Современная индийская новелла[1]

Предисловие

К двадцатилетию индийской независимости режиссер-документалист Сукхдев снял фильм «Мне — двадцать».

Худощавый индиец в белой рубашке спешит на работу. У входа в зал с атомным реактором он резко сдерживает шаг и, будто спохватившись, молитвенно складывает ладони перед типографски отпечатанной в три неряшливые краски богиней Лакшми. Богиня в рамке под стеклом, свисает полузасохшая гирляндочка бархоток.

Чересчур контрастно? Слишком натуралистично?

Но увидено точно.

Несчетными связями соединена Индия с современным миром, несчетные связи уходят сквозь нее во временные просторы прошлого.

Прошлое Индии — это вызревание одной из величайших философских систем Востока, структуры поразительной по непротиворечивости, композиционной завершенности. И прочности. Неспешное, почти вневременное вознесение искусства, синэстетического, слитого с религией, философией, наукой.

Эта традиция совершенствовалась, различные воздействия заставляли ее ветвиться, но она не прерывалась от древнейших времен до сегодняшнего дня, живая жизнь пульсирует в ней, единым кровотоком омывая эпохи.

Историк литературы Кришна Крипалани пишет:

«…глубокая древность сохраняет жизнеспособность до наших дней. Веды, упанишады, эпические поэмы, не говоря уже о том, что писалось после них, для нас не просто лингвистические образцы или литературные раритеты для экспонирования в музее культуры — они продолжают активно воздействовать на миллионы людей, на их поведение в жизни и образ выражения мыслей в литературе… Я не уверен, что европеец или американец без университетского диплома способен назвать по именам десяток героев „Одиссеи“ или „Илиады“.

В Индии же, напротив, „Махабхарата“ и „Рамаяна“ почти нигде не преподаются, но для большинства индийцев, молодых ли, старых ли, основные сюжетные ходы и действующие лица этих эпических поэм обладают живой достоверностью».

Живы и достоверны боги, цари, воители — будто живут в соседней деревне, и деяния их продолжают оставаться моделями поведения, словно совершались они вчера.

А на дворе XX век. Техническая цивилизация этого столетия сложилась В индустриальных странах Запада, и Восток спешно перенимает ее. Научно-техническая революция, породившая единую нервную систему мировых коммуникаций, не только сплотила людей территориально, но и теснее связала настоящее с прошлым.

Современность кружит Индию в бурлящей воронке, и к поверхности поднимаются придонные слои — действует школьный закон физики.

Процесс индустриализации, урбанизация, «зеленая революция», рациональность мышления ломают тысячелетиями отстаивавшиеся уклады и нормы жизни, но не уничтожают прошлое, а резче противопоставляют его новому.

Парадокс? Реальность.

Конфликт между старым и новым существовал во всех странах во все времена, но в Индии он особенно контрастен, поскольку на протяжении двух веков английского владычества новое отождествлялось с чуждой культурой. Реальность этого контраста всеобъемлюща.

…Материнство всегда было для индийской женщины высшим назначением в жизни: ведь и сама Индия — мать в представлений индийцев. Перенаселенность страны требует срочных мер по сокращению рождаемости, и правительство развернуло широкую пропаганду: на каждом автобусе выразительный рисунок — три детские головки и крупными буквами: один… два… три… — хватит!

Как должна сочетать это индуска с моралью, в которой воспитывались поколения?

…Патриархальная индийская семья не знала отделения детей, когда они вырастали и обзаводились собственными семьями. Индиец не знал ни одиночества, ни страха за будущее — как бы худо ни сложилась жизнь, клан сделает все возможное, чтобы помочь. Индия строит собственную промышленность, растут мегалополисы, засасывая миллионы вчерашних крестьян, которых ждет на городских улицах отчужденность и безликая утилитарность промышленного производства.

Как должны они адаптироваться к новому?

…Статистика сообщает, что основная часть населения Индии — люди моложе 30 лет. В Индии делается все, чтобы повысить уровень образования; никогда еще в стране не было столько учащейся молодежи, сколько сейчас, но система просвещения и по сей день устроена на английский лад XIX века. Средства же массовой информации бомбардируют ее новыми представлениями и идеями, раздвигают до космоса горизонты ее мира, создают у нее новые потребности, но отнюдь не возможности удовлетворить их.

Индия с гордостью зафиксировала в своей конституции раздельное существование религии и государства, но ярко разгоревшийся национализм освободившейся страны и потребность самоутверждения перед внешним миром вызывают преувеличенное внимание к религиозной по своей сути традиционной культуре. И официальное открытие международной промышленной выставки начинается с пения ведических гимнов под гудение храмовых раковин.

А увлечение хиппи эзотерическими индусскими культами воспринимается как лестное признание величия Индии…

Индия включена в сеть мировых коммуникаций, в ней перекрещиваются влияния различных моделей мира, в нее проникает западная массовая культура, которая находит себе индийских подражателей и выдается ими за примету нового мира, в котором завтра окажется и Индия.

Так что же? Может быть, отказаться от пути социальных реформ, от прогрессивной внешней политики и уйти в себя, вернуться к своей традиционной культуре и некоему специфически индийскому способу развития? Тем более, что так многообразны свидетельства того, в какой тупик способна завести капиталистическая цивилизация Запада.

Но природа не знает возврата, и даже цикличнейшие из ее процессов не бывают точным повторением.

Невозможно вернуться к тому, что создавалось в принципиально иных социально-исторических условиях, и естественно, что такие попытки обращаются черной реакцией. Закономерно, что клич к реставрация всего индусского, которая очистит Индию от современной скверны и вернет ей былое величие, стал основой политической платформы фашиствующей партии «Джан Сангх» и таких объединений, как «Армия Шивы», «Ананда марг» и прочих — правительство вынуждено было их запретить. Закономерно, что проповедь возвращения индийскому исламу его канувшей в века роли привела на реакционную политическую позицию и мусульманскую общинную партию «Джамаат-и-ислами».

Производство полимеров — основы структур завтрашнего мира — процесс и впечатляющий и необходимый. Человечеству нужны материалы, сочетающие в себе полярные качества. Но что ощущает в этом процессе каждая отдельная молекула, когда строятся молекулярные цепи невиданной раньше протяженности?

На этот вопрос и пытается ответить современная литература. Современная — на всех языках — слагается из совместности во времени, поэтому основная тема современной индийской литературы, в частности прозы, — анализ духовного состояния человека, формируемого противоречивыми воздействиями, выходящего из индийского бытия в широкий мир, как космонавты выходят в открытый космос.

Одного анализа недостаточно, индийские писатели хотят активно участвовать в сотворении нового человека своей страны, — а значит, и мира.

Совсем недавно в Бихаре состоялась писательская конференция, на которой был принят Манифест.

В Манифесте записано:

«На мировой арене разыгрывается эпическая драма революционных масштабов…

Наше искусство и наша литература, навечно связанные с судьбой нашего народа, не просто отражают напряженность современности и борьбу прогресса с реакцией, но и играют позитивную и динамическую роль в титаническом противоборстве полярных общественных сил.

Мы считаем себя наследниками всечеловеческой культуры, всего лучшего, что создавалось всеми народами на протяжении веков. Мы выступаем за сохранение и развитие нашей самобытной литературы и искусства, которые, наполнившись новым смыслом и содержанием социальной действительности сегодняшнего дня, способны стать прекрасным способом выражения.

Мы — не наследники кладбища мертвой литературы, а сознательные продолжатели лучших и жизнеспособнейших из наших традиций в прозе и поэзии».

* * *

Санскритские каноны не делали различия между поэзией и прозой, не существовало разделения на литературу художественную и иную.

Было лишь деление на «веда» — слово, поведанное с сотворением мира, и «кабья» — слово, обкатанное писательским трудом.

Индийская проза появилась в результате соприкосновения восточной культуры с западной.

«Какие бы прозаические отрывки мы ни отыскивали в наших древних рукописях в попытках утвердить величие литературы прошлого, — пишет профессор Динеш Чандра, — в интересах истины необходимо признать, что они едва ли заслуживают упоминания в истории литературы рядом с той прозой, которая столь щедро плодоносит со времен британского владычества».

Киплинговские близнецы — Запад и Восток — сошлись в Индии два столетия назад не как «сильный с сильным» — победоносный Запад, покоренный Восток.

Битвы, бунты, блеск оружия оставили куда более заметный след в истории, чем медленное, простым глазом подчас не видимое взаимодействие культур.

Английским торговцам и миссионерам не дано было осознать, что они, готовя кадры колониальной администрации, сгибаясь под «бременем белого человека», пролагают путь в Индию идеям европейского радикализма и демократии.

Джавахарлал Неру говорил: гений Индии — в способности синтезировать.

Сопряжение космичности мышления традиционной индусской философии с европейской концепцией личности; стремления классической санскритской литературы выстроить стройную систему из всего доступного ей опыта — с преобладанием принципиально личностного начала европейской литературы XIX века, нацеленной на правдивое отображение осмысленной писателем действительности, — этот невероятно сложный синтез совершался в умах просвещенных индийцев, воспитанных в собственной культурной традиции и получивших западное образование.

Так создавался «бенгальский ренессанс», так рождались современная индийская проза — роман и новелла, связанная с самого начала с прославленными именами Рам Мохан Роя, Мадхусудана Датта, Банкима Чандры и, наконец, Рабиндраната Тагора.

Банким Чандра писал: приемлемое для тех, кто жил три тысячи лет назад, может оказаться неподходящим для нынешнего и будущих поколений…

Возможность существования светской литературы, художественной прозы, как творческого жанра, литературы, свободной от дидактики и усложненной канонизированной символики, литературы психологической, критической, утверждающей силу человеческого разума, а не власть авторитета, — это явилось откровением. Самым же притягательным в этой литературе было провозглашение ею личной и национальной свободы.

«…Идеалы, выраженные в европейской литературе, решительно вырвали индийский разум из вековых тенет», — заявлял Рабиндранат Тагор.

Перефразируя Тагора, можно сказать, что эти идеалы сыграли роль химического реагента, который ускорил формирование в Индии радикально-демократического мышления, развитие политического и национального самосознания. Новые формы сознания выливались в новые литературные жанры. О том, как туго сплетены были эти явления, можно судить хотя бы потому, что Банким Чандра — основоположник индийского романа — был одним из самых ранних идеологов радикального национализма; Мадхусудан Датт и позднее Рабиндранат Тагор занимались разработкой социальных реформ: например, Тагор работал над планом возрождения сельской общины на основе коллективизма.

Но кем были эти просвещенные индийцы — реформаторы, просветители, патриоты?

Священным для индусов было Слово — первопринцип Бытия, магическое знание, доступное лишь посвященным, чтобы они соединили Мировую Душу с ее воплощением в человеке. Священной прерогативой было Слово для брахманов — высшей касты в индусской иерархии. Позднее к написанному Слову прикоснулись еще одни кастовые руки — каястхов, переписчиков; неприкасаемые же — люди, стоящие ниже всех каст, — не смели даже слушать веды.

Понятно, что первыми получили доступ к западной культуре и литературе именно брахманы, а вместе с ними и мусульманские аристократы.

Так начал воздвигаться первый барьер, отчуждающий интеллигенцию — в современном понимании этого слова — от народа.

Страстно желая высвободить человеческий потенциал из кастовых клеток, видя в этом залог преобразования страны, лучшие умы индийского общества связывали все свои надежды с борьбой за демократизацию Индии, что должно было означать отказ от кастовой системы, по самой природе своей несовместимой с демократией.

Ведь индус считает, что все живое рождается и умирает бесконечное число раз: «Жизнь — кратковременная вспышка в небытии». Нерушимая причинно-следственная цепь не обрывается со смертью, а продолжается через все его жизни.

Чтобы подняться на следующую ступеньку кастовой лестницы — или на более высокий уровень Бытия, — индус должен строго соблюдать все кастовые предписания — и не только в поступках, но и в помыслах.

Но ведь это и есть практика — в грубом приближении — таких фундаментальных концепций индусской философии, как сансара, карма, дхарма, которые тысячелетия питали индийское искусство, обусловливали образ жизни Индии, регулировали повседневные действия миллионов людей и составляли для них единственную и бесспорную реальность бытия.

Так встал вопрос о неизбежности критической переоценки всего культурного наследия прошлого, вопрос, решением которого и сейчас заняты лучшие умы Индии.

На стыке столетий националистические идеи приводили интеллигенцию к необходимости принятия передовых концепций чуждой для Индии европейской культуры, чтобы с их помощью низвергнуть европейское владычество и утвердить на его обломках национальную самобытность страны.

Преувеличением было бы утверждать, что позиция интеллигенции нашла широкий отклик в народе — неграмотная деревня, составлявшая большинство населения страны, едва ли была способна проникнуться важностью проблемы культурного синтеза, но свободолюбие и ненависть к иноземному игу сближали народные массы и интеллигенцию.

В Индии говорят: чтобы хлопнуть в ладоши, нужны две руки.

Широкое национально-освободительное движение, разлившееся по всей громадной стране, стало той силой, которая наполнила живой жизнью теории и которая по-настоящему подняла современную индийскую прозу.

Годы борьбы за независимость неоспоримо доказали существование единой индийской литературы, хотя создается она в истинно вавилонской башне.

Языковой пейзаж Индии ослепительно пестр — ученые до сих пор не сосчитали: на скольких же языках говорит эта страна? И тем не менее литература есть нечто большее, нежели просто язык, это еще и выражение самобытности страны и духовной жизни людей, ее населяющих. Мощные тектонические сдвиги XX века вызвали одинаковый отзвук в литературах на всех индийских языках, литературные осциллографы выписали сходные кривые — значит, нужно говорить не о конгломерате литератур полуострова Индостан, а, по словам критика Локнатха Бхаттачария, о «подспудном единстве, пусть незаметном, но существующем под броским разнообразием языков, обычаев, одежды, психического склада и физических черт индийцев. Единство сделало Индию тем, чем она всегда была — état d’esprit».

И не случайно Литературная Академия Индии сделала своим девизом «единство в многообразии»; даже этот небольшой сборник рассказов позволяет увидеть это.

Сборник составлен из рассказов прозаиков, пишущих на основных языках огромной страны; это картины жизни разных ее краев: Пенджаба, который зовут житницей Индии, золотого Бенгала с его шумной шестимиллионной Калькуттой и лоскутным покрывалом рисовых полей, просторного Тамилнада и маленькой, чистенькой Кералы — самого южного из индийских штатов, где мысом Канья Кумари кончается земля.

Каждая из литератур, представленных в сборнике, обладает традицией весьма почтенной продолжительности. Например, тамильская литература насчитывает два тысячелетия своего существования, бенгальская — «всего» тысячу лет и так далее.

И еще одно для понимания масштаба: на языке хинди говорит свыше 130 млн. человек, на малаялам — 17 млн., на маратхском — примерно 35 млн.

Различия в процессе исторического формирования народностей, которые все вместе зовутся индийцами, различия географические и экономические обусловили и своеобразие черт культурного развития этих народностей в русле единой индийской культуры.

Эти различия можно проследить в рассказах, вошедших в сборник, — тех, что созданы в индустриальных зонах Индии — например, рассказ бенгальского писателя Голама Куддуса «Чаша», и тех, которые написаны на самую существенную для Индии тему — деревни. Ведь именно в деревне живет чуть ли не 80 % населения страны.

И такие зарисовки сельского быта, как приобретение фонаря в рассказе Пханишварнатха Рену «Общественный фонарь», романтические истории трагической любви в рассказах писателя хинди Шивапрасада Синха «Заклинатель змей» и «Костер любви» тамильского новеллиста Ахилана покажут читателю и непохожесть повседневной жизни разных краев Индии, и сходство судеб простых, непритязательных людей. Как ни медлительны перемены в их сознании — они происходят, и, хотя для осмысления требуется и время, и глубокое знание крестьянской души, индийская проза откликается на эти новые свершения.

В романтически приподнятых рассказах Каусара Чандпури «Трудная радость» и Мульчей Радж Ананда «Власть тьмы» повествуется о строительстве плотин, противоречиях, вносимых в отстоявшееся веками бытие решительным вторжением технической эры, и о воздействии нового на жизнь простого человека.

Ибо судьба простого человека, его быт, образ его мышления находятся в фокусе современной индийской прозы, при всем множестве направлений, существующих в ней.

Острота социальной направленности — характерная черта современной индийской прозы, не обходящей ни один из мучительных вопросов времени. Она и не может быть иной — вызванная к жизни политическим движением, поднятая девятым валом борьбы за свободу, развивающаяся в атмосфере таких тотальных и стремительных перемен, которые никого не оставляют в стороне, а тем более писателя. Уже на ранних порах своего становления индийская проза сделала своим героем живого Человека, вместо дидактического символа определенного качества, и соткала вокруг него ткань жизненных обстоятельств, превратив притчу в литературу.

Начался поиск реалистического метода для раскрытия движений человеческой души и отображения действительности.

По мере того как нарастало сопротивление чужеземному владычеству, превращаясь поистине во всенародное движение, индийская проза все больше демократизировалась. Ее теперь создавали в основном представители городской интеллигенции, еще не утратившей связей с землей. В литературу входили новые герои — крестьяне, бедный городской люд, ремесленники. Развитие прозы шло поразительно быстро на всех индийских языках, и к 40-м годам благодаря произведениям таких мастеров новеллы, как Прем Чанд, а затем Премендро Миттро, Кришан Чандар, Гулабдас Брокер, Кешава Дев, Поттеккат, новелла пользовалась почти таким же признанием, что и поэзия, — правда, у читателей, а не у слушателей: различие — многозначащее для Индии.

Читателем индийской прозы не мог быть как раз тот, к кому она обращалась, кто был ее героем — индийская деревня почти сплошь неграмотна, а немногие — очень немногие — грамотные среди городского населения не имели навыка к чтению книг. Поэту в Индии всегда легче: чтение стихов мгновенно собирает тысячные — без преувеличения — толпы.

Позднее на помощь новеллистам придет радио, кроме того, сами писатели, отчаянно стремясь в народ, начнут использовать традицию поэтических состязаний для чтения своих рассказов вслух на деревенских площадях, на городских перекрестках.

Устремленность в народ совершила подлинную революцию в литературном языке — он стал раскованней, богаче, ярче, диалоги ожили, речевая характеризация героев обрела выпуклость и выразительность.

И вместе с тем устремленность в народ привела к тому, что на фоне великолепного бытописательства с реалистичными деталями, фигуры героев, опоэтизированные взглядом городского интеллигента, тянущегося к национальным истокам своего патриотизма, определенно приобретали романтические очертания.

Бедный крестьянин, полуголодный ремесленник, реже — рабочий становились воплощением всех возможных добродетелей просто в силу своей принадлежности к народным массам. Любопытно, что нищета индийской деревни иной раз подавалась как идиллическая чистота жизни, но никогда не городская нищета — идеализировать всегда проще на расстоянии; к тому же деревня больше ассоциируется с индийской традицией, чем город.

Романтизация человека из народа — ей немало способствовало отсутствие читателя из народа — сочеталась с приподнятостью умонастроений прогрессивной индийской интеллигенции, видевшей близость конца двухсотлетнего иноземного ига и страстно веровавшей в утро свободы.

