котище, я надеялась, что Менелай проклянет меня и забудет, положившись на волю богов, которые сами склоняют людей к вероломству и сами нас строго карают. Но не вышло, дружочек мой кот, он-то может и проклял, но забыть не забыл и отправился в путь – не один, а с братом и всеми царями, которых когда-то клятвой связал мой отец, с ними сто тысяч воинов, готовых сражаться, с кем скажут, не задавая вопросов, лишь бы меч обнажить. Больше тысячи греческих кораблей собрались у берегов Эвбеи, и пока мы с тобой тут сидим, наслаждаясь вечерним солнцем, больше тысячи бед приближаются к нам. Отменить их нельзя, разве только отсрочить. Да и то ненадолго.

Кот (думает):

Какие все дураки. Сто тысяч воинов, скажите, пожалуйста! Зачем они тут нужны? Какое им дело, кого целует Елена, с кем она засыпает, кому говорит: «люблю»? Нам тоже, конечно, случается подраться, не поделив кошку, но пока двое сражаются, остальные держатся в стороне, потому что какая им разница, кто победит? И какая выгода в том, чтобы принимать чью-то сторону? Этого я никогда не пойму.

* * *

Елена (говорит сквозь слезы):

– Друг мой кот, славно мы жили, но теперь закончилась радость, пришли наши горькие дни. Долго плутали ахейцы в морях, а все же добрались до нас. Лагерем встали они на равнине под стенами Трои. Приходили сегодня послы, мой муж и с ним какой-то глазастый хитрец, велели выдать меня, сказали, тогда не будет войны. И я, милый кот, согласилась. Потому что Парис – любовь моей жизни, свет, наполняющий сердце, воздух, которым дышу, слишком большое счастье, чтобы платить за него кровью других людей. Своей – еще соглашусь, горько, но справедливо. Поэтому я сказала: ладно, отдайте меня. Если мне повезет, Менелай убьет меня сразу, тогда унесу с собой все наши ночи и дни, ни одной позабыть не успев, с ними легко уходить. Но Приам и его сыновья отказались меня отпускать, сказали: даже не думай, ты нам теперь родня, не отдадим никому. Поэтому, серый мой, звонкий мой, ласковый кот, будет война – из-за меня, ты подумай. Слишком горькая правда, лучше ее не знать. Но я, так случилось, знаю.

Кот (думает):

Какие все дураки. И ты, Елена, не лучше прочих. Сладко быть виноватой? Так и скажи. Но лучше сядь и подумай. Ты не причина, а повод будущей долгой войны. Боги скучают, боги хотят играть, и все эти ваши ахейцы, троянцы, спартанцы, стрелы и корабли, цари и герои, воины и рабыни – просто цветные клубки запутанной пряжи; кинь мне, кстати, один, я тоже давно не играл.

* * *

Елена (говорит устало):

– Котик бедный мой исхудал, слишком долго длится осада, на шесть долгих лет затянулась война, и конца ей не видно, нечем стало тебя кормить. Поделюсь своим молоком, но ни сладких сливок, ни дичи, ни рыбы морской, ни куриной печенки сами давно не ели, и для тебя их нет, прости меня, мой пушистый, совсем плохая хозяйка, ты этого не заслужил.

Кот (думает):

Какие все дураки. Нашла о чем волноваться. Подумаешь – сливок нет! А рыбу я не люблю, всегда ел ее без охоты, желая тебе угодить. В общем, не ной. Забыла, что я охотник? Пойду мышей наловлю, наемся сам до отвала и для тебя с Парисом оставлю одну на пороге. Ладно, ладно, шучу, знаю, мышей ты не ешь, но птицу небось ощиплешь и сваришь, если тебе принесу? Вот и договорились. Мне будет приятно стать старшим в семье – тем, кто приносит еду.

* * *

Елена (говорит голосом, потемневшим от горя):

– Серый мой друг, одинокий, как хаос, спокойный, как космос, веселый, как боги, безжалостный ласковый воин, старый мой кот, все закончилось, умер Парис. А мое тело живо, не желает оно каменеть, не сгорает от горя, не рассыпается пеплом, не утекает в землю, как дождевая вода, готово вдыхать, выдыхать, есть и пить, заниматься любовью – без него, а значит без смысла, и это нечестно, неправда. Я – неправда. Притворяюсь живой, а меня больше нет, потому что умер Парис, и жестокосердные боги не желают его воскрешать. Перерезана нить, погашено солнце.

Кот (говорит человеческим голосом, твердо зная, что Елена его не услышит):

– Какие все дураки. Так скорбят об умерших, словно сами здесь навсегда. Опомнись, Елена. Что с того, что умер Парис? Я тоже однажды умру. И ты умрешь – от тюленьих клыков мстящей за сына Фетиды, или повиснешь нагая в ветвях на Родосе, или тихо угаснешь в Ферапне на окраине Спарты, я точно не знаю и знать не хочу, мне, по правде сказать, все равно. Потому что – внимательно слушай, Елена, об этом не скажут тебе ни мудрецы, ни пророки, ни ваши лукавые боги – наша смерть, вернее то, что кажется смертью, происходит не с нами, а с другими людьми, ненадолго задержавшимися на земле, чтобы лить слезы, заламывать руки, посыпать головы пеплом, пировать, заливая вином свое горе и страх, пока мы, отвернувшись от них, продолжаем идти по дороге, золотой, как свет моих глаз, где прямо сейчас, этой ночью, отражается солнце, которое завтра взойдет, хочешь ты того или нет.

Все золото дорог

Из сборника «Большая телега»

Я играю, как будто у меня отпуск.

На самом деле, никакого отпуска у меня быть не может, потому что я свободный художник. Это такое счастливое беззаботное существо, которое, чтобы свести концы с концами, беспорядочно пашет на нескольких работодателей сразу, семь дней в неделю, двенадцать месяцев в году – если повезет. Отсутствие работы нашего брата свободного художника изрядно нервирует, даже когда призрак персональной финансовой катастрофы приветливо машет костлявой рукой из далекого послезавтра, а не из-за ближайшего угла.

Но раз в год я играю, как будто у меня отпуск. Потому что если время от времени не делать паузу, она, чего доброго, образуется в моей жизни самостоятельно. И вряд ли мне это понравится. Даже тому, для кого жизнь не более чем возможность ежедневно спать и видеть сны, приходится что-то есть и оплачивать жилье; в наших северных краях ночевать на пляже можно примерно месяц в году, да и то зябко.

Идеальный отпуск я представляю себе так: выключить телефон, забить до отказа холодильник, опустить жалюзи на окнах, валяться на диване, читать скопившиеся за год книжки, заедая их бутербродами, как в детстве на каникулах, только вместо газировки «Дюшес» пусть будет пиво, от него меня клонит в сон, а дрыхнуть по двенадцать часов в сутки – лучшее, что может случиться с человеком, не способным проспать все двадцать четыре, по крайней мере, если этот человек я.

Но я никогда не провожу отпуск подобным образом. Дай я себе волю, и уже после недели блаженства на пороге появятся всадники моего личного апокалипсиса: отросшее брюхо и черная тоска, которая и без того всегда где-то рядом, только и ждет случая положить на затылок тяжкую длань и забить в грудь тупой осиновый кол. А их в моем сердце и так без счета, добавки, спасибо, не требуется.

Поэтому если уж делать паузу, надо немедленно рвать когти, бежать без оглядки из тихого своего убежища, все равно куда, но в первый же день, потом будет поздно.

«Все равно куда» – это не для красного словца, мне правда все равно. С тех пор, как мне начали сниться зеркальные небеса и золотые мостовые Лейна, я утратил вкус к путешествиям, хотя вполне осознаю их целительное воздействие, и даже испытываю некоторое удовольствие от процесса – не сразу, но примерно на третий-четвертый день это обычно начинает получаться.

Однако заранее захотеть куда-нибудь поехать, нетерпеливо ждать, томиться предвкушением – это у меня больше не выходит, да и черт с ним, пока у меня нет бессонницы, все золото дорог Лейна останется при мне, грех жаловаться.

Поскольку мне абсолютно все равно, где и когда проводить отпуск, я не выбираю ни дату, ни цель предстоящего путешествия. Это довольно увлекательная игра – не выбирать. По меньшей мере два сюрприза гарантировано.

Сначала я не выбираю время отпуска. Это очень просто: я пишу названия месяцев на клочках бумаги, кидаю их в шляпу, хорошенько встряхиваю и достаю один наугад.

Потом я не выбираю место, и это довольно сложный процесс. К счастью, я разрешил себе ограничиться путешествиями по Европе, иные континенты мне, прямо скажем, не по карману, а с тех пор как все авиакомпании сдуру запретили курить в самолетах, я окончательно перестал об этом сожалеть. Три-четыре часа без сигареты – пустяки, но больше – это уже серьезное неудобство. Я многое могу вытерпеть, просто не одобряю пытки, особенно платные – даже со скидкой.

В любом случае, Европы мне более чем достаточно, сотни длинных человеческих жизней не хватит, чтобы объездить ее вдоль и поперек. Я купил подробнейший атлас – восемь тысяч двести пятьдесят населенных пунктов, алфавитный указатель которых прилагается в конце и занимает чуть ли не больше страниц, чем карты. Потом тщательно сосчитал и пронумеровал все города в списке. В процессе, конечно, кое-что невольно запомнил, этого не избежать. Например, что первым номером значится датский городок Аабенраа, а тысяча девятьсот шестьдесят девятым, то есть, соответствующим году моего рождения – Эдинбург. Апокалиптическое шестьсот шестьдесят шесть – это у нас маленький Батайск возле Ростова-на-Дону; прославленное Шахразадой тысяча и один – совсем уж крошечный Болбек в Нормандии, а Риге, где я, собственно, купил атлас, назначен номер пять тысяч девятьсот восемьдесят четыре. И так далее.

Поэтому называть число наугад самому было бы нечестно. В таком деле требуется кристально чистая игра случая, без малейшего шанса хоть как-то повлиять на результат. Для подобных целей шарманщики заводят попугаев, а у меня есть Эдо. Единственный друг юности, связь с которым я до сих пор не потерял, хотя шансов было немало, телефонных номеров мы оба с тех пор сменили – не сосчитать.

Эдо как раз такой специальный полезный человек, которому можно позвонить в любое время суток, попросить: «Скажи число от одного до восьми тысяч двухсот пятидесяти», – и услышать в ответ: «двадцать семь», или «три тысячи четыреста восемнадцать». И ни расспросов, ни комментариев, ни смешков, ни единого удивленного междометия. В прошлой жизни он наверняка был любимым попугаем нескольких поколений королей шарманщиков, а как иначе объяснить такую безупречность.

Время и место будущего отпуска я определяю в декабре, незадолго до Рождества, чтобы заранее подготовиться к полной остановке колеса, в котором я кручусь весь год, и предупредить о грядущей паузе всех заинтересованных лиц. Прежде я не любил и не умел планировать свою жизнь, а теперь, когда она почти утратила вкус, соль и смысл, гляди-ка, научился, сам не заметил, как это произошло.

На этот раз я вытянул из шляпы бумажку с надписью «июль» и, честно говоря, приуныл. В прежние годы судьба была ко мне более благосклонна, отправляла в отпуск то в феврале, то в апреле, то в сентябре. И вдруг июль, высокий сезон, черт бы его подрал. Понятно, что билеты и гостиницу я могу забронировать заранее, но это не избавит ни от табунов товарищей по несчастью, ни от непомерно высоких цен, ни от адской жары, если только милосердная судьба не отправит меня куда-нибудь в Исландию, или в Норвегию… А почему бы, собственно, нет?

Я приободрился и принялся звонить Эдо, которого, судя по доносящемуся из трубки шуму, застал в процессе низвержения в Аид.

– Говори громче! – Заорал он. – Тут справа шествие барабанщиков, а слева автомобильная пробка, участники которой репетируют симфонию ре минор для трех тысяч разгневанных клаксонов, и все как один фальшивят.

Я не стал спрашивать, куда его на этот раз занесло, все равно не разберу ответ, да и какая мне разница. Поэтому просто рявкнул во всю глотку: «Скажи число! От одного до…»

В этот момент связь пропала. Я решил подождать пару минут и перезвонить, но телефон затренькал по собственной инициативе. Эдо успел услышать мой вопрос и прислал смс с ответом: «5663».

«Спасибо», – написал я. И открыл атлас.

Под номером пять тысяч шестьсот шестьдесят три значился населенный пункт Понте-Лечча. Я впервые слышал это название, но был готов спорить, что городок явно не в Норвегии. И, тем более, не в Исландии. Понте-Лечча – такое название может быть только у южного города. Оно дышит жаром, как пылающая печь. Сейчас, в декабре, в двух километрах от побережья Балтийского моря это даже приятно, но что я запою в июле? Заранее содрогаюсь.

А все-таки, если по уму, сперва надо выяснить, где находится эта самая Понте-Лечча, а уже потом содрогаться в свое удовольствие.

– Двадцать девять, – сказал я вслух и открыл соответствующую страницу. – Квадрат бэ четыре… Тьфу ты, да это же Корсика.

Корсика, подумать только. Я мечтал попасть туда еще в детстве, когда изучал географию по чужим коллекциям почтовых марок; даже не помню, что именно меня очаровало, скорее всего, само название: «Кор-си-ка». А потом прибавилось второе красивое слово «вендетта», из кино, откуда же еще, и я был окончательно сражен – не смыслом его, но звучанием. Я вообще по-дурацки устроен, очаровать меня словом проще простого, некоторые звучат так, что мне становится все равно, каково их значение. Даже у всех моих девушек были красивые, редкие имена и фамилии; сейчас смешно вспоминать, но я вполне сознательно выбирал их по этому принципу, всерьез рассчитывая заполучить прекрасную принцессу, и всякий раз искренне удивлялся, когда очередная Аглая Ламм начинала вести себя, как какая-нибудь Елена Сидорчук. Умом понимал, глупо пылать страстью к паспортным данным, которые достаются людям по воле случая, а вовсе не в качестве награды за неведомые добродетели, но сердце всякий раз таяло от чарующих сочетаний фонем; оно до сих пор от них тает, чего уж там. В идеальном языке, убежден я, звучание любого слова настолько точно соответствует смыслу, что его даже учить не надо, услышал – и сразу понял, о чем речь. У нас в Лейне, именно такая речь, и как жаль, что проснувшись, я не могу вспомнить ни единого слова. Все что угодно, только не слова. По правде сказать, это меня очень мучает, но тут уж ничего не поделаешь.

А язык, устроенный по каким-то иным принципам – то есть, любой человеческий язык – лжив по определению. И использовать его следует по назначению, скрывать с его помощью правду, для которой все равно нет подходящих слов.

Скорее всего, с Корсикой будет так же, как выходило с девушками. Или нет? До сих пор мне не выпадало случая проверить. Сколько лет я давал себе слово однажды туда поехать, но сперва на это не было даже надежды, потом – денег, потом – времени, а потом мне стало все равно.

Ну вот, рассудительно сказал я себе, теперь хочешь, не хочешь, а придется… Черт, но не в июле же! Там в это время, небось, все население Франции пасется. И половина Италии. И прочая просвещенная Европа выгуливает свои толстые кошельки. Какой кошмар.

Казалось бы, чего проще – взять да и поменять месяц. Отправиться на Корсику не в июле, а, скажем, в мае. Или в октябре. Никто во всем мире не знает, что было написано на доставшейся мне бумажке, а если бы и знали, какое им дело? Единственное живое существо, с которым в данном случае надо договариваться – я сам.

Договориться с собой – это обычно неплохо мне удается. Но июль – не мой выбор, а выпавший жребий. Когда играешь в одиночку, по правилам известным только тебе одному, отступать от них нельзя ни на шаг, иначе незримый и неизъяснимый партнер, чье гипотетическое присутствие наполняет твое бодрствование хоть каким-то подобием смысла, пожмет плечами, выйдет, закрыв за собой дверь, игра закончится, так толком и не начавшись, и что тогда останется у тебя? Молчишь? То-то и оно.

Я включил компьютер, вошел в поисковую систему и написал запрос: «Ponte-Leccia». Информационные небеса пролились на меня скудным дождем: утратившие актуальность объявления о продаже недвижимости, несколько десятков страниц, так или иначе упоминающих корсиканские железные дороги, и одна-единственная картинка – фотография, изображающая синий поезд, состоящий всего из двух ветхих вагончиков, на фоне облупившегося, зато увитого виноградом здания станции. Крупный транспортный узел, – усмехнулся я. – Надо же, как мне повезло.

Времени на подготовку к поездке у меня было в избытке, почти семь месяцев, но найти жилье в Понте-Лечче все равно не удалось – по той простой причине, что никаких отелей там не было. А если и были, то их хозяева не стали утруждать себя размещением соответствующей информации в интернете.

– Гостиница в Понте-Лечче? Да откуда бы ей там взяться, – пожал плечами Эдо, к которому я после некоторых колебаний обратился за консультацией.

Он-то, в отличие от меня, уже побывал на Корсике, и, кажется, вообще везде; когда и чем этот вечный скиталец ухитряется зарабатывать хотя бы на проезд – вот вопрос, который я давно хочу ему задать, но почему-то никак не решусь.

– Твоя Понте-Лечча – просто пыльный поселок в горах, – объяснил мой всеведущий друг. – И одновременно единственная пересадочная станция, где пересекаются все железнодорожные линии острова. В смысле, все две. По утрам и вечерам там встречаются три поезда. Один следует из Бастии в Аяччо, второй, как несложно догадаться, ему навстречу, из Аяччо в Бастию. Но для полноценной интриги нужен третий, и он прибывает с западного побережья, из Кальви, а через несколько минут уезжает обратно. Этот третий вечно опаздывает, но остальные поезда его терпеливо ждут, желая осуществить взаимообмен пассажирами. Несколько минут на станции царит невиданное оживление, потом поезда отбывают, каждый в своем направлении; не удивлюсь, если после этого Понте-Лечча временно исчезает с лица земли, потому что никакой иной функции у нее, похоже, нет… А ты говоришь – гостиница.

Он так и не спросил, на кой черт мне сдалась Понте-Лечча, с какого перепугу я избрал целью этот захолустный городок, удаленный от моря настолько, насколько это вообще возможно на острове. Не из деликатности, просто ему, похоже, действительно все равно. Одно удовольствие иметь с ним дело. В моем положении не следует связываться с людьми, которые искренне интересуются чужой жизнью. Для таких вечно приходится сочинять занимательные истории, подыскивать достоверные объяснения своим поступкам, выдумывать якобы гнетущие меня проблемы, а это мне давно надоело. Но рассказывать о себе правду я не люблю еще больше, да и что тут расскажешь. Как только я начинаю описывать свою жизнь словами, она стремительно утрачивает даже те жалкие намеки на смысл, которые смутно мерещатся мне, пока я молчу или вру.

– На твоем месте я бы остановился, скажем, в Кальви, или в Аяччо, – сказал Эдо. – Ну или в Бастии, хотя мне показалось, там все чуть ли не вдвое дороже, все-таки столица. Короче, сам разберешься. И катайся потом в свою Понте-Леччу хоть каждый день, пересаживайся там с поезда на поезд. Захватывающий аттракцион. Тебе понравится.

* * *

– Все золото дорог Лейна я отдал бы сейчас за глоток холодной воды, – сказал я и тут же, спохватившись, прикусил язык. Потому что некоторые слова не следует произносить вслух даже наедине с собой.

Но поздно. Звуки уже вырвались из гортани, прокатились по языку сладкими густыми каплями и оставили на губах волнующий привкус поцелуя. И, не в силах противостоять искушению – вроде как все равно теперь пропадать, – я повторил: «Все золото дорог Лейна…» – но на этом месте мне все-таки удалось взять себя в руки, опомниться и заткнуться. И свернуть на обочину. И закурить, чтобы успокоиться. Последнее, впрочем, было совсем нетрудно – я имею в виду, закурить. Но спокойствия это не принесло.

Я, как последний придурок, полез в рюкзак, проверил свою поклажу и только тогда перевел дух: опустевшая полчаса назад пластиковая бутылка так и осталась пустой. И слава богу. А то, чего доброго, не видать бы мне больше золота Лейнских дорог. Неравноценный обмен, все равно что бессмертную душу заложить за кружку ледяного сидра. От которой я бы сейчас, честно говоря, не отказался. Ох, не отказался бы.

Какого черта я вообще тут делаю? – спросил я себя, оглядевшись по сторонам.

Ответ был вполне очевиден: сижу на обочине расплавленного шоссе, примерно в двадцати километрах от Бастии. Жилье в больших городах Корсики оказалось мне не по карману, так что пришлось поселиться у черта на куличках, выбрав из нескольких десятков захолустных отелей тот, что поближе к железнодорожной станции, которую мне еще предстояло отыскать. Затем я, собственно, и отправился в путь с утра пораньше. И кукую теперь вдалеке от благ курортной цивилизации, в двух с половиной километрах от ближайшего кафе и в трех от супермаркета, полки которого, между прочим, ломятся от бутылок с разнообразными напитками. А от моря, насколько я понимаю, примерно в пяти – если идти в противоположном направлении. Море или супермаркет? – вот вопрос, способный свести с ума не одну сотню юных датских принцев, которые, как и я, не привыкли существовать при температуре плюс тридцать семь по Цельсию – в тени, конечно же. Которой, впрочем, нигде нет, хотя до полудня еще далеко. Прекрасный отпуск мне предстоит, просто прекрасный, кто бы спорил. Неудивительно, что я начал заговариваться. Вернее, проговариваться. Надо бы построже следить за своим языком. Ишь, повадился развязываться, когда не просят.

– Мои дела никого не касаются, – сердито сказал я. В том числе, меня самого – когда я бодрствую. Так что не вздумай. Никогда больше. И вообще, завязывай говорить с собой вслух. Дурацкая привычка. Ясно тебе?

Да уж куда ясней.

И еще кое-что было мне ясно: до железнодорожной станции отсюда рукой подать. Если, конечно, портье правильно указал мне дорогу. То есть, если он правильно понял мой вопрос, заданный по-английски. А я – его ответ, состоявший, по большей части, из жестов, а потом любезно зафиксированный на бумаге – те еще пиктограммы. Впрочем, нарисованный в качестве ориентира железнодорожный мост я уже видел. И поворот вскоре после него был. И даже обещанный на словах лицей за поворотом. А значит, центральный вокзал городка Луччана совсем рядом. Возможно, там даже работает буфет. Или автомат, торгующий напитками. Ну или хоть водопроводный кран на заднем дворе, мне сейчас нетрудно угодить.

Все золото дорог Лейна, – подумал я, поднимаясь на ноги. Губы приоткрылись, изготовившись снова выговорить это сладостное словосочетание: «Все золото дорог Лейна». Но я не произнес ни звука. Вот и молодец.

Я, конечно, не надеялся внезапно обнаружить среди сосновых рощ и пахучих зарослей можжевельника кондиционированный дворец из мрамора и стекла. Понимал, что здание вокзала Луччаны вряд ли прельстит усталого путника роскошью и прохладой. Даже обрести там комфортабельный сортир не особо рассчитывал, но в существование билетной кассы, стенда с расписанием поездов и автомата с прохладительными напитками верил свято. И совершенно напрасно.

Зрелище, открывшееся мне, было не лишено своеобразного очарования – увитые ежевикой руины бетонной будки, прохудившийся навес на перроне, над ним полустертая табличка с надписью «Lucciana» – буквы еще вполне можно разобрать, если, конечно, заранее знаешь, какое слово ожидаешь увидеть.

Ничего себе вокзал! – восхищенно подумал я. – Во люди живут. Интересно, поезда-то здесь хоть иногда останавливаются? Или проскакивают мимо? Еще поди заметь эту станцию…

По идее, плачевное состояние луччанского железнодорожного вокзала должно было окончательно испортить мне настроение, но я, наоборот, развеселился. Даже отсутствие автомата с водой не слишком меня огорчило, я уже успел привыкнуть к жажде, научился воспринимать ее как мелкое неудобство, на которое не следует обращать внимание. Единственное, что действительно досадно, – я-то рассчитывал найти здесь расписание поездов, изучить его, переписать и составить планы ближайших путешествий. За этим, собственно, и пришел, а никакой информации нет, даже куском битого кирпича на стене не нацарапали, разгильдяи.

Ладно, подумал я, невелика беда. Рано или поздно появится какой-нибудь поезд. Если он тут все-таки остановится, сяду, доеду до конечной станции, уж там-то расписание наверняка будет. Заодно прокачусь, поглазею в окно. А до моря завтра доберусь. Или послезавтра. Успеется. Я тут надолго.

Я прогулялся вдоль рельсов до ближайшего инжирного дерева, сорвал несколько фиг. Они еще не поспели, но мне это даже понравилось: сладости в незрелых плодах было меньше, а аромата гораздо больше. Потом вернулся на вокзал, в смысле, к развалинам бетонной будки. Исследовал ежевичные кусты, нашел несколько ягод, спекшихся до состояния изюма, прожевал, проглотил. Спрятался под навес, решив, что жалкое подобие тени – это гораздо лучше, чем полное ее отсутствие. Полез в карман рюкзака за сигаретами и наткнулся на камешек, который подобрал этой весной на берегу Балтийского моря. Подумал: вот и хорошо, очень кстати, станция Луччана – подходящее место, чтобы его отпустить. Вот уж где он точно не чаял оказаться.

Это еще одна игра из тех, о которых никому в здравом уме не станешь рассказывать. Я придумал ее давным-давно, в дошкольном детстве, когда родители возили меня в Крым, но по-настоящему оценил только годы спустя. Правила просты: оказавшись в лесу, на вершине горы или на морском берегу (на самом деле, абсолютно все равно, где, хоть в соседнем дворе) надо подобрать камень и носить его в кармане, пока не попадешь в другой лес, на другую гору, к другому морю – чем дальше от первоначального места, тем лучше. Там камень следует отпустить на волю, в смысле, положить на землю и уйти или просто отвернуться, чтобы не мешать ему осваиваться.

В детстве эта игра казалась мне прекрасным поводом набивать карманы красивыми камешками, а потом, когда надоест, понемногу от них избавляться; повзрослев, я научился понимать и ценить сам жест. Казалось бы, нет ничего проще – сунуть камень в карман, отправиться по своим делам, а через несколько месяцев выбросить находку. Но при этом, с точки зрения камня, происходит нечто совершенно невозможное. Неподвижность – неотъемлемая часть его природы, можно сказать, фундамент бытия, и вдруг появляюсь я, перемещаю его на огромное расстояние и оставляю в месте, оказаться в котором у этого камня, по идее, не было никаких шансов.

Честно говоря, я не уверен, что камням это действительно нравится. Но если бы я сам был камнем, я бы, пожалуй, обрадовался такому повороту. Чего уж там, я бы и на своем месте обрадовался, если бы вдруг объявился некто способный сделать для меня невозможное – то есть, то, что в силу моей природы кажется невозможным мне. Страшно, конечно, но мы, люди, так по-дурацки устроены, что все мало-мальски интересное и важное кажется нам страшным, по крайней мере, поначалу. Надеюсь, у камней такой проблемы нет.

Я аккуратно положил камень между шпал, вернулся под навес и закурил. Благодушно подумал, что для полного счастья мне сейчас не хватает только журчащего в кустах родника. А еще лучше – поезда. Чего мелочиться.

Все золото дорог Лейна отдал бы сейчас за приближающийся стук колес, – я не сказал это вслух, а только подумал. И тут же поспешно прикусил тот невидимый язык, который принимает участие в безмолвном проговаривании мыслей, потому что услышал, как загудели раскаленные рельсы, а несколько секунд спустя увидел на горизонте точку, которой предстояло превратиться в поезд, следующий – что у нас там в той стороне? Определенно Бастия – ага, значит, следующий из Бастии в Аяччо. Похоже, мне повезло.

Насколько мне повезло, я понял уже в вагоне, когда взглянул на расписание, висевшее у входа в кабину машиниста. Предыдущий поезд был два часа назад, следующий – только через три с половиной, еще один, последний на сегодня, около шести вечера. И это все. Я-то наивно полагал, они примерно раз в полчаса ходят, знал бы страшную правду, и ждать бы, пожалуй, не стал.

Надо же, какая засада с этими поездами, думал я, лихорадочно пытаясь сообразить, как далеко могу позволить себе заехать, чтобы иметь возможность сегодня же вернуться в отель.

С другой стороны, почему, собственно, сегодня же? Куда спешить? Плавки и какие-то деньги при мне. Ночь, если что, можно провести на пляже, когда-то мне это нравилось. А завтра рано утром – обратно. Отличная может получиться вылазка. Знать бы еще наверняка, какие из этих станций – приморские города. Вот, к примеру, Бастия – порт, это да, но я-то сейчас еду в другую сторону. Аяччо вроде бы тоже на море. Или нет?[28] Черт, не помню. А вот Кальви – точно. Эдо говорил, это город на западном побережье. Ну, значит, решено.

– Кальви, – твердо сказал я кондуктору, который явился, чтобы взять с меня плату за проезд.

Он кивнул, выдал билет, безошибочно опознав во мне новичка, сказал что-то вроде: «Корреспондесьон Понте-Лечча», – и я сразу вспомнил, ну да, точно, будет пересадка, Эдо еще рассказывал про поезд из Кальви, который всегда приезжает в Понте-Леччу с опозданием. Отлично, значит, я и в Понте-Лечче побываю, недолго, конечно, зато в первый же день. Может, после этого перестану, наконец, париться, что поселился не в том городе, на который указал жребий. Отсутствие отелей – серьезная причина отступить от правил, но прежде я никогда так не делал, и теперь чувствовал себя шулером.

Чего только ты не выдумаешь, лишь бы, не дай бог, не получить от жизни чуть больше удовольствия, чем привык, – укоризненно сказал я себе после того, как заперся в туалете и вылил щедрую порцию холодной воды на разгоряченную голову. И ехидно добавил: – Ты теперь еще объяви, что воду из крана нельзя пить!

Вообще-то, конечно, не стоит, – вздохнул я, – но нет правил без исключения. И припал губами к антисанитарному источнику влаги. Прополоскал рот и горло, выплюнул воду, прислушался к своим ощущениям, махнул рукой и сделал глоток. Чего уж там, я бы сейчас, пожалуй, даже из лужи в форме козлиного копытца напился, да откуда здесь взяться лужам, тем более, сказочным.

Всего четверть часа назад я и вообразить не мог, что скоро замерзну, и какое же это было наслаждение – дрожать под ледяными струями кондиционированного воздуха, обнимать себя обеими руками, растирать предплечья и бока, прижиматься лбом к теплому от раскаленного наружного воздуха оконному стеклу и смотреть, смотреть во все глаза на открывшееся мне великолепие.

Отель, где я поселился и в окрестностях которого уже успел побродить, стоял на унылой равнине, горы только смутно синели вдалеке и выглядели как небрежно нарисованный театральный задник. А теперь они были всюду – впереди, позади, справа и слева, и так близко, что, кажется, если бы удалось открыть наглухо задраенное окно, можно было бы погладить их колючие лесистые склоны.

Наверняка простужусь, думал я, но не с тревогой, а почти с восторгом, потому что люблю это состояние – жар, озноб, обманчивая лихорадочная ясность рассудка, мутная красноватая темнота под веками, тело тяжелеет и одновременно истончается, так что я начинаю ощущать, как сквозь него течет время, а сновидения приходят, не дожидаясь, пока я засну – чего еще желать. При этом я, как назло, почти никогда не болею, разве только какой-нибудь особенно лютый грипп подхвачу – раз в пару лет, не чаще. Но нынче у меня неплохие шансы, решил я, просто прекрасные, теперь или никогда.

Дело, похоже, действительно шло на лад – в том смысле, что симптомы грядущей простуды были налицо, лоб пылал, ступни и ладони немели от холода, воздух, соприкасаясь с кожей, звенел и шипел, как газировка, а в голове гулко гудел невидимый колокол, и я даже начал сомневаться, стоит ли ехать в Кальви, не лучше ли вернуться, пока ноги еще держат меня, поезда ходят, согласно расписанию, и где-нибудь поблизости от отеля наверняка есть аптека…

В Кальви тоже есть аптека, десятки прекрасных аптек, – возразил я себе. – И валяться на пляже гораздо приятнее, чем в душной комнате. И вообще ты уже купил билет, значит все решено, не морочь голову.

Внутренний спор, как и следовало ожидать, окончательно сбил меня с толку, и я, помню, подумал: в Понте-Лечче пересадка, вот там и поглядим.

Это мудрое решение подарило мне передышку, я расслабился, уставился в окно и, кажется, даже задремал с открытыми глазами, по крайней мере, остановка стала для меня полной неожиданностью – только что вроде неслись во весь опор и вдруг – все, приехали. За окном Понте-Лечча, увитое виноградом здание вокзала, в точности как на фотографии из интернета, целых три перрона, на одном топчется полдюжины туристов с огромными, не чета моему, рюкзаками, и ни одного поезда, кроме нашего. Мы, выходит, прибыли первыми. Чемпионы.

Земли под собой не чуя, задевая чужие холодные локти и колени, безостановочно бормоча как мантру «пардон», я прошел к выходу, покинул ледяной рай и оказался в выбеленном солнцем, загустевшем от его жара полуденном мире. Вдохнул горячий воздух, насыщенный ароматами хвои, инжира и полыни, и едва устоял на ногах. Шатаясь, как пьяный, побрел к столбу, отбрасывающему куцую тень, присел возле него на корточки, перевел дух, и вдруг обнаружил, что все еще дрожу – не от озноба, а от нетерпения, предвкушая дальнейшее путешествие. Какое уж там «вернуться в отель», даже думать не хочу, пропадать так с музыкой; мне, если разобраться, давным-давно пора бы пропасть.

Все золото дорог Лейна я отдал бы за…

… за возможность идти по одной из этих дорог, – закончил я и вдруг обрадовался бесхитростной этой формуле, как будто она сулила мне если не вечное блаженство, то, по крайней мере, пятерку за выпускное сочинение.

Я устроился поудобнее и лениво наблюдал из-под полуопущенных век, как приближается поезд из Аяччо, такой же новенький, сверкающий, серебристо-красный, как тот, на котором приехал я. Из него валом повалили желающие сделать пересадку и просто перекурить, так что число скучающих на перроне пассажиров возросло до нескольких десятков. От нечего делать я их разглядывал, сожалея, что никогда не пробовал фотографировать – тут попадались колоритные персонажи. Высокий, тощий юноша жадно ел бутерброд, длинный и узкий, как шпага; лысый загорелый мужчина обнимал такую же загорелую и стриженную «под ноль» женщину; старик в черном, не по погоде, костюме, крепко держал за руку девочку в голубом сарафане; чуть поодаль хохотала и булькала пивом компания атлетически сложенных, давно не брившихся мужчин средних лет, все как один в разноцветных футболках с изображениями бабочек и цветов. Среди туристов в шортах и горных ботинках неприкаянно бродила ослепительно красивая темнокожая женщина в красном шелковом платье и босоножках на шпильках; ее присутствие окончательно уподобило происходящее сновидению, и я, наконец, привычно расслабился, перестал считать минуты до пересадки и вертеть головой, пытаясь угадать, откуда появится поезд. На то и сон, чтобы все уладилось как-нибудь само, без моего участия и контроля.

Оба поезда прибыли одновременно с разных сторон. Одинаковые, почти игрушечные паровозы, ветхие вагоны цвета вечернего неба, в таких, конечно, нет кондиционеров, зато оконные стекла опущены, хоть по пояс из них высовывайся на ходу, никто тебе не помешает. Некоторые пассажиры, я заметил, принялись растерянно оглядываться по сторонам, пытаясь понять, куда им следует садиться, но сам-то я сразу сообразил, какой из поездов мой, подхватил рюкзак, прошел в конец вагона, сел у открытого окна, перевел дух, даже заранее приготовил билет, чтобы показать его кондуктору, не отрываясь от уготованных мне заоконных зрелищ, и, кажется, снова задремал, с этой надвигающейся простудой никогда не поймешь, спишь ты или бодрствуешь.

Только когда поезд тронулся, я тревожно встрепенулся, мне вдруг на миг показалось, я сделал что-то не то, в чем-то ошибся, то ли все-таки перепутал поезд, то ли вовсе остался сидеть на перроне в Понте-Лечче, как последний дурак. Но огляделся и успокоился: все в порядке, я в вагоне, и даже лица других пассажиров мне знакомы – тощая до прозрачности юная девица, грызущая стебель засахаренной травы, длинный и тонкий, как она сама; занятые друг другом влюбленные с одинаковыми тугими светло-русыми косами до пояса; старушка в летнем сарафане гладит по голове серьезного пятилетнего внука в парадном костюме-тройке из небеленого шарского льна; теплая компания неискушенных, явно впервые самостоятельно выбравшихся из дома старшеклассников с тонкими птичьими шеями, облачившихся по такому случаю в старомодные рыбацкие косынки и тяжелые непромокаемые сапоги, неестественно басовитыми голосами ведет начатый еще на перроне разговор о музыке. Я так долго разглядывал их, пока мы все вместе ждали поезд, что теперь эти незнакомые люди казались мне практически родственниками, по крайней мере, их присутствие действовало на меня как успокоительное.

– Покажите, пожалуйста, ваш билет, – попросила юная темнокожая женщина в форменном желтом кителе, коротких пляжных шортах и зеленых кедах, расшитых сердечками. На ком угодно этот клоунский наряд выглядел бы нелепо, но ей был к лицу, такую красоту ничем не испортишь.

– Один до Лейна, – пробормотала она про себя, сделала какую-то загадочную пометку в блокноте и вернула мне билет с улыбкой, которую даже самый распоследний бесчувственный идиот не рискнул бы назвать просто «вежливой».

Я подумал, что ее, скорее всего, зовут Шелла или, может быть, Шейла… нет-нет-нет, «и краткое» в ее случае абсолютно неуместно, и совершенно очевидно, что где-то в середине непременно должна быть не одинокая, а двойная звонкая «л». Обычно я угадываю имена с первого взгляда, без единой ошибки, это моя маленькая слабость, своего рода хобби, вполне естественное для профессора фонетики, но сейчас, решил я, не грех и переспросить, тем более, иной повод для знакомства я вот так сходу, спросонок вряд ли изобрету.

Самый красивый в мире консул

Из сборника «Ветры, ангелы и люди»

Усевшись в кресло, вдруг понял, как сильно хочется спать после дурацкого ночного перелета и еще более дурацкой бесцельной прогулки по пустому предрассветному городу в ожидании назначенного часа. Вместо того чтобы собраться и приступить к разговору, ради которого прилетел, молча разглядывал собственные руки, предоставляя Марьяне отдуваться за двоих. Впрочем, она отлично справлялась, необязательный светский щебет, щедро приправленный неодобрительными суждениями обо всем вокруг – жанр, в котором Марьяна чувствовала себя как рыба в воде.

– Надеюсь, тебе нравится это кафе, – говорила она. – Я выбрала его, во-первых, потому что теперь живу совсем рядом. Со спальными районами покончено навсегда, можешь меня поздравить, это выход на совершенно новый уровень качества жизни. А во-вторых, они заваривают чай как положено, в чайниках, а не просто кидают в кипяток дешевую дрянь в бумажных пакетиках. Я же не просто так включила в свой рацион травяные чаи, а исключительно ради их пользы, поэтому приходится быть очень избирательной… Ну и публика здесь обычно собирается довольно забавная, лично я хожу сюда, как в кино. Правда, по утрам почти никого интересного нет, городские сумасшедшие, в отличие от нормальных людей, могут позволить себе спать до полудня. Разве что, этот красавчик у окна. Видишь?

Слово «красавчик» сопровождалось такой саркастической ухмылкой, словно оно было очевидной всем ложью, нехитрым художественным приемом, призванным подчеркнуть уродство описываемого объекта или хотя бы его убийственную заурядность.

Но человек, на которого указала Марьяна, действительно был очень красив – той отчаянной, против всех правил красотой, на которую готовы молиться уставшие от обыденной миловидности портретисты, а некоторые фотографы годами выискивают на улицах городов в надежде прославиться, показав миру правду, ничего, кроме правды, – и все равно гораздо больше, чем только ее. Одно из тех редких неординарных фактурных породистых лиц, которые содержат больше смыслов, чем полуторачасовая лекция по философии. И столько там сокрыто прельстительных бездн, что голова начинает кружиться заранее, при одном только мимолетном взгляде на профиль, далеко, кстати, не идеальный. Слишком тяжелый высокий лоб, слишком крупный нос, слишком упрямый подбородок, а все равно абсолютное совершенство, хоть на колени вались перед этаким чудом посреди полупустого кафе, на потеху заспанной утренней публике.

– Так вот, – торжествующе прошептала Марьяна, наклоняясь к самому его уху. – Этот красавчик – баба!

– А?

Даже вздрогнул от столь грубого возвращения к так называемой действительности, где зачем-то существуют простодушные самодовольные ухмылки и язвительный шепоток, и у собеседницы в рукаве всегда припасен козырный туз, обидное слово, лишенное всякого смысла. «Баба» – ну ладно, договорились, и что?

– А ты тоже сперва подумал, что мужик? – прошептала Марьяна. – Почти лысая, без косметики, ногти под корень. И этот ужасный, совершенно не женственный костюм. Такое страшилище! Не удивлюсь, если лесбиянка. И вот она, представь себе, не просто так тетка, не художница какая-нибудь авангардная, а консул! Лицо, так сказать, целой страны.

Вдохнул, выдохнул. Напомнил себе: «Марьяна – просто бывшая жена мертвого друга, и я приехал к ней по делу. Нет смысла спорить, нет смысла ее воспитывать, а если уж начну, не остановлюсь, дурное дело нехитрое, и плакала тогда моя миссия, что буду делать? Не посылать же на новый раунд переговоров Мэй, которая, надо отдать ей должное, куда менее толерантна, чем злой и невыспавшийся я.

Ради поддержания ровного хода беседы, спросил:

– И какой же страны это лицо?

– А черт ее знает, – отмахнулась Марьяна. – По-моему, какой-то южноамериканской. Консульство тут совсем рядом в переулке, каждый день мимо хожу, но всегда забываю прочитать, чье.

– А флаг там какой?

– Вроде какой-то зеленый, с шахматными квадратами по углам. Точно не помню.

– Зеленый с шахматными квадратами?

Хоть убей, не мог припомнить такого государственного флага. Впрочем, скорее всего, Марьяна перепутала. Она, в общем, довольно бестолковая. Мягко говоря. И поговорить хотела не про флаг, а про консула. То есть, консульшу – тьфу, ну и словечко получилось. В русском языке с большинством профессий так, в женском роде они вдруг начинают звучать оскорбительно: «врачиха», «кондукторша», «профессорша», теперь вот «консульша» еще. Нет уж, лучше оставить как есть. Консул.

– Она здесь каждый день сидит, – торопливо рассказывала Марьяна. – Часами! Хорошая работа: приехал за границу и сиди себе в кафе. И зарплата идет, и командировочные, и представительские расходы…

Спросил:

– А откуда ты знаешь, что она именно консул?

Не то чтобы это действительно важно. Но надо же о чем-то говорить с Марьяной сейчас, в ожидании второй чашки кофе, пока нет сил приступить к делу.

– Во-первых, я пару раз видела, как она оттуда выходит. В смысле, из консульских ворот. А однажды утром я зашла сюда выпить чаю, и этот красавчик… красотка тоже тут была. Говорю же, каждый день часами за этим столом штаны протирает. И тут заходит мужчина, такой интересный, подтянутый, сразу видно, что военный, хоть и в штатском. Подходит к ней и говорит: «Госпожа консул, вас ждут…» – и еще что-то там, неразборчиво. И они ушли вместе. А я потом до вечера думала: «Ну ничего себе, она еще и консул! Офигеть. Кого только не назначают. Наверное, дочка чья-нибудь, пристроили деточку, услали к нам, от греха подальше, решили, для Восточной Европы и не такое сойдет…»

Слушал Марьяну краем уха, исподтишка разглядывал красивую госпожу консула. Женщина, значит. Так, пожалуй, еще интересней. Теперь ясно, что мужчиной счел ее только из-за одежды: белоснежная сорочка, темный брючный костюм, серый шелковый шейный платок, как ни крути, а женщины действительно редко так одеваются. И волосы совсем коротко острижены, не под машинку, однако довольно близко к тому. Но будь она в платье, сразу, ни на секунду не усомнившись, решил бы, что перед ним очень красивая женщина. Настолько андрогинная внешность, что одежда – единственная подсказка. Никаких других четких ориентиров. Крупные кисти рук уравновешены тонкими запястьями, очень короткая стрижка – безупречной формой бровей, тяжелый лоб – нежным разрезом глаз, бескомпромиссный бойцовский подбородок – маленьким, откровенно чувственным ртом. Вот и поди пойми, кто перед тобой. Впрочем, какая разница. Когда человеческое существо так красиво, все что можно с ним сделать – только смотреть, затаив дыхание, как на редкую бабочку, которую боишься спугнуть. И, кстати, в голову не придет задуматься, какого бабочка пола – если, конечно, ты не начинающий энтомолог при исполнении. Да и то…

– Ваш кофе готов, – помахала рукой из-за стойки юная кудрявая бариста.

Ну наконец-то. Какой-то несчастный эспрессо с шоколадом, а возились с ним так долго, словно ездили за зернами на их далекую родину, на другой континент. Или хотя бы ходили одалживаться к соседям, в консульство неведомой, условно латиноамериканской страны с шахматным флагом, у тех-то наверняка всегда есть запас.

Но вслух, конечно, только вежливо поблагодарил.

– Это уже вторая чашка кофе, – скривилась Марьяна. – Кофеин очень вреден, ты знаешь? Марик тоже пил слишком много кофе…

Громко, почти по слогам отчеканил:

– И безусловно именно поэтому утонул в волнах Индийского океана. Таково воздействие кофеина на хрупкий человеческий организм.

Вот ведь. Сто раз по дороге давал себе слово не ссориться с Марьяной. Но всякому терпению есть предел.

Ай, да пошла она.

Специально, чтобы еще больше ей досадить, достал сигарету, демонстративно сунул в рот, взял свою чашку и пошел на улицу, хотя курить пока не очень хотел. Ну и черт с ним, чем хуже, тем лучше.

Вышел и правильно сделал. Там, на улице, стоял такой сладкий теплый октябрь, как будто Рига внезапно сделалась южным городом, чем-то вроде Одессы, куда они с Мариком и Мэй ездили втроем каждую осень – очень давно, страшные, невообразимые тысячи световых лет назад, когда были молоды и думали, что неприкаянны, а на самом деле, просто свободны как ветер, который с явным удовольствием влетал сейчас в его левое ухо, но из правого не вылетал, предпочитал задерживаться в голове и, будем надеяться, там постепенно накапливаться. Спасибо ему за это, давно пора.

На несколько шагов отошел от входа, закурил, внезапно обнаружил, что отсюда, с улицы, красивую госпожу консула неведомой шахматной державы видно даже лучше, чем с прежней позиции в кафе. Она сидела вполоборота к окну, и ровный утренний свет падал на смуглые щеки, смягчал резкие черты, отражался в неожиданно светлых, серых как Балтийское море глазах.

Откровенно пялиться, конечно, не стал, разглядывал исподтишка, как первоклашка с лакированным ранцем за спиной глазеет на красивую старшеклассницу, которая вряд ли обрадуется его вниманию, засмеет, если заметит, и хорошо еще, если уши не надерет.

От созерцания его отвлекла вышедшая из кафе Марьяна. Сперва подумал, обиделась и решила демонстративно, не дожидаясь, пока он докурит, уйти. Приготовился останавливать – любой ценой, да хоть с разбегу на колени в ближайшую лужу, если уж сам виноват, вспылил из-за сущего пустяка. Но потом увидел, что Марьяна выскочила без пальто, в одном тонком трикотажном платье. Остановилась на пороге, не приближаясь, чтобы не стать жертвой пассивного курения, спросила:

– Ты же потом вернешься? Я чай уже допила, есть смысл еще заказывать?

А на лице ее было написано: «Прости меня, пожалуйста, я жуткая зануда, знаю сама, но это только потому, что ужасно стесняюсь. И всегда стеснялась – тебя, Мэй, вообще всех на свете, к кому не успела привыкнуть, но вы с этой чертовой черной всклокоченной бабой, конечно, хуже всех, никогда не знала, о чем с вами говорить и куда девать руки, поэтому при вас вела себя гораздо глупее, чем обычно. И вот сегодня опять. Стеснительность, к сожалению, не лечится ни временем, ни даже смертью того, кто нас познакомил – совершенно напрасно, кстати. Умный мальчик, мог бы сообразить… Я бы, конечно, попросила прощения за глупую лекцию про кофеин, если бы мне хоть на миг пришло в голову, что в подобных случаях следует извиняться, я так не привыкла, не умею, не знаю, с чего начать, поэтому могу только виновато смотреть».

Вздохнул, подумав: «Ладно, зато извиняться отлично умею я».

Сказал преувеличенно ласково, как говорят с чужими детьми, желая понравиться их родителям:

– Прости меня, пожалуйста, Марьянка. Думал, и так понятно, куда и зачем я пошел, а со стороны, наверное, выглядело, как хамство. Совершенно не хотел тебя обижать. Просто не сообразил. Конечно, я сейчас вернусь. Иди в тепло, пока не замерзла. И чай обязательно закажи. Надо поговорить, а мы еще и не начали.

Марьяна встрепенулась, кивнула и пошла обратно в кафе. Последовал за ней буквально три минуты спустя, и был вознагражден за такую поспешность, столкнувшись на пороге с госпожой консулом. Теперь, в роскошном белом пальто поверх строгого костюма, она казалась не просто элегантной женщиной, а как минимум Снежной Королевой в изгнании. И даже смуглое лицо не помеха образу, на горнолыжных курортах еще и не так загорают, а заснеженные вершины, безусловно, проходят по ее монаршему ведомству.

От полноты чувств замешкался, загородив проход, и консулу пришлось его обходить. Маневрируя, слегка коснулась плеча, покровительственно улыбнулась, шепнула: «Простите мою неловкость», – и пока пытался сообразить, на каком языке она это сказала, скрылась за углом.

Марьяна ждала его, запивая ромашковым чаем кусок черничного пирога. Стоило сесть рядом, смущенно защебетала, что от углеводов в первой половине дня вреда не очень много, особенно если в расписании значится спортзал, уже много лет для нее совершенно обязательный.

Был настолько великодушен, что не стал говорить: «Да какая мне разница». Кажется, даже нашел в себе силы кивнуть. И сразу перешел к делу. Так, мол, и так, мы с Мэй потрясены твоим поступком, ясно же, что ты вовсе не обязана была ехать на край света и хлопотать там с кремацией бывшего мужа, не твоя вина, что он за столько лет так и не выбрал времени официально оформить развод. По уму, похоронами должны были заниматься мы, как ближайшие друзья, но мы, сама понимаешь, не знали, что с ним случилось, даже вообразить не могли, а что писать и звонить перестал – так это же Марик, сколько раз уже пропадал на месяц и даже больше, и ничего. Если бы ты сразу мне позвонила, как только узнала, мы бы, конечно… но ладно, проехали, что теперь говорить.

Марьяна слушала его, потупившись, в нужных местах вежливо бормотала: «Ну что ты» и «Я понимаю», – отыгрывала свою партию скромной великодушной вдовы на пятерку с плюсом, ничего не скажешь, молодец.

Наконец перешел к сути дела, то есть к деньгам, которыми они с Мэй решили компенсировать внезапно свалившиеся на Марьяну дорожные и похоронные расходы – как бы по справедливости, хотя сами прекрасно понимали, что просто из ревности, не желая смириться с тем, что в последний путь Марика провожала совершенно чужая женщина, бывшая жена, а не они сами. И одновременно в знак благодарности за то, что все-таки позвонила, уже из Пури, спросила о самом важном: «Вдруг ты знаешь, как Марик хотел бы быть похоронен?» – и слова поперек не сказала, услышав, что тело следует сжечь, а прах развеять над океаном, только пробормотала сердито: «Какой романтический бред», – и была по-своему права. Но сделала все как надо, пока лучшие друзья тщетно бились за срочные визы с индийскими консульствами, он в Восточном полушарии, Мэй в Западном; обе битвы были позорно проиграны, без справки о близком родстве с покойным к бюрократам с подобными просьбами лучше не подступаться. Пришлось Марьяне справляться самой. И теперь надо вернуть ей деньги. Они с Мэй так решили. По многим причинам. Такие дела.

На этом месте Марьяна подняла глаза и твердо сказала:

– Спасибо. Я очень тронута. И с радостью возьму деньги, потому что до сих пор по уши в долгах из-за этой истории. Но давай ты отдашь мне не все, а только две трети. Будем считать, что мы похоронили Марика втроем. В складчину. Это честно. Кроме нас у него больше никого нет… не было. Не было никого. Я его когда-то любила. Вы его всегда понимали – Марик так говорил, а я очень сердилась. И до сих пор, наверное, сержусь, хотя столько лет прошло. И Марика больше нет, не на кого сердиться. Не на вас же. Понимали – вот и хорошо. Хоть кто-то его понимал.

Даже опешил сперва. Как будто стал свидетелем чуда, как будто вдруг заговорил неодушевленный предмет – например, табуретка. Всегда относился к Марьяне как к бессмысленной кукле, набитой нехитрыми житейскими истинами, страхами и предрассудками, как Винни-Пух опилками. Не любить такую Марьяну было легко и приятно, а любить ее после первого знакомства в день свадьбы им с Мэй совершенно не захотелось, говорили мрачно: «Ну, будем считать, наш Марочкин просто слегка приболел, жена – это что-то вроде опухоли, причем доброкачественной, в смысле, совсем не смертельной и, скажем так, операбельной, за это и выпьем, ура! А уже пару лет спустя пили в гораздо более узком кругу за окончательное и бесповоротное исцеление друга, который наигрался в семейную жизнь, затосковал по прежнему статусу психа-одиночки, вечного перекати-поля, героя своего внутреннего космоса и благополучно сбежал от жены, закрыв таким образом вопрос.

Кто же знал, что снова придется встречаться с Марьяной – вот так, месяц с лишним спустя со дня его смерти, поверить в которую до сих пор толком не получается. Мало ли что Марьяна сказала, с этой точки зрения ей тоже лучше бы оставаться бессмысленной куклой, которая сама не ведает, что несет, просто от бесконечных диет и спортзалов с массажами произошел сбой программы, спятила, вообразила себя несчастной вдовой, пока Марик застрял на какой-нибудь очередной випассане или вовсе на послушании в буддийском монастыре, отключив телефон, как положено по тамошнему уставу, и в ус не дует… Нет, стоп. Так не годится. «Сбой программы» у «куклы», ага. На себя посмотри.

Но смотрел все-таки не на себя, а на Марьяну. Впервые в жизни смотрел на нее без снисходительной неприязни, просто как на еще одного человека – живого, а значит, слабого, глупого, заблуждающегося, ничего не поделать, мы все таковы.

Сказал:

– Ты, конечно, абсолютно права. Такие расходы должны быть поделены на троих. Прости, что я сам не подумал. Мы с Мэй не подумали. Как-то не сообразили, что ты – очень важный человек в Маркиной жизни. Обычное дело. Ближайшие друзья часто враждуют с любимыми. И наоборот. Даже когда это уже неважно, потому что все кончено. Или в особенности когда все кончено, такие уж мы дураки.

– Ничего, – бесцветным голосом сказала Марьяна. – Я и сама такая. Даже не хотела тебе звонить, говорить, что Марик погиб. Накручивала себя – мол, не твое это дело, ты нам совсем чужой. И только в самый последний момент спохватилась, что завещания он не оставил и теперь я не знаю, как надо его хоронить. Не знаю, что следует сделать, чтобы не вышло, как будто я настояла на своем напоследок, дождавшись момента, когда Марик не сможет меня переспорить. Я сердилась на него, когда он ушел. А когда умер, и стало понятно, что уж теперь-то точно никогда ничего не исправить, рассердилась еще больше. Но все-таки не настолько, чтобы хоронить его так, как он сам бы не захотел.

– Спасибо тебе, Марьянка.

Накрыл ее руку своей и чуть не заплакал. Но, конечно, сдержался. Плакать по Маркину в первом попавшемся рижском кафе, вцепившись в наманикюренную лапку его вдовы, это не просто пошлятина, это уже водевиль. И рыжий дружище Марко, знаю я этого типа, первым меня засмеет, гибель ему не помеха. Специально дождется где-нибудь в Бардо, на пороге между смертью и окончательной смертью, и поднимет там на смех, вконец задразнит, навек опозорит перед сонмом Милосердных и Гневных Божеств.

Поэтому предпочел как можно скорее отдать Марьяне деньги, демонстративно отделив треть (на самом деле, гораздо меньше, словчил, а она не заметила или просто сделала вид; впрочем, что-что, а уж это точно совершенно неважно), и распрощаться.

– Ты когда улетаешь? – внезапно спросила Марьяна, надевая пальто.

– Около часа ночи, а что?

– Ничего, – она отвернулась к окну. Помолчав, неохотно добавила: – Просто рада, что больше никогда тебя не увижу. Мне это тяжело. Очень тебя не люблю.

Промолчал – а что тут ответишь? Пусть говорит, что хочет, имеет полное право, выслушаю, утрусь и забуду. Забыть – вообще не проблема, если хорошенько надраться в баре аэропорта, а потом уснуть, не дождавшись взлета, проснуться в момент посадки, на автопилоте добраться домой и там, не раздеваясь, упасть на диван лицом вниз. К завтрашнему утру из головы вылетит не только Марьянино «не люблю», а вообще все, что было сегодня. Или почти все – тоже ничего себе результат. Хорошо, когда заранее точно знаешь, как его добиться.