Утро принесло не безоблачное счастье, а дождь проблем. Когда свершение заменило собой идеал, индийская литература оказалась на распутье. Борьба против англичан объединяла всех, строительство новой жизни не все представляли себе одинаково. Часть творческой интеллигенции застыла в замешательстве перед невероятной сложностью нового мира; Индия вышла на мировую арену, а та кардинально изменилась. Новая эра Индии совпала по времени и с началом научно-технической революции.

Вот как писал об этом времени поэт Раджив Саксена:

«Литература переживает странную фазу отрицания, протеста и вслепую ищет чего-то прочного, настоящего.

…Отсюда — тоска по прошлому, так ясно звучащая во многих наших произведениях. Сложность современности мешает нам разглядеть очертания грядущего на нас мира. Это не значит, что мы не ждем нового мира и не хотим принять его. Хотим. Но хотим и рассказать, как это трудно».

Что же это? Снова парадокс? Завоевать свободу, выйти на старт и затосковать по невозможности побежать назад?

…Недавно умер талантливый индийский киноактер Балрадж Сахни, человек нетривиального мышления и незаурядной литературной одаренности. В одной из его дневниковых записей рассказывается такой эпизод: ливнем размыло дорогу, ее наспех починили, но никто — а машин собралось довольно много — не решается первым проехать. Подъезжает еще машина, за рулем англичанин. Узнав, в чем дело, он махнул рукой и поехал. За его машиной потянулись другие.

А Балрадж Сахни записал:

«В тот день я увидел собственными глазами разницу между человеком, выросшим в независимой стране, и человеком, выросшим в стране порабощенной. Свободный человек обладает способностью думать, принимать решения и действовать. Раб утрачивает эту способность. Он пользуется чужими мыслями, колеблется в решениях и, как правило, решает идти проторенным путем».

К чести индийской прозы — она не избрала торный путь, а идет тернистой дорогой.

Процессы, происходящие в индийской прозе сегодня, так же запутанны и многообразны, как действительность, лежащая в их основе.

Самое значительное из всего, что творится сейчас в раскаленном литературном тигле, — это медленная, но неуклонная кристаллизация подлинно реалистической прозы, становление критического реализма.

Он развивается и в произведениях писателей старшего поколения: в романах Шубхаша Мукерджи, Бхишама Сахни, Тхакажи, и в молодой литературе — примером может служить роман Кашинатха Синга о студенческих волнениях «Наш фронт».

Литература этого плана уже не ограничивается фронтальным подходом к действительности, а проникает в суть явлений, она глубоко психологична и в отличие от романтизированного бытописательства предшествовавшего периода не программирует ни положительных, ни отрицательных героев и не подталкивает читателя к дидактической концовке.

Писатели реалистической школы ставят своей задачей дать объемную картину действительности, а они знают ее и своих героев, безусловно, лучше, чем представители романтизма, и не ищут укрытия в стереотипах. Критики иногда зовут их «беспощадными реалистами».

Удельный вес подлинно реалистической литературы пока невелик в общей массе книжной продукции страны, но ее воздействие на литературный процесс невозможно не ощутить.

И ощущается оно все сильней и отчетливей по мере того, как меняются черты социологического портрета индийского читателя.

Индийскому писателю невероятно трудно войти в глубь народной жизни, и пока можно буквально по пальцам перечислить произведения о простых людях, написанные по закону обратной перспективы, когда художник помещает себя вовнутрь картины и начинает видеть мир глазами своих героев. Конечно, это не единственный метод литературы, но глубокое знание описываемого все-таки есть непременное условие ее достоверности.

Как правило, авторы таких книг сами люди из народа, часто из низких каст, которым полуфантастическое стечение обстоятельств помогло приобщиться к знанию и которые оказались достаточно талантливы, чтобы рассказать о том мире, откуда они вышли. Естественно, что их творчество отличается подлинной достоверностью. В достоверности, ничего общего не имеющей со стереотипной примитивностью, секрет обаяния повестей и рассказов Аннабхау Сатхе, романа о бомбейских рабочих писателя-коммуниста Нараяна Сурве «Дым, огонь и человек» и его стихов, стихов Винда Карандикара.

Совсем недавно произошло событие, возвещающее не меньше, чем революцию, в современной литературе — и не только в ней: о себе заговорили неприкасаемые, организовавшие собственный журнал «Бунт» — название говорит за себя.

Появление повестей, рассказов, стихов, написанных неприкасаемыми — людьми, стоящими так низко в кастовой иерархии, что даже тень их оскверняет человека, на которого она упала, — о жизни таких же, как они, — убедительное доказательство необратимости социальных перемен новой Индии.

Далит — значит задавленный.

Далит — называют себя неприкасаемые, выброшенные из жизни диким анахронизмом, невероятным в наши дни, как динозавр, завывающий на сверкающем полу электронно-вычислительного центра.

Тысячелетиями длилось их существование рядом с жизнью, вне ее, и вот, впервые за тысячелетия безмолвные тени обрели голос и заявили о себе.

Отчетливей всего звучит в их произведениях ненависть к системе, не просто допускающей отверженность человека, но и лишающей его права на сочувствие потому, что его нежизнь — расплата за содеянное им в прошлой жизни; звучит в них и требование самых радикальных перемен.

Вот стихотворение Умаканта Рандхира:

На плечах моих тяжесть

окровавленной воющей боли.

Я живу в переулках, тупиках,

на задворках, в бараках без света.

Зажигаю огни.

Огонь за огнем.

Я толкаюсь в закрытые двери,

я стучу, я зову.

За дверями — нейтралитет

в надежных четырехстенных могилах.

Мне

не отвечают,

не открывают,

не подставляют

свое мягкое нежное мясо

на съеденье огню.

Я плюю на закрытые двери:

запирайтесь покрепче,

подонки,

потомки

моей крови — жгучей и красной.

Можно представить, какой интерес литературных кругов мгновенно вызвали к себе неприкасаемые.

Ведь дело не в художественных достоинствах их произведений — хотя многие из них написаны бесспорно талантливо, — а в новизне их взгляда на индийскую действительность. Неприкасаемые видят ее изнутри, но их остраненность от основного русла индийской культуры дает им стереоскопичность видения.

Об этом писал критик Шарачандра Муктибодх:

«Чем так разительно выделяется литература далит?

Положением тех, кто ее создает. Находясь в особом положении, они видят явления в отличной от нас всех перспективе. Они по-другому соотносятся с древними священными книгами, с мифологией, с классической поэзией и поэтому чувствуют, что по-другому воспринимают жизнь, ее сокровенный смысл и боль. Они, безусловно, правы».

При всей значимости развития реализма, как метода, и роста его влияния, при всей значимости вхождения в литературу писателей из народа с их новыми героями и тематикой нельзя забывать, что в индийской прозе продолжается, говоря словами критика-марксиста Намвара Сингха, «противоборство реальности и мечты».

Очень многое из того, что пишется сейчас в Индии и именуется реалистической литературой, есть по сути дела, неоромантизм, отличающийся широтой и новизной тематики, но так же подменяющий истину идеалом.

Уходить от действительности в смятении от ее непонятности и необъятности можно в любой выдуманный мир, не только в башню из слоновой кости, но и в упрощенный, упорядоченный вариант реальности, где если не все прекрасно, то все ясно.

В последнее десятилетие в Индии вышло в свет множество романов и рассказов, получивших общее название «региональных». Их действие происходит в глухих уголках страны, лирично и трогательно описаны местные обычаи, деревенские праздники, устоявшийся быт. В них есть и приметы времени, и острые конфликты между старым и новым, но все конфликты кончаются счастливой развязкой — вне логики повествования, вне развития характеров.

В поисках натурального человека, свободного от шрамов и восточной и западной цивилизации, сохраняющего естественное равновесие с природой, писатели обращаются и к жизни племен, детей природы. Эта литература отличается сюжетной занимательностью, броскими этнографическими деталями и — стереотипностью: либо герой приезжает приобщать местных жителей к XX веку и влюбляется в дочь главы племени, либо он бежит от цивилизации XX века и, конечно, влюбляется в дочь главы племени.

Как прямой результат урбанизации появилась и все серьезней разрабатывается тема: человек и город, большой город и маленький, заурядный человек. Герои городской прозы — клерки, учителя, лавочники, люмпены, студенты, даже если они горожане по рождению, не любят города, относятся к нему с пугливым отвращением, но уже не помышляют о бегстве, понимая, что путь назад закрыт.

Индийская урбанизация произошла так быстро, что писатель не успел обнаружить привлекательные стороны кипучей городской жизни, и город в индийской прозе — монстр, ненасытно высасывающий силы из своих жертв и безжалостно выбрасывающий шелуху на свои заплеванные улицы. К тому же, воспитанный в преклонении перед красотой природы — вечной темы индийского искусства, писатель находит город эстетически отталкивающим: видимо, нужно долго вживаться в пейзаж, сотворенный человеком, чтобы полюбить его.

Рождение «городской души» еще впереди.

Не случайно именно городская проза так настойчиво говорит об одиночестве, об отчужденности, о бесплодности попыток воздействовать на жизнь и навлекает на себя обвинения в эпигонском перенесении западной проблематики на индийскую почву. Но если даже форма, в которую выливаются эти настроения, и является заимствованной, можно ли сомневаться в их подлинности и обусловленности индийской ситуацией?

Чего ради импортировать сюжеты, когда совсем рядом, в самой Индии можно так точно списать с натуры клерка из рассказа Сукхбира «Замершее воскресенье» — отупевшего до паралича воли, заеденного жизнью, ненужного и жалкого? Или такого, как герой рассказа Пандуранга Рао «Кришна-флейтист», придумавшего себе чуть ли не влюбленность в чеканное серебряное блюдо на витрине — единственный источник красоты в тусклой жизни? Или рабочего в плохонькой мадрасской типографии, который столько лет все собирался жениться, а дело кончилось тем, что он сам набрал приглашение на собственную свадьбу и заболел. Пустая жизнь прошла под стукотню педали ручного наборного станка («Педаль» Джеякандана).

И, движимый чувством острого сострадания к миллионам незаслуженно обездоленных людей, индийский писатель иной раз не выдерживает, поддается «нетерпению сердца» и заставляет то ростовщика раскаяться, то погибнуть вконец исстрадавшегося, только бы отыскать какой-нибудь выход из создавшегося тупика.

Поэт и драматург Рагхувир Сахаи суммировал двойственность положения индийского писателя, в которой и заключен трагизм его существования:

«…те, кто владеет словом и рвется выразить душу народа, — не знает подробностей народной жизни. Мы присягаем на верность народу, но не в силах сделать так, чтобы народ хотя бы узнал о нашей присяге».

История поставила индийскую литературу перед неимоверно трудной задачей — сотворением гармоничного мира из хаоса противоречий, смешения эпох и цивилизаций.

Что может служить лучшим доказательством жизнеспособности индийской литературы, чем тот факт, что она, ассимилировав в себе столько противоречивых влияний, сумела превратить их в движущую силу?

Индийский писатель отказывается от оптимистических иллюзий, предпочитая им трезвую оценку действительности. Он не боится сомневаться — и в этом надежда на успех.

М. Салганик

ЛИТЕРАТУРА ХИНДИ

Амритрай

Черный лимузин*

Голубой особняк, что возвышается в стороне от поселка, — личная собственность господина Капура. Господин Капур в прошлом был крупный чиновник. Ныне он в отставке, и поскольку пост, который занимал он в свое время, считался весьма высоким, то и пенсия, назначенная господину Капуру, тоже весьма солидная. В особняке вместе с господином Капуром живут его жена и дочь Сушма. Есть у него и сын Деваврат, но он уже человек самостоятельный — преподаватель одного из колледжей в Патне. Дни господина Капура после его ухода на пенсию текут размеренно и спокойно. Единственное, что тревожит господина Капура и его супругу, — затянувшееся одиночество их дочери. Но и эта забота — слава всевышнему! — скоро должна свалиться с их плеч, ибо свадьба дочери — вопрос решенный. Подходящего жениха подыскали, о приданом договорились. Другие ради такого жениха и двадцати пяти тысяч не пожалели бы, а им он достался почитай за бесценок: сваты были рады-радешеньки, когда узнали, что в приданое невесте дают десять тысяч. А жених не какая-нибудь деревенщина неотесанная — дипломированный инженер. Нынешним летом ладони Сушмы покроет желтый свадебный узор, который, по обычаю, наносят соком лавзонии, и тогда родители, избавившись от тревог и волнений, обретут наконец покой.

Мать невесты тем временем начала исподволь готовиться к свадьбе. По ее заказу из лучших магазинов города для невесты доставляли золотые украшения, тюки тканей и вороха готовой одежды. Обо всем ведь надо позаботиться заранее: времени-то в обрез — и не увидишь, как пройдут три месяца.

Правда, самому хозяину особняка совсем не нравилось, что в комнатах скапливается столько всякой всячины: все-таки дом, а не склад. И раза два он даже пытался заговорить с женой на эту тему: ты, мать Дебу[2], не знаешь, дескать, какое сейчас время-то плохое…

Но мать Дебу, купаясь в волнах блаженства, не желала внимать его словам.

— Тебе даже среди бела дня всюду воры мерещатся, — каждый раз отвечала она мужу сердито и отворачивалась.

— Да если б только мерещились, — терпеливо внушал ей господин Капур. — А то что ни день, то пять-десять ограблений. Ты посмотри только, что в газетах пишут…

— Да хватит тебе нагонять страху! — прерывала его мать Дебу. — Вор — он ведь знает, где можно поживиться. А что грабить у нас с тобой?

— Бывает, и за сотню рупий голову проламывают, — не унимался господин Капур.

Но его предупреждения оставались гласом вопиющего в пустыне: приготовления к свадьбе продолжались, не ослабевая, и в комнатах скапливалось все больше и больше всякого добра.

Впервые сомненье закралось в душу к ней дня четыре назад. Вечером, после ужина, ровно в половине девятого, господин Капур по давно заведенной привычке вышел прогуляться. Обычно, совершив непродолжительную, на полчаса прогулку, господин Капур точно в девять — минута в минуту — возвращался домой. В тот вечер, как на грех, он отправился по тропке, что вела мимо особняка, где жил господин Саксена. Надо сказать, что господин Саксена был уже в преклонном возрасте и страдал чрезмерной старческой болтливостью. Если уж кто попадался ему на глаза, отделаться от словоохотливого старца удавалось не скоро: он хотел выложить собеседнику все, что знал, а запас сведений у него был поистине неисчерпаемый. Завидев почтенного господина Саксену, люди за сто ярдов обходили его стороной, однако господин Капур иногда любил на досуге потолковать со стариком.

До свадьбы было еще далеко, однако Сушма уже жила мечтами о будущем замужестве: она рано ложилась спать, видимо, затем, чтобы в полуночных грезах свидеться наконец со своим суженым. Матери часто приходилось коротать вечер в одиночестве, хотя оставаться одной в пустом доме было немножко страшновато. По нескольку раз она подходила к окну и выглядывала на улицу. В тот вечер она тоже, как обычно, подошла к окну и вдруг видит — большой черный лимузин (она и раньше раза два уже замечала, как он проезжал по их улице) неслышно подкатил к их дому, на минуту притормозил у ворот и, набрав скорость, скрылся в темноте. От страха у нее даже в висках застучало. Зачем появилась тут эта машина? Если кто-то приезжал навестить, то почему не вошел в дом? Ох, неспроста это! Сердце у нее лихорадочно заколотилось, колени противно задрожали, по спине пробежали мурашки. А тишина, тишина-то вокруг какая! Едва пробило восемь, а все уже отправились на покой! И каждый закрылся в своем особняке как в крепости! Говорят, сосед в беде не оставит, а тут, что бы ни случилось: грабить начнут, убивать станут, — никто и ухом не поведет! Кричи не кричи — помощи все равно не дождешься!

Как она проклинала себя в эту минуту — впору головой биться о стену. Ведь сколько говорил ей муж, сколько убеждал!..

Господин Капур вопреки правилам вернулся домой в десятом часу. Мысль о грабителях к этому времени уже накрепко засела в голове у матери Дебу, и он сразу заметил, что с женой творится что-то неладное.

— Ты чем-то озабочена? — спросил он ласково. — Что-нибудь случилось?

— Нет, нет, ничего, — отвечала она. — Возможно, мне показалось… И говорить неудобно… Только сегодня я уже третий раз видела у наших ворот машину.

Господин Капур схватился за голову:

— Но ведь говорил я тебе, говорил! Все как о стену горох: сама умнее всех!.. Вот и дождалась, ох дождалась! А на помощь ни один сукин сын не придет, да что помощь — за порог своего дома не ступит… А чтобы не слышать — одеяло на уши… И придушат тут нас с тобой, как котят. Змея — ей ведь что: ужалит всякого, кто подвернется. Кому чужая жизнь дороже своей? Эх, уж эти соседи! Какой от них толк? Пожрать да попить за твоим столом — на это они горазды. Пригласишь на обед одного — вваливаются десятеро!.. Проклятый лимузин! Убила ты меня, мать Дебу, без ножа зарезала!.. Сколько хоть человек было в лимузине, ты заметила?.. Что это были за люди и чего от них ждать? Плеснут по углам керосинчиком да запалят — спросонья и выбраться не успеешь. А ведь сколько я говорил тебе, чтоб не стаскивала в дом все это барахло. Ты и слушать не хотела! Куда там: свихнулся, дескать, старый, совсем заговариваться стал. «Среди бела дня воры мерещатся!» А теперь вот поумничай! Словом, готовь угощенье, жди гостей!..

Размахивая руками, господин Капур все говорил и говорил, а мать Дебу ни жива ни мертва, низко опустив голову, стояла в уголочке, будто каменное изваяние, и молча слушала. Она боялась поднять глаза и взглянуть на мужа.

Наконец, выговорившись, господин Капур перешел к главному — как сохранить жизнь и собственность. На соседей рассчитывать бессмысленно: каждому своя шкура дорога. Что же, в таком случае, предпринять? В первую очередь — сообщить в полицию. Конечно, полиция — это тоже не бог весть что: такой тупой и бездеятельной полиции во всем мире не сыскать! Их бы, дармоедов, всех поганой метлой гнать! Горазды только жрать — за один присест каждый может полтора сера[3] риса умять, а дела от них и на тола[4] не дождешься.

Но как бы там ни было, полиция есть полиция. Для чего, в конце концов, она существует? Для того чтобы охранять покой граждан! Тогда почему же не сообщить туда?.. Защитить его жизнь и собственность — это их святая обязанность. А ко всему прочему начальник полиции доводится родственником деду свояка его лучшего друга — тхакура[5] Сарабджита Синха. Хотя бы поэтому полиция не оставит это заявление без внимания.

Однако было уже двенадцать, по небу плыли темные тучи, начинал накрапывать мелкий дождь и где-то вдали изредка сверкала молния. Выходить из дому в такое время было небезопасно, а до полицейского участка путь не близкий. К тому же, явись он среди ночи в полицейский участок — придется кого-то будить, причинять беспокойство, а господин Капур по собственному опыту знал, как это неприятно — покидать в полночь теплую постель! Говорят, что, когда на соседнюю деревню напала вооруженная банда, а в руках у каждого не палки — ружья и даже автоматы были, дежурный, совсем еще новичок в полиции — имени его уже никто не помнил, — с перепугу бросился будить начальника участка. Начальника еле растолкали, но прежде чем дежурный успел раскрыть рот, тот так съездил его по физиономии, что у парня кровь брызнула из носу.