Марьяна ушла, звонко цокая каблучками. Поглядев ей вслед, решил, что третья чашка кофе не повредит. Заказал, получил. Не удержавшись от искушения, пересел за стол у окна, который совсем недавно занимала смуглая сероглазая женщина, консул неведомой страны. Самый красивый в мире консул.

Подумал: «Черт, надо же было спросить Марьяну, в каком из окрестных переулков находится консульство с зеленым шахматным флагом, который, заранее готов спорить, вовсе не шахматный. Вот интересно, какой? Обязательно надо узнать, что за страна – вдруг они все там такие красивые? Буду знать, куда переезжать, если захочу каждый день в кого-нибудь влюбляться, тайно, безнадежно и оттого особенно счастливо, без риска увязнуть надолго, потому что вокруг столько объектов для легкой, приятной, ни к чему не обязывающей гибельной страсти, что глаза разбегаются. Отличная будет у меня жизнь, осталось выяснить, где».

Вышел наконец из кафе в таком нелепом приподнятом настроении, что подумал: «Да черт с ней, с Марьяной, не звонить же ей, в самом деле, хорошего понемножку. Сейчас обойду все ближайшие переулки, вряд ли тут так уж много консульств. Короче, найду!»

Но, как ни странно, не нашел ни одного консульства – ни латиноамериканского, ни африканского, вообще никакого – ни в окрестных переулках, ни на самой улице Барона, где сидели в кафе. В конце концов, плюнул и пошел через парк в Старый город, как самый настоящий беззаботный праздный турист. Кого хотел обмануть?

Накрыло уже на мосту через реку, вернее, канал – ай, неважно, пусть рижане сами разбираются, где у них какой водоем. Вдруг как-то сразу и одновременно тягуче, как в замедленной съемке, если предположить, что возможна замедленная, да хоть какая-то съемка мыслей и чувств, дошло то, чего не хотел понимать с той, будь она проклята, гадской минуты, когда Марьяна растерянно и сердито сказала по телефону: «Я звоню, потому что подумала, вдруг ты знаешь, как Марик хотел бы быть похоронен? Я сижу сейчас в городе Пури, штат Орисса, даже краем уха не слышала раньше, что такие названия есть, а это, оказывается, в Индии, где Бенгальский залив, звучит романтично, совершенно в вашем с Мариком вкусе, а на самом деле, невероятная вонь, грязные улицы, женщины, как цыганки, в тридцать уже старухи, голые наглые дети ползают по земле и вопят, все по горло в коровьем дерьме. И Марик погиб, утонул почему-то именно тут, не мог выбрать место поближе и хоть немного почище, я всегда говорила… ладно, важно другое: я уже в Пури. Считается, что жена – это самый ближайший родственник, меня вызвали, я прилетела, хожу уже сутки по этому жуткому грязному городу и не понимаю, как Марика хоронить, подскажи, если знаешь».

И теперь, когда больше не надо было расспрашивать Марьяну, бессильно кричать на нее за то, что не сообщила раньше, бросать трубку, тут же перезванивать, извиняться, многословно отвечать на заданный ею конкретный вопрос; не надо глотать коньяк прямо из горла бутылки, запивать его собственной кровью, вытекающей из порезанной в спешке руки, не пьянея, а только слабея с каждым глотком, бесконечно звонить Мэй, перекладывать на ее могучие хрупкие плечи все новые и новые порции невыносимого, хотя толком не осознанного пока горя, не надо ни сражаться с индийскими бюрократами за срочную, молниеносную, хорошо бы вообще позавчерашним числом выданную визу, ни проклинать их и все остальное на свете, в сотый раз выслушав, что минимальный срок ожидания пять рабочих дней, ни выбирать на всех мыслимых сайтах совершенно бесполезные без визы билеты, ни бомбардировать Марьяну письмами и эсэмэсками, умоляя выйти на связь, ни расспрашивать, как прошли похороны, ни собирать для нее эти чертовы деньги, ни лететь в Ригу, ни раздражаться от глупой болтовни в кафе, ни умиляться, ни чувствовать себя одновременно виноватым и чертовски благородным героем – словом, когда вообще ничего больше не надо, потому что все мыслимые дела переделаны, ему пришлось прямо здесь, на дурацком мосту через дурацкий канал признать, что Маркин действительно умер. И нет, к сожалению, это не самый нелепый из великого множества обожаемых этим балбесом розыгрышей, за который прибить бы, да некого, виновник ловко ускользнул.

Тупо повторял про себя раз за разом: «И вот, получается, все. Получается, все». Невидящими глазами смотрел на мутную серую воду и, кажется, даже улыбался, просто чтобы не обращали внимания, не беспокоили, не расспрашивали, не предлагали помощь, шли себе мимо. Сердобольные прохожие, которым нечем заняться – серьезнейшая из опасностей, подстерегающих скорбящего странника в подавляющем большинстве современных городов.

Долго стоял на мосту, не в силах сдвинуться с места, думал устало: «Ладно, вот и останусь тут навсегда, будем считать, я только что оглянулся полюбоваться, как уютно пылает в Господнем камине Содом, и в награду меня сделали соляным столбом, неподвижным и, что особенно приятно, почти бесчувственным, так уж мне повезло».

Так и стоял бы там, если не вечно, то хотя бы до позднего вечера, до самого самолета, но тут кто-то из прохожих, споткнувшись, налетел на него, прошептал виновато почти в самое ухо: «Простите мою неловкость, Мишенька», – по-английски? По-русски? По-латышски, на котором не знаю ни слова? Поди теперь, задним числом, разбери, пока извинившийся незнакомец, почти перейдя на бег, стремительно удаляется в сторону Старого города, и длинные полы белого пальто развеваются на стылом речном ветру, как мантия Снежной Королевы… Нет, погодите, стоп. Это, что же, получается, снова госпожа консул? Самая красивая в мире, смуглая и сероглазая, неуклюжая, как целое стадо священных коров. Второе столкновение за утро – какая немыслимая удача, почти счастливый роман.

Побежал за белым пальто, как старый служивый пес за брошенной палкой, с трудом волоча онемевшие от долгой неподвижности ноги, спотыкаясь на каждом шагу. Но когда оказался на другом берегу, госпожа консул, если это, конечно, была она, уже куда-то благополучно свернула, скрылась из виду, и вместе с нею исчезло свинцовое, тяжкое, невыносимое горе, как будто расплескал его, пока гнался невесть за чем. Кое-что все же осталось – ровно столько, сколько можно терпеть, не теряя вкуса к жизни, которую теперь, хочешь, не хочешь, а придется жить за двоих; надеюсь, Мэй нас поддержит, возьмет часть обязанностей на себя, но пока ее нет рядом с нами – ладно, дружище Маркин, я как-нибудь справлюсь сам. И для начала просто покурю за тебя, ты уже давно хочешь, я знаю, хоть и хвастал недавно, что бросил; ничего, смерть – веский повод опять развязать, я тебе помогу.

И только после того как закурил, осторожно присев на самый край первой попавшейся лавки, сырой от обещанного синоптиками, но так и не пролившегося дождя, понял: меня же назвали по имени, да еще так ласково, как давно никто не зовет. «Простите мою неловкость, Мишенька», – в совершенно чужом городе, где знакомых раз-два и обчелся, Марьяна – и кто там еще? Теперь уже и не вспомню. Марик прожил в Риге всего несколько лет и в гости особо не звал, разве только однажды – на свадьбу. Предпочитал приезжать сам, а еще лучше – назначать встречу в каком-нибудь новом месте: «Хочешь, выпьем кофе в Кракове послезавтра или пива в Берлине в субботу, соглашайся, это же выходной!» Больше всего он любил мотаться по свету, пользовался любым пустяковым предлогом, а если причин путешествовать долго не находилось, обходился вовсе без них; впрочем, теперь это уже совершенно неважно. Важно, что Икс, неизвестная переменная, Снежная Королева, консул загадочной шахматной страны, или просто прохожий в таком же белом пальто, извинившись, назвал по имени, и теперь оно у меня снова есть. А ведь с утра куда-то пропало, обычное следствие бессонной ночи – живешь потом целый день, не помня себя, а это, будем честны, никуда не годится.

Достал телефон, хотел позвонить Мэй, отчитаться, что отдал деньги Марьяне, рассказать, какая она, оказывается, молодец, все правильно поняла, а мы, дураки, не надеялись, и совершенно зря. Совсем уж на ком попало наш Марко не стал бы жениться, сколько бы там вожжей ни попало ему под хвост, мало ли что нам она не понравилась, надо было больше ему доверять. Теперь уже поздно, ничего не исправишь, но наверное на этом месте все же стоит поставить зарубку на будущее. Например, если завтра кто-то из нас, ты или я, предъявит другому очередную любовь своей жизни, следует немедленно выключить голову, осиное гнездо критических мнений, и включить сердце, которое, оставшись в одиночестве, без обычной поддержки язвительного ума, растерянно скажет: «Все, что хорошо для тебя, по определению хорошо», – вот сразу бы, сразу бы так!

Но телефон Мэй был отключен, что само по себе довольно странно. Разница с Ванкувером, кажется, целых десять часов, следовательно, у нее там только час ночи, так рано Мэй не ложится. Впрочем, ладно, пусть дрыхнет, имеет полное право, разговор подождет до вечера, мне правда не позарез, просто хотел отвлечься от всего, что со мной тут вот прямо сейчас происходит, от этих диких скачков между сокрушительной скорбью и дурацкой эйфорией первой невинной влюбленности, от морского ветра, вот прямо сейчас утихшего, но вряд ли надолго, от голосов в голове. Не вышло. Досадно, но может быть все равно к лучшему, это пойму потом.

В Старом городе совершенно неожиданно для себя заблудился – насколько может заблудиться человек, которому не надо к определенному сроку попасть в какую-то конкретную точку. Просто довольно странно себя чувствовал, узнавая все улицы и переулки, все разноцветные домики – с каждым мог бы сейчас поздороваться по имени, если бы у зданий были имена – и при этом постоянно путаясь в направлениях, совершенно не понимая, каким образом знакомые фрагменты связаны между собой, тщетно пытаясь хоть немного удалиться от Домской площади и возвращаясь на нее снова и снова, в какой бы переулок ни свернул.

Старый город в Риге и так-то невелик, а когда не можешь вырваться за пределы нескольких словно бы заколдованных кварталов, начинает казаться, что тебя заперли в очень симпатичной тюрьме, где к твоим услугам нарядные фасады, кафе и сувенирные лавки, чайки, цветы, пивные, гладкие уличные коты и подкармливающие их нарядные старушки с фарфоровыми лицами, но все это только иллюзия гостеприимства, выйти на волю тебе не дадут.

Глупость, конечно, кому ты тут нужен – тебя запирать. Просто острый приступ топографического кретинизма на почве бессонной ночи и стресса, то есть горя, огромного облегчения, любви и тоски, твою кровь наверняка можно продавать в злачных местах как легкий наркотик, столько в ней сейчас содержится разных удивительных веществ, старательно выработанных организмом просто для того, чтобы пережить этот день, который – внимание, сюрприз! – строго говоря, только начинается. До обратного самолета еще столько времени, что проще сказать себе, будто ни самолета, ни дома, куда, теоретически, можно будет вернуться уже нынешней ночью, на самом деле, нет. И оставить надежду.

…Вдруг сообразил, что выбраться из воображаемой темницы совсем просто, достаточно купить карту города, найти на ней свое текущее местоположение и следовать в любом направлении, куда душа пожелает, четко придерживаясь указаний, всем местным лешим назло.

Сунулся в ближайшую сувенирную лавку и застыл на пороге, увидев у прилавка покупательницу в белом пальто, большие смуглые руки осторожно крутят деревце из янтаря, коротко остриженная голова наклонена чуть набок, внимательно прислушивается к пояснениям продавца. Она, теперь-то уж несомненно она, женщина из кафе на улице Барона, объект Марьяниной неприязни, самый красивый в мире консул неизвестной страны. Надо же, гуляет по городу, как обычный турист, без сопровождения и охраны; впрочем, консулу, наверное, и не положено, все-таки не посол.

Забыл, что пришел за картой, стоял у входя, глазея на красивую госпожу консула, но все-таки сделал шаг в сторону, когда она, прижимая к груди тщательно упакованную покупку, проследовала к выходу. Впрочем, такая предусмотрительность совершенно не помешала женщине в белом пальто задеть его локтем, проходя мимо, улыбнуться, как старому знакомому, прошептать: «Простите, я сегодня как-то фатально неосторожна, такой уж выдался день».

Снова так и не смог осознать, на каком языке она это сказала, но понял все до единого слова или только подумал, что понял? Ладно, будем считать, что она говорила по-испански, благо я его хоть немного да знаю, и Марьяна почти уверена, что консульство принадлежит какой-то из множества стран Латинской Америки. И внешность женщины в белом пальто полностью подтверждает эту версию: смуглая оливковая кожа, холодные глаза прапрапрадеда-конкистадора, резкий профиль другого прапрадеда, проигравшего свою войну так давно, что уже нет смысла скорбеть о его поражении, тем более, от навязанного судьбой союза родились такие красивые внуки и внучки, что даже древние боги той далекой земли наверняка не гнушаются время от времени заимствовать их тела для краткого земного воплощения – если, к примеру, захочется выпить кофе или пройтись по пасмурным улицам, пересечь мост через холодную сизую реку, отправиться в Старый город, купить янтарное дерево в подарок коллеге на день рождения, пять миллионов лет со дня пришествия в этот дурацкий, смешной и жестокий, но местами очень трогательный мир.

Не раздумывая, вышел из лавки обратно на улицу, сам толком не зная, зачем. Ну просто интересно проследить путь красивой госпожи консула: куда пойдет, с кем встретится, где остановится, задумчиво глядя вдаль, что съест или выпьет, куда пойдет, нагулявшись? Где ее дом? Не худшая программа дня, который все равно надо убить, принести в жертву безымянным хтоническим божествам, с наслаждением пожирающим время нашей жизни, особенно потраченное без пользы и удовольствия – в ожидании самолета, поезда, автобуса, свидания, назначенного на вечер, желанного путешествия в декабре, начала следующего года, когда все обязательно станет иначе, окончания неприятной работы, операции, свадьбы, рождения сына – любого события, ради приближения которого мы отказываемся от «здесь и сейчас», единственного настоящего, данного нам в ощущениях, с возрастом изрядно притупившихся, конечно, но уж какие есть.

Однако на улице, почти совершенно пустой, не было ни одного прохожего в белом пальто. Интересно, куда она подевалась? Впрочем, вот и ответ: отъезжающий от соседнего здания темно-синий автомобиль, слишком скромный, пожалуй, для консула; с другой стороны, что я понимаю в обычаях, приоритетах и экономических возможностях стран, где никогда в жизни не был, таких далеких, что проще считать их вымышленными, как, например, Бан-Буроган, Шарав, Лейн, Маньяр, Гарадан, Айсана, Ори-Туу и еще несколько десятков волшебных городов-государств, прилежно выдуманных нами, не в меру начитанными мечтательными детьми, в возрасте от шести примерно до двадцати – а когда мы, собственно, остановились? И почему? Будем считать, не помню. Потому что не хочу вспоминать.

В любом случае, выследить красивую госпожу консула не получится. Ладно, не очень-то и хотелось, идем дальше, тем более, что давно пора снова выпить кофе, взбодриться, согреться, посидеть, вытянув ноги, перевести дух, а заодно убить еще как минимум час – один из множества, приговоренных сегодня к медленной смерти, надеюсь, не очень мучительной, даже приятной, это в моих интересах, поэтому – кофе. Вперед, решено!

Хотел было вернуться в лавку за картой Риги, но передумал, сообразив, что кафе вокруг видимо-невидимо, карта прямо сейчас не нужна, скорее уж интуиция, умение выбрать что-то стоящее, не опираясь на опыт и рекомендации, которых все равно нет. А отыскать кафе под названием «Черная магия» – единственное, которое понравилось и запомнилось, потому что сидели там с Мэй и Мариком на следующий день после его свадьбы, оставив дома Марьяну, впервые за долгое время только втроем, без посторонних, как встарь – никакая карта не поможет. Черт ее знает, ту улицу, как она называлась. И что было рядом? Впрочем, ответ на последний вопрос известен: рядом было решительно все, в Риге очень маленький Старый город, здесь все в двух шагах отовсюду. Это, кстати, обнадеживает, потому что вероятность случайно попасть в нужное место довольно велика. И почему бы, раз так, не развлечься поисками кафе, которое, скорее всего, давным-давно закрыто, время безжалостно к заведениям общепита даже больше, чем к людям, сколько раз убеждался в ходе ностальгических прогулок по когда-то любимым местам. Впрочем, какая разница дело же вовсе не в том, чтобы действительно найти то кафе, просто у совершенно бессмысленной прогулки наконец появилась определенная цель, и сразу стало гораздо интересней. С этой точки зрения не отыскать «Черную магию» до самого вечера – даже больший успех, чем найти ее быстро; главное, конечно, не утратить интереса к поискам, но уж это всегда совершенно непредсказуемо, и нынче – как повезет.

…Подошел к задаче ответственно. То есть сперва все-таки выпил двойную порцию эспрессо в первом попавшемся баре, чтобы насущная потребность усталого организма в кофеине не понукала к немедленному достижению результата, не портила удовольствие от погони за тенью приглянувшегося когда-то кафе. И только после этого отправился искать.

Два с лишним часа блуждал без толку – как, в общем, и предвидел с самого начала. За это время магнит, все утро настойчиво притягивавший к Домскому собору, явно ослаб, у его стен обнаружил себя всего дважды; впрочем, оба раза совершенно внезапно, в полной уверенности, что удалился от собора на максимально возможное расстояние. Зато целых восемь раз вышел к Ратушной площади, своего рода рекорд.

Оказавшись там в девятый раз, рассмеялся вслух, махнул рукой – ладно, черт с ним, возьму тайм-аут. Зашел в очередную сувенирную лавку, привлеченный, как в детстве, красотой витрины, а не практическими соображениями. Надолго завис над прилавком, выбирая подарки вымышленным друзьям – немногочисленные реальные в них, увы, не нуждались. Мэй вообще не любит вещи и старается держать их в доме как можно меньше, делая исключение только для обуви, которую скупает со страстью коллекционера, а Марик, единственный из троих обожавший всякую ненужную чепуху, умер, как последний дурак, вот и пусть сидит теперь без подарков, сам виноват.

Подумал: «Прости, дружище, но я пока не готов собирать за тебя твои дурацкие сувениры», – и почти услышал ответ: «Да ладно, забей».

Конечно, ничего не купил. Даже карту Риги, которая, теоретически, могла бы пригодиться сегодня, почти целый день еще впереди. Вспомнил о ней, только покинув лавку, а возвращаться поленился, вместо этого свернул в ближайший переулок, сперва показавшийся тупиком – вот, интересно, зачем? Но все равно пошел вперед и вскоре увидел узкий проход, ведущий на какую-то людную и, кажется, совершенно незнакомую улицу, по которой еще не ходил, по крайней мере, сегодня. Поспешил туда и на радостях чуть не проскочил распахнутые настежь ворота с потемневшей от времени вывеской «Black magic Caffee» – похоже, и правда то самое, что затеял искать, не особо рассчитывая на успех. Подумал: «Ну надо же! Оно еще и открыто. Вот это да. Вот это я молодец».

Некоторое время разглядывал мощенный булыжником внутренний двор, выставленные туда ветхие столы и лавки, древний буфет, загроможденный горшками с геранью и пустыми бутылками из-под Рижского бальзама, гигантскую деревянную бочку как бы из-под вина – все совпадает, именно тут мы сидели втроем, страшно подумать, сколько лет назад. С тех пор ничего не изменилось, только в лужах плавают красные виноградные листья, а тогда была ранняя, удивительно теплая для этих краев весна, и всюду стояли горшки с гиацинтами, а больше никаких различий; впрочем, моя память – та еще лотерея, что вытащит, с тем и живи, а правда это или нет – дело десятое. Но всегда можно попробовать угадать.

Махнул рукой на бессмысленные попытки разобраться с воспоминаниями и вошел в кафе. Пересек совершенно пустой полутемный зал и попал в следующий, тоже пустой, но светлый, с огромными окнами, выходящими на довольно широкую оживленную улицу – ту самую, что виднелась в проходе, ведущем из тупика. Туда же вела большая парадная дверь; поглядев на нее, вспомнил, что в прошлый раз, и правда, заходили в «Черную магию» с улицы, а во двор отправились уже потом, выяснив, что в помещении нельзя курить.

За стойкой хлопотала миловидная женщина средних лет с белокурой косой, уложенной вокруг головы, собирала в большую коробку шоколадные конфеты, явно ручной работы, все хоть немного да разные, невиданное многообразие форм. Приветливо поздоровалась, легко перешла на русский, хоть и чувствовалось, что язык для нее не родной. Оторвалась от возни с конфетами, чтобы приготовить ему капучино, обрадовалась, узнав, что побывал тут много лет назад, а теперь нарочно вернулся; впрочем, она, кажется, так поняла, что приехал в Ригу специально и исключительно ради ее кафе.

Разубеждать не стал, спросил, можно ли отправиться с чашкой во двор, чтобы там покурить, получил разрешение и уже было пошел обратно, но застыл, прислонившись к ближайшей стене, потому что дверь кафе распахнулась, и вошла все та же смуглая госпожа консул в белом пальто – ничего себе совпадение! Слишком много счастливых совпадений для одного бестолкового дня, хоть правда бери и влюбляйся в нее навек, не зря же им пропадать.

Хотя, конечно, поди влюбись в существо, которое слишком прекрасно, чтобы быть просто человеческой женщиной, да и должность ее вряд ли располагает к внезапным страстным романам со случайными незнакомцами, приехавшими в Ригу всего на один день, будем считать, по делам.

Она его тоже узнала, усмехнулась, кивнула, как старинному приятелю, скорее даже соседу, встреча с которым почти неизбежна дома, вечером, на общей веранде или в саду, поэтому сейчас можно не подходить с разговорами, достаточно подать знак – дескать, я тебе рада, позже увидимся, еще поболтаем, привет.

Взяла коробку с конфетами, что-то негромко сказала, протянула деньги, дождалась сдачи и вышла, взмахнув на прощание по-мужски большой, по-женски хрупкой рукой.

– А вы, получается, знакомы с госпожой консулом? – с любопытством спросила белокурая бариста.

Честно сказал:

– Да не то чтобы так уж знаком. Просто сегодня весь день сталкиваемся в самых разных местах: здесь, в сувенирной лавке, перед этим на каком-то мосту, а утром в другом кафе, на Барона. Череда удивительных совпадений, ей, вижу, уже немного смешно, а я просто в растерянности. Город, конечно, довольно маленький, но не настолько же он мал, чтобы четырежды на дню встречаться с каждым из его жителей, правда?.. Кстати, а какой страны она консул? Ну вдруг вы знаете, если она, к примеру, постоянный клиент.

– Страну не знаю, – вздохнула блондинка. – Самой интересно, но как-то неловко выспрашивать. Я и должность узнала совершенно случайно, кто-то из спутников ее при мне так однажды назвал, а я, конечно, запомнила, не каждый день выясняется, что тебя посещает настолько важная персона. Клиентка она действительно постоянная, почти каждый день заходит к нам в середине дня – выпить кофе, купить конфет. Обычно задерживается подольше, говорит, она только тут по-настоящему отдыхает от дел и забот. Немудрено, потому что без черной магии в наше время не расслабишься толком – это ее слова. Постоянно смеется над нашим названием, советует добавить в меню соответствующие предложения: «сглаз», «отворот», «приворот», «чтение мыслей», «исполнение давней мечты», «вещий сон», «исцеление», «избавление от проклятий», «дежурное чудо дня» и прочее в этом духе. Лично мне очень нравится, но, увы, не у всех клиентов есть чувство юмора. Одни испугаются, а другие, чего доброго, станут требовать, чтобы их обслужили по всем указанным пунктам. И как я, скажите на милость, устрою им самый простой приворот?

Кивнул, прикончив залпом стремительно остывающий кофе.

– Я бы, пожалуй, тоже потребовал. Чувство юмора – дело хорошее, но глупо из-за него упускать даже самый мизерный шанс, что шутка в меню окажется правдой. И каким дураком я стану, если даже не попытаюсь цапнуть с прилавка причитающуюся мне долю чудес, особенно если они будут продаваться по цене ваших конфет, такие расходы я вполне потяну.

– И что бы вы тогда заказали? – рассмеялась блондинка.

– Даже не знаю толком. На самом деле, что приворот, что отворот мне вряд ли вот прямо сейчас пригодятся, исцеляться особо не от чего, исполнений давней мечты, честно говоря, опасаюсь, просто не помню, чего успел намечтать в течение жизни, но зная себя, подозреваю ужасные вещи; сглазов я точно не ем, да и проклятий на меня пока никто не накладывал – бывает, просто не повезло. Пожалуй, возьму «дежурное чудо дня», по крайней мере, всяко выйдет сюрприз. И еще одну чашку капучино, потому что эту я уже выпил, сам не заметил, когда.

– За капучино дело не станет, – кивнула бариста. – А «чудо дня» у нас нынче совсем простое: одна конфета, зато целиком на ваш выбор. Госпожа консул ее оплатила заранее, велела вас угостить. Я, собственно, поэтому и спросила, знакомы ли вы. Такое поведение совсем на нее не похоже, обычно она на других посетителей не обращает внимания, причем до такой степени, что может случайно бросить пальто на занятый кем-то стул.

Ушам своим не поверил. Переспросил недоверчиво:

– Велела меня угостить? Конфетой? С ума сойти можно. Вот это, я понимаю, действительно «чудо дня», полная неожиданность. По этому поводу придется, пожалуй, забыть, что я не люблю шоколад.

– Считайте, я этого не слышала, – строго сказала блондинка. – В моем присутствии говорить такие ужасные вещи клиентам запрещено.

Улыбнулся:

– Простите, исправлюсь. Уже, считайте, исправился. Смотрю на ваши конфеты и начинаю думать, что до сих пор – это просто был не тот шоколад.

– Что, кстати, чистая правда. Попробуете – удивитесь. Сами выберете, или помочь?

– А я вот так поступлю.

Зажмурился и наугад цапнул одну из конфет. Открыв глаза, обнаружил, что его добыча выглядит как маленький метеорит, долго пролежавший на дне океана – темный бугристый шар, облепленный крупными белыми кристаллами, похожими на морскую соль.

– Это и есть морская соль, – подтвердила блондинка, на миг отвлекшись от гудящей и урчащей кофейной машины. – Сочетание многим кажется неожиданным, а как по мне – одно из лучших; впрочем, окончательное суждение за вами.

Развел руками:

– Во всяком случае, шоколад с солью – это, на мой консервативный взгляд, тоже своего рода чудо. Чего еще и желать.

Положил конфету на кофейное блюдце, поблагодарил и пошел во двор. Только сегодня утром твердо обещал мертвому другу: «Буду теперь курить за двоих», – а сам затянул паузу черт знает на сколько, мало ли что с недосыпа совершенно не хочется, слово-то надо держать.

Сел на лавку, поставил чашку на усыпанный красными виноградными листьями стол. Честно выкурил горькую от сырости сигарету, сделал глоток горького кофе, самое время грызть шоколад, тоже черный и горький; впрочем, соль, вероятно, внесет некоторое разнообразие в жизнь языка, неба, гортани, и чем там еще ощущают вкус.

Она и внесла. Рот мгновенно наполнился густой, горячей от кофе, холодной от ветра слюной, слишком соленой, чтобы вот так сразу распознать скрывающуюся в ней сладость, но потом-то все снова становится на места, от этого победительно сладкого вкуса захочешь не отмахнешься. Вспомнил – не разумом, телом – на что это похоже. Когда купаешься в море, и большая волна, которую заприметил издалека, но не стал уклоняться от встречи, стоял по горло в воде, ждал, заранее зная, что будет – и вот она здесь, накрывает тебя с головой, тащит силком за собой, опрокидывает на колени, выбрасывает на берег живого, почти невредимого, только слегка исцарапавшегося об острые донные камни, с полным ртом вот этой невыносимой, прельстительной соленой сладости, и потом сидишь на песке молча, почти без мыслей, навсегда потрясенный открытием: «Смерть – это, наверное, тоже примерно так».

Подумал – не мог не подумать – что Марик, дружище наш Марочкин, храбрый путешественник Марко, наверное именно так и умер – в море, захлебнувшись сладкой соленой волной, до сих пор небось отплевывается, сидя где-нибудь на неведомом берегу, куда нас всех рано или поздно выбросит, мертвых, но все равно невредимых, скорее удивленных, чем перепуганных, готовых снова нырять. Такая версия загробного существования слишком нелепа, чтобы быть просто утешительной выдумкой, поэтому пусть станет правдой, хотя бы для нас троих, ладно, Господи?

Возвел глаза к низкому серому небу, словно бы ожидая ответа, но вместо грома небесного в кармане задребезжал телефон.

– Ладно, – сказал оттуда покладистый Господи, почему-то голосом Мэй. – Ладно, – повторила она, начав, как всегда, с середины, словно болтали уже как минимум полчаса. – Ладно, теперь предположим, ты все еще в Риге. Только не говори, что уже улетел. И без того чувствую себя полной дурой, запутавшись в этих безумных часовых поясах.

Ответил:

– Наверное, в Риге. Ну или просто сон о ней вижу. Трудно вот так сразу сказать наверняка.

– Тогда будь любезен увидеть во сне, что я прилетела в Ригу, звоню тебе, сидя в маршрутке, следующей из аэропорта в центр, и очень прошу, объясни мне человеческим голосом, где тебя тут искать?

Ну ничего себе. Прилетела без предупреждения, звонит теперь как ни в чем не бывало, уже из маршрутки, словно семь или восемь тысяч километров – сущий пустяк, вообще не расстояние, не о чем говорить, а билеты на самолет раздают бесплатно всем желающим или, к примеру, дарят победителям конкурсов рисунка на асфальте, сам однажды подобный выиграл, в четвертом, кажется, классе, сперва школьный, а потом и районный, это было совсем несложно – в отличие, скажем, от внезапного марш-броска из Ванкувера в Ригу. Надо же, сколько лет знаю Мэй, а все равно сумела меня удивить.

Но вслух причитать не стал, Мэй этого не любит. Только и сказал:

– Круто, что ты прилетела. Что касается меня, я, уж так получилось, сделался адептом черной магии. В смысле, сижу в одноименном кафе. Заказал «дежурное чудо дня» и только что его слопал. И, кстати, сразу же ты позвонила. Чудо дня, надо понимать, удалось. Осталось понять, как сообщить тебе адрес, которого я не знаю. Впрочем, могу просто дать трубку хозяйке притона, пусть сама тебе объяснит.

– «Black Magic Caffee» в Старом городе? – деловито уточнила Мэй.

– Да.

– Тогда не надо хозяйку. Я помню, где это. Буду, самое позднее, через двадцать минут.

Удивился: мы же тут сто лет назад сидели, а она, оказывается, помнит адрес. Но вслух ничего не сказал, кроме короткого: «Жду».

Курил потом торопливо и жадно, дрожащими руками придерживал взбесившееся, сорвавшееся с цепи сердце, уговаривал его: «Ну что ты, глупая мышца, это, конечно, совершенно неожиданная новость, что к нам с тобой приближается Мэй, но зачем так скакать? Тебе не надо наружу, тебе там совсем не понравится, поверь».

Вынужден был запоздало признаться себе, что на самом деле не столько ждет появления Мэй, сколько боится этого момента. Звучит совершенно дико, но только на первый взгляд. Понятно же, почему: это будет первая встреча после гибели Маркина – вот так, живьем, с глазу на глаз. Телефоны и скайп не в счет, они хороши, чтобы говорить слова и слышать тоже только слова; ладно, согласен, по скайпу можно увидеть мимику, жесты, выражение лиц, но это все равно что смотреть любительское кино с участием старого друга, кто бы спорил, интересное и приятное переживание, но правды таким образом не узнать.

Думал: «Еще бы, конечно, мне страшно. Потому что если сейчас увижу ее глаза, коснусь руки и пойму, что никакого «мы» больше нет, есть только «Миша» и «Мэй», каждый сам по себе, я, в общем, переживу, не вопрос, но только потому, что я, как показывает практика, чрезвычайно живучая тварь, сносу мне нет, и спасу от меня – тоже. Но, господи, как же не хочется это переживать. Хватит с меня похорон».

Думал: «Конечно, мне страшно. Потому что до сих пор, будем честны, все держалось на Марко. Он нас выбрал, он первым сказал: «Теперь будем всегда дружить». Он любил нас обоих, мы были нужны ему позарез, потому что наш Маркин с детства откуда-то знал, что треножник – самая устойчивая в мире конструкция. Вот и ухватился за нас, чтобы твердо стоять на ногах, когда под ними совсем не станет земли, которую этот до дурости храбрый балбес был готов отменять бесконечно, раз за разом, с утра до ночи, сколько хватало сил».

Думал: «И как мы будем тогда дышать, в какую сторону продолжаться? Конечно, мне страшно, Марко, дружище, что ты вообще устроил, свинья конопатая, на кого нас оставил?» И почти услышал ответ: «Друг на друга, не бзди». И сам же продолжил: «Не бзди, все будет отлично. Если Мэй прилетела в Ригу вот прямо сейчас, значит, и правда, пора повстречаться. Она всегда хорошо понимает, что делает, а значит наша общая жизнь в надежных руках».

И когда Мэй наконец вышла во двор из полутемного зала, с купленной по пути чашкой кофе в руке и легкой дорожной сумкой через плечо, высокая, тонкая, темная, с копной густых, кудрявых, пепельно-серых волос, выдохнула с непередаваемым облегчением: «Мишкин, дружище, ты действительно тут», – не стал сверлить испытующим взором, просто поднялся навстречу, аккуратно поставил на стол ее чашку, обнял, уткнулся носом в горячую шею и не заплакал от облегчения только потому, что это было бы слишком просто, да и Марко, пожалуй, засмеял бы обоих, глядя на них с небес.

Мэй была дочкой Нины, актрисы кукольного театра, крупной краснолицей блондинки, такой сладкоголосой, что ей доставались роли всех добрых фей, всех обиженных падчериц и самых умильных котят, такой отчаянно некрасивой, что отказывалась выходить на поклоны, говорила: «Чтобы детей не пугать», – конечно, преувеличивала, но назвать ее слова совсем уж беспочвенным кокетством язык не поворачивался.

Отцом Мэй стал какой-то неизвестный африканский студент, имя его Нина сперва скрывала от всех, а когда решила все-таки сообщить повзрослевшей дочери, поняла, что забыла, и обе так громко смеялись в ту ночь на балконе, что перебудили соседей. На них, конечно, не рассердились, смех – не скандал, от такого шума даже проснуться приятно.

Дом у них вообще был дружный, большая часть жильцов – актеры, музыканты и прочий условно богемный народ. Отец Марика, к примеру, был цирковым клоуном, а мать работала помощником режиссера на киностудии и появлялась дома так редко и ненадолго, что вежливый Марик то и дело обращался к ней на «вы» – не нарочно, а просто с непривычки. Присматривала за ним тетка, незамужняя сестра отца, переводчица, вечно заваленная работой. Она покидала свою комнату только когда приходило время разогреть нехитрый обед и на все детские вопросы, начинавшиеся с «а можно?», неизменно отвечала: «Да», – просто чтобы отвязались. Поэтому в гостях у Марика разрешалось сидеть хоть сутками напролет, безвылазно, пока собственные родители не начинали стучать в ярко-синюю фанерную дверь на последнем, четвертом этаже, чтобы сообщить блудным чадам: «Московское время двадцать три часа», – и сдержанно осведомиться, не желают ли упомянутые чада в связи с этим прискорбным фактом немедленно отправиться в постель. Шли, конечно, куда деваться, спускались по лестнице, едва передвигая ноги от внезапно обрушившейся усталости, но все равно неохотно, бормоча: «Мы только разыгрались!» Впрочем, потом наступал новый день, ничуть не хуже прежнего, можно было снова бежать к Марику, вместе сочинять новые слова тайного языка и рисовать на старых обоях в гостиной незаконченную вчера карту страны Гарадан, где живут слоны-лилипуты, а люди умеют летать, меняют цвет кожи в зависимости от настроения и всегда рождаются только по двое, трое, а то и по шестеро, но никогда в одиночку – чтобы сразу, с самого первого дня было с кем дружить так же крепко, как дружим мы.

Это называется «счастливое детство», но подобные формулировки возникают гораздо позже, когда, вырастая, сближаешься с некоторыми ровесниками и сперва с недоверчивым удивлением, а позже с горечью обнаруживаешь, что так привольно, полно и весело, как нам троим, похоже, вообще никому не жилось. И это, как ни смешно, не дает теперь никаких видимых преимуществ, скорее наоборот, обрекает на одиночество. Тебе, по большому счету, просто не о чем говорить с другими людьми – кроме, конечно, Марки и Майки, двух голов непобедимого сказочного дракона, чья третья голова – это ты.

На дружбу втроем Миша, Марик и Майя, она же Мэй, были, можно сказать, обречены с самого начала, просто потому что в доме не оказалось других детей соответствующего возраста, а соваться в поисках компании в чужие дворы не позволяли родители. А к тому времени, как стало плевать на запреты, они уже успели найти друг друга и утратить интерес к новым знакомствам. Вот исследование неизвестных территорий – совсем другое дело, свой район они успели изучить еще до того, как пошли в школу, а классу к третьему уже неплохо знали весь город, который регулярно объезжали из конца в конец на автобусах и трамваях. И какое же счастье, что вечно занятые мамы ни о чем не догадывались, а то засадили бы нарушителей под строжайший домашний арест, наплевав на собственные либеральные принципы. И как тогда писать мелом на стенах чужих сараев, на самой дальней окраине, добравшись туда с тремя пересадками, за два с половиной часа: «Граница с вольным городом Клукотан, без попугая не входить», или: «Здесь начинаются владения великого короля Ори-ери, победившего злых обезьян». А на крышке канализационного люка: «До подземной страны Ар-Нуяк отсюда ровно 100 километров вниз», – и убегать, хохоча, чтобы завтра снова вернуться и продолжить переделывать окружающий мир в соответствии с собственными предпочтениями, изменять его день за днем, насколько хватает сил, тайком добытых трамвайных билетов, храбрости и разноцветных мелков.

Но все это было потом, а сперва совсем еще маленькие Миша и Майя играли в песочнице, каждый в своем углу и совершенно не стремились завязать знакомство, несмотря на дипломатические усилия успевших сдружиться мам. Миша тогда с откровенным недоверием косился на странную темнокожую девочку, в полной уверенности, что она не настоящая. Просто, например, картинка выскочила из книжки и ожила. Или не из книжки, а из телевизора, из какого-нибудь мультфильма про Африку. Настоящие дети такого цвета не бывают, это он знал твердо. А Мэй в ту пору вообще не обращала внимания ни на кого, включая собственную мать. Сосредоточенно строила очередной домик из песка, шевелила пухлыми губами, рассказывая себе бесконечную сказку о волшебных невидимых феях-принцессах, живших в ее песочном замке когда-то очень давно, сто миллиардов миллионов лет назад или даже в прошлую среду, все равно, что вообще никогда.

Это продолжалось до тех пор, пока в дом не въехала семья Марика, и он не вышел гулять. Во дворе огляделся по сторонам, деловито затопал к песочнице, ухватил обоих за руки, сказал серьезно, как взрослый: «Я к вам специально приехал по небу на лодке из города Бан-Буроган, где на деревьях цветут большие собаки, теперь будем всегда дружить», – и они не нашлись, что противопоставить обаянию его уверенности, да и не захотели – зачем?

Марику тогда было четыре года, а им – по пять, но он всегда вел себя, как старший. Не то чтобы командовал, просто то и дело принимал решения, которые настолько нравились остальным, что спорить не было смысла, какой же дурак откажется от новой интересной игры?

А теперь Марика, неугомонного Маркина, храброго рыжего Марко больше нет на этой прекрасной земле, а связанные его давним решением Мишкин и Майкин, лучшие в мире друзья, обнимают друг друга на заднем дворе «Black Magic Caffee», в старом городе Риге, выдуманном, разнообразия ради, не ими самими, а кем-то другим, в пасмурный ветреный октябрьский день – вот как точно все рассчитал, не ошибся, такой молодец.

– А как ты думаешь, конечно, я тоже боялась, что теперь все пойдет не так, – наконец сказала Мэй, неохотно размыкая объятия и усаживаясь за стол, где уже почти успел остыть ее кофе.

Снова начала разговор откуда-то с середины, как будто все, что обдумывал в ее отсутствие, на самом деле было сказано вслух.

– Помнишь, как говорил Борьматвеич: «Одни люди, испугавшись чего-то, инстинктивно делают шаг назад, а другие – вперед. Оба способа по-своему хороши, главное – понять, который из них твой, чтобы не тратить зря время, обучаясь чужим, ненужным приемам». И поскольку со мной-то все давным-давно ясно, я поступила как должно: сделала шаг вперед.

Борьматвеич, то есть, конечно, Борис Матвеевич, инструктор по самбо, дзюдо и еще целому букету боевых единоборств, как он сам любил говорить, «крупный специалист по разумной драке», бритый наголо великан с лицом людоеда и самой теплой в мире улыбкой, был отчимом Мэй. Появился в их доме на правах случайного – у нее в ту пору других не водилось – хахаля Нины, а в итоге задержался на много лет; так и живут до сих пор вместе, летом катаются на роликах, как подростки, зимой купаются в проруби, ходят в горы и ездят с палаткой в лес, а в прошлом году Мэй подарила им путешествие в Гималаи, мечтают теперь повторить. Удивительно дружная вышла пара, но в ту пору никто и помыслить не мог о подобном исходе, кроме Мэй. Она-то, впервые увидев Борьматвеича, крепко обхватила его огромную ногу и сказала: «Ты самый хороший!» – чем поразила в самое сердце не только его, но и собственную мать, которая к тому моменту начала опасаться, что у дочки имеется изъян похуже, чем шокирующая всех вокруг шоколадная кожа – полная неспособность любить или хотя бы просто замечать других людей. Однако с появлением Борьматвеича выяснилось, что Мэй просто была чрезвычайно требовательна и строга в выборе симпатий. Такой, собственно, и осталась. А как еще?

А в ту пору Борьматвеич был совершенно сражен и ответил Мэй полной взаимностью. И дело, конечно, не только в том, что стал заходить все чаще, приносить в подарок игрушки и покупать мороженое. Главное, он разговаривал с Мэй, как со взрослой, серьезно отвечал на бесчисленные вопросы, охотно учил новым играм – и уж тут повезло всем троим. Например, нарды они именно тогда и освоили всей компанией, и «морской бой», на который извели тонну тетрадок в клеточку, и даже покер – правда, не карточный, а с кубиками, но тоже неплохо. А самой любимой стала почему-то игра «уголки» – шашками на шахматной доске; кстати, никогда с тех пор не встречал людей, которые бы ее знали. И Марик часто досадовал после того, как разъехались по разным городам, что больше не с кем всласть поиграть.

А еще Борьматвеич учил их драться. Повозившись какое-то время с дружной троицей, сказал: «Хорошие вы ребята, но в школе вам придется нелегко, всем троим, хоть и по разным причинам. Надо бы заранее подготовиться». Конечно, был совершенно прав – теперь-то, задним числом, это ясно. А тогда совместные походы в спортзал, прыжки и кувырки в нарядных, на скорую руку сшитых мамами кимоно, – это было просто ужасно весело и интересно. Хоть и трудно, конечно, иногда – больно, изредка – невыносимо, до слез. Но – интересно. В детстве это единственный неотразимый аргумент.

Вот именно тогда, на одном из первых уроков, Борьматвеич заговорил о людях, которые, испугавшись делают шаг вперед или назад – инстинктивно, так уж они устроены. И надо не думать о том, кто лучше, а просто понять, каков ты есть, и учитывать эту свою особенность, так будет проще выбрать тактику боя и даже стратегию собственной жизни; впрочем, это слишком сложно даже для взрослых. Простите, граждане дети, опять меня занесло.

Но они, кстати, все равно его поняли. Поскольку то, что слишком сложно для взрослых, для детей иногда – в самый раз.

Сказал, доставая новую сигарету:

– Меня до сих пор выручало, что я уродился довольно храбрым, а то бы только и делал, что пятился, весь мир, небось, задом наперед успел бы уже обойти. А тут – о да, действительно стало страшно. Очень боялся, что ты не захочешь со мной дружить.

– Совсем потому что дурак, – проворчала Мэй, сердито отмахиваясь от облака дыма. – И я у нас примерно такая же дура, счет ноль-ноль, начинаем новую партию, и это гораздо лучше, чем ничего.

Опустил голову на ее руки, сложенные на столе. Прошептал:

– Я бы так хотел жить с тобой в одном городе, Майкин. Дураки мы не столько сейчас, сколько были, когда разбежались в разные стороны после… Ладно, неважно.

– Конечно неважно, – невозмутимо подтвердила Мэй. – Я тоже помню, после чего. А ты правда готов все бросить и переехать, к примеру, в Ванкувер?

– Да, нет, не знаю. Каждый ответ по отдельности ложь, правдой они могут быть только в сумме.

– Но в сумме они – вообще не ответ.

– Тоже верно. Ну, скажем так: мне все равно, в каком городе жить или почти все равно. А с другой стороны, кому я нужен в этой вашей Канаде со своими мультфильмами и без денег, которые могу заработать, сидя в Москве? А с третьей, рисовальщик вроде меня, наверное, везде приживется, просто надо оторвать задницу от прилипшего к ней образа жизни и оглядеться по сторонам. Но самое главное, Майкин, что все эти рассуждения становятся лишними на фоне простого вопроса: чего хочешь ты?

– Не знаю, – вздохнула Мэй. – Тут нужно крепко подумать. Или вовсе не думать, а просто бросить монетку? Отличная мысль. Я уже, считай, начала ее подкидывать. По крайней мере, прилетела сюда почти без вещей, словно бы на полдня. Но при этом без обратного билета, заранее договорившись об отпуске, потому что, будем честны, просто не знала, куда меня потом понесет. И до сих пор не знаю.

Присвистнул:

– Ого! Может быть, для начала просто ко мне в гости?

– Да, такой вариант лежит на поверхности. Даже «спасибо» за приглашение можно не говорить, оно само собой разумеется, нельзя было не озвучить вслух, и мы оба это хорошо понимаем. Но как тебе другой вариант, еще более очевидный?..

– Стоп. Я понял. Можешь не продолжать.

Почему-то очень не хотел, чтобы Мэй произносила вслух: «Полетим в Одессу, а там сядем на электричку…» – после этого станет некуда отступать. При том, что отступать, собственно, не собирался – вот ведь парадокс.

В Одессу они впервые попали еще подростками, Мишке и Мэй было по четырнадцать лет, а Марику, соответственно, тринадцать. Его мать в тот год почти безвылазно сидела со своей съемочной группой на Одесской киностудии и решила на лето забрать к себе сына, чего морю и фруктам зря пропадать. И даже сама предложила пригласить друзей, зная по опыту, что один собственный сын – обуза, почти непосильная для круглосуточно занятого человека, зато трое подростков – вполне самодостаточная система, способная развлекать себя с утра до ночи, кормить по мере необходимости и даже более-менее вовремя, в смысле, хоть когда-нибудь доставлять на ночевку домой.

Марик к тому времени окончательно вжился в роль безумного гения и, оставшись в одиночестве, пожалуй, так и просидел бы все лето в пустых полутемных съемных комнатах, уткнувшись носом в тетрадки – двадцать девять штук, по числу вымышленных и хотя бы отчасти описанных ими на тот момент стран и городов. Или, напротив, в первый же день отправился бы куда глаза глядят, заблудился бы в незнакомом городе, полез бы ночевать в чужой подвал, а там, чего доброго, отыскал бы какой-нибудь тайный лаз в катакомбы, и привет. Что-что, а находить приключения на свою задницу Маркин умел и любил всегда.

Миша и Мэй, уж на что сами были охотники сунуть нос незнамо куда в надежде, что там с ними случится неведомо что, а все равно состояли при вдохновенном Марике чем-то вроде охраны. Рано или поздно кто-нибудь из них обязательно вспоминал, что пора возвращаться домой. Да и жрать, честно говоря, хочется, поэтому надо бы купить по дороге мороженое и, например, помидоры. И еще обтрясти один абрикос, примеченный утром, растет между двумя участками, явно ничей. А нынче же ночью попробовать добраться до соседской черешни… «А? Это как? Вы о чем?» – удивленно переспрашивал Марик, словно впервые в жизни услышал слова «жрать, «помидоры», «черешня», «соседский», «домой». Но быстро возвращался к действительности и с энтузиазмом поддерживал новый план, потому что добыча ужина – развлечение ничем не хуже прочих.

Это было их самое счастливое лето – при том что и на другие грех жаловаться, они всегда отлично проводили школьные каникулы, главное, что вместе, а обстоятельства места и времени – какая, в сущности, ерунда. Но в Одессе обстоятельства сумели стать еще одним главным действующим лицом. Море, бесконечные пляжи и зеленые склоны, фруктовые сады и мороженое, иностранные фильмы в летнем кинотеатре, которые можно было смотреть бесплатно, просто вскарабкавшись на высокое дерево за стеной, а самое главное – большой, красивый, совершенно незнакомый город и полная свобода передвижения, чего еще желать. Даже местные хулиганы, остерегаться которых им хором советовали все соседи и работники киностудии, стали не проблемой, способной испортить вольную летнюю жизнь, а просто дополнительным развлечением, спасибо Борьматвеичу за науку. Очень уж приятно оказалось ходить по темным улицам, оглядываясь по сторонам, как хищники в лесу – в поисках не опасности, но потенциальной жертвы. Впрочем, до серьезной драки так ни разу и не дошло.

Именно в Одессе они заново воскресили свою старую детскую игру, на время позабытую за школьными делами и развлечениями. Бродили по городу с мелками в карманах, украдкой, когда никто не видел, оставляли на тротуарах, стенах домов, киосках, автоматах с газировкой и телефонных будках загадочные, дразнящие воображение надписи: «Айсана становится ближе», «Пейте воду из источников Ори-Туу», «Здесь с 1849 по 1978 год проживал экс-император Пакопаны в изгнании», «Если пойдешь отсюда на север, достигнешь Маньяра через пять дней пути», «Пение диких пней на радио Карандора, слушайте на средних волнах», «Резиденция файонского Штарха – за углом, вход по шестому паролю», «Слава борцам за свободу Блискатти!»

Любил эти надписи больше всего на свете – бездумно, не анализируя, не пытаясь объяснить себе, в чем их смысл. Точно так же всегда относился к музыке, а, повзрослев, к хорошим стихам, требуя от них только одного: чтобы пьянили, как газированное вино, сразу шибали в голову и отключали ее – если не навсегда, то хотя бы на время, достаточное, чтобы умереть и снова воскреснуть, и долго потом собирать себя по старым чертежам, но из новых деталей, как шаман, вернувшийся из Нижнего Мира, с полными карманами сияющей, теплой невыразимой сути вещей, выменянной на собственные потроха.

Мэй эта затея, в первую очередь, веселила. Признавалась порой: «Больше всего на свете люблю представлять, как какая-нибудь тетка, бегущая с рынка, вдруг упирается глазами в надпись: «Проход в Эрихор в конце двора». Стоит такая и думает: «Что за Эрихор? Интересно, почем? А вдруг мне это надо?» И действительно прется во двор, ищет проход. И, может быть, даже находит! И вламывается в священный город царя Тартарана – как есть, в халате, с говядиной, луком и баклажанами в сетке. И тут же, конечно, сходит с ума. И подданные царя, кстати, тоже наверное сходят с ума или думают, будто сошли, потому что такая бредовая галлюцинация среди бела дня – как ее себе объяснить?

«Ну уж нет, подданные царя Тартарана не могут сойти с ума от такой ерунды, – строго поправлял ее Марик. – Потому что с детства приучены выходить по утрам в окружающую город сизую Шарихейскую пустыню, где обитают самые ужасающие миражи на свете. И разглядывать их, пока не станет совсем безразлично, как выглядит то, на что смотришь. Какой-то теткой с авоськой ты их не проймешь!»

Марик вообще относился к надписям чрезвычайно серьезно, никогда не выходил из дома без тетрадок, с которыми постоянно сверялся, чтобы не вышло путаницы, и однажды чуть не набросился с кулаками на Мэй, которая, не посоветовавшись с ним, написала на стене знаменитого одесского дома с атлантами: «Консульство Лейна». Кричал: «Его здесь не может быть, оно в другом месте!» – и не успокоился, пока надпись не была стерта, а потом долго чертил на ее месте замысловатые узоры, чтобы уж точно никаких следов. Но это было единственное неприятное происшествие за все лето, да и то, условно неприятное – до ссоры-то так и не дошло.

С того лета они рвались в Одессу всегда. Перерыв затянулся на целых два года, потому что мама Марика закончила свои дела на тамошней киностудии, а совсем без взрослых их так далеко не отпускали. Следующую поездку Мэй выпросила в подарок на свое шестнадцатилетие. В Одессу их тогда повез Борьматвеич – всего на три дня. Но это было настолько лучше, чем ничего, что счастья хватило на весь оставшийся год – последний школьный для всех, включая Марика, который, не желая расставаться с друзьями на время уроков, каким-то образом добился разрешения пойти в первый класс в шесть лет.

А после окончания школы наконец-то наступила желанная свобода. В том смысле, что ехать они теперь могли на все четыре стороны – честно заслужили, выросли, получили паспорта и даже в институты каким-то чудом поступили, все трое, с первой же попытки, такой прыти от них никто не ожидал. С тех пор ездили в Одессу при всякой возможности, снова и снова, в плацкартных вагонах, тряских междугородних автобусах и просто автостопом, благо Мэй, к тому времени уже сносно болтавшая по-английски и научившаяся ловко изображать совершенно чудовищный, небывалый акцент, стала выдавать себя за иностранную студентку, и ее шоколадная кожа из фатального недостатка мгновенно превратилась в неоспоримое преимущество: подвезти иностранку, даже обремененную сразу двумя спутниками, водители почитали за честь, а по дороге кормили всю троицу как на убой и домашним вином угощали, не скупясь, причем совершенно бескорыстно, просто ради удовольствия продемонстрировать красивой долговязой мулатке местное гостеприимство.

Именно в Одессе Миша впервые обнаружил у себя талант нравиться женщинам – и ровесницам, и тем, что постарше, не то чтобы вообще всем без исключения, но очень многим. Это было неожиданное и чертовски приятное открытие, которое, кроме всего, позволило ему быстро обзавестись достаточным числом веселых подружек, всегда готовых приютить его и друзей и, таким образом, раз и навсегда решить проблему со съемом жилья, на которое вечно не было денег.

А следующим летом они открыли для себя Каролино-Бугаз[29], куда можно всего за полтора часа доехать на электричке с центрального Одесского вокзала, поставить палатку на одном из пустынных пляжей и жить там, сколько душа пожелает – летом, конечно. Потому что Одесская область – это, теоретически, юг. Но очень суровый. Зимой по тамошним пляжам и не погуляешь-то особенно. Холодно, сыро и всегда дует ветер, да такой, что даже здешнему, балтийскому, рижскому, вовек не добиться столь блестящих успехов в деле заморозки незваных гостей. Хотя он, конечно, старается как может, впору в помещение дезертировать. Давно, кстати, пора.

Но вместо этого достал очередную сигарету и снова закурил. Пропадать – так здесь и сейчас, во дворе кафе «Черная магия», где так сладко сидится на ветхой деревянной скамье, и теплая, шоколадная, как конфеты местного производства, рука Мэй лежит на плече, и еще не прозвучали слова, после которых отступление станет невозможно: «Ладно, пошли за билетами, чего тянуть».

Но вместо этого Мэй сказала:

– В гости к тебе – это, на самом деле, отличный вариант. Особенно если только «для начала». Как ты думаешь, мы сможем добыть еще один билет на твой самолет?

– Наверняка. Во всяком случае, сюда я прилетел в полупустом.

И, помолчав, добавил:

– Спасибо, дружище. Мне просто нужно время, чтобы привыкнуть к этой идее. Ну и на работе договориться. Я хоть и числюсь чем-то вроде мелкого начальства, которому время от времени можно гулять по коридору без кандалов и прочие милые богемные вольности в таком духе, а все равно не получится вот так, не подтянув все хвосты, бросить ребят и надолго свалить. И не сомневайся во мне, пожалуйста. Я тебя не подведу.

– А я и не сомневаюсь, – сказала Мэй. – Никогда в жизни ни единой минуты не сомневалась в тебе. Просто не умею этого делать, а теперь уже поздно учиться. И ни к чему.

Эхом повторил:

– Ни к чему.

– На этой оптимистической ноте, – усмехнулась Мэй, – предлагаю нам обоим заткнуться и пойти жрать. А потом за моим билетом. А потом – ну, посмотрим, как сложится. Если не накормить меня немедленно, вообще не будет никакого «потом». Мы с тобой – люди без будущего, трепещи, мой бедный бледнолицый друг!

– Потому что ты проглотишь меня целиком, не снимая ботинок, а потом зачахнешь от тоски по родной душе?

– Ты всегда понимаешь меня с полуслова. Вот уж правда родная душа. В награду отведу тебя в один отличный кабак; впрочем, скорее всего, в неизвестное заведение, которое давным-давно открылось на его месте. Все-таки столько лет прошло! Но попробовать стоит.