Словом, как бы там ни было, а ночь придется переждать, и господин Капур до утра ни на минуту не сомкнул глаз, чутко вслушиваясь в ночную тишину. Малейший шорох — и сердце у него готово было выскочить из груди. Бросит взгляд на темный проем окна — за стеклом мерещатся черные фигуры грабителей. Да и как тут не бояться! За последние две недели произошло девять ограблений, и все потерпевшие — близкие знакомые их семьи. У дочки Приянатха бабу[6] средь бела дня сорвали с шеи дорогое ожерелье, у господина Сатьендры стащили сейф, а Рамапрасада очистили до нитки: остался, бедняга, в чем был, — а на носу холода.

Когда наконец наступило утро и господин Капур с трудом поднялся с постели, на лице у него отчетливо проступала густая сеть морщин, будто паук за ночь выткал паутину. Весь разбитый и хмурый, он наспех умылся, торопливо выпил чашку чая — в спешке даже язык обжег — и не медля ни минуты отправился в полицейский участок. Не сегодня-завтра жди непрошеных гостей, сидеть сложа руки некогда!

Начальник полицейского участка тотчас же принял господина Капура, который, случайно обронив на стол пятирупиевую бумажку — тут и десятку обронить не жалко, — обстоятельно изложил суть дела. Затем господин Капур встретился с инспектором и поставил его в известность о таинственном лимузине, подчеркнув серьезность сложившейся ситуации. В заключение господин Капур прошел к старшему полицейскому офицеру и со слезами на глазах стал жаловаться ему:

— И в старости никакого покоя, хузур[7]… Не поможете — прикончат ни за грош!

Старший полицейский офицер — совсем молодой и неопытный человек, еще не успевший, как видно, проникнуться духом своего учреждения, искренне посочувствовал несчастному старику: не тревожьтесь, мол, мы сделаем все зависящее от нас, ведь защищать жизнь и собственность граждан — наш прямой долг, и, вызвав помощника, приказал ему отрядить на неделю группу вооруженных полицейских для охраны особняка почтенного гражданина, которому угрожает опасность.

Перед закатом солнца охрана прибыла на место, и полицейские с винтовками заняли исходные позиции, готовые сокрушить любых грабителей, если те посмеют сунуться; появись сейчас черный лимузин — и на него обрушится свинцовый град. Казалось, сам воздух был насыщен электричеством. Соседи, особенно те, что из числа слабонервных, сидели за плотно закрытыми ставнями, заткнув уши ватой и держась за сердце. Кто знает, что ждет их, если — не дай бог — нагрянут бандиты?! Начнется перестрелка, засвистят пули — так что уж лучше от греха подальше.

Однако в эту ночь черный лимузин не появился. Полицейские были явно разочарованы. Не появился он и на следующую ночь. Полицейские стали роптать.

Семь суток сидели они в засаде и от нечего делать играли в кости, а проклятый лимузин будто сквозь землю провалился. И, конечно, все эти дни господин Капур и его жена заботились как могли об их питании и размещении.

На восьмой день засада была снята, полицейские возвратились в участок, и вместе с их уходом в сердце господина Капура вновь поселилась тревога и панический страх. Что он чувствовал в эти часы, передать невозможно. За эти дни в волосах заблестело серебро, а залысины, как просеки в густом лесу, предательски продвинулись к затылку. Глаза утратили прежний молодой блеск. Да и как тут было не поседеть, когда на голову, того и гляди, обрушится беда. Засада снята, и, стоит грабителям лишь пронюхать об этом, — с минуты на минуту жди гостей…

Господин Капур телеграммой вызвал из Патны сына.

В последующие два дня в соседнем квартале не осталось ни одного камня, ни одного обломка кирпича, которые прежде в изобилии валялись на улице: все камни и битый кирпич перекочевали в особняк господина Капура. Ими была забита вся прихожая. Господин Капур привел в порядок и специально наточил все имевшееся в доме холодное оружие: ножи, серпы, секачи, топоры. В молодости у господина Капура был стилет, искусно спрятанный в трости. Конечно, за прошедшие годы стилет покрылся ржавчиной, однако это было грозное оружие, и господин Капур потратил полдня, чтобы привести стилет в боевую готовность — оттереть покрывавший его слой ржавчины и сделать острым, как бритва. Запас оружия пополнили также стальные прутья, оставшиеся после постройки дома.

Накрепко забаррикадировали все окна и двери, и каждый обитатель дома занимал боевой пост — у окна или у входной двери, имея перед собою определенный сектор обзора. Словом, особняк за эти дни был превращен в неприступную крепость.

Теперь у него немного отлегло от сердца, появилась даже какая-то надежда: ведь человеку, в конце концов, следует прежде всего рассчитывать на собственные силы. Просто так им не удастся отнять у него жизнь.

Солнце клонилось к закату. Природа и ее обитатели — все вокруг хранило безмолвие. Слышно было лишь гулкое биение сердец у тех, кто находился в особняке: их сердца грохотали, как литавры накануне решающего сражения. У господина Капура было предчувствие, что грабителей надо ждать именно сегодня, поскольку им уже, конечно, известно, что засада снята и дом остался без охраны…

И вдруг — уж не сон ли это? — засевшие в крепости видят: из-за угла выезжает длинный черный лимузин и, медленно подкатив к крыльцу, плавно притормаживает. В особняке лихорадочно хватаются за оружие.

Дверца лимузина распахивается, и из машины вылезает непомерно длинный, изможденный человек. Ух, какой страшный — не иначе вожак! Правая рука — в кармане брюк. Несомненно — пистолет! От страха у всех во рту пересохло. Что же теперь будет? Втянув головы в плечи, все замирают в ожидании.

Подойдя к воротам, незнакомец вынимает из кармана… карандаш и принимается срисовывать в блокнот затейливый узор на арке.

Перевод В. Чернышева

Чандрагупта Видьяланкар

Бремя совести

Когда Кишор вышел из вагона пригородного поезда и, миновав здание станции, оказался на привокзальной площади, он не обнаружил там ни одного такси. Асфальт был еще мокрый, но дождь уже перестал и небо постепенно прояснялось. Кишор взглянул на часы: было без десяти минут пять.

Молодой общественный деятель, известный во всех уголках штата Уттар Прадеш[8], Кишор к тому же был поэтом и, как говорили, поэтом, подающим большие надежды. Сегодня местный клуб, расположенный в квартале Колаба, устраивал в его честь прием, куда ему, как виновнику торжества, предстояло прибыть ровно в пять. Договариваясь с ним о встрече, устроители завели было речь о том, чтобы прислать за ним на вокзал машину, но он из скромности отказался.

Оглядев еще раз привокзальную площадь, Кишор заметил длинную очередь, вытянувшуюся у стоянки такси. Ну что ж, до клуба он доберется пешком, а такси может подвернуться и по пути. Главное — нет дождя. И он бодро зашагал в ту сторону, где, как ему объяснили, находился квартал Колаба.

Едва Кишор миновал кинотеатр «Эрос», как его окликнули:

— Не хотите ли посмотреть великолепную вещицу, господин?

Все мысли Кишора были заняты предстоящей встречей.

— Извините, я спешу, — на ходу бросил он. — Да и не нужны мне ваши вещицы.

Уже сам внешний вид незнакомца вызывал подозрение: был он весь какой-то замызганный и больше походил на самого заурядного бродягу, чем на торговца.

— К счастью, мне тоже в ту сторону, господин, — стараясь шагать в ногу с Кишором, заговорил тот. — Извините, конечно, за назойливость, но я хотел бы просить вас взглянуть… Вы не могли бы определить хотя бы марку?

Кишор взял из рук незнакомца небольшой предмет — это была красивая ярко-красная ручка с металлическим колпачком. Надпись «Паркер 55, Англия». Повертев ручку, Кишор молча вернул ее незнакомцу. Глубоко вздохнув, тот с сожалением произнес:

— А ведь отличная ручка! — и продолжал идти рядом с Кишором.

— Ну, что же вы еще хотите? — с раздражением спросил Кишор.

— Ничего, совсем ничего, господин… Я ведь только с автобуса. Смотрю, на сиденье валяется ручка. Вышел, спросил у тех, кто был на остановке: чья, мол, вещь, — но хозяина, как видно, уже и след простыл. Жители Бомбея — благородный народ: чужого никогда не возьмут.

— Так почему ж не отдали ручку кондуктору?

— Эх, господин, знали б вы эту братию! И ручку присвоят, и тебя еще вором обзовут.

Кишор огляделся — ни одного свободного такси. Не говоря ни слова, он ускорил шаг. Незнакомец молча шагал рядом с таким видом, будто Кишор — его самый закадычный друг.

— Вы ученый человек, господин. Видно, много пишете. Ручка бы очень пригодилась вам. А зачем, спрашивается, она мне, когда я ни одной буквы не знаю?

— Такой товар мне не нужен.

— У меня семья, дети… Возьмите ручку — не пожалеете, и моим детям будет на кусок хлеба. По дешевке отдам…

— Ты разве не слышал, что я сказал? — в раздражении бросил Кишор. — Я же сказал тебе, что такой товар мне не нужен! Если не отстанешь, позову полицейского!

Однако даже упоминание о полицейском не произвело на незнакомца никакого впечатления. Стараясь шагать в ногу с Кишором, он проговорил с улыбкой:

— Ну, а что мне полицейский! Преступления я не совершал, в карман ни к кому не залезал… Вы сами подумайте! Это же очень дорогая вещь, заграничная. А сейчас, вы сами знаете, из-за границы больше не ввозят: запрет наложили… Нужно — берите. А предлагать вещь — разве это преступление?

Кишор затравленно озирался по сторонам, надеясь вдали увидеть спасительное такси. Он прибавил шаг, рассчитывая отделаться от назойливого спутника, но тот по-прежнему невозмутимо топал рядом, лишь изредка он поворачивался к Кишору и, дружески улыбаясь, произносил одну и ту же фразу:

— Берите, не пожалеете.

Неожиданно Кишор вспомнил, что несколько дней назад, когда он был в Лакхнау, у него стащили его любимую ручку — настоящий «Шеферс». Так почему б и не приобрести «Паркер», тем более по дешевке? В конце концов, ручка ему нужна, и вместо пропавшего «Шеферса» совсем неплохо обзавестись «Паркером». Ему предлагают — он покупает, платит собственные деньги. Точно таким же образом приобрел ручку и ее прежний владелец, — только не на улице, а в магазине.

Бродяга, как видно, великолепно изучил психологию своей клиентуры: хотя Кишор не произнес ни слова, он безошибочно уловил перемену в настроении спутника и молча протянул ему свой товар. Кишор также молча взял красную ручку и опустил руку в карман своей длинной рубахи, сшитой из кхаддара[9]. И в этот самый миг из-за угла показалось свободное такси. Бродяга остановил машину и услужливо распахнул дверцу перед Кишором. Усаживаясь поудобнее, Кишор небрежно вынул из кармана десятирупиевую бумажку и протянул ее бродяге. Тот с низким поклоном принял ее и захлопнул дверцу.

Такси тронулось. Кишору не терпелось поскорее вытащить из кармана свою покупку и на досуге повнимательнее рассмотреть ее. Но удобно ли это будет сейчас? Ведь водитель видел, как он вручил бродяге десять рупий. Заметив в руках у пассажира дорогую ручку, таксист, если он не круглый дурак, тотчас же поймет, каким путем досталась ему эта штука. А если прежний владелец «Паркера» уже обратился в полицию с заявлением о пропаже? Что тогда? Если таксист, не дай бог, заподозрит неладное и доставит его в ближайший полицейский участок? Что будет дальше, нетрудно себе представить, тем более, если предположить, что бродяга действительно не стащил ее, а нашел в автобусе!..

Такси плавно катилось по мокрому асфальту, а Кишор все не решался достать из кармана свою покупку.

Такси остановилось у входа в клуб, когда на часах было пять минут шестого. Все приглашенные давно уже были к сборе и устроили Кишору пышную встречу. Кишор сдержанно отвечал на приветствия. На душе у него было тяжело. Голос совести твердил ему, что, купив по дешевке дорогую вещь сомнительного происхождения, он поступил очень дурно…

Пока шел прием и в его честь произносились торжественные речи, Кишор пытался выбросить из головы эту проклятую ручку, но красный «Паркер» с металлическим колпачком неотступно стоял перед глазами. Когда же очередной оратор принялся превозносить бескорыстие и высокую принципиальность Кишора, который, по его словам, для молодежи страны мог служить идеалом человека и гражданина, ведущего непримиримую борьбу против коррупции, взяточничества и других социальных зол, краска стыда залила щеки Кишора, а красная ручка, лежавшая в кармане, стала жечь ему бок, точно раскаленная головня. Теперь эта прежде почти невесомая ручка вдруг показалась ему таким тяжким грузом, что даже речь свою, вопреки ожиданиям, он произнес скучным, невыразительным голосом очень усталого человека, без обычного пафоса.

Наконец прием закончился, и один из членов подготовительного комитета пригласил Кишора в свою машину. Сидя за рулем, хозяин машины старался как мог развлечь гостя, но мысли Кишора были заняты злополучной ручкой. Внутренний голос твердил ему, что он совершил очень дурной поступок. И ему нестерпимо хотелось побыстрее остаться наедине с самим собою, чтобы на досуге обдумать случившееся, но его ни на минуту не оставляли одного, и он даже не мог как следует рассмотреть свою покупку.

К счастью, внимание любезного хозяина скоро оказалось целиком прикованным к дороге, которая проходила по центральным улицам, запруженным машинами и людьми, поэтому сейчас он больше молчал, и Кишору предоставилась возможность обдумать все, что произошло с ним по пути в клуб.

Как мог он допустить такое, он — поэт, служитель муз? Можно ли ждать вдохновенного слова из-под такого пера? Да какое уж тут вдохновение, если орудие творчества неизвестно кем и как добыто! Что он знает о происхождении этой ручки? Ровным счетом ничего. Была ли она потеряна или вытащена из кармана зазевавшегося простака, и кто был он, прежний ее владелец — честный человек или какой-нибудь проходимец? Все эти вопросы вертелись в голове у Кишора, и ответа на них он не находил…

Нет, он ни за что не станет писать этой ручкой. Но что же все-таки ему делать с ней? Конечно, он может подарить ее в день рождения какому-нибудь знакомому или другу… Но в этот миг его внутренний голос прозвучал укором: как он может даже подумать, чтобы принести кому-то в дар такую ручку, тем более — в день рождения? Как все это гнусно и недостойно!..

В таком случае он выбросит ее на помойку. А вдруг кто-нибудь заметит — что подумают о нем? Конечно, первым делом у всякого возникнет подозрение, что он делает это из страха. Если же им заинтересуются, то могут быть большие неприятности. Тут всего можно ожидать! Однако шансы на успех все-таки есть, — правда, совсем незначительные, может быть, даже один из ста! Можно «забыть» ручку в гостинице, когда придет время уезжать из Бомбея. Да, но вся прислуга отеля знает его, и администрация, без сомнения, не преминет тотчас же выслать ему забытую ручку…

Можно, наконец, подарить ее официанту или коридорному. Но это значит навлечь на одаренного подозрение в воровстве: никто ведь не поверит, что такую дорогую вещь тот получил в подарок, дело неизбежно попадет в полицию, а когда подозреваемого начнут допрашивать, он сразу же укажет на Кишора.

Сколько ни ломал Кишор голову, он так ничего и не придумал. Как же все-таки ему отделаться от этой — будь она трижды проклята! — ручки?..

Машина остановилась у подъезда отеля. Стрелой промчавшись по коридору, Кишор ворвался в свой номер и, тяжело дыша, закрылся на ключ. Где же выход?

В изнеможении опустившись в кресло, Кишор извлек из кармана красную ручку… Ручка как ручка. Ничего особенного. К тому же, кажется, изрядно подержанная. Присмотревшись, Кишор заметил, что буквы фабричной марки подозрительно блестят. Это насторожило Кишора. Еще раз — теперь уже внимательно — прочитав то, что было написано на ручке, Кишор обнаружил сразу две ошибки: вместо «Паркер» стояло «Пакер», а ниже вместо «Сделано в Англии» — просто «Англия». Облегченно вздохнув, Кишор снял колпачок: это была старенькая, видавшая виды ручка местного производства, и красная цена ей — десять ан. А гравировка была нанесена, может быть, даже сегодня.

С души у Кишора будто камень свалился. Нет, он не совершил ничего предосудительного или — упаси бог! — уголовно наказуемого. Напротив, он сам стал жертвой обмана, уплатив десять рупий за подержанную десятиановую ручку… После многих часов тревог и волнений Кишор обрел, наконец, душевный покой.

Он нажал кнопку звонка. Через минуту коридорный уже стоял перед ним.

— Вызывали, хузур?

— Возьми эту ручку, — устало проговорил Кишор. — Я дарю ее тебе. Бери, бери… Пригодится. Если не тебе, то твоим детям.

Перевод В. Чернышева

Маркандэй

Дела деревенские*

Газету, без которой ныне жизнь горожанина немыслима, в нашей деревне до сих пор заменяют слухи: местные «корреспонденты», как и их городские собратья, стремятся отыскать в жизни односельчан что-нибудь «этакое», — газетчики назвали б это «пикантным» или «сенсационным», — чтобы потом, сидя в кругу внимательных слушателей, вместе с дымом хукки выпустить очередное «информационное сообщение». У тех, кто с особым усердием занимается этим, обычно во рту давно уже нет ни одного зуба, потому все, что они шамкают на досуге, приобретает особую убедительность, и ни у кого не возникает сомнения в достоверности услышанного, когда новость начинает летать от одного порога к другому. Такова деревенская жизнь…

Иногда здесь сочинят такое, что только диву даешься. Так, однажды прошел слух, будто старик Чаутхи, который еле-еле передвигает ноги, вдруг стал вести себя неподобающе легкомысленно… Обычно же слухи не лишены оснований, особенно если они касаются молодой вдовы по имени Ситабия с улицы прачек. Сообщая свежую новость, говорящий не может сдержаться — он причмокнет губами, прищелкнет языком и подмигнет слушателям выцветшим старческим глазом.

— Видимо, нынче дружок-то Ситабии вернулся из города. Иду это я утром с поля и вдруг встречаю ее в переулке. Ну, скажу я вам, разрядилась, как райская дева! Красное сари в крапинку, на руках — браслеты, на шее — ожерелье, а на ногах — серебряные украшенья. Идет улыбается, жует бетель, а все на ней так и вызванивает, так и вызванивает! Даже не посторонилась, не то чтобы прикрыть лицо концом сари. Совсем совесть потеряла!

— Совесть, видно, вместе с грязным бельем на речку отнесла, — замечает Гаджадхар, презрительно кривя рот, и загрубевшим большим пальцем правой руки прижимает жарко тлеющий в трубке табак.

— Да нет, брат! Тут другое дело, — возражает старик Чаутхи, вынимая из кармана рубахи и отправляя в рот щепоть жевательного табака. — Женщина она молодая, кровь горячая, а ты ей кто, свекор, что ли? Да и зачем бы ей прикрывать лицо при виде такой развалины?