Мэй вела его по Старому городу так уверенно, словно прожила в Риге как минимум несколько лет. Не выдержал, сказал:

– Ну и память у тебя! «Черную магию» мгновенно нашла, а я ничего, кроме названия, так и не вспомнил, случайно туда забрел, повезло. А теперь ведешь в какой-то загадочный кабак, о котором я вообще забыл – разве мы в тот день еще где-то, кроме кафе, сидели? Доктор, у меня провалы в памяти…

– Нет у тебя никаких провалов, – без тени улыбки ответила Мэй. – Просто ты, как я понимаю, был в Риге всего один раз, на Марочкиной свадьбе, когда мы даже погулять толком не успели. А я приезжала еще трижды. То есть прилетала; ну, неважно. Марко просил. Хреново ему тут было, прямо скажем. Особенно временами. Он не хотел тебе говорить. Не хотел, чтобы ты знал.

– Господи, но почему?

Даже в глазах потемнело. Маркин не хотел, чтобы я знал, как ему хреново. Приехали. Интересно, а зачем я тогда вообще?

– Просто он слишком сильно тебя любил, – сказала Мэй. – То есть, нет, не в «любил» дело. Меня он тоже любил, не вопрос. А тобой Маричек восхищался – ну, знаешь, как некоторые мальчишки восхищаются старшими братьями? И ужасно хотел быть в твоих глазах таким же, каким казался ему ты: сильным, храбрым, совершенно неотразимым. Таким, понимаешь, сверхчеловеком, которому плевать на все, кроме самого-самого главного. И уж это самое главное у него не отнимешь, потому что оно – чистый свет. И по сравнению с ним все остальное не имеет значения.

Сказал растерянно:

– Но таким был он сам, а не я. Куда мне!

И осекся, почувствовав, как по щеке катится очень горячая, постыдно мокрая капля. Самая настоящая слеза, ничего не попишешь, придется признать: я все-таки реву, как дурак. Что, честно говоря, даже к лучшему, сколько можно терпеть.

– Значит, у нашего Марко все получилось, – примирительно сказала Мэй. – Он и правда казался тебе ровно таким, как хотел. Я всегда говорила ему, что это ужасная дурость, но теперь все равно очень рада. Одной победой, стало быть, больше. И если продолжать придерживаться версии о бессмертии душ – а в рамках иной парадигмы лично я сейчас просто не выживу – наши аплодисменты ему совсем не повредят.

И действительно несколько раз хлопнула в ладоши, молитвенно воздев к небу темное, сияющее лицо.

Буркнул сердито:

– Хрен ему, а не аплодисменты. Хватит с него и того, что довел меня все-таки до слез. Сверхчеловека-то, заплевавшего все вокруг, кроме чистого света! Не каждому такое по силам.

– Не каждому, – серьезно согласилась Мэй. – Наш Марочкин – молодчина. Великий мастер доведения до ручки старых друзей, уникальный талант. И, кстати, вот ресторан, о котором я говорила. Стоит где стоял, и даже название прежнее. Не ожидала! Будем надеяться, старый шеф-повар тоже на месте, здоров и благополучен, тогда мы можем рассчитывать на лучший в мире стейк, нежный, как вожделение, влажный, как страсть, кровавый, как сама жизнь, по цене, умеренной, как нравы местной мелкой буржуазии. То есть почти никакой.

Невольно усмехнулся:

– Всегда говорил: хочешь пробудить в Мэй поэта, просто дождись, пока проголодается, а потом покажи ей кусок мяса. Слушай, что она скажет, чавкая и урча, а потом представь, что все это было, к примеру, о Боге. И записывай скорописью, быстро-быстро, пока не забыл.

– Отличный метод, – согласилась Мэй. – На таких условиях я согласна быть поэтом практически круглосуточно. Даже с работы готова уйти, чтобы не отвлекаться на пустяки – при условии, что мясо будет за счет клуба любителей духовной поэзии.

– Это справедливо.

Так заболтались, стоя на пороге, что не заметили приближающегося неприятеля, твердо намеренного сокрушить их стройные ряды. Неприятеля можно было понять: так загородили проход, что даже призраку не протиснуться. А уж живому человеку из плоти и крови – подавно.

– И снова простите мою неловкость, – ласково сказал неприятель, вернее неприятельница, приобняв за плечи обоих друзей и раздвинув их легко, как гардины. Вышла на улицу и направилась к темно-синему автомобилю, ожидавшему ее на углу. Полы распахнутого белого пальто трепетали на ветру, как победоносное знамя.

Хотел вежливо ответить: «Ну что вы, на этот раз вина целиком наша», – или еще что-нибудь в таком роде. Но не смог произнести ни слова. Стоял и смотрел вслед красивой госпоже консулу, думал: «Боже мой, это который уже раз мы случайно столкнулись? Четвертый? Нет, пятый. Уже почти анекдот»

– Господи, какая невероятная женщина, – выдохнула Мэй. – Просто невозможно красивая. Слишком. Таких не бывает. Человеческая плоть, при всем уважении, просто не тот материал, из которого можно лепить подобные штуки… Погоди, а ты с ней, выходит, знаком? Она сказала «снова простите» и обращалась явно к тебе.

– Не знаком, к сожалению. Просто встречаю ее весь день абсолютно везде, начиная с кафе, где мы поутру говорили с Марьяной. Марьяна, кстати, утверждает, что эта женщина – консул какой-то неведомой страны. То есть со страной все наверняка в полном порядке, просто Марьяна до сих пор не прочитала табличку у входа в консульство, хотя ходит мимо каждый день – оно где-то в том районе, возле ее новой квартиры. И, между прочим, в «Black Magic Caffee», где наша красотка в белом пальто при мне покупала конфеты, тоже знают, что она консул. И тоже не в курсе, какой страны… Слушай, а кстати, на каком языке она говорила? Ты разобрала? У меня на этом месте весь день происходит короткое замыкание: смысл ее слов вроде бы понимаю, а язык определить не могу.

– Погоди, – удивилась Мэй, – а разве не просто по-русски?

– Да вроде бы, нет. Или… А знаешь, может, ты и права. Но откуда иностранный консул в Латвии знает русский язык? Ей, по идее, было положено вызубрить латышский.

– Ну мало ли. Бывают всякие полиглоты. Особенно среди ангелов, на которых твоя новая подружка похожа куда больше, чем на нормального человеческого человека. Что, впрочем, ей только в плюс… Пошли лучше жрать, сколько можно торчать на пороге? На нас уже смотрят с некоторым недоумением, и этих добрых людей можно понять. Еще немного, и нам попросту наваляют за то, что устроили тут сквозняк.

Позже, уже за столом, разрезая стейк, вспомнил:

– А, вот же. Марьяна еще говорила про флаг…

– Что за флаг? – промычала Мэй, о чьих отношениях с хорошо приготовленным мясом следовало слагать если не легенды, то хотя бы баллады. Вот героические или любовные – это, конечно, вопрос.

– Флаг над входом в консульство неопознанной летающей… в смысле, неизвестной, но скорее всего латиноамериканской страны, которую представляет наша Снежная королева в белом пальто.

– Для Снежной королевы у нее слишком теплые руки. Лично я ставлю на ангела. Ну, и что там за флаг?

– В Марьяниной версии – какой-то диковинный. Зеленый с шахматными полями по углам. Ясно, что она перепутала, а все равно забав…

– Зеленый, с шахматами?!

Случилось небывалое. Мэй отложила в сторону вилку и нож, даже не подобравшись к середине сочного стейка.

– Послушай, – строго сказала она. – Ты придуриваешься, чтобы меня разыграть, или действительно не помнишь?

– Не помню – что?

– Доктор, у меня и правда провалы в памяти. То есть у тебя. Это же флаг из Марочкиной тетрадки! Помнишь, был у него такой период, когда он забросил писанину и целыми днями рисовал? Флаги, гербы и прочую геральдику, потому что архитектура ему никак не давалась, пейзажи, люди и звери – тем более. Это у нас только ты и умел, но тебя еще надо было уговорить.

– Да не «уговорить»! Просто дождаться, пока я хоть что-то увижу.

Бросился в спор яростно, как в детстве, когда друзья приставали к нему с просьбой нарисовать очередную порцию картинок про волшебные страны и города. Сам хотел этого больше всего на свете, но мог далеко не всегда, потому что…

– Потому что если просто придумывать из головы, опираясь, скажем, на любимые иллюстрации к сказкам, выйдет вранье. Кому оно интересно.

– Да, конечно, ты прав. Извини. Ты еще тогда пытался нам объяснить, что не в твоем желании дело. А мы упорно не понимали, что «увидеть» нельзя по заказу, надо ждать, пока оно само случится. Но речь сейчас не о тебе, а о Маркине, который, помнишь, решил: раз так, буду сам рисовать. И быстро-быстро, буквально за несколько вечеров начертил и раскрасил полсотни флагов. Зеленый с шахматной клеткой – это, собственно, Лейн.

– Господи, надо же. Именно Лейн? Ты точно помнишь? Не перепутала?

– Точно. Ты еще смеялся, что шахматные поля явно для игры в «уголки» – надо же, это в Лейне, оказывается, национальный спорт! А Маркин страшно обиделся, спорил: «Это случайно совпало, я ничего не выдумал, просто точно знаю, что их флаг – такой». И не успокоился, пока ты не сказал, что веришь… Просто, так получилось, я помню все ваши ссоры. Очень тяжело их переносила. Боялась, что сейчас – хлоп! – и все рассыплется. А потом всякий раз выяснялось, вы просто орете, без намерения разругаться навек, не от злости, а потому что – ну, сил, что ли, слишком много? Некуда их девать? Этого я никогда не понимала, поскольку если уж я начинаю кричать…

– О да. Если уж ты начинаешь кричать – считай, апокалипсис на пороге, эвакуироваться не успеем, разве что завещание написать. Потому что ты – самый честный в мире стойкий оловянный солдатик, Майкин. Ничего не делаешь наполовину.

– Это правда, – кивнула Мэй. – Но речь сейчас не обо мне, а о чертовом флаге. Я вот чем больше думаю, тем меньше понимаю – как могло случиться, что Марьяна так точно описала тебе флаг Лейна? Может быть, Маричек ей все рассказывал? И даже давал полистать тетрадки?

– Которые давным-давно сжег? И Марьяна все эти годы хранила информацию, чтобы столь изысканно подшутить надо мной напоследок? Непросто такое вообразить. Но все равно я тоже об этом подумал. И знаешь, все-таки нет. Не может такого быть. Дело даже не в том, что Марко не стал бы ей рассказывать – поначалу он был влюблен по уши и способен на любую дурость. Просто Марьяна не стала бы слушать. Ей неинтересно – про Лейн, флаги и прочее. Более того, она все это ненавидела. И нас с тобой – не только в рамках обычной ревности молодой жены к старым друзьям. А как своего рода мост к «нездоровым фантазиям». Ты знаешь, что она одно время считала нас наркоманами?

– Ага, наслышана. Остроумная версия. Вот уж правда, нашелся наконец главный наркоман всех времен и народов. Наш Маричек, который не пил ничего крепче сидра и с таким трудом заставил себя научиться курить, когда вдруг вообразил, будто без трубки или хотя бы сигары образ настоящего взрослого мужчины будет неубедителен. И с облегчением бросил, как только нашелся подходящий предлог: дайвингом занялся, мешает.

– И так боялся уколов, что всегда первым влетал в медицинский кабинет, расталкивая локтями всех, кому не повезло оказаться в начале очереди. Вот уж кто, испугавшись, делал не просто шаг, а прыжок вперед. Длинный, как у кенгуру.

– И поэтому всегда оказывался впереди.

– Даже умер первым из нас.

– Да, тут он перестарался. Смерть – не тот страх, на встречу с которым надо спешить. Хорошо, что я, кажется, не очень ее боюсь. Иногда нехватка воображения – огромное благо.

– С другой стороны, откуда мы знаем? Может, Марко все правильно сделал. Просто пока не смог прислать нам телеграмму: «Я на месте, тут охренительно, wish you were here, впрочем, можно не очень спешить, я подожду, привет».

– А может, он и прислал, да мы не умеем ее прочитать. Взять хотя бы этот зеленый флаг с шахматной клеткой в углах – чем не телеграмма?

– Знаешь, что касается флага, я бы сперва на него все-таки посмотрел. Разговоры – дело хорошее, но я, ты знаешь, зануда и реалист.

– Ну так пошли, поищем это дурацкое консульство, – предложила Мэй. – Ты, если я правильно поняла, знаешь, в каком оно примерно районе. Купим карту – и полный вперед. Прочешем все по квадратам. А потом поедем добывать мне билет. Думаю, пара часов тут ничего не решит, билет или есть, или нет.

– Я бы даже не так ставил вопрос. Билет, в любом случае, есть, потому что он нам очень нужен. Впрочем, если вдруг что, поезда пока тоже не отменили. Не пропадем. Доедай свой стейк. А я пока покурю.

…Пошел на улицу без пальто, по дороге подумал: «Дурак, замерзну», – а все равно поленился лишний раз заходить в гардероб. Но когда закрыл за собой тяжелую дубовую дверь, обнаружил, что снаружи совсем не холодно. То есть и раньше было вполне ничего, но сейчас явно стало гораздо теплей.

Понял: все дело в ветре. Ветер переменился. Теперь он не с северо-запада, не с Балтийского моря, а, похоже, откуда-то с юга. Или даже с юго-востока, с черноморского побережья, где точно такой же ветер, влажный и почти по-летнему теплый дует всегда в октябре. Ради него, забив на лекции и все остальные дела, ездили в Одессу каждую осень, когда купаться и загорать было уже поздновато, жить на пляже в палатке – тем более, зато гулять – в самый раз. Останавливались у какой-нибудь из его гостеприимных подружек, Марик и Мэй старательно, но неумело изображали влюбленную пару, просто чтобы не было лишних вопросов, кто кому кто – такое поди объясни. Иногда, возвращаясь вечером к месту очередного ночлега, строго им говорил: «Хотя бы сегодня не забудьте попрыгать на этом гнусном скрипучем диване прежде, чем завалитесь спать, а то как-то неприлично выходит, никакого от вас беспокойства уже которую ночь», – и потом хохотали втроем, до слез, до бессильного поросячьего хрюка, представив себе, как их разговор звучит со стороны.

Каждое утро шли на вокзал, садились там в электричку до Белгорода-Днестровского, выходили чаще всего на Студенческой, но иногда на Нагорной или даже на Солнечной и долго бесцельно бродили по опустевшим пляжам, пили прихваченное с собой сухое вино, причем не ради опьянения, а, наоборот, чтобы сохранить хоть какие-то остатки трезвости, вино – простая, понятная штука, быстро возвращает на землю. Впрочем, сигареты в этом смысле еще эффективней, ради этого когда-то и начал курить. И до сих пор не бросил, потому что – а как еще возвращаться на землю из, скажем так, внутреннего космоса, звенящей живой пустоты, из которой берется все, в которую все уходит, которая чистый свет, как сегодня сказала Мэй. Знает, о чем говорит.

Там, на этих песчаных пляжах, порой достаточно было закрыть на секунду глаза, сделать шаг в сторону моря или обратно, не имеет значения, как вдруг обнаруживалось, что уже прошло, например, три с половиной часа, и мы каким-то образом дошли от Студенческой чуть ли не до Шабо, вот так вот, просто по берегу, миновав все препятствия, включая заборы закрытых на зиму пансионатов, лодочные сараи и необозримую, возвышающуюся до самого неба, свалку автомобильных шин. И только потом, закурив, отхлебнув кислого, как уксус, вина, вспоминаешь подробности этой прогулки, долгий сладостный сон наяву, в котором вроде бы совершенно ничего не происходило, кроме ходьбы по берегу, а на самом деле, в теле звучала музыка, сами собой выпевались немыслимые, непроизносимые слова, из теплого ветра, соленой воды и солнечного огня лепились причудливые фрагменты каких-то смутно знакомых вселенных, сами собой, как в детстве песочные замки: набираешь полную горсть мокрого настоящего совершенного времени и смотришь, как оно течет из твоей руки сверху вниз, как твердеет и обретает форму, а потом…

Да хрен его разберет, что там было потом. Но что-то да было, не зря же они каждое утро снова и снова спешили на электричку, ехали на Каролино-Бугаз, не в силах объяснить даже себе, зачем; впрочем, в объяснениях никто не нуждался, пока не приходило время возвращаться домой – вот это уж «зачем» так «зачем», вечный вопрос, ответ на который звучит почти как собачья команда: «Надо!» И даже: «Назад! К ноге!» Но почему-то этого оказывалось достаточно, чтобы вернуться. Какие мы были тогда дураки.

Какие мы были тогда дураки, нельзя описать словами, но дуракам везет, вот и нам необычайно везло каждую осень, и деньги на дорогу откуда-нибудь да появлялись, и жилье находилось, и погоды всегда стояли такие, что нам только однажды понадобился черный Марочкин зонт, очень тяжелый, такой огромный, что под ним легко было поместиться втроем, с картой чужого звездного неба, вымышленного, конечно, как все, что мы так самозабвенно любили. В этом небе соседствовали созвездия Зеркала, Крепкого Сна, Приоткрытой Калитки, Большого Окна и Трех Небесных Друзей – мой подарок на его пятнадцатый день рождения, сам старательно разрисовывал внутреннюю поверхность этой громадины смешанной с лаком бронзовой краской, практически в бреду, потому что как раз тогда заболел каким-то пакостным гриппом, температура подскочила чуть ли не до сорока, но откладывать было нельзя, и так затянул, день рождения завтра. И не зря так старался, Марик был счастлив, будто ему подарили сразу весь мир, и с тех пор всегда таскал зонт за собой, даже в солнечную погоду, разве только в школу не брал, чтобы не сперли в общей раздевалке, зато ни в одну из поездок без зонта ни ногой – и сколько же раз он нас выручал!

Вот и в тот день на Каролино-Бугазе, когда по-летнему синее небо потемнело буквально минуты за полторы, и хлынул ливень такой убийственной силы, хоть в море ныряй, чтобы промокнуть поменьше, до нитки, но не насквозь, не до самого сердца – еще неизвестно, как оно переносит сырость – просто забились под зонт втроем, обнялись, чтобы стоять поплотней, и почти не промокли. Сперва разглядывали звездное небо над головой, и Мэй еще говорила: «Все понимаю, но как может быть созвездие Крепкого Сна? Как по его очертаниям тамошние астрономы решили, будто сон именно крепкий, а не абы какой?» Пришлось объяснять: «Всякий раз, когда астрономы принимались разглядывать это созвездие, они засыпали прямо у телескопов, так крепко, что их никто не мог разбудить», – а Марик молчал, улыбался и глядел снизу вверх на созвездия и на обоих друзей, длинных, как жерди, каждый выше его на добрых полголовы. А потом вдруг сказал: «Похоже на правду, я вот смотрю на картинку и уже зеваю, чего доброго, тоже засну, прямо как те астрономы, только стоя», – и действительно тут же закрыл глаза. Думали, это он шутит, но вскоре и сами почувствовали, что веки наливаются тяжестью. Сопротивляться не стали, потому что стоять на мокром песке под зонтом, слушать грохот обрушившегося на землю ливня, обнявшись и крепко зажмурившись – отличное приключение, новая игра на троих.

Так и стояли, прижавшись друг к другу, в успокоительной темноте. И, кажется, правда заснули, все трое. Я-то, по крайней мере, точно пришел в себя только после того как Маркин толкнул острым локтем и гаркнул в ключицу, чтобы не прыгать до уха: «Доброе утро, подъем!» И Мэй сладко зевая, попросила его: «Не ори, пожалуйста, мы же – вот они, рядом, не где-то на другом берегу».

Дождя уже не было, поэтому выбрались из-под зонта, поставили его на песок сушиться, сами уселись рядом на Марикову брезентовую куртку, обычно заменявшую им плед. Говорили, возбужденно перебивая друг друга, просто от избытка чувств: «Ну ничего себе ливень!» «Классно было!» «Вот это у нас зонт так зонт!»

Никогда не мог вспомнить, кто тогда первым посмотрел на небо. И только сейчас дошло: да я же сам и взглянул. И сперва спросил очень спокойно и сдержанно, как всегда в ситуациях, которые казались опасными или просто непонятными: «Это только мне кажется, будто с небом что-то немножко не так?» – а уже потом понял, что когда небо стало огромным зеркалом, в котором отражается море и узкая песчаная полоса, и даже четыре маленькие темные точки – мы и наш зонт – это уже не «немножко не так». Это одно из двух: или галлюцинация, или катастрофа мирового масштаба. Причем выбирать между этими вариантами придется не самому, рядом сидят два свидетеля, сейчас огласят приговор.

Мэй только ахнула: «Ух ты!» Катастрофа там или нет, а она была в полном восторге. Подумал: «Ладно, если ей нравится, уже хорошо». А Марик тогда ничего не сказал. Но смотрел на зеркальное небо с таким невыразимым ужасом, какого они никогда прежде не видели в его глазах. Да и откуда бы взяться ужасу в глазах нашего Маркина, который храбрей всех на свете, ни черта не боится и заранее готов защитить всех от всего, на любых условиях, лишь бы позвали.

Сам тогда твердо знал только одно: если сейчас не покурю, наверное, грохнусь в обморок. Вот будет веселье! Поэтому закурил. И полез в сумку за предусмотрительно прихваченным из дома вином – тоже не помешает. Сперва вернемся на землю, а уже потом будем думать, что с нею стряслось. Может быть, просто редкий оптический эффект – ну, как мираж, например, только вместо пустыни тут море. Скорее всего, кстати, так и есть, просто мы никогда о подобном не слышали и не читали. Ну так мы и не можем все на свете знать.

Отхлебнув вина, успокоился окончательно. И решил успокоить друзей. Но, открыв рот, почему-то не стал говорить о неизученных пока оптических эффектах, а брякнул ни с того ни с сего:

– Зеркальное небо у нас, насколько я помню, только над Лейном. Получается, мы теперь там. В смысле, тут. Марко, дружище, ты у нас крупный специалист по подробностям, а у меня дырявая память. Напомни, что это за место? Какие тут нравы и обычаи? Надеюсь, здешние жители не пожирают пришельцев вместе с носками и прочим нижним бельем? Впрочем, об этом можно не волноваться, у нас нигде не живут людоеды, я вспомнил. Но все равно нужна твоя консультация. Хочу понять, понравится мне тут или нет.

Марик тогда промолчал, ответила Мэй:

– Лейн – это призрачный город у моря, который всякий раз сам решает, быть ему видимым или нет – просто под настроение. И у какого именно моря он расположен, это город тоже решает сам, то и дело выбирает что-нибудь новенькое, но у жителей еще не было случая пожалеть о его решении, у Лейна отличный вкус. Живут здесь рыбаки, земледельцы, пекари и поэты, всю остальную работу город делает сам, строит дома, ремонтирует улицы, придумывает одежду, следит за чистотой, но добывать еду и писать стихи приходится людям – все честно, каждый должен вносить свой вклад. Странников здесь принимают, всяких, живых и мертвых, всем позволяют остаться, потому что каждый, кто хоть раз отразился в зеркальных небесах Лейна, становится его гражданином – раз и навсегда.

Улыбнулся:

– Отлично. Мы в них уже отразились и до сих пор отражаемся, значит не надо париться с визой, лично мне это подходит. И стихи я когда-то писал, и рыбалку люблю, точно не пропадем!

И кажется, именно в этот момент Марик, до сих пор сидевший молча, закрывший лицо руками, жестом отказавшийся от вина, вскочил и побежал к морю, не разуваясь, влетел в него и, уже стоя по пояс в воде, закричал так громко, что задрожала земля: «Я так не хочу!»

Конечно, бросились следом, силой, вдвоем вытащили его из воды, да он и не сопротивлялся особо, обмяк, висел на руках, как мешок. Промокли все трое насквозь, Мэй еще деловито сказала: «Ладно, чтобы не так обидно, будем считать, мы просто попали под давешний дождь без зонта».

Марика кое-как усадили, трясли, расспрашивали, успокаивали, заставили выпить остатки вина, в этих хлопотах как-то забыли про зеркальное небо, было не до него. И только потом, когда достав из кармана раскисшие от воды сигареты, с досадой подумал: «Хрен я теперь покурю. Ничего себе новости! Интересно, хоть один вольный огородник в этом прекрасном невидимом Лейне выращивает табак?» – вдруг заметил, что небо над головой уже не зеркальное, а самое обыкновенное, голубое, по-осеннему бледное, и клочок исчезающей радуги застрял в облаках.

И как-то сразу понял: ну да, все правильно, Маркин сказал: «Не хочу», – и стало по его воле, все-таки он у нас главный в такого рода делах. Всегда это знал и до сих пор думал, что все только к лучшему. Но оказалось не так.

А вслух произнес:

– Похоже, рыбалка и стихи отменяются. Поехали домой сушиться.

В электричке молчал, совершенно потрясенный силой собственного отчаяния. Прежде не представлял, что в одного человека может поместиться столько горя сразу. Да еще и практически без повода. Думал: «Ну ладно, предположим, с нами случилось что-то невероятное. То есть не «что-то», а совершенно конкретные зеркальные небеса. Скорее всего, просто примерещились – всем троим сразу, ну да, с нами и раньше подобные штуки случались. А даже если не примерещились, если были на самом деле – о чем горевать человеку, чудом оказавшемуся в каком-то неведомом измерении и благополучно вернувшемуся оттуда домой? Наоборот, радоваться надо, что все так отлично закончилось, и теперь мы вместе едем в Одессу, где можно будет купить сигареты и сразу же к Галке – греться, сушиться, обедать, открыть пару бутылок вина, и продолжение вечера тебе, не сомневаюсь, понравится, нравилось же до сих пор…»

На этом месте чуть не заплакал: «Болван, кого ты решил обдурить? Твоя родина, подлинное бытие – там, под зеркальными небесами. А этот дурацкий поезд, рельсы, травы, деревья, дома за окнами, мокрые башмаки – просто наваждение, чей-то горячечный бред, разновидность небытия, и ты – его часть, такая же бессмысленная глупость, как все остальное, просто теперь ты это знаешь, а раньше не знал. Так было гораздо проще, не спорю».

Уже на подъезде к Одессе, когда электричка остановилась на станции Сухой Лиман, Марик, отвернувшись к окну, сказал:

– Оно же было… не настоящее! Мы же сами все это выдумали – Лейн и много чего еще. Вы что, не помните? На самом деле никакого Лейна нет. И никогда не было. Только слова в тетрадке, карты, картинки, надписи на стенах. Просто наша игра! Поэтому я не захотел там оставаться. Мы бы тогда… Нас бы тоже сразу не стало. Как будто мы выдумали сами себя. Я так не могу!

Не стал возражать, потому что, если бы начал говорить, чего доброго, потерял бы контроль над собой, и тогда неизвестно, что стало бы с растерянным рыжим Марко, теплой и темной Мэй, теткой с лукошком, полным пищащих цыплят, седым стариком в дальнем конце вагона, поездом, который уже отъезжал от Сухого Лимана, и будкой смотрителя станции, оставшейся позади, ее интересы тоже надо принять во внимание – просто так, за компанию, «до кучи», как здесь говорят. А так сидел себе и сидел, молча разглядывал руки, никого не убил и правильно сделал – мы все и так в одной лодке, уже почти мертвецы.

Поэтому Марику ответила только Мэй.

– Песок там был совершенно настоящий, – спокойно сказала она. – И вода в море настоящая, мокрая и соленая. А небо – оно, конечно, далеко, не пощупаешь. Но уверена, оно тоже было настоящее. И мы тоже. Я об ракушку поцарапалась, пока мы там сидели. Видишь, вот царапина, – и сунула Марику под нос тонкую шоколадную руку. – Настоящая, до сих пор саднит. Я бы, честно говоря, совсем не прочь там остаться, Лейн – мой самый любимый из всех наших городов. Я как-то даже привыкла думать, что на самом деле оттуда родом, просто меня, например, похитили в детстве цыгане. Или сама заблудилась… Короче, неважно. Нет так нет. Значит, не получилось, идем дальше. Вернее, едем. Скоро уже приедем, будем сушиться и жрать. Не изводись, Маркин, все хорошо.

Больше на эту тему не говорили. Как будто не было ничего. Хотя все трое, конечно, знали, что было. И Марик знал, просто не мог не знать что все испортил, отменил невероятное чудо, единственное, ради которого они родились, впервые позволив страху взять над ним верх – в самый главный момент их общей, одной на троих жизни.

А потом началась совсем другая жизнь, у каждого – своя. Хотя друзьями, конечно, остались, не вопрос. И новыми не обзавелись, потому что все место в сердце по-прежнему было занято друг другом. И даже разъехавшись по разным городам – не то чтобы намеренно, просто повинуясь центробежной силе судьбы – чуть ли не каждый день выбирали время поговорить по телефону или хотя бы написать электронное письмо. А позже, когда появился скайп, могли болтать друг с другом часами, забив на все свои, теоретически, неотложные дела. И встречались как минимум несколько раз в год, мотались друг к другу в отпуск, а то и просто на выходные, благо заработков наконец-то стало хватать на путешествия самолетами, даже если покупать билет в самый последний момент, внезапно, за пару часов до вылета, по велению то ли сердца, то ли некоей потусторонней вожжи, которая всегда рядом с нами, где-нибудь под хвостом.