— У тебя, дед, ни одного зуба не осталось, а ты все туда же: куда конь с копытом… — раздраженно замечает Раму, пожилой человек в коротком светло-коричневом дхоти, с гладко выбритой головой и большими четками на шее: сидя на коврике рядом с чарпаи[10], Раму прислушивался к разговору и чертил соломинкой на пыли какой-то замысловатый узор. — По всей деревне — стоны да горе: без полива урожай гибнет, а тебе бы только «у Ситабии — бетель», «у Манакии — новое сари!» И о чем только думает человек?! Эх, дед, дед! Вот задержится дождь еще денька на два — у всех животы быстренько подтянет к позвоночнику. Тогда уж не до браслетов да ожерелий. Все пойдет за бесценок… А когда человек сыт, ему сладкого хочется.

— Какая это тебя муха вдруг укусила, Раму? — удивляется Гаджадхар. — Молод ты еще, а на нашем веку и не то бывало… За грехи раджи всегда расплачивается народ!.. Конечно, какой уж без дождя рис — одна солома! А ты обратись к властям, может, и пошлют дождичка…

— Арендную плату тоже, говорят, скоро повысят, — подхватывает Чаутхи. — Думаешь: получил землю — сам себе хозяин стал? Как бы не так! Придет чиновник последние лохмотья за долги отнимать, вот тогда и узнаешь, каково быть хозяином!

— Каждую прореху шкурой крестьянина затыкают, дед, — рассудительно говорит Раму, разминая на ладони щепоть жевательного табака. — Ты выращиваешь хлеб, надеешься, глядь — а в закроме ни зерна. Все богачам перешло за долги… Ты рассчитываешь так, а получается совсем по-другому. Вот, к примеру, панчаят[11]. Избрали мы его — все чин чином: защищай интересы крестьян. А кто стал во главе панчаята? Тхакур Гаядин!..

— А ты хотел, чтоб пост этот занял голодранец Джагга? — ядовито бросает Чаутхи.

Раму не отвечает. Он сосредоточенно смотрит перед собой, занятый своими мыслями.

— Отец Джагги был первый в округе вор. С отцом Гаядина дружны были — водой не разольешь, — медленно, будто нехотя говорит Раму и, постепенно оживляясь, продолжает: — А бегал он так, что не всякая лошадь могла за ним угнаться. Забор в рост человеческий перепрыгивал с ходу. Ограбить человека или прихлопнуть кого-нибудь по приказу тхакура для него было проще простого…

Раму на секунду умолкает и, убедившись, что все слушают его с должным вниманием, ведет рассказ дальше.

— Однажды темной ночью в месяце шраван[12] отец Джагги забрался в дом к ростовщику и утащил шкатулку с драгоценностями. На шум сбежались люди. Тогда, не долго думая, завязал он шкатулку эту в накидку, перекинул за спину да со второго этажа и сиганул прямо в толпу. Все врассыпную! Опомнились — кинулись за ним, да его уж и след простыл. На другой день деревня будто расцвела: на всех перекрестках — полицейские в красных тюрбанах. Затаилась деревня, никто носа высунуть не смеет, а тхакуру хоть бы что! Пригласил к себе начальника полиции, угостил его как положено. На обеде — что бы вы думали? — рядом с тхакуром спокойненько покуривал трубку отец Джагги! А вечером начальник полиции будто невзначай: «У меня, — говорит, лошади нету, тхакур!» Так лучшего скакуна и пришлось пожертвовать тхакуру. Чего не сделаешь ради друга?

Раму на минуту умолкает.

— Да и теперь, что бы ни стряслось, все по старой памяти валят на молодого Джаггу, — прерывая молчанье, шамкает Чаутхи. — Помолвка-то ведь — всегда на волка…

— Что бы там ни говорили, а Джагга все-таки честный человек, — не поднимая головы, басит Раму.

— Это я и сам знаю. Да ты попробуй-ка докажи это, — горячится Чаутхи. — Люди, они ведь так считают — яблоко от яблони недалеко падает. А кто был его отец? Известный по всей округе вор! Водил дружбу с отцом тхакура Гаядина! Вот так-то, — и, успокоившись, старик продолжает: — Однажды приказал ему тхакур спалить гумно у одного из недругов. Отец Джагги — старик он был уже тогда — наотрез отказался. Затаил обиду тхакур и стал искать случая, чтобы наказать строптивца. И вот случилась как-то кража. Наехали полицейские. Тхакур и направил их прямехонько в дом своего друга. А у того что? Все воровские инструменты на виду… Пришлось тогда отцу Джагги целый год отсидеть за решеткой…

Чаутхи тянется к хукке и, глубоко затянувшись, неторопливо продолжает:

— А у тхакура дела тем временем пошли совсем худо. Была у него дочка — старшая сестра Гаядина. Молодая да красивая — кровь с молоком. Пришла пора выдавать ее замуж. А где взять деньги на приданое? Богатые сватались, так что малыми деньгами не обойдешься. Тхакур обещал за ней двадцать тысяч. Слово — не воробей… А отец Джагги любил ее, как дочь родную. И вышел он из тюрьмы как раз перед свадьбой своей любимицы. Подошел день свадьбы. Вся деревня собралась посмотреть на позор старого тхакура. И вдруг — что за чудо? — видят: несет отец Джагги шкатулку с драгоценностями, дар невесте… Да, не помнил старик зла, не помнил. Большой души был человек!

Чаутхи в последний раз глубоко затягивается и передает хукку Гаджадхару.

— Если Джагга никогда не воровал, то почему же очутился в тюрьме? — интересуется Гаджадхар, прикладываясь к хукке.

— Да все из-за молодого тхакура. Сам-то Джагга живет честно. Дай-то всевышний каждому так жить! Да вы же знаете нашего тхакура: соблазнить чужую жену или дочку, тайком увезти урожай с поля или поджечь чужое гумно — на такие дела он великий мастер… И что бы вы думали! Избирают тхакура главой панчаята! Джагга терпел-терпел, а тут не сдержался и учинил скандал. Ну, Гаядин и упрятал его за решетку!

— Да, брат, дела-а-а, — вздыхает Раму. — А пока он в тюрьме, у него жена померла. Даже проститься не пустили беднягу!

Все еще жаркое солнце месяца куар[13] начинает клониться к закату, и тень от дерева, под которым сидят старики, становится длиннее. Лучи солнца припекают голую спину Раму, и он вместе с ковриком перемещается в тень. Гаджадхар поднимается, чтобы убрать с солнцепека чарпаи, старый Чаутхи тоже встает и, одергивая рубаху, сообщает:

— Слыхали новость? Джагга-то… возвращается скоро!

— Меньше месяца осталось! — словно эхо, отзывается Раму, поднимаясь.

— Посидели бы еще немного, — просит Гаджадхар.

— Нет, брат, идти надо. Обед, наверно, уже готов, — торопится Раму.

— Какой еще обед в такую жару? — притворно удивляется Чаутхи. — Разве кто-нибудь в полдень зажигает очаг? Все живут на воде да на сухом рисе. А у меня даже и этого нету. Невестки смилостивились, приготовили мне жареной мучки. Если б не они, пробавляться бы мне одной водичкой.

Старик отправляет в нос щепоть табака, щурится от солнца и, два раза громко чихнув, не прощаясь медленно плетется домой.

Перевод В. Чернышева

Видьясагар Наутиял

Сона — золото*

Ее звали Сони, но все любовно называли ее Сона, что означает «золото». Когда она была еще совсем ребенком, люди, любуясь ею, обычно говорили: «Быть ей, видно, за каким-нибудь богачом и носить натх[14] весом в десять тола чистого золота!»

И по мере того как она подрастала, люди все чаще твердили ей об этом. Постепенно уже и сама Сони стала понимать, о чем говорили ей. Про себя она радовалась: не всякой суждено быть замужем за богачом и носить в носу большой красивый натх. А люди при одном взгляде на ее золотой натх будут с завистью думать — не иначе, как жена богача!

Мечтая о натхе из чистого золота, она даже не ойкнула, когда мать сделала в ее носу крохотное отверстие.

— Носи серебряную нитку, — да смотри, не вынимай, а то зарастет. А когда вырастешь большая, вместо нитки будешь надевать уже настоящий натх из чистого золота, — сказала ей мать тогда.

Сони подрастала, и каждый год серебряную нитку заменяли на более толстую.

— Вот выйдешь замуж, наденешь натх, а натх — он ведь тяжелый, так что готовься к этому уже сейчас! — ласково утешал ее отец.

Сона становилась все краше, будто лотос, распускающийся поутру.

Когда Сона шла к колодцу за водою, люди с завистью смотрели ей вслед, укоризненно покачивая головой: «Идет так важно, будто она уж и в самом деле стала женой богача, а в носу у нее натх из чистого золота весом в десять тола».

Ловя на себе взгляды односельчан, Сона еще больше важничала — дескать, что бы вы ни говорили, а я обязательно буду носить натх из чистого золота и весом не меньше чем в десять тола!

Когда пришла пора выдавать Сону замуж, стали к ее отцу наведываться сваты. Первым приехал старик, сын которого только что закончил среднюю школу.

— Покажи-ка гороскоп своей дочери: под какой звездой она родилась? Покажешь гороскоп, можно и дальше разговор вести.

— А чем твой сын занимается?

— Только что закончил школу. На государственную службу пойдет.

— А много ли украшений подарите невесте?

— Никаких украшений. Мальчик получил образование. Выпадет ему счастье и господь бог не даст в обиду — на украшения заработает сам.

— Образование — это, конечно, неплохо, да многим ли оно богатство-то приносит? Сыну своему ты дал образование — это хорошо: в наше время без ученья нельзя. Но свою дочь я отдам только за того, кто сразу же сможет подарить ей натх из чистого золота и не меньше чем в шесть тола весом.

— Но ведь сын мой — человек с образованием. Вот пойдет на службу, заживет своей семьей, тогда пусть хоть каждый день жене новые украшения покупает. А я никак не могу подарить ей золотой натх, да еще весом в шесть тола. Это мне не по карману.

— Ну тогда, видать, не породниться нам.

— Дядя, жених-то ведь не простой человек — с образованием, — подал голос сидевший рядом Натху, двоюродный брат Соны, давно уже имевший свою семью. — Разве у нас в роду кто-нибудь имеет образование? Отдавай Сону, не пожалеешь. Украшений не будет — без них проживут, было бы счастье.

— Не лезь со своими советами, Натху! И никогда больше не поминай мне об этом! Без украшений и настоящего натха от людей никакого уважения не будет. Что ж это за счастье, когда голой и босой ходить придется?

— Ты бы у тетки спросил, дядя. Что она скажет?

— А что еще она скажет? То же самое и скажет! Как будто ей хочется, чтобы дочь весь век с одной серебряной ниткой в носу ходила.

— Но спросить-то все-таки надо бы.

— Ну ступай, спроси, коли охота!

Натху прошел в комнату, потолковал с теткой наедине, расхвалив ей ученость будущего зятя.

— Ни к чему нам это, сынок! Образование получил — только для себя, а Соне от этого никакой пользы не будет. Пусть не сидеть ей в креслах, не стоять за прилавком; пусть весь век будет серпом траву жать да сухой коровий помет собирать для топки, как все деревенские женщины, но в носу у нее обязательно должен быть натх чистого золота. Не будет натха — не породниться нам!

— Надо бы, тетя, у Соны спросить, что она сама думает об этом.

— Незачем спрашивать у Соны. Она думает так же, как и мы.

— Хорошо бы все-таки узнать, что у нее на уме.

Услышав вопрос, Сона раздраженно ответила:

— Разве я сирота какая-нибудь, без отца — без матери выросла, чтобы меня отдавали первому встречному?

— Слушай, Натху, слушай! — донесся из комнаты голос тетки. — Слыхал теперь, что думает Сона?

— Слыхал, тетя.

Один за другим приезжали новые сваты: отцы красивых, пышущих здоровьем, образованных молодых людей, либо родственники бедных сирот, своим трудом зарабатывавших на жизнь, — но ни за кого из них Сону не отдали.

— Девочка с каждым днем становится старше. Не целый век сидеть ей в отцовском доме! — начали поговаривать женщины. — Видать, до самой старости решили держать взаперти!..

Но отец Соны твердо стоял на своем.

— Пусть старой девой останется — согласен, но отдам ее только богатому человеку. Разве могу я отдать дочь свою за какого-нибудь бедняка, голодранца? Что ж это за семья, если не может подарить невесте натх из чистого золота и весом-то всего в шесть тола?

Мать Соны тоже была непреклонна, да и сама Сона ни о чем другом не помышляла.

В конце концов, нашелся один тхекедар[15], который согласился подарить невесте натх из чистого золота весом в шесть тола, и хотя жених не знал ни одной буквы, сговор состоялся. Свадьбу назначили ровно через месяц.

Натх получили еще задолго до свадьбы, весь из чистого золота, весом в шесть тола, — ни на полграмма меньше. Надела Сона дареный натх в первый раз — больно ей стало, но ничего, стерпела.

Разговоры и пересуды по деревне прекратились. Старшие стали проверять отверстия в носу у своих дочерей и внучек. Все деревенские женихи были посрамлены.

Чистого золота натх весом в шесть тола! Жена подрядчика и невестка богача! Повезло тхекедару! Такой лакомый кусочек не всякому достается!

Состоялась пышная свадьба, и вскоре муж Соны загреб многотысячную прибыль на одном подряде по градоустройству. Свекор заважничал — вместе с Соной в их дом словно сама Лакшми[16] вошла! Сона-Лакшми сразу же принесла в дом счастье, поэтому в ее натх было добавлено еще золота, и он стал тяжелее. Ей были заказаны также браслеты, ожерелья и ножные украшения — все из чистого золота.

— Невестка счастье в дом принесла — на невестку пусть золото и пойдет, — гордо твердил всем свекор.

Теперь, когда она шла по деревне, казалось, что движется не Сона, а ее изваянье, сделанное из золота. Кто бы ни приезжал в деревню, при одном взгляде на нее мог безошибочно определить — невестка богача, да не просто богача, а такого, который ворочает лакхами[17].

Отец Соны тоже заважничал:

— Приезжали тут всякие, кто и гроша ломаного не стоит; отдавай, говорят, дочку, сахиб[18]! Да и наша родня будто с ума посходила: отдавай, говорят, не держи, надо же когда-то девушку определять к месту. Пусть-ка теперь попробует кто-нибудь из них сказать, что я был неправ! Сват, он сразу оценил, какое счастье привалило к нему в дом!

Люди слушали да помалкивали.

Скоро у Соны появился ребенок, и она целыми днями занималась с ним, ни на минуту не спуская его с рук. При одном взгляде на ребенка или на золотые украшения, позвякивавшие при каждом ее движении, Сона вся расцветала, словно лотос поутру.

Когда мальчику исполнилось несколько месяцев, он стал тянуться к блестящим украшениям, которыми была увешана его мать. Ребенку нравилось играть ими. Его привлекал мягкий блеск, который излучало золото. Никого, кроме матери, он не признавал. Когда же, случалось, кто-нибудь брал его на руки, он начинал плакать, видимо потому, что ни у кого не было столько блестящих игрушек, как у его матери. Больше всего он любил, прижавшись к ней, играть с золотым ожерельем.

Муж Соны опять выполнил прибыльный подряд, и снова вес натха возрос на целую тола. Натх стал тяжелее, и Сона теперь постоянно чувствовала боль в носу. Если же ребенок дергал за блестящее кольцо, боль становилась нестерпимой. По мере того как натх тяжелел, отверстие в носу увеличивалось. Иногда Соне даже казалось, что еще немного — и натх порвет ей ноздрю.

Муж Соны снова заработал много денег, и вес натха снова увеличился на одну тола. Для семьи тхекедара натх Соны был как визитная карточка: каждая новая тола золота была подобна почетному титулу или ученой степени. Чем массивнее натх, тем прочнее положение.

Нос у нее болел теперь не только днем, но и ночью. При малейшем движении натх причинял ей боль. Даже во сне она не могла забыть о нем: чуть заденешь за подушку — точно серпом по сердцу. Да еще ребенок то и дело тянется к блестящему кольцу. Натх весил уже девять тола. Теперь он причинял ей боль постоянно, двадцать четыре часа в сутки.

— Нос у меня очень болит, — робко обратилась она однажды к свекрови, когда ей стало совсем невмоготу. — Можно мне носить в носу легкий булак вместо тяжелого натха?

В ответ свекровь помянула сначала родителей Соны и их предков, а потом уже принялась укорять ее:

— Другие за всю жизнь ни разу не держали золота в руках, а ты, негодница, говоришь «булак»! Мне свое дитя дорого! Чтоб я больше никогда не слыхала от тебя такого! Натх, он счастье приносит. Замужняя женщина всегда должна носить его: хоть плачь, а носи!

— Натх мне всю мочку в носу прорезал. Совсем на тоненькой шкурочке висит. А булак, он все равно золотой, только полегче…

— Жена тхекедара будет носить в носу простой булак! Да где ж это видано? Тебе не только о себе, о чести семьи думать надо!

— А если совсем прорежет нос?

— Ну и что же, если прорежет? Прорежет — доктор зашьет.

Несколько дней Сона молчала. Но когда боль стала совсем нестерпимой, она опять заговорила со свекровью о том же.

Свекровь нахмурилась:

— Ведь твой же отец сам говорил: только тому отдам дочь, кто подарит ей натх из чистого золота. И вес назвал — шесть тола. А ты где была тогда? Выходила бы замуж за другого. На тебе свет клином не сошелся!

Прижав к груди своего ребенка, Сона вышла из комнаты.

Закончив очередной подряд, муж ее на днях возвращался домой. Сона с ужасом думала, что, если у него опять прибыль, натх станет еще тяжелее, вес его опять увеличат — теперь уже до десяти тола! Хорошо, если бы на этот раз убыток… Нет, нет! Лучше уж она потерпит! Пусть их богатство с божьей помощью растет не по дням, а по часам… А как же нос? И что будет с натхом?

Муж заработал на подряде несколько тысяч рупий. Сона вздрогнула: значит, вес натха опять возрастет!

О своих мучениях Сона со слезами на глазах рассказала мужу. Неожиданно для нее муж вспылил:

— Тебя не золотом — грязью осыпать надо! Натх, вишь, помешал ей! Булак ей надо! Разве я обанкротился, чтобы ты носила в носу только простой булак? Ты подумала о том, что скажут люди? Жена подрядчика — и носит простой булак! Золотой натх в носу — это, значит, в семье успех и богатство!

В эту ночь Сона не могла уснуть. А когда от боли начала потихоньку всхлипывать, свекровь прикрикнула на нее:

— Негодница! Муж столько времени не был дома, а вернулся — так она в слезы! Беду накликаешь на его голову? По отцу-матери соскучилась! Подумай о ребенке! Муж приехал — радоваться надо, а она в слезы! Если уж так горько у нас, то завтра же отправляйся к своему отцу! Кто тебя породил, тот пусть и утешает!

Сона испугалась. Поднеся ко лбу сложенные лодочкой руки, она обратилась к всевышнему с молчаливой мольбою: «Пусть мое счастье пребудет со мною до конца дней моих!»

Прежде чем муж успел вынуть золотое кольцо из носа жены, чтобы отдать сунару[19] на переплавку, натх, порвав ноздрю, свалился на землю.

— Сведите ее к доктору, пусть зашьет ей нос, — приказала свекровь.

— Да снесите натх к сунару, пусть прибавит к нему еще золота. Теперь уж натх будет весить десять тола чистого золота! — сказал свекор.

Перевод В. Чернышева

Харишанкар Парсаи

Пустующий флигель*

Савитри Дэви — жена известного адвоката. Гонорарам ее мужа может позавидовать всякий. Они имеют собственный особняк, где безраздельно царствует Савитри Дэви. Все домашние дела лежат на прислуге, поэтому свой досуг хозяйка заполняет молитвой да болтовней с соседками. Утро Савитри Дэви посвящает молитве, а после обеда на ее веранде собирается настоящий женский панчаят их квартала. Здесь обсуждаются последние новости, рождаются смелые догадки, утверждаются или низвергаются репутации жителей их городка.

Подобно голодным воробьям, слетающимся на ток в пору уборки, спешат соседки в полуденный час на заветную веранду, где пребывают до самого ужина, чувствуя себя членами королевского совета, который обсуждает важнейшие государственные дела.

Первой на веранде обычно появляется Камала — молодая бездетная жена адвоката, которая тщетно старается скрыть собственное легкомыслие, прячась за солидное положение и возраст своего мужа. Неукоснительно посещает послеобеденные собрания Субхадра, жена старшего делопроизводителя окружного суда, мать пятерых детей. Постоянно присутствует здесь молодая, пышущая здоровьем Каушалья — жена подрядчика. Она всегда на страже нравственности, хотя, слушая ее рассуждения о святом долге преданности мужу, соседи не могут удержаться от улыбки: о ее «преданности» в отсутствие мужа известно всему городу.

Непременный член послеобеденных бдений, — правда, лишь с правом совещательного голоса, — прислуга госпожи Савитри Дэви, жена кахара[20].

Сегодня все собравшиеся на веранде выглядят необычайно возбужденными. Причиной столь непривычного здесь волнения была записка, только что врученная Савитри Дэви.

«Дорогая сестра, — говорилось в записке, — я хотела бы встретиться с Вами по весьма важному делу. Я буду у Вас сегодня в три. Надеюсь, Вы найдете для меня несколько минут.

Искренне Ваша

Мохини Варма».

Записка вызвала оживленные дебаты.

— По какому еще такому важному делу? — возмущалась хозяйка. — Да, может, я и видеть не хочу эту блудницу!

— Уж не та ли это Мохини Варма, которая по суду заставила беднягу Нарендру Кумара содержать себя и своего ребенка? — поинтересовалась Камала.

— Да, да, та самая! — подтвердила хозяйка. — Тогда она выиграла дело. И откуда только заявилась такая?! Беднягу Нарендру Кумара будто околдовала!

— Грешно даже видеть такую женщину, — изрекла Каушалья. — Подумать только! Бросить живого мужа и уйти к другому! Словно это не муж, а старый башмак!

— Говорят, будто первый муженек-то поколачивал ее, — робко заметила Джамна. — Горло промочить любил и в карты перекинуться…

— Ну какой-никакой, а все же муж, — недовольно покосилась на нее жена подрядчика. — Кто дал ей право уходить?.. Ты посмотри, как она лихо вывела «Варма», будто и в самом деле с господином Вармой семь раз обошла вокруг алтаря!

— Говорят, будто она действительно вышла замуж за Варму сахиба, — опять подала голос Джамна.

— Ох, уж эти мужчины! — рассмеялась жена подрядчика.

— Ну, чего, скажите, не хватало этому Варме? Жена, дети, положение в обществе, лакхами ворочал! А к этой ведьме, как миленький, в сети попался!

— Наверно, все мужчины такие, — видимо, вспоминая свой собственный опыт, проговорила Камала. — Дома и родниковая вода им не мила, а на стороне готовы из первой лужи напиться.

— Ты еще ребенок, Камала, — высказалась молчавшая до сих пор Субхадра. — Что ты знаешь? Мужчины, они ведь не все такие. Вот, к примеру, отец моего Мунны. На чужих женщин в жизни никогда не заглядывался! Будь ты хоть сама пери, он и глазом не поведет.

— А мой, прямо скажу, святой человек! — подхватила хозяйка. — Знает только одну дорогу: из дома в суд, из суда домой. Ни дружеских встреч, ни прогулок с друзьями. А уж о женщинах и говорить нечего! Он их стороной обходит. У нас напротив, окна в окна, поселилась было одна. Целыми днями вертелась перед окном да глазки строила. Так, что бы вы думали, он сделал? Приказал заколотить окно! — Савитри Дэви гордо оглядела подруг и заключила: — А в последнее время каждый вечер стал наведываться в Обитель Рамакришны. Надо же как-то и душою отдохнуть!

Савитри Дэви взглянула на часы.

— Уже половина третьего. Скоро гостья пожалует. Пойду-ка переоденусь.

Хозяйка прошла в дом. Она появилась через четверть часа в новом шелковом сари, с головы до ног увешанная драгоценностями и под восторженные возгласы подруг прошла на свое место.

— Ты, Джамна, возьми-ка там коврик да расстели в сторонке, — оправляя сари, приказала Савитри Дэви. — Да смотри, выбери из тех, что похуже. Для такой гостьи и порядочной тряпки жалко.

Джамна молча вынесла и кинула на пол старенький коврик.

Ровно в три появилась гостья. Перед ее красотой сразу померкли все золотые побрякушки Савитри Дэви.

Посл обычных в этих случаях взаимных приветствий и вопросов о здоровье гостья перешла к делу:

— Я потому осмелилась побеспокоить вас, уважаемая, что мне нужна приличная квартира. Дом, в котором я живу сейчас, пришел в ветхость. А у вас, мне стало известно, как раз освободился флигель. И я была бы признательна вам, если бы вы сдали его мне.

Савитри Дэви была поражена. Несколько дней назад у них действительно освободился флигель, и она, конечно, готова была сдать его какому-нибудь доброму человеку, но такой… А кроме того, они с мужем, кажется, еще ни с кем не делились своими планами.

— Вообще-то мы не собирались сдавать, — неуверенно заговорила хозяйка. — Благодарение всевышнему, мы ни в чем не нуждаемся и особой необходимости сдавать у нас нет.

— Ну и слава богу, что нет, — вежливо сказала гостья. — У господина адвоката большая практика в городе. Ни у кого другого такой практики нет. Однако флигель у вас пустует, и вы, конечно, в конце концов кому-нибудь сдадите его. Так сдайте его мне.

— А кто это вам сказал, что я буду сдавать флигель? — раздраженно заговорила хозяйка. — Я еще и рот не открыла, а вы…

— Ну, воля ваша, — не повышая голоса, прервала ее гостья. — Я думала, вы действительно намерены сдавать, но, кажется, я ошиблась…

— Нет, нет, вы не так меня поняли, — смутилась Савитри Дэви. — Кто хорошо заплатит, тому и сдадим.

— Если так, то назовите ваши условия, — улыбнулась гостья.

С прежнего жильца они брали сорок рупий, не сейчас Савитри Дэви решила не церемониться.

— Восемьдесят рупий для вас недорого?

Не говоря ни слова, гостья достала из сумочки сотенную ассигнацию и протянула ее Савитри Дэви.

— Вот вам задаток. Я перееду дня через три-четыре.

Савитри Дэви так и застыла с открытым от удивления ртом. Такого оборота она не ожидала. Подумать только: заломила вдвое, чтобы отпугнуть, — и вот на тебе!

— Вы просто волшебница, сестра, — немного придя в себя, расплылась в улыбке хозяйка. — Как все-таки вы узнали, что мы будем сдавать флигель?

— Об этом сказал мне вчера сам господин адвокат, — просто отвечала гостья.

Несколько секунд Савитри Дэви сидела будто оглушенная громом, не сводя с гостьи широко открытых глаз.

— А где же вы… а где он… встретился с вами? — наконец проговорила она, заикаясь.

— Господин адвокат очень добр ко мне, — по-прежнему ничего не подозревая, без тени смущения отвечала гостья. — Если б не он, я б ни за что не выиграла процесс. А в последние дни, возвращаясь из суда, он запросто заходит ко мне на чашку чая. Обаятельный человек!

— А тут говорили, будто он в Обитель Рамакришны… — удивленно протянула было недогадливая Камала и тут же осеклась под гневным взглядом хозяйки.

Вы, наверное, спросите, где сейчас живет Мохини Варма? Хорошо, я отвечу. Она по-прежнему живет в своем старом, пришедшем в ветхость домишке.

Перевод В. Чернышева

Пханишварнатх Рену

Общественный фонарь*

Подсчитав деньги, собранные с односельчан в виде штрафов, налагавшихся за последние пятнадцать месяцев, члены панчаята с улицы махто-земледельцев вынесли решение — купить общественный фонарь, благо в соседней деревне открывалась ярмарка по случаю приближавшегося дня рождения Рамы[21].

Панчаят касты махто-земледельцев — один из пяти панчаятов, существующих в деревне. Здесь так — сколько каст, столько и панчаятов, у каждой касты — свой. В распоряжении панчаята набор ковриков и половиков, по одному на каждого члена, и гордость панчаята — начищенный до блеска общественный фонарь, который все жители деревни уважительно называют «панчлайт» то есть «пятисвечник».

Приобретя фонарь, члены панчаята здесь же, на ярмарке, решили: на оставшиеся десять рупий закупить все необходимое для благодарственной молитвы — как известно, доброе дело всегда следует начинать с молитвы. Ведь даже в те времена, когда страной правили английские сахибы, прежде чем начать строительство моста, например, непременно разжигался жертвенный костер и богам подносились щедрые дары.

С ярмарки все члены панчаята возвращались в родную деревню засветло. Впереди всех, водрузив на голову большую картонную коробку, в которой покоился общественный фонарь, торжественно шествовал секутор, следом за ним важно выступали глава панчаята, секретарь и члены панчаята. Едва процессия вошла в деревню, как донесся насмешливый голос Пхутанги Джха с улицы брахманов:

— Эй, вы, махто, что еще там за железяку тащите?

…Как будто не догадывается, что люди несут не какую-то там железяку, а настоящий пятисвечник. Все они такие с улицы брахманов: свою коптилку величают не иначе, как «светильник», а у других и настоящий пятисвечник с презрительной ухмылкой называют «железякой».

Завидев процессию, сбежалась вся улица: мужчины и женщины, старики и дети — все побросали свои дела и явились взглянуть на покупку.

— Да не копайся ты! Бежим скорей! Не видишь — пятисвечник купили! И у нас теперь будет свой фонарь!

Секутор Агну то и дело покрикивает на людей:

— Осторожней! Осторожней! Не трогайте руками, а то — не приведи всевышний! — сломаете!

— Вечером состоится богослужение, — говорит жене глава панчаята. — Так что надо успеть ополоснуться и закусить.

— Ты смотри-ка, нынче уж не придется петь в потемках! — радостно восклицает запевала самодеятельного хора.

— Теперь у нас свой собственный фонарь! Я уж с коих пор всем твержу, что мои певцы слова перевирают только потому, что нет света. Если уж теперь такое случится, можете объявить мне полный бойкот!

В кучке женщин тетушка Гульри вполголоса запевает благодарственную молитву, а ребятишки от радости поднимают невообразимый шум.

За час до захода солнца перед домом главы панчаята собралось все население улицы. Как же — каждому не терпится хоть одним глазком взглянуть на покупку. Шутка сказать — настоящий пятисвечник!

Все разговоры вертятся вокруг покупки. Глава панчаята, потягивая трубку, неторопливо рассказывает:

— Лавочник поначалу заломил было сто пять рупий, а я ему в ответ: «Вы что же, почтенный, совсем нас дураками считаете, деревенщиной неотесанной? На своем веку я, мол, не один фонарь купил». Тогда лавочник посмотрел этак на меня и говорит: «Вы, должно быть, глава касты! Коли уж вы оказали нам такую честь, отдаю за сотню! Себе в ущерб — только из-за уважения к вам…»

— Уж что и говорить! Лавочник нюхом чует, с кем имеет дело, — замечает секретарь панчаята. — Приказчик совсем было не хотел давать коробку для светильника. Тогда я: «Как же можно, — говорю, — светильник нести без коробки!» Тут лавочник на приказчика: «Ты что, — кричит, — делаешь? Да как это ты, — кричит, — смеешь возражать господину секретарю? Немедленно принеси коробку!»

Собравшиеся с почтением взирают на председателя и секретаря. А секутор тем временем восхищенно повествует женщинам:

— Несу это я коробку, а там легонько этак дзинькает — дзинь-дзинь!

Подготовка к торжественному богослужению уже заканчивалась, как вдруг… Всегда так случается: в самый неподходящий момент неожиданно возникает это «как вдруг»! Для светильника купили три бутылки керосина в лавке Рудаля Саха, да не подумали о том, что заправить фонарь некому: обращаться с ним никто не умеет!

Об этом как-то не вспомнили. Сообразили только сейчас, когда все необходимое для молитвы было уже разложено на возвышении, музыканты настраивали свои инструменты, а на самом видном месте, сияя никелем, красовался общественный фонарь. До сих пор никому еще с улицы махто-земледельцев не доводилось иметь дело с таким сложным механизмом. Видно, недаром гласит пословица: «Прежде, чем купить корову, научись держать подойник…» А вот теперь что хочешь, то и делай! Смех, да и только! Штуковина-то не из простых — кто в ней разберется?

Конечно, в деревне есть люди, которые могли бы наладить фонарь. У каждого из четырех других панчаятов есть собственный фонарь и человек, которому специально поручено следить за ним. Но разве такое мыслимо — в первый же вечер обращаться за помощью к соседям, чтобы прислали человека заправить, зажечь общественный фонарь? Срам на всю деревню! Стыда не оберешься! Лучше уж в потемках сидеть, чем стать посмешищем деревни! А фонарь пусть постоит до лучших времен — ничего с ним не случится! А то на каждом шагу односельчане станут тыкать носом:

— Эх, вы, орлы! С фонарем не могли справиться, зажечь, и то сами не сумели!

Ну уж нет, увольте! Тут честь панчаята поставлена на карту. Избави бог обращаться к чужакам!

Собравшиеся завздыхали, пригорюнились. Улица медленно погружалась во тьму. В этот вечер никто из касты махто-земледельцев не зажигал огня… Да и кому придет в голову зажигать коптилку, когда на возвышении красуется новенький фонарь!

На головы заправилам касты словно ушат холодной воды выплеснули: глава панчаята, секретарь и секутор сидят будто пришибленные, и слова от них не добьешься. А члены панчаята от стыда не знают, куда глаза девать.

— Не простая это штука. Закапризничает — не сразу справишься, — громким шепотом протягивает кто-то с издевкой.

Запыхавшись, подбегает подросток.

— На улице раджпутов все со смеху покатываются, — еле переводя дыханье, сообщает он. — «Пусть, — говорят, — все ваши возьмут себя за уши да раз пять присядут перед фонарем — сразу же загорится!»

У членов панчаята от страха совсем сердце уходит в пятки: «И почему б не посмеяться, если есть над чем?»

Какой-то старик приносит еще одну новость: лавочник Рудаль Сах дал совет обращаться с фонарем еще осторожнее!..

На языке у Мунри — это дочка тетушки Гульри — так и вертится одна фраза, да как ее выскажешь в таком собрании? Ей-то давно известно, кто может наладить фонарь. Это их сосед — Годхан. Только есть тут одна заковычка: панчаят запретил всем членам касты общаться с ним. Дело в том, что мать Мунри обратилась в панчаят с жалобой на соседа — дескать, завидев ее дочь, Годхан тотчас же запевает песенку из какого-то нового фильма:

Я полюбил тебя

И потерял покой!

Глава панчаята тотчас же отправляет к Годхану секутора. Секутор скоро возвращается и докладывает:

— Годхан отказывается идти. «Что это, — говорит, — им взбрело? А если, — говорит, — что-нибудь сломается, опять, — говорит, — мне платить штраф?»

Секутор вот-вот расплачется.

— Уговорите как-нибудь Годхана! Откажется — завтра никому проходу на деревне не будет!

— Дайте-ка я попробую уговорить его! — доносится голос тетушки Гульри.

Старуха встает и степенно направляется к хижине Годхана. Через несколько минут она возвращается в сопровождении Годхана. У всех вырывается вздох облегчения. Среди всеобщего почтительного молчания Годхан принимается колдовать над фонарем. Жена главы панчаята прогоняет кошку, вертевшуюся около блюд со снедью. Запевала расправляет перья опахала.

— А спирт есть? — спокойно спрашивает Годхан. — Без спирта не загорится.

Вот так штука! Еще этого не хватало! Все собравшиеся с явным осуждением смотрят на членов панчаята. В обращенных на них взглядах можно прочесть: «Эх, вы! Без головы беретесь за дело!» Члены панчаята в отчаянии. Но Годхан из любого положения найдет выход! Обойдется без спирта… Надо только несколько капель кокосового масла. Мунри срывается с места и через минуту приносит склянку с маслом. Годхан начинает осторожно покачивать фонарь.

На маслянистой, будто шелк, поблескивающей чашечке фонаря затеплился робкий огонек. Сосредоточенно ковыряя иглою, Годхан прочищает горелку, изредка что-то сдувая. Через некоторое время горелка издает ровное шипение, а под стеклянным колпаком фонаря, разгораясь, трепещет слепящее пламя. У собравшихся будто камень с сердца свалился. Ай да Годхан, ай да молодчина! Золотые руки!..

Когда же наконец фонарь ярко осветил улицу, певцы дружно грянули благодарственный гимн. Все зашевелились, радостно заулыбались, за несколько минут Годхан завоевал сердца односельчан. Мунри исподлобья робко смотрит на Годхана. Взгляды их встречаются, и, кажется, между ними происходит короткий разговор: «Извини ради всевышнего!» — «Моей вины в этом нет!»

Глава панчаята подзывает Годхана.

— Ты спас честь всей касты, — растроганно произносит он, — и за это тебе огромное спасибо… Ты ни в чем не виноват. Панчаят отменил решение. Пой себе на здоровье свои песни.

— Уж сегодня-то ты будешь ужинать у меня, Годхан! — подхватывает тетушка Гульри.

Годхан еще раз молча взглядывает на Мунри. Девушка стыдливо опускает глаза.

Закончив гимн, певцы хором выкрикивают здравицу:

— Слава всевышнему! Слава!..

Залитые ярким светом, матово поблескивают листья на соседнем дереве, словно тихо радуясь вместе с людьми.

Перевод В. Чернышева

Шивапрасад Синх

Заклинатель змей*

За околицей близ гумна, что стоит у развесистой смоковницы, раскинуло свои палатки племя натов[22]. Скоро неподалеку от навесов из старых циновок заполыхали жаром сложенные прямо на земле низенькие печи, и густые клубы дыма потянулись в сторону деревни.

Усевшись у печей, женщины ведут оживленную беседу, потряхивая большими резной работы натхами. Под дымным пологом, будто под шатром, на кровати с веревочной сеткой, застеленной тряпьем, важно восседает Баккас — вождь племени.

Перед Баккасом стоит плетеная клетка с большим зеленым попугаем, которого глава племени обычно угощает хлебными крошками и на досуге учит говорить. Щелкая по прутьям своим крючковатым клювом, попугай скрипит что-то невнятное, потом прыгает вниз, подбирает с полу сухой комочек хлеба и, часто моргая, пытается его проглотить.

Поодаль, прямо на траве, свободно раскинув руки, лежит юноша, устремив свои задумчивые черные глаза в клубящееся тучами небо и не замечая, как чья-то курица, кося любопытным глазом, пытается просунуть голову в стоящую у его изголовья большую корзину. Корзина наполнена наглухо закрытыми круглыми плетенками, в которых шевелятся змеи — серые, черные, желто-коричневые. Возле корзины лежит дудка с круглым, сделанным из небольшой полой тыквы резонатором. В отверстиях дудки посвистывает ветер.