– Я уже испугалась, что ты просто взял и исчез, – сказала Мэй, накидывая ему на плечи прихваченное из гардероба пальто. – Что, например, эта твоя красивая женщина-консул вопреки моим аргументам оказалась не ангелом, а все-таки Снежной королевой. Усадила тебя в свои белые сани, поцеловала – и все, привет, увезла. И ты никогда не вернешься. Правда, у меня в запасе есть целый отпуск, чтобы смотаться в Лапландию и организовать там поход к Северному полюсу на оленях, а по дороге заодно отыскать тебя, но это я только теперь сообразила, увидев, что ты на месте, и успокоившись. Но слушай, сколько же ты успел выкурить за эту долгую вечность, пока я скучала над опустевшей тарелкой? Полпачки?

Молча показал ей так и не прикуренную сигарету. Потом подмигнул:

– Я же у нас все-таки безумный гений, а не просто так хрен с горы. Имею полное право в любой момент замечтаться и впасть в прострацию. Мне даже слюни пускать дозволено великодушной природой – если вдруг выяснится, что подобная неопрятность способствует вдохновению. Представляешь, как здорово будет тебе у меня в гостях?

Рассмеялась и обняла его крепко-крепко, даже ребра жалобно хрустнули. Сказала:

– Заранее предвкушаю. У меня в телефоне отличная камера, буду круглосуточно постить в инстаграм скандальный репортаж «Будни гения». Прославлюсь, возможно даже разбогатею – чем черт не шутит. И уж тогда заживем! Пошли?

Кивнул:

– Пошли, поищем консульство Лейна. Во сне не могло присниться, что однажды произнесу что-то подобное вслух. И при этом в моих словах будет хоть какой-нибудь смысл… Ладно, для начала нам предстоит переправиться через большую реку, то есть, пардон, канал. Но все равно по мосту. Хулы, я надеюсь, не будет. А ты, если знаешь город, возможно сообразишь, как попасть отсюда на улицу – как же ее? – а, точно! Какого-то там Барона. А то я нас, пожалуй, такими кругами стану водить – к ночи не доберемся.

– Знаю, конечно, – невозмутимо ответила Мэй.

Взяла под руку и повлекла за собой. Но буквально сто метров спустя резко остановилась, дернула за рукав:

– Это ты тут с утра развлекался?

– Чем именно?.. Мать моя, понял. Нет, милый Майкин, не я. Даже не знаю, к сожалению или к счастью. Ну и дела!

Прямо у них под ногами на тротуаре красовалась надпись, сделанная цветными мелками: «До Бан-Бурогана отсюда 70 километров на лодке, при юго-восточном ветре». А на стене соседнего дома пестрело объявление: «Гильдия поваров-изгнанников из Маньяра переехала на Амату 7, вход со двора».

Вздохнул:

– Как будто мы тут уже сегодня гуляли. Только, конечно, втроем. И нам было максимум по четырнадцать лет.

– А Маркину – только тринадцать, – педантично добавила Мэй. И потянула вперед: – Ладно, идем на Барона. По крайней мере, это отсюда гораздо ближе, чем Бан-Буроган.

– Откуда, кстати, Маркин когда-то приехал в наш дом. Не как-нибудь, а в лодке!

– Правда. Ты тоже помнишь?

– Еще бы. Главное, я не только тогда ему сразу поверил, но даже потом, уже после школы, когда Маркин показывал новенький паспорт, удивился: почему местом рождения значится какой-то дурацкий Киев, а не Бан-Буроган? Но тут же подумал, что его вполне могли увезти из Киева в Бан-Буроган в возрасте нескольких месяцев. А уже оттуда – к нам. Успокоился: все наконец понятно. И только вечером сообразил, что по-прежнему считаю детскую выдумку документальным фактом. Но мнения, кстати, не переменил. Я, знаешь ли, консерватор.

– От слова «сожрать консерву».

– Особенно если она – сгущенка. Которую можно, к примеру, сварить. В такие минуты мой консерватизм бывает неописуем… Смотри-ка, еще объявление!

– «Проход на территорию Айсаны до двадцатого числа сего месяца осуществляется только в сопровождении белого бульдога», – вслух прочитала Мэй. – А что, ничего себе так. Хорошие мы были детки, умненькие и с фантазией.

– Еще бы, просто отличные. И в этом смысле до сих пор ни черта не изменилось, уверяю тебя… А это еще что такое?

– Кажется, просто снег, – меланхолично сказала Мэй, подставляя рукав под медленно падающие снежинки.

– Снег?! При температуре как минимум плюс десять? И таком теплом ветре? Слушай, он еще и не тает. Вообще чума! Смерть законам физики и прочей бедной природе.

– Будем считать, это просто мелко помолотые облака, – решила Мэй. – Кто-то там, наверху, печет праздничный торт. И огромной ладонью смахивает лишние крошки с доски. Например, в надежде, что их склюют птицы, еще на лету. Но птицы уже улетели на юг, а чайки, голуби и воробьи просто не справляются с таким объемом работы. Поможем им, Мишкин? – и ловко слизнула сразу целую сотню снежинок, собравшуюся к тому времени на ее рукаве.

– Поможем, конечно. Тем более мы так и не заказали сладкое. И теперь ясно, что правильно сделали – если уж на небесах сегодня затеяли торт.

– Думаешь, нас угостят?

– Ну так уже угощают. Крошки небесного торта – просто отличный десерт.

– Да еще и радугой приправленный, – вздохнула Мэй, озадаченно уставившись в небо. – Совсем они там, на небесах, с ума посходили. Такие молодцы.

Когда, пересекая мост, увидели впереди знакомое белое пальто, даже не стали делать вид, будто удивились. Красивая госпожа консул была уже в самом конце моста, зато, кажется, никуда не торопилась. Прибавили шагу и довольно быстро сократили расстояние, но тут она неожиданно побежала – не всерьез, не как спортсменка или человек, удирающий от погони, а как бегают дети, вприпрыжку, просто от избытка сил. Догнать ее однако оказалось совершенно невозможно – а ведь оба были в сравнительно неплохой форме. Ну, по крайней мере, не тормозили после каждого десятка метров, схватившись за бок.

Думали, прыткая госпожа консул сейчас скроется из виду, и привет, поминай как звали, однако возле одного из домов на улице Барона она резко остановилась и какое-то время топталась на месте.

– Ты видишь, что она делает? – взволнованно спросила Мэй?

– Конечно нет. Слишком далеко.

– Она пишет! Ну, или рисует, неважно. Хулиганит. Портит стены домов, умница моя. Готова спорить, я знаю, что она там сейчас пишет. То есть примерно знаю, не слово в слово. Ты тоже?

– И я.

– Смотри-ка, она уходит! – воскликнула Мэй. – Сворачивает, вот черт!

– Ничего не поделаешь, имеет полное право. По крайней мере, мы запомнили, в каком месте был этот поворот. И еще остается надпись. Вот, кстати, интересно, на каком она будет языке?

Вероятно специально, чтобы его подразнить, надпись была на четырех языках сразу: русском, испанском, каком-то незнакомом, скорее всего, латышском. И еще на йокки – «универсальном языке всех миров», как называл его Марик, внезапно решивший, что жителям выдуманных ими городов и стран наверняка найдется, о чем поговорить друг с другом, поэтому надо срочно изобрести для них какой-нибудь общий язык, который даже учить не надо, потому что всякий, кто отправляется в путь, сразу начинает его понимать. Этот принцип им, измученным к тому времени школьной зубрежкой, особенно нравился.

Над словарем йокки корпели все вместе на протяжении нескольких лет. Конечно, не изо дня в день, случались и перерывы, порой долгие, на месяц или даже больше. Но неизменно возвращались к своему занятию – чуть ли не до самого окончания школы. Хотя, надо признать, были чертовски разочарованы тем фактом, что придумать язык – вовсе не означает его выучить. И разговаривать друг с другом на йокки, не заглядывая то и дело в словарь, конечно же, так и не смогли.

Ай, неважно. Важно, что теперь надпись на йокки прочитали даже прежде русского перевода: «Кой кибидор йо Лейн су айна Мартас, кок огойи» – «Вход в консульство Лейна с улицы Мартас, через двор», чего тут непонятного, вот уж действительно.

Спросил, растерянно оглядываясь по сторонам:

– И где она, эта улица Мартас? Карту-то мы так и не купили, балбесы.

– Ну, для начала надо просто проверить, как называется улица, на которую свернула твоя подружка в белом пальто, – рассудительно заметила Мэй.

– Конечно. Ты молодец.

Так увлекся событиями и действиями – надписями в городе, снегом и радугой, погоней за красивой госпожой консулом, чтением объявления на давно забытом, в детстве выдуманном языке, поисками улицы Мартас, а на ней – двора, где находился обещанный вход, что только стоя у металлической ограды, окружавшей здание консульства, глядя на невозможный изумрудно-зеленый флаг с черно-белыми шахматными клетками в левом нижнем и правом верхнем углах, начал понимать, что, собственно, происходит. Растерянно обернулся к Мэй:

– Слушай, а что теперь? В смысле, какие у нас с тобой были планы? Что собирались делать после того, как найдем? Я правда не помню.

– Мало ли, какие у нас были планы, – тихо сказала она. – Тут, видишь, у них табличка. И черным по белому написано: «Прием граждан Лейна по личным вопросам с наступления сумерек до полуночи». Видишь? «С наступления сумерек», никаких там, к примеру, «восемнадцать ноль-ноль». Такие прекрасные бюрократы. И, мне кажется, сумерки уже довольно скоро. Еще немного, и начнет синеть. Подождем?

Сказал, усаживаясь прямо на занесенную теплым, сухим, не тающим снегом землю:

– Ладно, почему бы не подождать. Только ноги меня что-то больше не держат. А тебя? Знаешь, иди-ка сюда. Глупо было бы прямо сейчас потеряться. Например, увидеть разные сны.

Сидели рядом, обнявшись, на занесенной красными виноградными листьями и белой облачной крошкой земле, смотрели прямо перед собой, в темноту под опущенными веками, то ли ждали скорого наступления вечера, то ли просто слушали, как шумит далекое теплое море – здесь, у самых их ног. И если вот прямо сейчас открыть глаза, можно увидеть, как сумеречно-синие волны лижут носки твоих новых ботинок. А если не открывать, все равно можно это увидеть, особой разницы, честно говоря, нет.

С точки зрения козы

Из сборника «Первая линия»

Задача

Крестьянину нужно перевезти через реку волка, козу и капусту. Но лодка такова, что в ней может поместиться только крестьянин, а с ним или один волк, или одна коза, или одна капуста. Но если оставить волка с козой, то волк съест козу, а если оставить козу с капустой, то коза съест капусту. Как перевез свой груз крестьянин?

Решение

Ясно, что приходится начать с козы. Крестьянин, перевезши козу, возвращается и берет капусту, которую перевозит на другой берег, где и оставляет, а козу забирает и везет обратно. Здесь он оставляет ее и перевозит волка. Затем, возвратившись, он перевозит козу, и переправа оканчивается благополучно.

* * *

Кроме меня на берегу была еда, свежая и благоуханная. И был зверь, который считал едой меня. Зверь вел себя спокойно, не нападал, не грозил, только косился солнечно-желтым глазом, источал запах желания, нежился предвкушением, так я сама смотрю на еду.

Еще на берегу был человек. Он вынуждал зверя держаться на расстоянии от меня, а мне мешал приблизиться к еде.

…Человек повел меня к воде. Я пошла с ним, но когда он попробовал загнать меня в лодку, я не захотела. Человек не стал меня бить, просто поднял и поставил в лодку, оттолкнул ее веслом от берега, и кругом сделалась вода, и некуда было убежать.

Человек принялся грести. Он вез меня в лодке. А еду мы с собой не взяли.

В лодке не было зверя, поэтому я стояла спокойно.

Потом я забыла про зверя.

Потом я забыла про еду, которую мы не взяли.

Потом я забыла про берег, где остались зверь и еда.

Стало так, как будто мы всегда плыли в этой лодке – я и человек-перевозчик. Вокруг была вода, но я не боялась. Я забыла, что можно бояться.

Однажды лодка остановилась, человек толкнул меня, и я выскочила на землю. Под ногами стало твердо и спокойно. Вокруг было темно, еды не было. Не было и зверей.

Я вдруг поняла, что это – другой берег.

Я еще никогда не была на другом берегу. Я вообще не знала, что бывают какие-то берега – этот и другой. А теперь знала. Другой берег – это место, куда попадаешь после того, как тебя везли в лодке.

– Другой берег – это место, куда попадаешь после того, как забыл, где был раньше, – сказал человек.

Он сел в лодку и уехал. Я не знала, куда.

А я осталась на другом берегу. Я стояла и смотрела, как удаляется его лодка. Потом я забыла про лодку. Потом я забыла все. Потом ничего не было. Никогда. Всегда.

Однажды человек вернулся ко мне. Он привез еду и положил ее на землю. Но мне ничего не досталось. Человек погрузил меня в лодку и начал грести. И вокруг сделалась вода. Я вспомнила, что так уже было однажды. Раньше. Давно, всегда. Я вспомнила.

Был еще один берег, не другой, а просто берег. Там росла трава, там благоухало и двигалось, там беспокоилось и боялось, там было всякое, все, всегда. Там на берегу был зверь, который смотрел на меня как на еду. И там была я, на которую смотрели, которую вели в лодку, которую увезли, которой там больше нет.

Которой больше нет.

Я вспомнила все о себе. И вдруг испугалась, что сейчас вспомню все, что забывали те, кого перевозили на другой берег. Козы, люди и остальные. Я не хотела.

Я закричала. Человек засмеялся.

А потом я все вспомнила.

Мы приехали и вышли из лодки. Волк сидел на берегу. Он был голоден и напуган. Когда мы подошли ближе, он шарахнулся от меня. Он меня не узнал. Я больше не годилась для еды. Я хотела сказать волку, что вернулась с другого берега, но не стала. Он бы все равно не понял.

Перевозчик повел волка в лодку, а я осталась. Мне было хорошо.

Здесь был свет, и была вода, и была трава, и был ветер, и мед, и дым, и дрожь, и свист, и звон, и ноздри мои сладостно трепетали, и я – была. Тут, везде, всегда.

Перевозчик вернулся за мной на рассвете. Вытащил лодку на берег, бросил весло. Подошел, сел рядом. Сказал: «Пора».

И ветер мой стал черен, трава суха, а вода горька, и время мое истекло из меня, и я стала пуста.

Когда мы шли к лодке, я спросила: «Какого черта ты затеял это, Харон?»

А он не ответил.

Стрэнжырз инзынайт

Из сборника «О любви и смерти»

– Strangers in the night, – поет Тома.

Ну, то есть очень условно поет. Я не говорю «завывает» только по одной причине: Тома – мой друг. Он мне дорог. Гораздо дороже какой-то там дурацкой истины. Поэтому давайте договоримся, что Тома все-таки поет. А не завы…

Все, проехали.

– Стрэнжырз инзынайт! Ыксчэнджынг глянсыз! – старательно выводит Тома.

Старательно – в том смысле, что пытается произносить слова с максимально ужасающим акцентом. Хотя чего тут особо стараться, у него и свой будь здоров.

Но Томе кажется, что если усилить акцент, будет гораздо смешнее. Он, в общем прав, первые пять секунд все так и есть.

Однако на «самсынгын ерайз» я ломаюсь. И говорю жалобным голосом мультипликационного поросенка или, например, зайчика:

– Заткнись, пожалуйста.

– Никто не знает, что я здесь Фрэнк Синатра, – мрачно говорит Тома. И мстительно откусывает чуть ли не половину моей груши.

Отличное решение. Во-первых, лучше сразу отомстить обидчику, чем сидеть потом столетиями на берегу той нелепой реки, по которой вечно плывут чьи-то трупы. А во-вторых, с набитым ртом очень трудно петь. Практически невозможно! Поэтому я заботливо придвигаю к нему миску с черешней.

– Просто мне надо сосредоточиться, – объясняю я. – И собраться. А то как всегда забуду все нужное сразу. Включая заряжалку для телефона и чистые трусы.

– Только без паники, – говорит Тома. – Я тебе помогу.

Ох. Пожалуй, лучше бы он пел.

Но дело сделано. Тома усаживается на спинку дивана, дабы возвыситься. И принимает начальственный вид – как он себе это представляет. Будем честны, с начальственным видом дела у него обстоят даже хуже, чем с британским произношением. Но Тома уверен, что главное – стараться.

– Для начала, – важно объявляет он, – нам следует выяснить, в каком направлении ты собираешься отправиться.

– А то ты не знаешь. В Гданьск, к Янке. Мы с тобой уже сто раз туда мотались.

– На самом деле, я – всего два. Но суть не в городе, а именно в направлении. Только от направления зависит, какие вещи обязательно должен взять с собой путешественник. Скажем, когда отправляешься на юг, следует брать шорты, темные очки, белые штиблеты и кусок гранита весом не менее трехсот граммов. Больше – можно.

– Каменюку-то зачем? – спрашиваю я, укладывая в сумку пакет с чистыми футболками.

– Ну как зачем? Чтобы прикладывая его к макушке и прочим интимным местам, охлаждать жар южного солнца и собственный пыл. Гранит – настоящий северный камень, суровый, честный и всегда холодный. На него можно положиться.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Принято.

– Когда отправляешься на север, надо брать с собой лыжи, теплые одеяла, шерстяные носки, запасные рукавицы, водку и пустой мешок.

– Мешок? – рассеянно повторяю я, собирая с сушилки скудный урожай чистых носков.

– Конечно. Мешок для песцов.

– Которые случатся со мной на севере?

– Именно. И шкурки которых ты выменяешь на предусмотрительно взятую с собой водку.

– Договорились. А если на восток?

– Когда отправляешься на восток, следует брать с собой деньги. Загадочное место этот восток. Никогда заранее не знаешь, что там понадобится – сабля, ковер, медная джезва, три дюжины золотых колец, верблюжья упряжь, сборник юношеских стихотворений Мао Цзэдуна, айфон последней модели или нарды, чтобы играть в них с заскучавшими пустынными джиннами. Поэтому лучше иметь возможность купить все это на месте.

– Звучит разумно. Однако эта информация мне не пригодится. Гданьск – почти строго на западе, смотри.

И я сую ему под нос карту Европы.

– С западом сложнее всего, – хмурится Тома. – Черт знает сколько барахла надо тащить с собой тому, кто отправляется на запад. Топор, нож, ружье, ноутбук и другие орудия промысла, трубку или папиросы…

– Точно! Ты гений. Табак же! И бумажки. Блин. Если бы не ты…

– …а еще миску с ложкой, – невозмутимо продолжает Тома. – И чашку. И какой-нибудь котел. Короче, все, чем пользовался при жизни. Иначе на западе туго придется. По уму, туда еще жен с верными слугами следовало бы прихватить. Да где ж ты их возьмешь вот прямо сейчас, в половине восьмого вечера.

– Да, – киваю, – совсем я у нас сирота. У меня даже кошки нет. Впрочем, что-что, а кошки мне на западе гарантированы. Целых четыре штуки. К ним собственно и еду.

– Ничего, – говорит Тома. – Я об этом заранее подумал. И решил, что за неимением жен, слуг и кошки, ты можешь прихватить на запад меня. Я тебе там пригожусь.

Ушам своим не верю. Не может быть, что все вдруг – ррраз! – и так здорово.

– У тебя же работа, – говорю я.

– Нет у меня никакой работы.

Даже не знаю, хорошая ли это новость. До сих пор ему вроде нравилось.

– Да не хмурься ты, – смеется Тома. – Меня не уволили, а просто выпустили, как птичку из клетки. На целых четыре дня. За свой счет. То есть, если называть вещи своими именами, за твой. Будешь теперь меня щедро кормить, как жену, слугу и кошку, я жру за троих, ты знаешь. А за это я, например, поведу машину и сделаю много других полезных дел. В частности, прослежу за твоей телефонной заряжалкой, очками, часами, и что ты у нас еще везде забываешь?

– Все, – честно говорю я. – Так что тебе придется проследить за всем сразу. Но как же круто!

Действительно круто. Потому что, будем честны, очередная поездка в Гданьск, вдоль и поперек изученный за те пятнадцать лет, что живет там сестра – приятное, но довольно скучное начало отпуска. Зато любая поездка плюс Тома – равно настоящее путешествие с приключениями. Эту духоподъемную арифметику я учу чуть ли не с детства и знаю назубок. Но никогда не откажусь от пары – тройки дополнительных уроков.

– Только чур выезжаем прямо сейчас, а не в пять утра, как ты любишь, – строго говорит Тома.

– Ну так отлично. Чем раньше приедем, тем больше шансов, что Янкины бегемоты не сожрут нас прямо на пороге, а дождутся, пока мы откроем консервы.

– Это сколько же они голодные сидят?

– У Янки самолет был в полдень. Значит, часов с десяти утра. Правда, у них еще полная миска сушки…

– Одна миска сушки на четверых? Какой ужас! – драматически восклицает Тома. – Если бы не я, бедные звери голодали бы целые сутки?! Ну вы и живодеры.

– Зато теперь все спасены, – улыбаюсь я. – За дело взялся супергерой, способный гнать всю ночь напролет. Такова сила кошачьей молитвы.

…Тома у нас «сова». То есть не просто засоня, которому не нравится подниматься по будильнику. Он-то поднимется, не вопрос. Только соображать часов до трех пополудни все равно не будет, хоть стреляй. А пика активности он достигает примерно к полуночи, когда все остальные скисают окончательно и бесповоротно. К счастью, к моменту Томиного совершеннолетия человечество успело изобрести ночные клубы и понаоткрывать их где ни попадя, включая наши благословенные края. А то даже не знаю, как бы он выкручивался с работой. Ночным сторожем все-таки очень уж скучно быть – сиди, жди, пока кто-нибудь нападет. Годами! И не факт, что дождешься.

Мне в некотором смысле проще, я «жаворонок». Причем до такой степени, что охотно соглашусь подскочить в четыре утра вместо обычных пяти, лишь бы не заставляли бодрствовать до полуночи. Подобное устройство организма очень удобно для работы и пагубно для светской жизни, но тут уж ничего не поделаешь.

Многие спрашивают, как мы с Томой умудряемся дружить. Но «как» – это неверная постановка вопроса. Надо спрашивать: «когда?» Правильный ответ: в середине дня. Обычно я начинаю работу в семь утра; если сократить обеденный перерыв до необходимого минимума, в начале четвертого можно выметаться из офиса. Тома к этому времени как раз успевает проснуться, выпить кофе и даже найти некоторые положительные моменты в процессе онтогенеза, который поутру кажется ему сущим мучением, а ближе к ночи – отличным времяпровождением.

К тому моменту, когда утомительный онтогенез начинает причинять страдания мне, Томе как раз пора на работу. Очень удобно. А когда у меня плохое настроение, я могу воспользоваться диваном в его администраторском кабинете. Сладкий сон под шум и грохот ночного клуба – самый необременительный из известных мне способов вести светскую жизнь.

А больше всего обоюдной выгоды дружба «жаворонка» и «совы» приносит в поездках, когда можно мчаться без остановок на ночлег, по очереди сменяя друг друга за рулем. Идеальный расклад. Жаль только, происходит это гораздо реже, чем слаженным хором требуют сердце и здравый смысл.

И как же здорово, что сегодня все так сложилось.

– На рассвете тебя сменю, – говорю я.

– Не успеешь, – отмахивается Тома. – Сколько тут ехать? Каких-то несчастных шестьсот километров.

– Даже чуть меньше.

– Тем более.

– Кофе, – говорит Тома. – И бутерброды. В каком бы направлении ни следовал путешественник, ему следует взять с собой кофе и бутерброды, иначе духи дальних дорог на него прогневаются. Хотя, если по уму, чего тут гневаться. Только пожалеть.

– Знаешь, что плохо? У меня всего один термос. И не очень большой.

– Зато у меня большой, – ухмыляется он. – Литровый. И уже полон до краев. И дюжина бутербродов с сыром. Что, как ты понимаешь, совершенно не помешает мне растрясти еще и твои закрома. В дороге на удивление хорошо жрется.

– Это объясняет твою страсть к путешествиям, – говорю я.

Вообще-то, нашу общую страсть.

Мне не так уж часто удается занять пассажирское место. При этом Тома – единственный водитель, рядом с которым я могу расслабиться и наслаждаться поездкой вместо того, чтобы всю дорогу прикусывать язык, воздерживаясь от неуместных замечаний.

Еще и поэтому любая поездка с ним для меня – натурально праздник. Ехать бы так и ехать, до самого края земли. Откуда наверняка ходит какой-нибудь паром… Не знаю, куда. На то я и живой человек, чтобы не знать подобных вещей.

… – Сейчас будет самое главное. Центральный эпизод любого роуд-муви, – говорит Тома. – Кофе на заправке! Классика.

– У нас при себе два термоса, проглот, – смеюсь я.

– Правильно. Всего два, а не три, заметь. Они еще пригодятся мне ночью. И утром – тебе, при условии, что я что-то оставлю.

– А есть такой шанс?

– Еще бы. У меня, как известно, нет сердца, зато я трус. И вряд ли рискну оказаться наедине с чудовищем, в которое неизбежно прекращается всякий человек, лишенный порции утреннего кофе. Поэтому сейчас мы будем пить кофе на заправке. Чем он гаже, тем удачней сложится поездка, верная примета.

– Если верить твоей примете, нас ждет путешествие Синдбада как минимум, – говорю я десять минут спустя, пробуя подозрительную серую пенистую жидкость, призванную имитировать капучино. – Седьмое, например. Или в каком он заработал самые охренительные миллионы?

– Да вроде во всех понемножку, – Тома хмурит лоб, вспоминая. – Там алмазы, прилипшие к мясу, продаст, там собственную могилу ограбит… А в седьмом он как раз не столько зарабатывал, сколько летал, заполучив крылья. И правил волшебной страной. И сражался со змеями в иных мирах – как-то примерно так. Плохо на самом деле помню. Давно читал.

– Значит, точно седьмое, – говорю я, оглядываясь по сторонам в поисках урны. – После таких помоев только и остается что сражаться со змеями. Надо же хоть на ком-то выместить зло.

– Допей, – серьезно говорит Тома. – А то примета не сработает. Мы же хотим, чтобы поездка сложилась удачно?

Даже и не знаю, хочу ли я хоть чего-нибудь – такой-то ценой. Но допиваю, куда деваться. Друг – это такой специальный полезный гад, ради которого практически ежедневно идешь на бессмысленные жертвы – просто чтобы поднять ему настроение. Например.

Мы едем на запад, тщетно пытаясь догнать неторопливое вроде бы солнце, жуем бутерброды и смотрим, как незаметно сгущаются сумерки. Летом в наших краях они долгие-долгие, даже не верится, что в какой-то момент действительно станет темно.

Но всякий раз становится, вот что удивительно.

– Чертов туман, – говорит Тома. – Вот же чертов туман!

– Где? А, да.

Туман клубится совсем низко над землей, в неглубоких оврагах по обеим сторонам дороги, густой, вызывающе белый, как будто кто-то невидимый варит манную кашу в двух бесконечно длинных параллельных котлах, которые несомненно однажды пересекутся, вернее, соединятся – в трех сантиметрах от носа невидимого и непостижимого едока.

А пока каша эта кипит и безуспешно пытается выплеснуться на теплый асфальт шоссе. Но из оврагов ей, похоже, не выбраться. Или?..

– Если оно на нас все-таки выползет, я обосрусь, – говорит Тома.

И я удивленно поднимаю бровь. Шутка так себе. Мягко говоря.

Тома пожимает плечами и сует в пасть оставшуюся половину большого бутерброда. Силен, конечно, мужик.

– Мне в детстве всегда казалось, что оно за мной охотится, – говорит он с набитым ртом. – Как будто хочет меня – вот лично меня, и никого иного – сожрать.

На самом деле, его речь звучит примерно как: «Мэ-уэвэ ыа аала фоо заой ооца». И так далее. Очень удобно: вроде бы все откровенно рассказал, а если кому непонятно, это уже не моя проблема.

Но мне все равно почему-то понятно.

– Тогда оно может и хотело, – говорю я. – А теперь поздно на тебя облизываться. Два метра, девяносто пять кило. Кто ж такой кусок осилит.

– С точки зрения обжоры, это только к лучшему. Большой кусок всегда привлекательней малого.

– Зато твой вкус с тех пор наверняка испортился. Ты же теперь куришь. И пьешь черт знает что, включая так называемый кофе, которым торгуют на бензоколонках. И еще рядом с тобой я – тоже не подарок. Меня даже комары не кусают. И вообще мы сейчас в машине – как в скорлупе ореха. Хрен кто ее разгрызет.

– Ты не поверишь, – говорит Тома. – Но именно этим я в детстве и утешался. Автомобилем-скорлупой и еще тем, что рядом отец, явно очень горький от своих папирос.

– Тогда закуривай. И мне тоже дай.

– Ты же никогда не куришь в машине.

– Не курю. Но на то и правила, чтобы иногда их нарушать.

Это нелепо, но мы оба закуриваем, и туман начинает медленно отползать от шоссе в сторону полей.

Это, повторяю, нелепо.

И, конечно, очень смешно.

– Так уже однажды было, – говорит Тома. – Я к подружке на дачу ехал, вот как сейчас, в конце июля, в сумерках. Дорога узкая, грунтовка, быстро захочешь, а не поедешь. И этот чертов туман с обеих сторон. Я сперва ржал над собой, а потом уже не ржал – когда туман к лобовому стеклу стал подбираться. Но закурил, и все как рукой сняло. Нормально доехал. Даже рассказывать никому не стал. Да и что тут расскажешь.

– В следующий раз рассказывай, – говорю я. – Мне. Я и так знаю, что ты псих. И совершенно не делаю из этого трагедии.

– Ладно, – легко соглашается Тома. – В следующий раз расскажу.

…Из немногочисленных моих талантов самым ценным, безусловно, является умение спать сидя. Не просто клевать носом, ежеминутно вздрагивая на границе между явью и сном, не дремать, непрерывно ерзая в поисках удобной позы, а натурально спать, крепко и сладко, куда бы меня ни везли. И прекрасно себя чувствовать на следующий день.

Поэтому я откидываю спинку сидения и закрываю глаза. И снова открываю – мир вокруг сейчас такой синий-синий, удивительный цвет, жалко перестать на него смотреть.

– Если опять туман или злые волки выйдут из лесной чащи или летучие мыши атакуют наш луноход, закуривай, не стесняйся, – говорю я Томе. – И музыку включай, если что, ты меня знаешь, я ухом не поведу.

– Еще скажи про бутерброды, – ухмыляется Тома.

– В смысле, «если проголодаешься, можешь все сожрать»? В принципе, можешь, конечно. Кто ж тебе запретит. А все-таки попробуй пробудить в себе сострадание и оставить мне парочку. Хрен знает, найдем ли мы что-нибудь съедобное в Гданьске в пять утра. А Янкин холодильник небось забит кошачьим кормом и мятой с огорода – в самом лучшем случае. Знаю я ее.

– Только не в пять утра, а в четыре, – говорит Тома. – Этот твой навигатор всегда выдает время прибытия с расчетом на полную машину пассажиров с неукротимым расстройством желудка и неизбежные в таких случаях внеплановые остановки на обочинах. Позор на мои седины, если мы приедем позже четырех.

«Вот и отлично», – думаю я. Потому что говорить вслух у меня уже нет сил.

И снова закрываю глаза. Теперь надолго.

Просыпаюсь я не от тряски и не от шума. И даже не потому, что шея затекла так, что завтра ее будет не повернуть. Хотя она, конечно, затекла, и с этим уже ничего не поделаешь. Но просыпаюсь я вовсе не поэтому. А от удивительного ощущения: я сплю уже так долго, что больше не могу, хоть убейте. Как будто спать – это висеть на турнике или даже качать пресс. Рано или поздно наступает предел твоих личных возможностей, и с этим лучше сразу смириться.

Впрочем, за окном по-прежнему темно. Ни намека на скорый рассвет. И, кстати, ни намека на город Гданьск, к которому мы приближаемся на скорости никак не меньше сотни километров в час. Неужели мой бестолковый организм принял пару часов сна за десять? Совершенно на него не похоже. Прежде он всегда умел блюсти свою выгоду.

Но ладно, чего только не бывает.

– Привет, – говорю я Томе. – Где мой кофе? И, чем черт не шутит, мои бутерброды?

– В пакете на заднем сидении, – отвечает Тома.

Почти невозможно поверить, что отвечает мне именно Тома, но, кроме него, вроде бы некому.

Штука в том, что тот Тома, которого я знаю, физически не способен говорить таким тихим ровным безжизненным голосом. Он же всегда орет, даже когда думает, что перешел на шепот. И не потому что дурно воспитан. Просто его слишком много. Просто он слишком живой. И весь, без остатка – здесь и сейчас.

И от такого несовпадения я цепенею.

– Ты возьми, пожалуйста, термос, – все так же тихо и ровно говорит Тома. – Выпей кофе. И мне налей. Я уже очень давно хочу. И при этом у меня такое ощущение, что лучше не останавливаться.

– Господи, да почему? – спрашиваю я.

– Трудно вот так сразу объяснить. Ты кофе давай наливай.

– Ладно.

Пакет действительно лежит на заднем сидении. Но удивительно не это. А то, что все взятые с собой бутерброды целехоньки – кроме тех двух, что мы слопали в самом начале пути. И термосы наши по-прежнему полны.

Надо хорошо знать Тому, чтобы понимать, до какой степени это невозможно. Сестрица моя, имевшая счастье принимать его в гостях, любит шутить, что Тома ест, как птичка. В смысле, всегда что-нибудь клюет. Вообще не останавливаясь.

Ну, то есть так было до сих пор.

– Где мы вообще? – преувеличенно бодро спрашиваю я, протягивая Томе крышку от термоса, наполненную кофе.

– Не знаю, – коротко отвечает он.

– Как это – не знаешь?

– А вот так.

Выпив кофе одним глотком, возвращает мне крышку.

– Налей еще.

– Мы что, заблудились? – спрашиваю, выдав ему вторую порцию.

– Вроде того.

– А навигатор?

– Давным-давно отмучился. Еще после шестого объезда. И телефон, кстати, тоже. Проверь свой.

– После шестого – чего?

– Объезда, – флегматично повторяет Тома.

Я лезу в карман за телефоном. Экран которого, оказывается, пуст и темен, как небо за окнами. Аккумулятор, что ли, сел? Вообще-то, вполне может быть, утром он показывал всего половину, а потом… Ай, неважно. Заряжалка-то с собой. В рюкзаке. А рюкзак в багажнике. Упс! Ладно, потом.

– Разрядился, – говорю я.

– Жаль, – меланхолично откликается Тома. – Впрочем, не то чтобы я особо надеялся.

– Да что происходит?!

Сразу надо было орать. Вот буквально в первую же секунду. Похоже, собственный крик помогает мне включить голову. И заодно пошире открыть глаза. И увидеть наконец, что дорога, по которой мы едем, меньше всего на свете похожа на междугороднее шоссе. На какую-нибудь проселочную грунтовку, впрочем, тоже не очень. Она вообще не похожа на дорогу. Скорее на бескрайнее лавовое поле. А еще больше – на внезапно застывшее море, слегка подсвеченное изнутри. Хотя судя по ощущениям, поверхность идеально ровная. Совершенно не трясет.

– Я не знаю, что происходит, – говорит Тома. – Будешь смеяться, я даже не понимаю, когда собственно это началось. Ремонт дороги, стрелка «объезд», навигатор ругается, как ему и положено, потом смиряется, пересчитывает маршрут, едем дальше. Снова ремонт, снова объезд, пересчет. Причем сначала там действительно была какая-то стройка – фонари, заборы, экскаваторы, люди в касках. Потом – только заборы и тусклые лампы, потом не стало и их. И никаких населенных пунктов, ни даже хутора завалящего, хотя я же вроде бы помню: на этом участке пути бесконечные городки и деревни, разогнаться толком не успеваешь, знаков ограничения скорости больше, чем деревьев, которые тоже куда-то подевались, я не отследил, в какой момент… На шестом, что ли объезде у меня окончательно сдали нервы, а навигатор завис, пискнул и вырубился. Я хотел тебя разбудить, твой прибор, ты и разбирайся. Но как-то, знаешь, пожалел. Не хотел бы я проснуться в такой ситуации. Подумал, ладно, сперва выберусь в какое-то более-менее внятное место, тогда… А потом стало не до того, потому что пришел туман.

– Опять туман? Такой как в сумерках?

– Примерно. Только хуже. Вел себя совсем уж по-хозяйски. Вывалился на дорогу и заполнил собой весь мир. Хорошо что мы с тобой заранее придумали сигаретами его гонять. Я закурил, и туман начал рассеиваться. Совсем не ушел, но хоть что-то стало видно… Я полпачки наверное скурил, одну за другой. Уже подташнивать стало, но как только останавливался, туман сразу переходил в наступление. Видимость – почти ноль. И запах в машине гнилой, болотный, хуже не придумаешь. Закурю – туман снова расступается, и вонь уходит. Ну или просто перебивается табачищем, тоже дело. Я еще подумал: ясно теперь, кому на руку борьба с курением. Я же сам пару лет назад чуть не бросил, поддавшись общему настроению, помнишь? И хорош бы я был, если бы не передумал тогда на третий, что ли, день…

– На второй, – говорю я.

И словно бы со стороны слышу, что голос мой звучит в точности как Томин. Такой же тихий и ровный. И убийственно спокойный. Истерический визг был бы в сто раз лучше. Потому что истерический визг – один из убедительных признаков онтогенеза. То есть жизни.

Но вряд ли у меня сейчас получится убедительно завизжать.

Ладно, нет так нет. Обойдемся.

– Но сейчас-то никакого тумана нет, – говорю я. – Получается, ты его победил.

– Тумана нет, – соглашается Тома. – И дороги тоже больше нет. И деревьев. И полей, и фонарей, и домов. И даже дурацких этих красных стрелок с надписью «объезд». Вообще ничего, включая телефонную связь. Пиррова победа. Если это вообще она.

– Кофе зато еще есть, – говорю я. – И бутерброды. И машина. И даже бензин в баке.

– С бензином, кстати, странная штука. По-моему, он больше не расходуется. Я уже хрен знает сколько часов еду. По моим ощущениям, давным-давно должно было наступить утро. А стрелка все там же. Впрочем, датчик мог просто поломаться. Чем он хуже прочих приборов? Вот это будет жопа, если вдруг…

Да не то слово.

Я протягиваю Томе еще одну порцию кофе. И разворачиваю два бутерброда, себе и ему.

– Держи, – говорю. – Мы с тобой совершенно точно не приборы. Значит, будем функционировать, как миленькие. И скоро выберемся на какую-нибудь нормальную дорогу. И гори все огнем.

– У меня такое дурацкое ощущение, что нас с тобой тоже больше нет, – уныло говорит Тома. – Некому отсюда выбираться. Странное такое ощущение, сосущая пустота, немного похоже на голод, только не в животе, а в каком-то другом месте. Бесконечно далеком. На том, где раньше были мы? Не знаю, как это место накормить.

Ужас не в том, что Тома говорит чушь. А в том, что я отлично его понимаю. Но в этом сейчас лучше не признаваться. И без меня тошно.

Поэтому я говорю…

– Для начала попробуй все-таки бутерброд. Старая добрая безотказная классика. Если не поможет, будем думать дальше. Лично меня совершенно не устраивает, что нас нет. Ни за что с этим не соглашусь! Нас же в Гданьске Янкины кошки ждут. Голодные. Кроме нас их накормить некому.

– Ох ты ж е! – восклицает Тома. – Кошки!

И хватается за голову. Правда всего одной рукой. Вторая на руле, хотя особой надобности в этом, увы, пока нет.

Важно, впрочем, не это. А то, что друг мой снова заговорил своим голосом. Немного чересчур громким и таким сочным, хоть на бутерброд его мажь. Поверх расплавившегося от тепла и слегка зачерствевшего под салфеткой сыра.

– Целых четыре кошки. Кукла, Бите, Милка, Ангел, – говорю я. – Рыжая, полосатая, черная в белых носочках и белая с рыжим хвостом. Кукла сейчас небось спит пузом кверху, Бите в очередной раз взламывает шкаф; к нашему приезду, надеюсь, как раз справится и встретит нас разноцветной россыпью Янкиных лифчиков и носков. Милка наверное сидит на подоконнике и орет о вечном. А Ангел с присущей ей деловитой просветленностью тихонько догрызает общественную сушку – пока подружкам не до того.

– Одно слово – Ангел, – улыбается Тома. – Отличная кошка. Очень ее люблю. Не будь Янка твоей сестрой, украл бы, честное слово.

– А Милку что, не украл бы? – возмущаюсь я. – А Куколку? А Бите?

Говорю и чувствую, как оттаивает мой голос, и вместе с ним что-то еще внутри. То ли сердце, то ли иные какие-то неведомые потроха, о существовании которых обычно и не подозреваешь, пока не придет толстая теплая кошка, не уткнется носом в бок и не замурлычет от счастья, что ты, бессмысленное двуногое существо, есть на этой прекрасной земле.

И вот теперь – как будто все четыре Янкины кошки одновременно прижались к нашим бокам, спинам, пяткам, шеям и задницам. И хором заурчали. Удивительные существа эти кошки. Иногда достаточно просто вспомнить, что они где-то есть.

– Ну что ты, – смеется Тома. Громко, совсем как живой. В смысле, как в старые добрые времена, несколько часов назад. – Всех украл бы. Но Ангела – первой. Lovers at first sight in love forever, сердцу не прикажешь, такие дела.

И я тоже смеюсь. И пихаю его локтем в бок.

– И никто не знает, что ты здесь Фрэнк Синатра, да? Ладно. Сейчас мы им устроим.

– В смысле?

– Какой тут может быть смысл. Пой давай. Как у меня дома пел. А то едем без музыки, как дураки.

Какое же счастье, что Томе не надо ничего объяснять. И уже миг спустя темнота взрывается от его богатырского рева:

– Стрэнжырз инзынайт! Ыксчэнджынг глянсыз!

– Wondering in the night what were the chances, – подхватываю я.

К счастью, со слухом у меня не намного лучше, чем у моего дружищи. И акцент у меня – о-го-го! Даже стараться особо не надо.

Но я все равно стараюсь. Глупо было бы все испортить вот именно сейчас, когда я почти явственно вижу деревья, обступающие узкую проселочную дорогу, по которой, взметая клубы пыли, несется наш героический луноход породы Мицубиси, настоящий боевой самурай.

– Самсынг ин ерайз! – сиреной завывает Тома. – Ваз со ынвайтинг!

– Самсынг ин ер смайл! – я тоже делаю, что могу.

И дальше гнусавым, но задушевным дуэтом:

– Something in my heart told me I must have you!

И на этом месте начинаем ржать. Просто невозможно удержаться. И ржем наверное добрых полчаса. То есть, конечно же, вечность. Но мы оба понимаем, как серьезно звучит это слово. И поэтому не станем произносить его вслух. По крайней мере, не сейчас.

Сейчас надо петь дальше. Хорошо, что Тома помнит слова. А я могу просто подвывать. Чем смешнее, тем, как я понимаю, лучше. Не знаю, почему. Но главное, что оно работает.

– Стрэнжырз инзынайт! Ту лонлы пипал! – истошно орем мы, до предела опустив оконные стекла, чтобы весь мир стал свидетелем наших усилий, и никто бы не отвертелся от этой чести. – We were strangers in the night! up to the moment! when we said our first hello-о-о-о!

В переводе это, конечно же, означает: «Ты видишь?! Там у обочины припаркована самая настоящая фура! Да ладно – фура! На асфальте появилась разметка! Ну ни фига себе, живем! Еще как живем, ты видишь эти посадки по краям дороги? Скажу тебе больше, за ними – рапсовые поля. Да иди ты! Истинно тебе говорю».

Вот как-то примерно так.

– Ольштын, – говорит Тома.

– Что?

– Указатель проехали. Ольштын – пять километров.

– Отлично. Оттуда до Гданьска примерно полторы сотни.

– На самом деле, сто семьдесят. Но неважно. Все равно недалеко.

– Лучше бы, конечно, какой-нибудь Эльблонг, – мечтательно говорю я. – Или вообще Новы-Двур. Но ладно, фиг с ним, доедем. Полчаса назад меня бы и Улан-Батор устроил, будем честны.

– Упаси боже, – строго говорит Тома. – Какой может быть Улан-Батор, когда у нас кошки голодные?

– Еще не голодные, – твердо говорю я. – По моим прикидкам, сейчас часа три ночи, никак не больше.

И достаю из кармана телефон. 2:57 написано на его бодро сияющем экране.

– Два пятьдесят семь, – говорю я.

– А по местному еще на час меньше, – ухмыляется Тома. – Значит, будем в Гданьске в четыре, как я тебе и обещал.

Голова и лира плыли по Гебру

Kyrie

– Ars subtilior, – говорит Родриго, – в переводе с латыни «тонкое», «изысканное» искусство – это направление западноевропейской музыки, существовавшее примерно до двадцатых годов пятнадцатого века. Историки традиционно рассматривают его как переходный период от средневековой музыки к ренессансной.

И умолкает, пока Рената переводит его речь с английского на литовский.

Лекция, даже такая простенькая – самая тяжелая часть выступления. Родриго – не любитель говорить. И языки ему никогда не давались. Тот же английский – столько лет учил, а все еще чувствует себя неуверенно, когда приходится говорить длинными предложениями. А по-литовски, хоть и прожил здесь несколько лет, до сих пор знает всего несколько вежливых фраз: «добрый день», «большое спасибо», «хорошего вечера», «пожалуйста, счет» и все в таком роде. Этого, впрочем, достаточно. Когда тебе не о чем говорить с людьми, учить языки – напрасная трата времени. А лекции перед выступлениями неплохо бы целиком переложить на Ренату. Рассказывать ей, похоже, нравится даже больше, чем петь. Удивительно, но бывает и так.

Надеюсь, она останется с нами надолго, – думает Родриго.

Вообще-то, обычно вокалисты в его ансамбле не задерживаются. Их можно понять.

С нами трудно, – думает Родриго. – Мало кто такое выдержит.

Он не то чтобы чересчур самокритичен, просто честен с собой. И очень хорошо знает, как обстоят дела.

– Многоголосные сочинения Ars subtilior, – говорит Родриго, – отличаются исключительной изысканностью нотации, ритма и гармонии и нередко рассматриваются как феномен музыкального маньеризма.

Едва дождавшись, пока умолкнет переводчица, он с нескрываемым облегчением добавляет:

– А теперь слушайте музыку.

Родриго вынимает из футляра продольную флейту, но прежде чем поднести ее к губам, смотрит на Роджера – как он? В порядке?

Вроде, в порядке. Хоть и выглядит сегодня как черт знает что. Вместо концертного костюма джинсы, серая сорочка и дурацкий пижонский куцый пиджак, шея замотана дешевой хлопковой шалью, отросшие волосы связаны на затылке узлом. Но все это делает его похожим не на проходимца, случайно затесавшегося в ансамбль, а на специально приглашенную звезду, высокомерно отказавшуюся соблюдать общие правила. Таков уж Роджер, ему все сходит с рук. Заявись он сюда, завернувшись в банную простыню, и публика будет недоумевать, почему все остальные музыканты одеты, как пугала, вместо того чтобы взять пример с коллеги и явить взорам образец благородной простоты.

Впрочем, неважно. Главное, Роджер – здесь. И органетто при нем. Не забыл на том берегу Стикса, не пропил в одной из бесчисленных забегаловок, которые, можно не сомневаться, круглосуточно открыты теперь и в раю, и в аду, специально для его, Роджера, удовольствия, чтобы не заскучал.

Удивительное дело, – думает Родриго, – и рай, и ад всегда казались мне глупой сказкой, из тех, какими лишенные воображения няньки пугают своих великовозрастных питомцев, однако в существование открытых там специально для Роджера кабаков я верую всем сердцем, истово, без тени сомнения. Поразительно все-таки устроен человеческий ум.

Господи, помилуй его и всех нас, – думает Родриго. Он всегда так думает перед началом выступления. Родриго совсем не уверен, что Бог действительно есть. Но без Него было бы слишком страшно даже браться за флейту, не то что играть. Никакое сердце не выдержит.

Поэтому – так.

O Felix templum jubila

Я открываю глаза и сразу снова зажмуриваюсь, потому что слева от меня за окном бешено пылает предзакатное солнце, а справа неумолимо сияют лампы так называемого дневного света. Никогда не видел ничего страшнее их тусклого бледого излучения; понятия не имею, почему оно так пугает меня, зато совершенно точно знаю, что если небытие все-таки существует и в один прекрасный день выйдет поохотиться на бродяжьи души вроде моей, оно станет ловить нас как рыб на блесну, сияющую вот так же, как эти проклятые лампы, белым, тусклым, жутким, прельстительным, обманчиво ясным светом.

Впрочем, хватит. Нет никакого небытия, я сам тому свидетель, готов подтвердить под присягой. Зато существует бесконечное число способов быть; я перепробовал достаточно, чтобы определиться с предпочтениями, и, положа руку на сердце, если бы пришлось выбирать только один, навсегда, оставил бы себе вот эту возможность сидеть слева от Родриго, который сейчас, как нарочно, чтобы меня подразнить, подчеркнуто медленно расчехляет свою драгоценную флейту, слишком долго подносит ее к губам, в последний момент, словно бы передумав играть, убирает, переворачивает страницы партитуры, тянет паузу, но вот наконец поднимает руку, посылая прощальный привет человеческому миру, не покинув который, не превратишься в звук, и мы следуем за ним, мы начинаем.

Какое счастье.

Beauté Parfaite

Надо же, опять у него новые вокалисты, – думает Айдж.

Он уже не раз слушал эту программу и заранее знает, что по-настоящему его захватит позже, где-то ближе к середине наступит перелом, после которого в голове не останется мыслей, а в теле – никаких ощущений, кроме льющегося снизу вверх, устремленного к небу звука. Никаких специальных усилий для этого предпринимать не надо, музыка сама выбирает момент, когда ворваться в твою крепость, главное – присутствовать. Быть рядом. Там, где ее хорошо слышно. Например, сидеть в концертном зале, во втором ряду – если уж в первом мест не досталось.

Они с Леной пришли на концерт почти за полчаса до начала – когда в билетах не указаны места, а ты любишь сидеть как можно ближе к сцене, имеет смысл явиться заранее. Но на лавке в первом ряду уже лежало чье-то пальто, поэтому им пришлось сесть во втором. Ничего, все равно близко. Совсем близко. Так хорошо.

Владелец пальто, кстати, так и не объявился. Передняя лавка по-прежнему пуста. И это совсем отлично, никто не заслоняет от нас музыкантов. А на них имеет смысл посмотреть.

Такие красивые женщины сегодня поют, – думает Айдж. – Сопрано – вообще слов нет. Королева. Высокая, статная, золотоволосая, исполненная снисходительного спокойствия, которое под стать скорее стихии, чем человеку. Зимнее море, еще не замерзшее, но уже загустевшее от холода, может быть таким спокойным. И падающий в него снег. И снежная туча – тяжелая, темная, сияющая, такая огромная, что кажется, будто она и есть само небо.

А вот эта черненькая, которая переводила лекцию, с виду настоящая лесная ведьма. Встретишь такую в майскую ночь на тропе и считай, пропал, никогда уже не вернешься домой, никогда об этом не пожалеешь. Я бы, пожалуй, не пожалел; впрочем, полно, когда я в последний раз бродил по ночному лесу? То-то и оно, что вообще никогда.

Темноволосая ведьма-переводчица – меццо-сопрано. Второе меццо-сопрано – маленькая блондинка из тех, что почти всю жизнь выглядят шестнадцатилетними, а потом, в самом конце, внезапно превращаются в таких удивительных старушек, о которых сразу думаешь, что они – заколдованные школьницы, и невольно начинаешь прикидывать, как же теперь их спасать, хотя спасать, конечно, никого не надо, все и так хорошо.

У маленькой блондинки удивительный голос, почти контратенор, так что впору счесть ее переодетым мальчиком, но зачем бы такой маскарад? Да нет же, девочка, точно девочка. И – внезапно ему становится очевидно – у нее же роман с басом! Или даже не роман, а давний счастливый брак? По крайней мере, нежности между ними явно больше, чем страсти; впрочем, возможно, это просто темперамент такой. Разные люди бывают.

Какой же молодец Родриго, что взял к себе эту парочку, – думает Айдж. – Я бы на его месте их тоже взял – не за голоса даже, хотя у обоих прекрасные голоса – а за эту ясную нежность, которая вплетается в музыку, как дополнительный инструмент. Раньше так не было.

Хотя раньше тоже было очень хорошо, мне ли не помнить. А то зачем бы гонялся за ними по всей Европе, стараясь попасть хотя бы на три-четыре концерта в год. Лучше – больше.

Ut Te Per Omnes Celitus

Все хороши, но господи боже, какой же невероятный мужик руководит этим ансамблем, – думает Лена, любуясь смуглым флейтистом. Маньяк, фанатик, стоик, аскет и мученик, многократно изгонявшийся из ада за избыток страданий, у чертей просто нервы не выдерживали, и их можно понять. Настоящий художник, недостижимый идеал. Эти запавшие, обведенные темными кругами, пылающие, как угли, ликующие глаза, этот скорбный тонкогубый рот, эта яростная устремленность – не то чтобы в неведомое, скорей в невозможное. И черт побери, откуда взялась тень, закрывающая левую половину его лица, когда слева от него окно, а за окном такое яркое солнце, что смотреть невозможно – откуда? Законы природы, физики, оптики, что вы на это скажете, эй?

И девочка с маленькой арфой, – думает Лена. – Девочка, опоясанная арфой, как герои старинных баллад, так внимательно, строго и ласково смотрит на него из-за тонкой решетки струн, словно она – ангел-хранитель, приставленный к этому горемыке со строжайшей служебной инструкцией: все оставить как есть, не трогать, не вмешиваться, пока у него не разорвется сердце, тогда аккуратно зашить без наркоза, отойти в сторону и продолжать наблюдение. Тяжелая у нее работа, я бы так не смогла. Но я и не ангел.

Gloria

Ты есть, – ликует Родриго, – ты снова есть, и как же ты сегодня играешь! Ты многому успел научиться, пока тебя не было. Или, наоборот, это просто меня не было рядом с тобой? Не знаю, как на самом деле обстоят наши дела, кто из нас жив, а кто мертв, но это совершенно неважно. То есть важно – было прежде и будет потом, когда я снова навсегда останусь один в тишине, но сейчас-то, сейчас, пока мы рядом, пока мы играем, какая нам разница, да?

Un fior gentil

Отправил девчонок занимать места, а сам решил немного посмотреть замок, если уж в кои-то веки до него доехали, ну и заблудился – не всерьез, конечно, быстро сообразил, где тот дворик с лестницами, ведущими в зал, вернулся, но перед тем, как подниматься, покурил, пока Кристина не видит, поэтому изрядно опоздал. Вошел, когда все уже началось, сразу увидел в первом ряду пустую лавку, сел, отодвинув в сторону чье-то чужое пальто, утер с лица пот, всегда обильно выступающий даже от небольших физических нагрузок, отдышался, и только потом понял, как влип.

Кристина говорила: «Концерт, концерт в Тракайском замке, поедем на концерт!» – и Кястас почему-то думал, что на концерте будут петь эстрадные песни, ну или народные, тоже вполне можно послушать. А тут какое-то невыносимое заунывное пиликанье, и девки в длинных платьях поют что-то грустное, как в церкви. Даже хуже, чем в церкви – как будто помер уже, и черти сейчас поволокут меня в ад, а ангелы пришли вежливо попрощаться прежде, чем отступиться от моей грешной души навсегда.

Крисенька, зараза, куда ж ты меня заманила, – добродушно подумал он. Интересно, а сама-то где? Может, хватило ума сбежать с этой панихиды? Тогда чего я сижу?

Оглянулся и сразу увидел Криську и Машку – далеко, в заднем ряду. Помахал им рукой – дескать, идите сюда, девчонки, пересаживайтесь ко мне, места есть, – и заранее задвинул неведомо чье пальто в самый дальний угол, но Кристина сделала такое специальное постное лицо, означающее «веди себя прилично», и приложила палец к губам. Она стеснительная, ни за что не пересядет, чтобы не мешать другим людям, музыкантам и слушателям, и Машку не пустит бегать по залу. И если я вот прямо сейчас встану и выйду, будет потом ныть весь вечер, что нельзя же так, нехорошо, некультурно бегать туда-сюда во время концерта старинной музыки, или как там еще называется эта заунывная поебень. Ладно, ладно, Крисенька, буду сидеть смирно. Только ради тебя.

Любил ее очень. И Машку. Часто спрашивал себя: за что мне такое счастье? Ответа не знал, но старался беречь их как мог.

Venetia, mundi splendor

Когда я играю, я ничего не вижу, только слышу, даже руки и глаза сидящего рядом Родриго я именно слышу, когда сам становишься звуком, весь мир – тоже звук. И я – весь мир. И Родриго. И наша девочка с арфой, кем бы на самом деле она ни была, и наши певцы, все четыре ее голоса, аккуратно помещенные в человеческие тела, пригодные для такой работы; ай, неважно. Сейчас они снова – просто голоса. И правда – именно это, а не все остальное, о чем мы думаем в перерывах между концертами, а мы, конечно, о чем только ни думаем – слаб человек.