От деревни в сторону лагеря натов неторопливо движутся двое: местный тхакур и брахман Парасоттам Пандэ. Прослышав о появлении натов, они пришли проверить, с чем пожаловали незваные гости.

— На этот раз ты, кажется, один заявился, Баккас?

Завидев гостей, Баккас не спеша поднимается с кровати и низко кланяется.

— Один, хузур, один… Молодежь из подчинения выходит. Кто теперь стариков слушает, отцы вы наши! Вот так каждый сам по себе и странствует.

Выговаривая все это заученной скороговоркой, Баккас не отрывает глаз от тхакура. Взгляд его мог бы показаться открытым и мягким, если бы не мрачный огонек, тлевший где-то в глубине.

— А это кто? — кивком показав на лежавшего поодаль молодого ната, спрашивает тхакур. Юноша даже не шевелится, продолжая лежать в прежней позе, будто ему нет никакого дела ни до Баккаса, ни до тхакура с брахманом.

— Это сын Наби, хузур, — объясняет Баккас. — Все скорбит бедняга. Прошлый год вот тут, в вашей деревне, хозяйка у него померла. Может, помните, хузур? Вечером пошла к речке набрать воды, да так, бедняжка, и не вернулась. Утром только мертвое тело нашли. И что с ней могло случиться, ума не приложу!

У Баккаса хищно раздуваются ноздри, а глаза мечут черные молнии. Однако, огромным усилием воли сдержав себя, он прежним ровным голосом продолжает:

— От такого удара, хузур, совсем рассудок потерял парень. Как помешанный стал. Целый год уж пыль глотаем по дорогам, и где только за это время ни побывали, а от него никакого проку. Ремесло забросил. Змей, вишь, развел. Знай возится с ними. Сколько уж раз говорил ему: «Брось ты эту затею. Опасное дело!» Так куда там, — и ухом не ведет. Видать, не дает ему покоя душа усопшей. Хоть бы знать, когда отвяжется она от парня!

Баккас, как видно, вкладывает в свои слова какой-то особый, зловещий смысл, и тхакур не выдерживает.

— Кончай зубы заговаривать! — злобно кричит он. — А ему скажи, пусть убирается откуда пришел! Дело не шуточное! Тут деревня, кругом люди, а у него — даже подумать страшно — змеи! Случись что, кто отвечать будет?

Баккас криво усмехается.

— Да что вы, хузур! Змей испугались! А где у них зубы? Да и яду-то, откуда ему быть, если их почти не кормят?! Нечем и жалить, хузур, вот тут какое дело! — и Баккас смеется каким-то дребезжащим нервным смешком.

— Помолчи, ты! — рявкает тхакур. — Я не намерен слушать всякие дурацкие бредни! Сказано вам — убирайтесь! Да поскорей! Нынче же! Мы не можем терпеть соседство тех, кто добывает свой хлеб грехом! Воровства да разбоя и без вас хватает!

— В шаштрах о том же говоричча, — закладывая за щеку щепоть жевательного табака, шамкает Парасоттам Пандэ. — В шаштрах вот што шказано: «Никто не должен давать приют убийцам, ворам и грабителям». А тут хочь шразу караул кричи: нат да еще жмеелов! Упушти он шлучайно жмею — штраху натерпишься, не приведи гошподь…

— Мы не воры и не грабители, уважаемый бабу! — срывающимся от гнева голосом выпаливает Баккас и осекается, боясь наговорить лишнего.

— Молчать! — взвизгивает тхакур. — Слыхал, что сказано? Убирайтесь сейчас же! Не уберетесь подобру — выпроводим силой! — и, обернувшись, он громко зовет стоявшего поодаль Чарну — деревенского брадобрея.

Баккас принимается укладывать пожитки. Молодой нат порывисто вскакивает, молча нанизывает свои корзины на концы длинной бамбуковой палки и ловко вскидывает этот шест-коромысло себе на плечо. Не проходит и пяти минут, как старенькие палатки, ветошные подстилки, мешки, клетки — весь немудрый скарб племени уже погружен на единственного буйвола. Последними трогаются женщины. Бережно прижимая к груди завернутые в тряпье котелки с недоваренным рисом, они замыкают шествие. Через четверть часа табор Баккаса исчез в сгущающихся сумерках.

В летние месяцы наты часто наведываются сюда. Очень уж приглянулись им здешние места. Поблизости протекает речка, у дороги стоит десяток старых развесистых смоковниц, в тени которых можно найти спасенье от палящих лучей солнца, поэтому с наступлением жаркого сезона дырявые палатки натов два-три месяца маячат на подступах к деревне.

Баккас был признанным главою табора. Он один умел делать все то, чем каждый член племени занимался в одиночку: он не брезгал воровством, считая его своим наследственным занятием; широко вел тайную торговлю опиумом и гашишем; любил помериться в силе с местными рустамами[23]; мог часами петь сказание об Ульхе и Удале[24], чем нередко пользовался для того, чтобы отвлечь внимание крестьян, когда замышлялась какая-нибудь рискованная операция.

Как и многие его соплеменники, Баккас любил промочить горло, поэтому почти каждый вечер он бывал необычно весел, добродушен и болтлив. Наутро у него болела голова, ломило тело и какой-нибудь парнишка из племени, оседлав Баккаса, все утро усердно растирал ему шею и спину.

В дни молодости Баккас выкрал в какой-то дальней деревне девушку, которая с малых лет осталась вдовою. Она родила Баккасу троих детей — двух сыновей и дочь. Девочку назвали Каммо. В отличие от своих соплеменников, Каммо не была темнокожей. От матери она унаследовала светлый цвет лица, однако от постоянного пребывания на солнце кожа ее со временем приобрела смуглый оттенок. Ветер свободно трепал ее легкие с сизым отливом волосы, отчего, если она стояла против солнца, вокруг ее головы сиял волшебный нимб. На круглом миловидном личике выделялись огромные глаза и ямочка на подбородке. Каммо с детства освоила искусство татуировки и пользовалась огромным успехом.

Прослышав о появлении Каммо, молодые женщины со всей округи стекались к табору, осаждая ее просьбами «уделить хоть минутку».

Усадив клиентку в тени смоковницы, Каммо с озорной улыбкой говорила ей: «Сцепи зубы, подружка, и терпи. Сначала будет немножко больно, а потом все пройдет».

Женщина, съежившись, замирала, а Каммо, весело играя глазищами, изредка цыкая на ойкающую клиентку, принималась накалывать ей на руке какой-нибудь диковинный цветок, плод манго, бабочку или священную раковину. Женщинам нравилась ее работа, а парни готовы были пойти за нее в огонь и воду.

Дочь Баккас выдал за Башира, сына своего закадычного друга Наби. Башир был под стать Каммо, и в таборе их почитали как богов — хранителей очага. В темном, будто отлитом из бронзы теле Башира таилась огромная сила. Да и все другие мужчины в таборе Баккаса были как на подбор — один крепче другого. Страх перед возмездием натов удерживал даже отпетых головорезов от приставаний к Каммо, и она, как сказочная голубая корова, могла безбоязненно бродить по окрестным деревням. Однако никто не сумел прийти ей на помощь, когда с нею случилась беда.

Как-то вечером, когда она возвращалась с реки, ее уже поджидали люди заминдара[25]. Вероятно, даже птицелов не кидается к сети с такой поспешностью, с какой орудовала шайка купленных заминдаром бандитов: в мгновенье ока они связали ей руки и заткнули кляпом рот. Ночь плотным пологом уже окутала землю, и ни одна живая душа не видела, как все это произошло.

Откуда было знать заминдару, что она, дочь вора-ната, презренная повитуха, помогавшая женщинам освобождаться от плодов тайной страсти, грязная торговка, безнаказанно промышлявшая опиумом, будет так защищать свою честь? Обуреваемый похотью, заминдар не думал об этом, — он опомнился, только когда Каммо, проглотив весь хранившийся у нее запас опиума, предпочла смерть вечному позору. Перепуганный насмерть заминдар вызвал верных людей и приказал им бросить труп в речку.

Преступление заминдара уже к полудню ни для кого в деревне не было тайной, однако об этом люди говорили шепотом, боясь навлечь на себя гнев «хозяина».

Сидя на земле рядом с телом дочери, Баккас горько проплакал весь день, а Башир, глядя на покойницу, никак не мог поверить, что Каммо уже нет в живых.

К вечеру тело Каммо предали земле, а Баккас, словно смертельно раненный зверь, еле дополз до своей палатки. В сумерках табор неожиданно снялся и сразу же словно растаял во тьме.

Прошло несколько месяцев. На смену темным приходили лунные ночи, дни становились длиннее, потом снова короче, однако раны в сердцах Баккаса и Башира продолжали кровоточить. Тайно ото всех Башир вынашивал план мести. С молчаливого согласия Баккаса, он упросил одного бродячего факира в Фаридпуре обучить его нелегкому ремеслу заклинателя змей. И вот ровно через год Башир вернулся в эту деревню, горя желанием расквитаться с тхакуром.

Месть тхакуру за погубленную дочь стала единственной целью жизни Баккаса. И сейчас, когда табор все дальше уходил от деревни, мысль его лихорадочно работала и в голове словно гудел потревоженный рой.

Дойдя до речки, Баккас остановил табор.

— Заночуем здесь, а утром будет видно, — коротко бросил он и принялся разгружать буйвола. Это было рядом с тем местом, где ровно год назад они похоронили Каммо.

Вспомнив, как они прощались с Каммо, Баккас в бессильной ярости сжал кулаки.

— Что ж ты стоишь, Башир? Вынимай своих змей! Иди к тхакуру! Пока эта падаль ходит по земле, я не могу свободно дышать.

— Хорошо, — коротко бросил Башир.

Из одной корзины Башир вынул коврик, расстелил его на земле и, достав из другой корзины плетенку со змеей и дудку, разложил все это перед собою. Рядом он поставил бумажный кулек с горчичными зернами и какими-то корешками. Потом Башир уселся на коврик и тихонько запел заклинание. Внезапно оборвав пение, он резко откинул крышку плетенки, схватил дудку и, приложив ее к губам, заиграл что-то торжественное и печальное. Из плетенки показалась голова змеи. Распустив капюшон и покачиваясь, будто стебель под ветром, змея потянулась вверх. Захватив обеими руками по горсти горчичных зерен, Башир занес правую над змеей и, обсыпая ее, проговорил:

— Именем твоего укротителя, именем повелителя змей Нагараджа, заклинаю тебя — напади на врага моего и предай его смерти! Ступай!

Перевалившись через край плетенки, змея скользнула в траву.

— Ступай! — повторил Баккас и быстро забормотал: — Пусть сгинет… проклятый! Умерла моя девочка… Пусть его жена останется вдовою, пусть узнает, как горьки слезы…

Крепко сжимая в левой руке горчичные зерна, Башир все еще видел перед глазами покачивающийся из стороны в сторону черный стебель с распущенным капюшоном, выросший из темного провала плетенки.

— Зажми кулак крепче, сынок, — проговорил Баккас.

— Угу, — отозвался Башир.

И вдруг перед глазами Башира словно опустился белый занавес и на нем замелькали темные фигурки, очень черные на ослепительно белом фоне, и, точно в кино, одна за другой стали развертываться картины того, что он видел сегодня в полдень.

Раскаленное полуденное солнце месяца джетх[26] будто обрушивало на голову потоки пламени. Бродя с корзинами по деревне, Башир уже изрядно устал. В горле у него пересохло, и он давно бы возвратился в табор, если б не наказ Баккаса осмотреть дом тхакура и, если представится случай, показать его змее. Когда солнце перевалило за полдень, Башир расположился в тени развесистого дерева, что возвышалось у входа в особняк тхакура. Закончив представление, он расстелил покрывало, куда сбежавшиеся со всей деревни ребятишки вместо платы за зрелище ссыпали кто что мог: горстку риса, гороха или фруктов.

В дверях показалась тхакурани — жена тхакура.

— Ступай, сынок, если уж принес, то иди отдай дяде. Не бойся! — гладя малыша по головке, говорила она. Крепко держа обеими ручонками подол рубахи, наполненный отборным рисом, мальчик несмело приблизился к Баширу и, высыпав рис на покрывало, присел рядом на корточки.

— Матушка, водички б глоток… — непроизвольно вырвалось у Башира. Тхакурани вынесла полную лоту[27] воды и, передавая ее подбежавшему мальчугану, ласково проговорила:

— Налей ему водички, Мадхав. Видишь, рядом с ним чашка стоит? Туда и налей.

Мальчик уже смелее подошел к Баширу и до краев наполнил его чашку. Башир жадно выпил студеную воду, и силы снова вернулись к нему.

— Дядя, а змеи не пьют водичку? — раздался у него над ухом голос малыша.

— Пьют, сынок, пьют, — ласковым голосом отвечал Башир. — Они вечером пьют.

Не сводя с сына любящих глаз, тхакурани негромко рассмеялась. Застеснявшись, малыш отбежал к двери и спрятался за мать, а она, довольная, с доброй улыбкой посмотрела на заклинателя. Башир стал поспешно укладываться. При виде стоящей в дверях тхакурани и ее малыша ему стало как-то не по себе и на глазах невольно навернулись слезы…

Все эти картины одна за другой проплывали сейчас перед его мысленным взором, когда выпущенная им змея, шурша в сухой траве, ползла к дому тхакура, а сам Башир, будто окаменев, крепко сжимал левый кулак с горчичными зернами, дожидаясь возвращения своего черного посланца, который должен был совершить месть.

— Нет! Нет! Нет! — вдруг выкрикнул он. — Не надо! Задержи ее, отец! Они же не виноваты!

Мысли его мешались: то он видел мертвое тело Каммо, то застывшую в дверях тхакурани в бледно-желтом вдовьем сари — она держала за руку малыша, а он доверчиво смотрел прямо в лицо Башира своими большими лучистыми глазами.

«Дядя, а змеи не пьют водичку?..»

Баширу стало жарко. На лбу мелким жемчугом заблестели капли пота.

Рука его дрогнула, и кулак медленно разжался.

— Что ты наделал, Башир?! — крикнул Баккас, падая всем телом на руку Башира. — Разве ты забыл, что кулак разжимают только тогда, когда змея, поразив врага, приползает назад? Иначе она возвращается с полпути и жалит того, кто ее послал…

— Я не забыл, отец, я помню это, — слабым голосом проговорил Башир. — Но ты же сам всегда твердил мне, что нат никогда не мстит тайком… Так делают только трусы, подлые трусы!.. Они же невинны — и ребенок тхакура, и мать малыша! Невинны…

Дикий крик вырвался у Башира — незаметно подползшая змея ужалила его в левую руку. Поводя распущенным капюшоном, змея яростно шипела, а ее налитые злобой глазки блестели во тьме, как две огненные точки.

— Еще ужаль… Еще…

Лицо Башира покрылось холодным липким потом, глаза закатились, голова бессильно упала на грудь.

— Сегодня я встречусь с нею… с моей Каммо… — и он тяжело рухнул на землю.

Баккас осторожно поднял голову Башира и положил к себе на колени.

— Ты прав, сынок, нат никогда не мстит тайком… Ты прав! Прав!.. — голос у него оборвался, и по щекам покатились крупные слезы.

Перевод В. Чернышева

Сатьендра Шарат

Той ночью*

Судхиндра до мельчайших деталей помнит все, что произошло той ночью. Именно тогда он впервые ощутил, что, несмотря на горе и страдания, в жизни все же бывают мгновения, полные сказочной красоты, минуты воспоминания о которых даже долгие годы спустя источают тончайший аромат, подобно пахучему цветку, засушенному между страниц книги, — тот неповторимый, сладко-терпкий аромат, который человеку редко доводится вдыхать дважды.

Та ночь минула навсегда, мир потерял для Судхиндры всю прелесть и очарование, стал безжизненным и иссушающе-унылым, как накаленная солнцем бескрайняя пустыня.

Та ночь совпала с осенним полнолунием. Едва солнце скрылось за вершинами гор, как вся земля уже была залита серебристым светом луны, величественно выплывшей на голубой простор неба. С перекинутым через плечо пледом и легким чемоданчиком в руках Судхиндра торопливо шагал по узкой тропке, причудливо петлявшей между крохотными наделами крестьянских полей. Легко перепрыгивая с межи на межу, он изредка взглядывал на небо, стараясь определить, который теперь час. Внезапно песня, чистым серебром прозвеневшая в воздухе, заставила его замереть на месте. Красивый женский голос где-то невдалеке мягко выводил кружевную мелодию. Не раздумывая, Судхиндра повернул туда, откуда доносился печальный напев. Песня звучала все ближе, завораживая и маня. Наконец Судхиндра различия на ближнем поле залитую лунным светом тоненькую фигурку в сари. Чтобы не спугнуть песню, он остановился. Женщина пела, ловкими движениями связывая сноп. Не зная местного наречия, он не мог понять, о чем ее песня, — его околдовала сама мелодия, протяжная и страстная. Забыв обо всем на свете, Судхиндра жадно ловил каждый ее звук. О чем была эта песня?.. Не все ли равно?.. Только бы слышать этот дивный напев и чувствовать, как трепетные звуки песни заполняют все его существо!.. И вот уже нет ничего вокруг: ни изломанных меж, ни гор, ни собственного тела, ни самой жизни. Осталась только эта мелодия, ее волшебные звуки!.. Песня, замирая, звучала все тише, пока не оборвалась на какой-то необыкновенно высокой ноте. В наступившем безмолвии все замерло, охваченное мягкой грустью.

Словно пробуждаясь ото сна, Судхиндра медленно возвращался к жизни.

Поднимая сноп, женщина наконец заметила темный мужской силуэт и, резко выпрямившись, испуганно уставилась на Судхиндру своими огромными глазами. С минуту продолжалось молчание. Судхиндра успел рассмотреть, что пробор ее был чист[28].

— Почему же вы замолчали? Вы так прекрасно пели! — не двигаясь с места, тихо проговорил Судхиндра.

Девушка смутилась и ничего не ответила.

— Так почему ж вы замолчали? — повторил он вопрос. — Потому что увидели меня? Да вы не бойтесь, я не кусаюсь.

Девушка улыбнулась.

— А я вас и не боюсь. Что же петь, когда песня сама кончилась?

Услышав ее простодушное «сама кончилась», Судхиндра невольно рассмеялся.

— Если кончилась эта, спойте какую-нибудь другую.

Девушка потупилась.

— Так спойте же какую-нибудь еще. Если бы у меня был голос, я бы обязательно пел, — и он тихонько без слов пропел начало полюбившейся песни.

Девушка звонко рассмеялась.

— Кто вы, незнакомец? — весело спросила она, озорно поблескивая глазами. — Из города идете?

— Путешествую, — сказал Судхиндра, — на месте не сидится, вот и хожу. Сейчас иду в город. Утром вышел из Рикхаули[29], — слыхали про такую деревню? К четырем утра мне надо добраться до Паукхаля[30]. А уж оттуда на почтовом автобусе — в город.

— Прямо сейчас хотите идти в Паукхаль? — удивленно спросила девушка.

— Конечно, — беззаботно усмехнулся Судхиндра. — Вы, наверно, из деревни Дхакпатти? От Дхакпатти до Паукхаля не больше восьми миль, часа за три можно дойти. Солнце только что закатилось, до утра еще далеко. Да и ночь к тому же светлая. По холодку и не заметишь, как дойдешь.