Родриго думает, пока я играю, я жив. Для него это главное. Поэтому я никогда не стану говорить ему, что дело вовсе не в этом. А в том, что когда мы играем, вообще не имеет значения, кто жив, а кто мертв. Действительно не имеет, не на словах, а на деле. Есть разные звуки, они сливаются воедино, их сумма превыше всего. А мы – ну что мы? Какое нам дело до нас.

Пока звучит музыка, мы оба не имеем никакого значения, и в этом смысле мы в одной лодке, снова на равных, а значит, все получилось, спасибо, дружище. Надеюсь, я успею сказать тебе это еще раз – словами, после концерта. Я помню, для тебя очень важно, чтобы я успел.

Albane, Misse Celitus

Все бы ничего, но какой же он здоровенный, – с досадой думает Лена, поневоле вынужденная рассматривать потную красную шею мужчины, который мало того что вломился в зал чуть ли не в середине концерта, так еще и уселся в самый первый ряд, прямо перед ними, и тут же принялся пыхтеть, утираться, крутиться, высматривая кого-то в зале, размахивать руками – все то, чего опоздавшим ни в коем случае делать не следует, сразу. Разве что, не высморкался и не пукнул. Уже молодец. Хотя все равно придурок.

Все бы ничего, – растерянно думает Лена, продолжая разглядывать придурка из первого ряда, заслонившего от нее практически весь мир, – но какой же у него трогательный профиль. Совершенно мальчишеский острый нос, выпуклые голубые глаза и растерянно оттопыренная нижняя губа. Захочешь, а не рассердишься на такого. Ладно, черт с ним, пусть сидит. Если немного сдвинуться влево, будет видно музыкантов. А вокалистов… эх, ну и ладно. Лица – не главное, главное – голоса.

– Настоящий средневековый персонаж, – говорит ей Айдж, воспользовавшись паузой между композициями, шумом аплодисментов и тем обстоятельством, что в этом зале вряд ли кто-нибудь еще понимает по-норвежски. – Простой, как деревянный бочонок. И такой же пустой. И, вероятно, очень полезный в хозяйстве. Строго говоря, эта музыка когда-то создавалась именно для таких бочонков, как он. Чтобы заполнить пустоту и хоть немного приблизить их к небесам. А что еще с ними делать?

Лена кивает, смуглый руководитель ансамбля поднимает руку, призывая к вниманию публику и музыкантов, толстяк из первого ряда нетерпеливо вертится, жестикулирует, пытаясь привлечь внимание жены и все-таки убедить ее сесть рядом с ним, Айдж смотрит на его простодушное лицо, исполненное любви, и удивленно думает: господи, да на самом-то деле, какое там приблизить. Некуда уже приближать. Этот простак, похоже, и без того весь, целиком на небесах.

O Rosa Bella

Сейчас, – думает Родриго, – вот прямо сейчас я попробую отдать тебе свою жизнь. Ты ее никогда не берешь, но это не означает, что я не должен стараться отдать. Я должен. Так – честно. Иначе – нельзя.

De toutes flours

На самом деле, это, конечно, невозможно.

Невозможно взять чужую жизнь, даже когда тебе добровольно ее отдают. Настойчиво, я бы сказал, насильно всучивают: эй, хватит упрямиться, забирай! Все равно невозможно. Захочешь, а не возьмешь.

Но я никогда не пытался образумить Родриго. Хотя, наверное, смог бы. Достаточно было бы просто сказать ему правду. Признаться, что в тот момент, когда он в очередной раз собирает свою жизнь в один-единственный звук и выдыхает его из флейты, впервые за все время концерта развернувшись ко мне лицом, я не чувствую ничего, кроме боли в тех местах давным-давно несуществующего тела, куда когда-то вонзился его нож.

Хорошо, что тогда обошлось всего шестью ударами. Боль, умноженную на шесть, вполне можно вынести, не переставая играть. А значит, жаловаться мне не на что.

Я никогда не скажу Родриго, чтобы он прекратил бессмысленные попытки, потому что мне-то, положим, от этого только ненужная, надоевшая мука, но для дела очень хорошо, чтобы он продолжал отдавать свою жизнь. Для нашего общего дела. Для музыки – хорошо.

А значит, пусть продолжает.

O Padua, sidus praeclarum

Ты плачешь, Айдж, – думает Лена. – Боже мой, ты умеешь плакать. Что за удивительная новость, какая странная правда о тебе, любовь моя, ты плачешь – здесь, сейчас, у меня на глазах. Какой ты, оказывается… хороший? Дурацкое определение, но похоже, так и есть.

Я плачу, – мог бы сказать ей Айдж, – потому что меня сейчас нет, а тому, кого нет, можно все, в том числе, плакать. Но я рад, что сумел тебя удивить. И что тебе это нравится. И вообще очень рад.

Но он ничего не говорит, потому что нет никакого Айджа. Не беда, он скоро вернется. И наверное как-нибудь все объяснит.

Ligiadra Donna

Сам толком не понял, почему убежал. Просто не смог больше там оставаться. Дело не в том, что скучно, всякую скуку можно перетерпеть, лишь бы Кристинка потом не ругалась. И честно терпел до тех пор, пока пиликанье, гудение и невыносимые голоса не заполнили его целиком, как будто вдохнул их вместе с воздухом, да так и не смог выдохнуть, и теперь там, внутри, вместо больного, но все еще годного сердца, печени, селезенки, кишок, съеденного на обед жаркого и пирога, вместо привычных мыслей о припаркованной на секретной бесплатной стоянке возле церкви машине, предстоящей обратной дороге, честно заслуженном вечернем пиве, которое, кстати, надо будет купить в супермаркете возле дома и заодно клубнику для Машки, она ее любит до дрожи, даже такую, как продают поздней осенью, безвкусную, парниковую – вместо этих и всех остальных простых и понятных слагаемых, из которых до сих пор состоял, теперь только ласковый шелковый скрежет и ангельский визг, который почему-то считается музыкой, а на самом деле – просто хитроумный старинный способ свести человека с ума.

Мчался вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, как в детстве, а оказавшись в крепостном дворе, где музыки уже не слышно, не перешел на шаг, так и бежал до самого озера, старый дурак, тебе же врачи даже быстро ходить запретили; ай, ладно, главное – добежал.

Потом сидел на траве, не чувствуя сырости, удивлялся, что совсем нет одышки, привычно вытирал шарфом лицо, совершенно сухое, ни капли пота, ай да я, молодец, есть еще порох в пороховницах, главное – не бояться, а то, понимаешь, привык над собой трястись, оттого и болезни, иных причин для них нет.

Кристина, конечно, его догнала. Села рядом, обняла. Сказала:

– Машка осталась в зале. Сейчас они допоют, пойду ее заберу.

Буркнул, не решаясь посмотреть ей в глаза:

– Извини, Крисенька. Просто там душно. Решил, лучше уйти на воздух, чем у всех на глазах в обморок падать.

И поспешно добавил:

– Но теперь все уже хорошо. Смотри, я даже не потный. И ничего не болит.

Una Panthera

Окончания концерта Лена почти не помнила. Вот только что она сидела, умиленно разглядывая плачущего Айджа, провожала сочувственным взглядом толстяка, сбежавшего подобру-поздорову от ужасов высокого средневекового искусства, а потом… Что было потом? Яркий свет предзакатного солнца, и это, кажется, все. От него веки стали прозрачными, как ни зажмуривайся, все равно продолжаешь видеть свет, льющийся отовсюду, и огненные тени – не то музыкантов, не то просто звуков, сплетающихся в объятиях, и одна из теней в этом хороводе совершенно точно была моя, – думала Лена. – Получается, я теперь тоже только звук, торжествующий, неугасимый, вечно длящийся в тишине, вопреки ей, вместо нее.

Наверное, это уже навсегда. Хорошо, если так.

– Ну ничего себе! – сказала Лена, когда они вышли на улицу и направились к мосту. – Ради этого действительно стоило лететь черт знает куда на все выходные. Понимаю и полностью одобряю. В следующий раз обязательно зови меня с собой. Исполнителей старинной музыки много, но чтобы такое творить… Слушай, а где ты их вообще откопал? В смысле, откуда узнал?..

– Совершенно случайно, – откликнулся Айдж. – Несколько лет назад они выступали в Осло, в зале возле книжного магазина, где я работал, а у меня тогда были трудные времена, хватался за любую возможность отвлечься. Увидел афишу, пошел и, как ты понимаешь, пропал.

– Я теперь тоже пропала, – улыбнулась Лена. А про себя подумала: «Надо же, у тебя – и вдруг были трудные времена. Вот уж не догадалась бы».

– Я тогда сильно болел, – сказал Айдж. – Неоперабельная опухоль мозга, куча таблеток, чтобы просто облегчить боль, и уникальная возможность заранее спланировать собственные похороны и даже разослать приглашения. Однако потом внезапно прошло. Само рассосалось, никто толком не понял, как. Врачи неприязненно поджимали губы, им очень не нравится ошибаться, но, к счастью, выращивать в моей голове новую опухоль во имя торжества медицинской науки все-таки не стали, оставили, как есть. И отпустили жить.

– После этих музыкантов прошло? – прямо спросила Лена. И, не дожидаясь ответа, поспешно добавила: – Понимаю. Любому разумному человеку ясно, что музыканты совершенно ни при чем, но все-таки хронологически – сразу после их концерта. Ладно, принято. Я их сегодня послушала. И, знаешь, совершенно не сомневаюсь, что это чудесное случайное совпадение стоит того, чтобы ловить их по всей Европе. Я бы и без всяких совпадений за ними ездила. И буду ездить. Я теперь – суровый, непримиримый фанат. И собираюсь срочно связать себе фанатский шарф с надписью «Родриго». А если будешь так ехидно ухмыляться, свяжу и тебе. И силой заставлю носить. Твой единственный шанс на спасение – обнять меня немедленно. И отвести куда-нибудь, где нам нальют выпить. Благо я сегодня в кои-то веки не за рулем.

Doctorum Principem

Только не исчезай прямо сейчас, – думает Родриго. – Пожалуйста, постарайся не исчезать.

Не то чтобы от моих усилий действительно что-то зависело. Он, в общем, и сам это понимает, поэтому никогда не произносит свою просьбу вслух.

Я беру с лавки пальто и говорю:

– Спасибо. Пойдем, покурим.

Родриго не курит, но у него в кармане всегда есть хороший табак – для меня. И фляга с вонючим дешевым джином, я люблю именно такой. Всегда успеваю сделать пару глотков и почти почувствовать его вкус, а большего мне и не надо.

– Ты охеренно играл сегодня, – говорю я, получив в свое распоряжение флягу и сигарету. – Даже круче, чем раньше, хотя тогда, я помню, казалось – куда еще.

– Время есть время, – откликается Родриго. – А опыт есть опыт. Я не настолько туп, чтобы они совсем не пошли мне на пользу, только и всего.

Мы сегодня такие храбрые, что не просто вышли из концертного зала на свежий воздух, но даже удалились от него на приличное расстояние. Родриго считает, что вблизи от помещения, где только что звучала наша музыка, мне легче не исчезать; возможно, он прав, но ради счастья немного посидеть на берегу озера вполне можно рискнуть.

И, выходит, не зря рискнули. Озеро – вот оно. И я пока никуда не делся. Родриго очень доволен.

– Если и дальше так пойдет, однажды я смогу угостить тебя кофе после концерта, – говорит он.

– Было бы здорово, – улыбаюсь я.

На самом деле, я вовсе не уверен, что так уж хочу кофе. Никогда его не пробовал. Впрочем, какая разница, ясно же, что речь не столько о напитке, сколько о прогулке. Долгой-долгой совместной прогулке до кофейни, где его подают. А потом, возможно, обратно. Я бы совсем не прочь.

– Такое счастье, что ты приходишь со мной играть, – говорит Родриго. – Но мне все равно мало. Я жадный, ты знаешь. Я хочу всю твою жизнь. Не себе, конечно. Просто чтобы она была у тебя. Догадываюсь, что тебе уже не очень-то и надо. Больше неинтересно. Но все равно хочу. Я… Ну, кроме всего, я просто скучаю.

– Да я тоже, – честно говорю я. – Очень тяжело раз за разом оставлять тебя здесь. Хочется увести. Но я – не ты. Не такой упертый, чтобы силой тащить за собой. Может быть, зря, но каждый из нас таков, каков есть. Поэтому все останется по-прежнему. Это лучше, чем ничего.

– Девятнадцать минут! – поглядев на часы, торжествующе восклицает Родриго. – Уже целых девятнадцать минут, как закончилось выступление, а ты еще здесь. В прошлый раз было семнадцать. А всего несколько лет назад, я хорошо это помню, ты даже порог концертного зала переступить не успевал. Все-таки у меня получается!

Или у меня, – думаю я. Но вслух, конечно, не говорю. Когда в точности не знаешь, кто тут на самом деле жив, а кто мертв, и кто из вас за кем пришел, лучше помалкивать. И улыбаться, потому что вне зависимости от ответов на эти вопросы, я сейчас определенно счастлив. Хоть и устал, как собака. Ну, а как иначе. Все-таки концерт только что отыграли. И как отыграли. Я нами горжусь.

Ладно, – думаю я. – Пока ты уверен, что жив, ты жив, пока ты делаешь дело, ты делаешь дело. Пока ты помнишь, что смерти нет, ее нет. Тем более, что ее действительно нет, мне ли об этом не знать.

Хава Шимали, Хава Джануби[30]

Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

По утрам мир раскалывается надвое от грохота будильника, я открываю потемневшие за ночь глаза, и северный ветер начинает дуть из пустыни Карджалад-Кум. Пока я сладко потягиваюсь, он швыряет в небо тучи раскаленной пыли, выворачивает с корнем редкие деревья; веселые злые джинны пляшут на кончиках моих пальцев, когда я шлепаю босиком по лестнице вниз, чтобы налить в джезву воды из последнего не засыпанного пока ручья, отмерить кофе, поставить медный сосуд в горячий песок, утихомириться, ждать.

По утрам у меня тяжелый нрав, имя мне – Аджина-Шамол, Чертов Ветер; в жертву мне приносят кофейные зерна, пляски на углях и лисий лай, но смягчить меня до сих пор не удалось никому.

Ты спишь с открытыми глазами, подавая добрый пример звездам и фонарям, сладко жмуришься на рассвете, суешь за щеку золотой, как солнечная пыль, леденец, встаешь и наощупь идешь на террасу, где среди розовых кустов и лимонных деревьев тебя ждут три стакана с водой – мертвой, живой и холодной; третий нужнее прочих для того, кто весь – жар и свет, кто целиком – пламя.

Пока ты пьешь воду, над прудами Домба и холмами Бресса со стороны кантона Монлюэль, что в департаменте Эн, начинает дуть южный ветер. Безоблачное небо затягивается молочно-белой дымкой, травы трепещут, сизые рыбы пляшут в прудах, толстые бресские куры, ошалев, носятся по дворам, воображая, будто взлетели, или вот-вот взлетят.

По утрам тебе светло и смешно; звать тебя по утрам – Ван де Монлюэль.

В полдень мне вдруг исполнится двадцать семь лет, в полдень у меня будут волосы цвета тени от воронова крыла, в полдень весь мир ляжет к моим ногам, и я буду рыться в нем, как в шкафу, выбирая, что бы надеть. В полдень я выйду из дома, и в этот же миг шквалистый северный ветер засвистит над Мексиканским заливом, приветствуя пеликанов и лимонных акул – эй вы, я здесь!

«Эй вы, я здесь», – издалека кричу я подружкам, загорелым и длинноногим, в тонких суконных жакетах, ярких шапках с помпонами и мягких сапожках. Они сидят на улице Пранцишкону, на последней в городе открытой веранде, ждут меня, кутаясь в кашемировые шарфы, курят тонкие дамские сигариллы, выдыхают ароматный вишневый дым, словно каждая – дом, где только что растопили камин, чтобы согреться. Мои руки слишком холодны, чтобы их обнимать, зато губы достаточно горячи, чтобы с ними смеяться. В полдень, пока мы пьем густой горячий шоколад, зябко ежась на далеком мексиканском ветру, меня зовут Чоколатеро, и со мной вполне можно поладить, некоторым удавалось, я помню их имена.

В полдень ты выходишь из дома, чтобы зайти в книжную лавку, где работает друг, готовый подолгу листать для тебя страницы бульварных романов позапрошлого века и старинных энциклопедий на легких, внятных чужих языках. Его помощь неоценима, потому что в твоих руках бумага истончается и желтеет, начинает тлеть прежде, чем ты успеваешь разобрать слова: «контрнаступление», «mystery», «heilig», «buriavimas». Пока шелестят страницы, у острова Шри-Ланка дует сухой порывистый ветер, чей горячий шепот веселит слонов, обезьян и звездных черепах, но сводит с ума простодушных жителей побережья, потому что пересказывает им все, что ты успеешь прочитать, на всех языках сразу – вот уж не знаю, зачем.

В полдень, листая старые книги, ты счастлив, спокоен и абсолютно безумен, имя тебе Баттикалоа Каччан, сумасшедший ветер. Какой же еще.

В сумерках я принимаюсь за работу, сумерки – мое время, и зимой, пока они длятся почти вечно, я могу все.

В сумерках, пока я расправляюсь со своими бесчисленными делами – бегаю, записываю, читаю, оплачиваю, рассылаю, звоню – жители департамента Изер запираются в домах, топят печи, тушат мясо, подогревают вино, слушают, как барабанит по крышам град, как скрипят и стонут вековые деревья, как звенят обледеневшие провода. В сумерках у меня слишком много работы, в сумерках у меня слишком много сил, в сумерках мне слишком весело, потому что близится ночь. В сумерках мое присутствие отменяет любое зло, но людям со мной неуютно и зябко, в сумерках люди называют меня Биз Нуар, Черный Биз.

В сумерках я – есть.

Вечером ты не хочешь возвращаться домой, вечером ты кружишь по городу, не отвечаешь на телефонные звонки, покупаешь газированную воду в киосках, заглядываешь в освещенные окна, тайком ухмыляешься, подслушав обрывки чужой болтовни, и от твоего беззвучного смеха на Балеарских островах, на западном краю Средиземного моря поднимается ветер, удушливый, влажный и пыльный. Он проносится над клубами Ибицы, нудистскими пляжами Форментеро и сосновыми рощами Эспарто; невозмутимые потомки гимнесийских пращников и карфагенских пиратов укрываются от него за каменными стенами, пьют горячий крепкий кортадо и ледяной джин с соком горьких лимонов, знают – ты скоро утихомиришься, все пройдет.

По вечерам ты томишься ожиданием и мучаешь других, по вечерам твое имя – Миг-Йор. По вечерам осчастливить тебя легче легкого – достаточно приблизить ночь. Но этого никто не умеет.

Кроме меня.

Ночью мы сидим, обнявшись, на краю Аравийской пустыни, и ты азартно шепчешь: «Меняю три пыльных бури на дюжину твоих дурацких шквалов», а я притворно возмущаюсь: «Ишь какой хитрый, всего три несчастных бури за целую дюжину, ищи дурака», – и изворачиваюсь, чтобы щелкнуть тебя по конопатому носу, получить в ответ подзатыльник и в отместку до полусмерти тебя защекотать. Мне для тебя ничего не жалко, тебе для меня – тем более, просто спорить и драться мы любим почти так же сильно, как молча сидеть в пустыне на самом краю всего, дышать, замедляя время, ждать, когда молния расколет тонкую черную чашу небес, и сверху раздастся сладчайший из голосов: «Хава Шимали, Хава Джануби, ужин готов, дети, ступайте домой – до утра».

Сноски

1

Оливье Мессиан (Olivier Eugène Charles Prosper Messiaen) – французский композитор, органист, музыкальный теоретик, педагог, орнитолог. «Бездна птиц» – третья часть «Квартета на конец времен» (Quatuor pour la fin du temps) для скрипки, кларнета, виолончели и фортепиано, 1941 г.

2

Оргия – единица измерения длины в Древней Греции. Наиболее известна т. н. олимпийская оргия, равная 1,8514 м.

3

Египетская оргия времен фараонов составляла 2,094 м.

4

Канопус, она же Сухаин у арабов, она же Шоу-син у китайцев – вторая (после Сириуса) по яркости из видимых в Северном полушарии звезд.

5

Артур Конан Дойл «Союз рыжих», перевод М. и Н. Чуковских. Цитируется по изданию: Библиотека приключений и научной фантастики, Ленинград, Детская литература, 1978 г.

6

Цитата из фильма «Касабланка», настолько знаменитая, что даже перевод: «Я думаю, это начало великолепной дружбы», – писать неловко. Но пусть будет – для порядка.

7

Более высокая башня Мариацкого костела с 14 века служила главной сторожевой вышкой Кракова. Караульщики были обязаны предупреждать горожан в случае пожаров и вражеских нападений. Сейчас в такой службе нет нужды, но каждый час с башни звучат позывные старинного сигнала «хейнал», ставшего одной из главных достопримечатеьностей Кракова. Слово «хейнал» венгерского происхождения и означает «утро». Изначально сигнал служил призывом к побудке. В наши дни он стал сигналом точного времени.

Каждый час наверху башни Мариацкого костела появляется трубач, дудящий «хейнал» на четыре стороны света. Этот обычай связан с легендой. Однажды трубач, увидев приближающуюся конницу, стал трубить тревогу, но пал, сраженный татарской стрелой, вонзившейся ему в горло. Горожане, вовремя предупрежденные, сумели отбить атаку, и даже захватили богатые трофеи. С тех пор «хейнал» заканчивается на той самой ноте, на которой оборвалась жизнь защитника города.

8

Аркадия – самый старый из парков Риги, основан в 1808 году.

9

Бошняки (самоназвание – босняки, босанцы, муслимане) – южнославянский народ, живущий на территории бывшей Югославии, в основном, в Боснии и Герцеговине. Босняки возникли в результате обращения в ислам славян Боснии в период ее вхождения в Османскую империю.

10

До распада Югославии в Боснии шутили, что бошняки, т. е. местные мусульмане – это боснийцы, которые не ходят в мечеть, хорваты – боснийцы, которые не посещают католический храм, а сербы – боснийцы, которые не ходят в православную церковь.

11

Добойская крепость была построена в начале 13-го века, расширена в начале 15-го. В 1476 году она пала под натиском турок, но уже в 1490 была снова отстроена и расширена и надолго стала серьезным препятствием для завоевателей с севера – сначала для венгров, а потом для империи Габсбургов.

12

Тузла – третий по численности населения (около 175 тысяч человек) город Боснии и Герцеговины.

13

Баня-Лука – город с населением 218 тысяч человек, столица Республики Сербской (сербская часть Боснии и Герцеговины).

14

Распад Югославии начался летом 1991 года, когда Хорватия и Словения одновременно провозгласили независимости от Югославии; тогда же началась гражданская война, которую принято называть войной за независимость Хорватии. Боснийская война, другими словами, межэтнический конфликт на территории Боснии и Герцеговины, началась несколько позже, весной 1992 года.

15

Сараево – столица ныне существующего государства Босния и Герцеговина.

16

Мостар – город в Боснии и Герцеговине на реке Неретва, которая разделяет его на две части, бошняцкую мусульманскую и хорватскую католическую; Мостар считается неофициальным центром исторической области Герцеговина.

17

Динарское нагорье – горная система на северо-западе Балканского полуострова. На Динарском нагорье находится 90 % территории Боснии и Герцеговины.

18

По свидетельствам очевидцев, с марта 1992 года город Добой был превращен в своего рода концентрационный лагерь для несербского населения, т. е. хорватов и бошняков.

19

По свидетельствам очевидцев, здание фабрики по производству пробок для вина и соков в Добое использовалось в качестве места заключения местных хорватов и бошняков.

20

Потому что в Новом Орлеане мелодию «Когда святые маршируют» играли на похоронах.

21

Замок Нойшванштайн (нем. Schloß Neuschwanstein) – романтический замок баварского короля Людвига II около городка Фюссен в юго-западной Баварии. Сам король, отдавая распоряжения о строительстве замка, называл его «сказочным дворцом».

22

Калабаш (calabash) – курительная трубка особой формы. Коническая чаша этой трубки сужается книзу, а ее верх вырезан в виде крыши дома. Табачная камера также сужается. Раньше калабаши были тыквенными (отсюда, собственно, и название «калабаш» – тыква-горлянка), а теперь их изготавливают из бриара и даже пенки.

23

Три креста – памятник в виде трех белых бетонных крестов, установленный на Трехкрестовой горе (прежде носила название Лысой или Кривой) на правом берегу Вильни. По преданию, в середине XIV века, в отсутствие отправившихся на войну князя Ольгерда и виленского воеводы Гаштольда виленские язычники напали на монахов францисканцев, которых по просьбе супруги христианки поселил в своем доме Гаштольд. Семеро монахов были казнены на рынке, семерым удалось бежать. Убежавших монахов «изловили на горах на берегу Виленки» и сбросили с Лысой горы в реку. В некоторых изложениях живописуются подробности: монахов язычники привязали или прибили к крестам и бросили в реку. По одному из вариантов, в реку было сброшено четыре монаха, а трех распяли на крестах и оставили на Лысой горе. Однако легенда о мученической смерти францисканцев не нашла подтверждения в исторических источниках. Предполагается, что ее авторами были сами францисканцы, озабоченные прославлением своего ордена. По предположению некоторых историков, кресты должны были сигнализировать крестоносцам, что здесь живут христиане, и таким образом избавлять город от нападения и грабежа. Так или иначе, но в память о мученической смерти францисканцев на горе между 1613 и 1636 годами были воздвигнуты три деревянных креста. В 1740 году обветшавшие кресты были заменены новыми. Когда они, снова обветшав, рухнули в 1869 году, власти не стали их восстанавливать. Во время Первой мировой войны в 1916 году, когда Вильнюс был занят немцами, по инициативе ксёндза Казимира Михалькевича были собраны средства и организованы работы по сооружению монумента из прочного материала. За два месяца были сооружены кресты из железобетона по проекту Антония Вивульского и тайно (поскольку немецкие власти не разрешали) освящены тем же ксёндзом Казимиром Михалькевичем. Эти кресты простояли до 1950 года и были взорваны по приказу советских властей. Часть обломков была вывезена, часть закопана в укромном месте. В 1989 году после кампании за восстановление Трех крестов, включавшей сбор подписей под обращением к властям, памятник был в течение двух недель восстановлен как памятник жертвам сталинизма. Восстановленный памятник по проекту архитектора Генрикаса Шилингаса исполнил скульптор Станисловас Кузма. Сохранившиеся фрагменты прежних Трех крестов были вмурованы в фундамент нового памятника.

24

Художник Гитис Умбрасас в 1999 году установил в Вильнюсе три плитки с надписью «Чудо»: рядом с костелом св. Анны, у часовни св. Казимира и между Кафедральным собором и его колокольней. Уцелела только последняя. Она же стала местом стихийного паломничества горожан и туристов, которые верят, что их желания будут исполнены, если постоять на плитке (другая версия – покружиться на ней).

25

Река Амелес – то же, что и Лета. Под таким названием река Забвения упоминается, в частности, в «Республике» Платона.

26

Предположительно «mano busi» – «мой будешь» в переводе с литовского.

27

«Окно во двор» (англ. «Rear Window») – детективный фильм Альфреда Хичкока, снятый в 1954 году.

28

Конечно, на море. Это как же надо было перегреться на солнце, чтобы усомниться.

29

Каролино-Бугаз – село в Овидиопольском районе Одесской области; название распространилось на всю курортную зону, расположенную между Черным морем и Днестровским лиманом, где находится множество дач, пансионатов и баз отдыха.

30

Хава Шимали – северный ветер в Аравии, часто сопровождающийся шквалами; Хава Джануби – южный ветер в Аравии, часто сопровождающийся пыльными бурями. Прочие имена, которые встречаются в тексте, также принадлежат северным и южным ветрам соответственно.

Content

Макс Фрай
Карты на стол (сборник)

Карты на стол Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Какого цвета ваши танцы Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Жили в шатрах, умывались бисером Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Краковский демон Из сборника «Большая телега»

Из лоскутков, из тряпочек Из сборника «Ветры, ангелы и люди»

Sweet Plum Из сборника «Книга предложений»

Котлетка Из сборника «Прокотиков»

Карлсон, который Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Ничего не говори Из сборника «Ветры, ангелы и люди»

Гэшечка Из сборника «О любви и смерти»

Прятки Из сборника «Сказки и истории»

Каждый хотел бы так Из сборника «Ветры, ангелы и люди»

Когда святые маршируют Из сборника «Большая телега»

Разговор по-немецки Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Река Амелес, безрассудный Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Кот Елены Из сборника «О любви и смерти»

Все золото дорог Из сборника «Большая телега»

Самый красивый в мире консул Из сборника «Ветры, ангелы и люди»

С точки зрения козы Из сборника «Первая линия»

Стрэнжырз инзынайт Из сборника «О любви и смерти»

Голова и лира плыли по Гебру

Хава Шимали, Хава Джануби Из сборника «Сказки старого Вильнюса»

Сноски