Девушка помолчала, потом нерешительно проговорила:

— Вы целый день шли и, наверно, устали. Ночь-то вам бы лучше провести у нас в деревне.

Судхиндра был искренне тронут этим приглашением.

— Значит, вы считаете, что на ночь мне лучше стать гостем вашей деревни? — шутливым тоном спросил он.

— Да, так, пожалуй, будет лучше, — серьезно проговорила она.

— Домашние-то, наверно, уже заждались вас, все глаза проглядели…

— А домашних — один отец, — весело возразила она, — да и он с утра ушел в соседнюю деревню. Вряд ли вернется до полуночи.

— Ну что ж, пойдемте. Пусть будет по-вашему, — быстро сказал Судхиндра, беря в руки свой чемоданчик, и лукаво добавил: — Только с условием, что завтра утром вы споете мне свою песню.

Не ответив ему, девушка легко подняла свой сноп на голову и, одной рукой подхватив с земли серп, быстро пошла по меже впереди Судхиндры.

На безоблачном небе по-прежнему сияла полная луна, и черные неровные зубцы дальних гор были затянуты голубоватой дымкой.

Среди убранных полей изредка попадались участки, на которых рис все еще стоял плотной стеной, дремотно свесив тучные метелки.

— Этот участок не ваш? — спросил Судхиндра, шагая за девушкой.

— Нет, наш участок выше, — сказала девушка, оборачиваясь, — вон там у речки.

— У речки? — удивленно переспросил Судхиндра. — Почему же не слышно, как шумит река?

— Осенью она еле по камешкам перекатывается — курица вброд перейдет. А зимой и того меньше становится. Зато уж в сезон дождей гремит так, что за полкоса[31] слышно… Хотите взглянуть?

Они повернули на тропку, которая убегала куда-то вправо. Судхиндра молча шагал за девушкой. Сейчас уже отчетливо слышалось приглушенное журчанье.

— Вот это и есть наш участок, — громко сказала девушка, прерывая нить его размышлений. — Здесь всегда самый лучший урожай: речка сама поливает.

Девушка осторожно опустила на землю свою ношу, и теперь, распрямив спину, стояла на берегу, будто вслушиваясь в мягкие всплески реки. Полной грудью вдыхая прохладный ночной воздух, Судхиндра тоже невольно залюбовался игрой лунного серебра на капризной поверхности горной речушки.

В летнее время — сезон дождей и таяния снегов — реке явно было тесно в зимних границах: ее сухое песчаное ложе двумя широкими белыми лентами тянулось по обе стороны потока, который, глухо журча, точно жалуясь на судьбу, стремительно катился меж камней, будто торопясь побыстрее вырваться из горных теснин.

С трудом оторвав глаза от реки, Судхиндра оглянулся вокруг. И дальние горы, темными громадами высившиеся вдали, и полоски крестьянских полей, и широкая колыбель реки — весь этот мирный горный ландшафт, словно нежась, дремал в лунном сиянии. Торжественно застыли вдоль реки остроконечные гималайские кедры и деревья бхиммаль с пышными кронами, густо усыпанными белым пухом цветения. В своем умиротворенном величии они казались вестниками грядущей жизни, где не будет ни страданий, ни слез, а только одна тихая радость, которую Судхиндра испытывал сейчас. Никогда еще раньше жизнь не представлялась ему такой дивной и полной очарования. Поглощенный созерцанием величественной красоты лунной ночи в горах, Судхиндра на минуту забыл обо всем, что волновало его в последнее время: и проекты общинного развития деревни, и свою грам-патхшалу[32], и многое другое — первые, взращенные его руками ростки нового. Он забыл и о том, что завтра вечером в городе ему предстоит выступать на митинге «Союза по ликвидации неграмотности среди взрослых», где он должен изложить свою программу культурного развития индийской деревни. Сейчас он видел перед собой только природу в ее всепокоряющей первозданной красе. В серебристых лучах луны на белом песке крохотными бриллиантами вспыхивали крупицы слюды. Под легкими порывами ветерка деревья изредка задумчиво качали вершинами, и невнятный шорох листьев звучал волшебной песней лунной ночи…

Внезапно ощутив на лице чье-то горячее дыхание, Судхиндра очнулся: девушка стояла почти вплотную к нему и смотрела на него своими огромными глазами. Объятая лунным сиянием, она казалась волшебной апсарой[33], сошедшей на землю.

От удивления и восхищения в первую минуту Судхиндра словно онемел. Затем, глотнув воздух, тихо спросил:

— Как тебя зовут?

— Мани, — еле слышно ответила она.

Он не мог оторвать глаз от ее лица. Она была красива, как эта ночь в полнолуние, как весь этот необъятный мир. До сих пор он даже не предполагал, что жизнь так прекрасна! До сих пор он жил словно в темном подвале, постоянно ощущая тяжелую десницу жизни и никогда не видя ее светлого лика. Он только страстно желал когда-нибудь увидеть радость, счастье, справедливость, добро там, где ныне царят горе, страдания, нищета, несправедливость и зло…

Лицо Мани было озарено каким-то внутренним светом, а в ее широко открытых глазах отражались серебряные звезды.

— Как называется эта река? — чтобы хоть как-то прервать затянувшееся молчание, тихо спросил он.

Глубоко вздохнув, она перевела взгляд на речку.

— У нас ее называют Дульхани[34].

— Дульхани! Необычное название! Наверно потому, что в ней когда-нибудь утонула невеста?

— Нет, невеста не утонула, — печально протянула девушка, — ее убили.

Судхиндра вздрогнул.

— Убили?! За что?

Помолчав, Мани тихо заговорила:

— Давно это было. Жила когда-то девушка Пуно, красавица и певунья. Целый день не смолкал ее смех и шутки. И приглянулась она вдовцу-намбардару[35], что жил в деревне за рекой. Было у него две жены, да обе померли. Осталось пятеро детей. Вот он и начал обхаживать отца Пуно. «Отдай, — говорит, — мне свою дочку: две сотни рупий дам тебе за нее». А ее отцу в то время деньги нужны были позарез: то ли налог надо было платить, то ли аренду. Отец и согласился. Пуно все глаза выплакала, в землю кланялась отцу — умоляла не отдавать ее за старика. Но отец настоял на своем. Сразу после свадьбы муж перевез Пуно к себе. Только в первую же ночь убежала она от него, прямо как была — в свадебном наряде. Намбардар шум поднял, всю деревню поставил на ноги. С кольями, с дубинами бросились за ней в погоню. И вот тут, на берегу речки, настигли бедняжку. Били ее смертным боем, так что она здесь же богу душу отдала… С тех пор и называют речку Дульхани.

Лицо Мани было печально. Не отвечая ей, Судхиндра поднял с земли свой чемоданчик и поправил плед.

Она тоже молча приблизилась к своей ноше и, водрузив сноп на голову, легко зашагала по тропинке впереди него.

Не проронив ни слова, они подошли к деревне, неказистые строения которой отбрасывали густые черные тени. Не замедляя шага, Мани вошла в обнесенный низкой стенкой двор перед глинобитной хижиной.

— Входите, пожалуйста, бабу, не стесняйтесь, — снимая с головы ношу, тихо проговорила она, оборачиваясь к Судхиндре: — Я сейчас приготовлю ужин, а вы пока отдохните.

Судхиндра молча опустился на чарпаи, стоявшую рядом.

Мани отодвинула засов двери и, оставив створку открытой, вошла внутрь. Скоро черный проем двери осветился мягким колеблющимся светом ночника.

Уставшее тело ныло. Сняв с плеча плед, Судхиндра бросил его на чарпаи и, блаженно растянувшись во весь рост, стал смотреть на осеребренное луной темно-синее небо. Дремота уже смежала ему глаза, и какие-то легкие видения хороводом начали слетаться к его изголовью, как вдруг поблизости раздался тяжелый стук палки о камень. Судхиндра поспешно вскочил и увидел входившего во двор высокого старика с дорожным посохом в руках. Подойдя к чарпаи, старик внимательно осмотрел гостя и приветливо спросил:

— Ты кто будешь, брат?

— Я путник, отец, — скромно отвечал юноша. — Зовут меня Судхиндра. Работаю в Рикхаули. Шел к почтовому автобусу, да по дороге встретил вашу дочь. Она привела меня сюда… Вот так я оказался вашим гостем, — добавил он с улыбкой.

— Ты принес нам радость, бабу, — ласково проговорил старик. — Редко доводится посидеть часок с образованным человеком.

Из хижины вышла Мани. Увидев отца, она радостно и вместе с тем будто извиняясь сказала:

— Я немного задержалась, отец… Ужин готов.

— Пойдемте, бабу, вы-то уж, наверно, основательно проголодались, — обратился старик к гостю.

— Да нет, я совсем не голоден, не беспокойтесь, пожалуйста, — из деликатности отказывался юноша, но старик, обняв его за плечи, повел к двери.

— Пойдемте, отведайте с нами, что бог послал.

Ужин был самый скромный: сухие пшеничные лепешки да холодная вареная тыква, однако Судхиндре казалось, что еще никогда в жизни он не ел ничего более вкусного.

За ужином вели неторопливую беседу. Говорил больше Судхиндра. Он рассказывал старику о планах культурного развития деревни, поверяя ему свои заветные мечты. Он с жаром убеждал старика, что недалек тот день, когда в горных селениях появятся широкие чистые улицы, будут построены школы, больницы, почтовые отделения, банки — и все жители смогут счастливо трудиться на благо отчизны.

Он с горечью поведал старику также и о том, что пока во всем округе он один занят планами общинного развития окрестных деревень, но тут же убежденно добавил, что скоро его коллеги-студенты, оставив погоню за университетскими дипломами и степенями, приедут в эти места и вместе с ним станут трудиться на ниве просвещения, и повсюду закипит самоотверженная работа по благоустройству и социальному развитию деревни. Молодежь Индии не может больше оставаться безучастной к своим погрязшим в невежестве братьям-крестьянам. Молодежь поможет им пробудиться от вековой спячки, развеять мрак дикости и невежества.

Судхиндра рисовал перед стариком заманчивые картины недалекого будущего. Его лицо сияло вдохновением, глаза блестели, голос звучал убежденно. Девушка и старик в безмолвии внимали ему, отдавшись волнам его мечты…

После ужина они продолжали беседу, усевшись на чарпаи во дворе. Мани прошла к арыку мыть посуду. Убедившись, что она не слышит их, Судхиндра спросил:

— Почему же вы до сих пор не пристроили Мани, отец?

Старик нахмурился.

— Все некогда было, — помедлив с ответом, тихо проговорил он, не глядя на гостя. — Только вот недавно… сговорился.

Судхиндра замер. Старик тяжело вздохнул:

— Видно, такова судьба у моей Мани… Кому нужна дочь бедняка? Для наследника богатого дома нужна богатая невеста, тут на красоту не смотрят. И зря я ждал сватов. Да вот, к счастью, подвернулся лавочник из соседней деревни. У него недавно жена померла, и с тех пор дом пустует. По годам-то он почти мне ровесник: ему уже под пятьдесят. Дом — полная чаша. Мани будет жить в достатке… Я бы, может, и не отдал, да крепко задолжал ему. Долг камнем висит на шее… Вот нынче я и ходил к нему — обо всем договорились… Так что скоро ладони у Мани покроются желтым узором… Что поделаешь? Видно, судьба!

Словно просыпаясь от кошмарного сна, Судхиндра широко открытыми глазами смотрел на отца девушки. Видно было, что страх за будущее дочери не оставлял старика, лицо его помрачнело. Судхиндра сидел онемевший, парализованный, будто на его глазах зеленая вершина мирно спавшей горы с ужасным грохотом, извергая пепел и пламя, вдруг превратилась в огнедышащее жерло грозного вулкана.

Чувствуя, что еще минута — и он закричит от боли и ужаса, Судхиндра быстро поднялся.

— Я пойду, отец, — глухо проговорил он, перекидывая через плечо плед. — Мне тяжело оставаться… Я бежал из города… бежал от ужасающих контрастов между роскошью и нищетой… Я думал, что этого нет здесь, в горных деревушках… Но и тут я вижу то же самое… и это сводит меня с ума… Извините меня, отец, я ничем не могу помочь вам. Я заплатил бы ваш долг, но… — его голос дрогнул, — я такой же бедняк, как и вы.

Воцарилось тягостное молчание.

— Прощайте, отец! — поднося ко лбу сложенные лодочкой руки, тихо выдавил он и, подхватив чемоданчик, торопливо зашагал со двора.

Залитая лунным светом, Мани, сидя на корточках у арыка, чистила посуду. Заметив Судхиндру, выходящего со двора, она быстро поднялась и удивленно спросила:

— Куда же вы, бабу? Что случилось?..

Судхиндра заставил себя взглянуть ей в лицо. Бедная девочка! Она еще не знает, какая судьба уготована ей. И она безропотно понесет свое бремя. А протест будет подавлен так же жестоко, как в далекие времена это случилось с той безвестной невестой.

— Ничего, Мани, — тихо проговорил он, мучительно стараясь улыбнуться, — благодарю за прием… Я просто не могу задерживаться дольше. Я никогда не забуду тебя, Мани… Да ниспошлет тебе всевышний счастье!

Ничего не замечая вокруг, он почти бежал по едва различимой тропинке. Приехав сюда, он слишком самонадеянно рассчитывал в короткий срок изменить облик деревни, сделать жизнь крестьянина светлой и радостной. Теперь он понял, что ни чистые улицы, ни светлые здания, ни колонки с ключевой водой не в состоянии вернуть улыбку человеку, задавленному каторжным трудом и нищетой. Могут ли они, горстка энтузиастов, принести деревне новую жизнь?.. В мире по-прежнему царят несправедливость и гнет, жизнь по-прежнему полна слез и страданий!.. Говорят, все это ниспослано всевышним. Это он заставляет человека влачить свои дни, как тяжкое проклятье!.. Значит, прежде чем менять жизнь деревни, надо низвергнуть того, кто сотворил такой мир?!

Внезапно тропинка оборвалась. Будто очнувшись от кошмарного сна, Судхиндра осмотрелся вокруг и только тогда понял, что вновь очутился на берегу Дульхани. Да, это был берег горной речки с таким странным названием! Усталым движением Судхиндра отер пот на лбу, с трудом передвигая ноги, добрел до обломка скалы и бессильно опустился на него.

По-прежнему все вокруг было залито лунным светом… Двумя отчетливо белевшими лентами убегали вдаль берега Дульхани… Так же недвижно стояли деревья и причудливые скалы — немые стражи реки, и все так же ярко горели на песке искорки слюды. Только теперь все это было холодно и безжизненно, точно лишилось дыхания в цепенеющем безмолвии осенней ночи. И у Судхиндры вдруг невольно мелькнула мысль, что какая-то могучая, неведомая ему сила разрушила всю красоту и радость жизни, оставив неизбывное горе, тяжкие страдания и иллюзорные искорки надежды.

…С той ночи прошло уже много месяцев, однако воспоминания о ней до сих пор свежи в его памяти. Та ночь, точно черная тень от скалы, пересекла светлую прежде дорогу его жизни. С той ночи мир потерял для Судхиндры всю прелесть, красоту, очарованье и стал уныл и однообразен, как выжженная солнцем бесплодная пустыня. Правда, Судхиндра по-прежнему отдает все силы проектам развития деревни, однако в нем уже нет прежнего горенья: кажется, для него это стало лишь средством забыться и заглушить голос сердца.

Перевод В. Чернышева

ЛИТЕРАТУРА УРДУ

Кришан Чандар

Бумажное родство

Перс Кейкобад привез из Мешхеда третью жену. Стройная и пленительная нежной красотой юности, она вселила в его сердце позднюю, но пылкую любовь. И, должно быть, именно поэтому молодая жена довольно быстро прибрала к рукам весь дом. Когда Кейкобад закрывал ресторан и возвращался домой, она не оставляла его в покое до тех пор, пока он не выкладывал всю дневную выручку, до последней пайсы.

Поначалу Кейкобад легко расставался с деньгами, но с течением времени это перестало ему нравиться. «Пожалуй, так дело не пойдет. Неужели мне больше некуда пристроить свои денежки?» Пораскинув мозгами, Кейкобад стал изворотливее. Теперь он приносил домой только половину дневной выручки, остальные же деньги запирал в денежный ящик в ресторане и на другой день отправлял их в банк. Мешхедская красавица сначала было и слышать не хотела о сокращении доходов, но иранец вовремя ввернул что-то о безумной дороговизне, и она успокоилась, поверив, что муж по-прежнему отдает ей все деньги.

Сегодня Кейкобад закрыл ресторан позже обычного и собрался домой. Он положил двести рупий в карман, а оставшиеся двести двадцать запер в денежный ящик, вышел на улицу, быстро добрался до ближайшей остановки и вскочил в отходивший автобус.

Не прошло и трех часов после его ухода, как два человека подошли к задней двери ресторана и взломали ее… Это были двоюродные братья — Мону и Сону, уже давно снискавшие в городе славу отчаянных и удачливых взломщиков. Работали братья всегда вместе — вдвоем оно веселее. Один взламывал двери, перелезал через высокие стены, другой стоял на стреме. А если застукают — вдвоем и отбиться легче.

Проникнув в ресторан, братья прежде всего вскрыли денежный ящик и вытряхнули из него содержимое — кучу банкнот и разменную монету. Покончив с главным, Сону оживился:

— Послушай, Мону, не пожевать ли нам чего-нибудь, а?

— Может, на мороженое навалиться? — отозвался тот.

— Нет, мороженое не пойдет, — протянул Сону и огляделся вокруг.

Он поднял продолговатую жестяную коробку, на которой красовалась надпись «Британия» и, открыв, вытряхнул из нее два бисквита. Из холодильника достал брусок сливочного масла, затем вскрыл банку с абрикосовым джемом, густо намазал печенье, накрыл сверху порядочным куском масла и с аппетитом принялся за еду. Поглядывая на него, Мону проговорил:

— А мне что-то всухомятку не хочется.

— Так вон яйца, давай-ка сообразим яичницу, пожалуй, и я войду к тебе в долю. — Сону снова открыл холодильник, взял четыре яйца, юркнул в кухню и проворно поджарил яичницу. Мону помог ему приготовить чай, и они, взяв еду, перешли в зал. Усевшись за один из столиков, словно богатые клиенты, приступили к трапезе. Вдруг за шкафом послышался тихий шорох. Воры затаили дыхание, жующие челюсти замерли, непроглоченные куски застряли в горле.

Переглянувшись, братья одновременно потянули из карманов ножи. За шкафом снова что-то зашуршало — и на пол с мяуканьем прыгнула красивая персидская кошка.

— Мяу! — Большие золотистые глаза породистого животного смотрели на них пристально и настороженно.

Мону и Сону облегченно перевели дух. Спрятали ножи, и ужин продолжался. Отламывая куски хлеба, они макали их в сладкий чай. Предложили и кошке кусочек. Она понюхала, но есть не стала. До чего же разборчивы эти персидские кошки!

— Мяу!

— Свою долю требует, — прыснул Мону.

Сону налил в плошку молока и поставил на пол. Кошка неторопливо принялась лакать. Выпив молоко, она легко и грациозно прыгнула к Сону на колени. Поглаживая ее пышную шубку, Сону сказал:

— Такая красота — с удовольствием сунул бы и ее в мешок.

— Пора. — Мону допил чай и встал из-за стола.

— Погоди, — Сону осторожно опустил кошку на пол и поднялся. — Прихвачу-ка я детишкам гостинец.

Он выбрал яркую коробку конфет и опустил ее в мешок. Мону бросил туда же жестянку с надписью «Британия».

— Все, отчаливаем.

Оба направились к выходу.

— Постой-ка, — Сону огляделся, — должны же здесь быть приличные сигареты.

Он остановил свой выбор на марке «Стефан Кинг» и бросил блок в сумку. Мону прихватил свои любимые «Три девятки».

— Ну, теперь действительно пора. Жадность фраера сгубила.

Проходя мимо застекленного шкафа, уставленного косметикой, Сону остановился.

— Надо и хозяйку побаловать.

Он осторожно снял с полочки флакон французских духов, а Мону сунул в мешок полдюжины тюбиков губной помады, флакон одеколона и пару пачек лезвий «Сильвер Жиллет».

— Ведь наши-то, зараза, ни на что не годятся.

— Ну, это ты брось, теперь получше делают, — возразил Сону, — мало-помалу и Индия движется к прогрессу. Америке, знаешь, сотня лет потребовалась.

Сону неплохо учился в школе и срезался только на выпускных экзаменах, Мону же едва дотянул до третьего класса. Он уважал ученость Сону и обычно никогда не спорил с ним, но сейчас не выдержал:

— Довольно! Закрывай лавочку! Пора отваливать, да поживее. Застукают здесь, так загремишь за решетку. Враз свою Америку забудешь.

Сону поспешил за братом, который уже ухватился за веревку, свисавшую с рамы окошка, прорезанного у самого верха стены. Предусмотрительный Кейкобад разместил под окном портреты лидеров Ирана. Рядом с ними красовались фотографии государственных деятелей Индии, а поодаль — прочих знаменитостей всего мира. Сону окинул их взглядом и тяжело вздохнул:

— Эх, не стань я вором, быть бы мне большим человеком. — Мону знал слабость брата — любил человек поговорить о политике. Ответь он сейчас хоть слово, и Сону уже не остановишь. Мону молча пододвинул к стене стол, вскочил на него и стал взбираться наверх. Упершись ногами в раму, он жестом поторопил Сону. Тот карабкался вслед за ним с кошачьей ловкостью. Вытянув свисающую веревку, Мону сбросил ее из окна на улицу. Через мгновение оба, опасливо оглядываясь, уже неслись по берегу моря. Добежав до прибрежных скал, они еще долго петляли под их прикрытием, пока не вышли к уединенной набережной.

Теперь от ресторана Кейкобада их отделяло больше мили. Сону бросил взгляд на часы: три часа ночи.

— Раньше четырех полицейский патруль не пожалует.

— Время есть, — согласился Мону.

— Давай тогда раскидаем барахлишко.

Оба принялись раскладывать по кучкам сигареты, печенье, конфеты, губную помаду и духи. Разделили поровну медь и серебро и взялись за бумажные купюры. Последняя, замусоленная и потертая десятка, досталась на долю Мону. Это ему не понравилось. Как все малограмотные люди, он больше доверял чистеньким и новым бумажкам. Протянув Сону измятую десятку, он попросил:

— Возьми ее себе, а мне дай другую.

— Это почему же? Чем эта десятка хуже других?

— Ничем она не хуже, поэтому я и прошу другую.

— Ничего не выйдет. Придется тебе взять именно эту.

— Что значит «придется»? — уже начиная злиться, спросил Мону. — Чего ради ты норовишь всучить мне всеми правдами и неправдами эту замызганную десятку?!

— Всучить? Правдами и неправдами? Выходит, я тебя обмануть хочу? Да это ты пытаешься надуть меня, — распалясь, кричал Сону. — Сегодня я лез через стену, взламывал двери, а ты знаешь — тому, кто идет на дело первым, полагается большая доля. Я об этом молчу, так ты еще надуть меня хочешь!

— Попридержи язык. Забыл, что прошлый раз ты стоял на стреме, а я провернул все дело?

— Так тогда ты получил на пятерку больше.

— Бери и ты лишнюю пятерку, только заткнись.

— Заткнись? Это ты мне?! — Сону дрожал от ярости. — На кой черт мне твоя пятерка?!

— А десятку все-таки обменяй, — упрямо настаивал Мону.

— Никакого обмена! — закричал Сону в бешенстве. — Обменять десятку! А этого не хочешь? — Он выхватил нож, Мону тоже.

Без четверти шесть полицейский береговой патруль обнаружил среди скал два мертвых тела. Все вокруг носило следы яростной борьбы, на истоптанном песке темнели бурые пятна крови. Мону всадил нож в сердце Сону, но и Сону успел перерезать брату горло.

Полицейские доставили трупы в участок. Все награбленное возвратилось к счастливому Кейкобаду. Вернули все — до последнего тюбика губной помады.

Полицейский инспектор Сибте Хасан сразу опознал убитых. Фотографии обоих давно уже хранились в участке, Сону и Мону не раз отбывали наказания.

— Взгляните, ведь это Мону и Сону! — удивился помощник инспектора Кхатте.

— Они, они… — Инспектор Сибте Хасан достал из кармана маленькую табакерку и подцепил добрую щепоть табаку. — Похоже, денег не поделили…

— Но… Ведь… — Кхатте вновь с удивлением посмотрел на убитых и перевел взгляд на инспектора: — Ведь они же двоюродные братья!..

Сибте Хасан виртуозно зарядил обе свои ноздри нюхательным табаком и то ли с обидой, то ли с презрением сказал:

— Какие там братья… Какие теперь отцы, какие дети?.. Нынче, милый мой, родство только бумажное.

И как бы подводя итог, инспектор оглушительно чихнул.

Перевод Н. Глебова

Каусар Чандпури

Трудная радость

— Утону-у-ла!

— Махмали Деви утонула!

Едва летящий из дома крик достиг его ушей, как он ощутил острую боль, словно эти слова пробили его грудь и жестоко ранили сердце.

— Махмали Деви! Ах, Махмали Деви! — с горечью повторял он, еще не веря в случившееся. — А может быть?.. Нет, это правда. Эта взбесившаяся река способна убить юность и красоту!

Год за годом одно и то же, каждую весну. Река не знает пощады. В сезон дождей, когда оживает вся природа, она требует человеческих жертв.

Махмали Деви слыла в деревне первой красавицей, и ее гибель в расцвете юности взбудоражила всю округу. Недобрая весть мгновенно облетела раскинувшиеся среди гор большие и малые селения. Люди, верхом и пешие, торопились в «Святой уголок», так называлась деревня, где жила девушка, к братьям и сестрам, которых постигло горе.

По небу тянулись бесконечные караваны туч, сильные порывы ветра сотрясали могучие стволы на обоих берегах реки. Деревья и кустарники, теснившиеся на горной гряде, подступившей к самому берегу, уже досыта напились дождевой влаги и наливались сочной зеленью. Казалось, тучи вливали в них живительные соки цветущей юности Махмали Деви. Дождь временами стихал, и тогда отчетливо слышался печальный звон ручьев, бегущих из переполненных мутной водой ям и оврагов.

Бхола упрямо карабкался по склону горной гряды. Взобравшись на каменистый гребень, он посмотрел вниз, на долину, и не увидел ни огонька… Ему показалось, что не только Деви ушла из этого мира, утонула и вся деревня. Погас светлый луч красоты, и все вокруг накрыла мгла. Черный полог туч окутал «Святой уголок», снизу, где была деревня, поднимался густой туман. Бхола еще раз осмотрелся и бросился бежать. У самого берега он споткнулся о камень и остановился — из раны на большом пальце ноги обильно струилась кровь. Он в сердцах выворотил камень, о который поранил ногу. Ощупав руками его острые края, Бхола пришел в ярость — теперь для него не только река, но и этот камень стали воплощением жестокости, зла. Оба — убийцы, оба жаждут крови, и он хочет отомстить обоим. Река надменно катила свои воды среди крутых берегов, и ему казалось, что ангелы уносят ее на своих крыльях вдаль, в неведомые миры. Но ведь ангелы — символы мира и покоя… Разве могут нести они зло на своих крыльях?

— Стой! Стой! — яростно закричал Бхола и на какой-то миг поверил, что вот сейчас река остановит свой бег или берега сомкнутся и преградят путь потоку. Но река не остановилась; поток, как и прежде, мчался все дальше и дальше…

— Остановись! Слышишь! Ты покоришься! Придет время — и мы усмирим тебя!

Бхола размахнулся и изо всех сил швырнул в середину потока камень, о который разбил ногу. И сразу ощутил легкость — он отомстил камню, забросив его в воду, и отомстил реке, ударив ее камнем. Вода на мгновение расступилась, по ней побежали круги, затем она вновь сомкнулась, и на ее поверхности не осталось и следа. Река продолжала свой бег. Тогда он начал сбрасывать в воду камень за камнем, но поток по-прежнему со стремительной быстротой несся мимо. Если бы у него хватило сил, он сдвинул бы гору и столкнул ее в воду. Но такой силы человеку не дано… Бхоле пришлось признать, что он не смог отомстить реке за смерть Махмали Деви, но он не хотел сдаваться…

Устав от бесплодных усилий, Бхола побрел по мокрой зеленой траве к большой скале, до блеска отполированной дождем и ветром. Он сел, прислонившись спиной к ее гладкой поверхности, и холодок камня остудил его гнев. Бхола задумался. Камень, одно прикосновение к которому несет прохладу и покой… Но почему же все камни такие разные, почему один наносит раны, другой умиротворяет душу?

Долго еще сидел Бхола, вслушиваясь в печальный перезвон ручьев, и отрешенно смотрел вдаль, словно пытаясь увидеть те другие миры, в которые река уносила свои воды. Свежий ветер раскачивал деревья, полчища туч плясали воинственный танец, но и ветер не мог унять стремительного движения реки, не мог отомстить за смерть Махмали Деви. Глядя вокруг, Бхола видел сквозь слезы только разноцветные пятна, они казались ему прозрачным сари утонувшей девушки. Махмали была украшением земли, в ней было что-то от многоцветья радуги, и вот теперь без нее весна лишилась своего пьянящего благоухания, бегущая вода утратила свою песенность, капли дождя, которые обычно падали с веселым шумом, казалось, высекали искры гнева. Радостные мелодии ручьев утонули вместе с Махмали Деви. И снова в нем разгорелась ярость. Он хотел отнять у реки девушку, с ее чарующей улыбкой, с ее пленительной юностью, он хотел отомстить реке, растоптать ее кичливую жестокость. Чем провинилась перед рекой Махмали Деви, когда, возвращаясь с поля домой, переплывала ее вместе со своими буйволами? За что река убила ее?..

Темнота сгущалась, туман поднимался выше. Теперь Бхола видел только небо и тучи, несущиеся в полном безмолвии. Ему казалось, что тучи стянули все свои силы для решительной атаки на Гималаи, что они хотят разнести на куски эту могучую крепость, стоящую на их пути. Но кто знает, с каких времен продолжаются эти бесплодные попытки, сколько раз, разбившись о горные вершины, тучи возвращались восвояси, а Гималаи стоят, как стояли века, гордо расправив плечи.

Бхола наконец поднялся и, тяжело ступая, пошел в деревню, ориентируясь по едва различимому, трепещущему огоньку. Он остановился на окраине деревни у высокого дома, в котором жила Махмали Деви. Стены дома как бы растворялись во мраке, темно было и за оградой — ни проблеска света.

— Махмали! — громко крикнул Бхола. Приглушенное эхо затерялось в темноте. Дождь снова усилился, Бхола промок до костей, но пламя гнева в его груди не затухало. Теперь оно угаснет не скоро. Не дождавшись ответа на свой призыв, он побрел домой. Дом встретил его непривычной пустотой и безмолвием. В погасшем очаге мокли дрова, казалось, обитатели покинули его. Мать сидела не зажигая огня, низко опустив голову. Горе ее было так велико, словно она потеряла родную дочь, да разве Махмали Деви не была любимой дочерью всей деревни?

— Мама, ты ничего не варила?

— Сегодня никто не готовит, даже очаг зажигать нельзя, — она смотрела на сына влажными от слез глазами.

— Почему же нельзя?

— Разве ты не знаешь? Махмали умерла.

— Ну и что? — спросил он с вызывом.

— Она была лучом света в нашей деревне, и пока ее не похоронят, никто не зажжет огня в своем доме. Завтра на ее свадьбе все женщины деревни пели бы ей песни, и я бы спела… Скольких девушек я провожала песней «бабуль»[36].

— Спой эту песню и сегодня, мама! Махмали уже обручилась с потоком.

Старая женщина горько расплакалась и ничего не могла ответить. Только спустя некоторое время она заговорила снова.

— Девочка возвращалась с поля, она была на середине реки, когда поток унес ее прочь. Тело нашли среди корней прибрежных деревьев. Как все это тяжело, как тяжело…

— Наши люди только и могут, что отыскивать трупы. Почему бы им не объединиться и не обуздать реку? Не так уж и трудно всем вместе…

— Нет, Бхола, трудно. Где уж нам справиться с такой большой рекой! Даже если все горы сбросить в воду, то и тогда не остановить поток.

— Что же, так и будут каждый год тонуть Махмали Деви?

— Кто знает, сын мой, с каких пор это повелось, то тонет Махмали Деви, то ее брат Мохан, то Лила. Я могу назвать тебе всех парней и девушек, которые стали жертвой реки. Этот коварный поток, пожалуй, пострашней любой ядовитой змеи.

На другой день Бхола вновь ушел к знакомой скале и, задумавшись, долго смотрел на реку. Тучи уже не закрывали небо сплошным пологом, тут и там виднелись голубые просветы. Ветер постепенно стихал, казалось, он перестал сердиться на деревья и больше не трепал их ветви. Река текла спокойно, словно бы радовалась тому, что отняла жизнь у Махмали Деви, волны ее мягко бились о берег. Он снова набрал камней и стал бросать их в воду. И опять ничего… Только сердце все больше наливалось гневом.

Вернувшись домой, Бхола твердо заявил:

— Мать, я ухожу в город.

— Когда?

— Наверно, завтра же соберусь.

— Зачем? Зачем, сын мой?

— Душа болит, мама. Не могу я видеть эту реку, она словно смеется надо мной.

— Что ты говоришь, Бхола, сыночек! Ведь еще никто из нашей деревни не уходил в город. Люди веками трудились на полях, добывая свой хлеб, пили воду из реки и были счастливы.

— Я не могу пить воду из этой реки, она смешана с кровью Махмали Деви. Я ухожу в город, но придет время — и я сломлю ее гордыню, заставлю реку служить людям.

— Но ведь река течет здесь. Что ты будешь делать там, в городе?

— Не знаю, мама. Все равно ухожу…

Бхола, которого считали самым беззаботным парнем, исчез из деревни. Исчез, и никто не знал, где искать его.

Прошел год, второй, минуло четыре и шесть лет. О Бхоле не было ни слуху, ни духу. Старая мать от горя выплакала все глаза, ослепла и умерла. А в реке по-прежнему каждый год тонули девушки, иногда и парни…

На седьмой год в деревню прибыл большой отряд рабочих-строителей. В тот же день на склонах гор они построили множество хижин и землянок, рядом с прежней деревней выросла еще одна. И едва за горизонтом скрылось солнце, у каждой хижины запылал огонь, казалось, что на землю опустилось небо, усыпанное новыми яркими звездами.

Вместе с отрядом строителей в деревню вернулся Бхола, теперь он стал большим человеком, рабочие, обращаясь к нему, называли его господин Бхола или мастер Бхола. На следующий день он пришел к тому месту, где стоял его дом, — теперь от него остались лишь жалкие развалины. Ни одной слезы не проронил Бхола у руин своего дома, по его просветленному лицу блуждала едва заметная улыбка — нет, не побежденным он вернулся домой, а победителем.

Крестьяне обсуждали новости: скоро у деревни построят мост, реку перекроет плотина, и поток уже не будет уносить человеческие жизни.

Прибывшие из города строители начали работы у скалы, где когда-то плакал Бхола. Они бурили склоны горы, дробили камни и готовили бетон. Шли дни.

И вот уже через реку перекинули мост. Бхола первым перешел по нему на другой берег. Необыкновенная радость охватила его — гордая река покорилась. Он, Бхола, отнял у нее силу, отомстил за Махмали Деви, за всех утонувших девушек. Радость была всеобщей, она слышалась в песне, которую пели рабочие, поднявшись на мост вслед за своим мастером. К Бхоле подошла старая женщина, он спросил ее:

— Тетушка! Слышала ли ты, как моя мать пела свадебные песни?

— Как же, много раз.

— Так вот послушай, как поют мои товарищи. Это песня для Махмали Деви, не лучше ли она тех песен, что пела моя мать?

— Ах, перестань, Бхола! Ты так изменился, пожив в городе, что я, старая, и не пойму твоих речей.

— Тетя! Это ничего, что ты сейчас не понимаешь. Подожди, через год все будет понятно. Мы возведем плотину, и река потечет туда, куда мы ей укажем. Мы построим огромное водохранилище, и его водой будут орошаться наши поля. Мы употребим силу реки на благо человека.

Старая женщина радостно смеялась, глядя на Бхолу, который неистово размахивал шапкой и громко кричал:

— Тетушка! Убийца Махмали Деви усмирен. Посмотри, мои товарищи сдвинули горы. Раньше я ненавидел камни, я не знал, что и они могут принести людям пользу. Взгляни, камни держат этот мост. Они остановят поток. Теперь в этой реке не утонут уже ни Мохан, ни Лила, ни Махмали Деви.

Перевод Н. Глебова

Рам Лал

Рассеявшийся аромат

Виджай приехал в Дели на свадьбу своей младшей сестры Симы из Бомбея, где он работал коммерческим директором в одной иностранной фирме. Красивый, преуспевающий молодой человек стал центром внимания на празднике, проходившем в доме Чоудхри на улице Мирзы Галиба. Временами казалось, что гости совсем забыли о Симе, виновнице торжества, — все собравшиеся проявляли интерес только к ее брату. Каждому хотелось усадить его рядом с собой, завести беседу, но никому это не удавалось, потому что вокруг Виджая все время толпились люди. Сам Виджай испытывал радостное волнение от того, что он снова в родном доме, что его снова, как в детстве, зовут просто Виджай. За последние годы жизни в Бомбее он отвык от своего имени, ибо там его называли господин Чоудхри, а на его визитной карточке стояло В. Б. Чоудхри (то есть Виджай Бахадур Чоудхри).

Интерес к сыну хозяина дома объяснялся еще и тем, что он до сих пор оставался холостяком. Старшие члены семьи лелеяли надежду, что, приехав на этот многолюдный праздник, где собралось столько молодых и красивых дочек их друзей и знакомых, Виджай, наконец, выберет себе невесту. Почти каждый из гостей предлагал в невесты Виджаю какую-нибудь известную ему девушку. Мужчины при этом всегда сохраняли серьезность и если заводили разговор о девушке, то в таких сдержанных тонах и такой учтивой манере, чтобы никому — упаси боже! — и прежде всего самим себе, не нанести обиды. Женщины же, напротив, при обсуждении этой темы проявляли столько фривольности и легкомыслия, что переходили всякие границы.

Накануне того дня, когда за Симой должен был прибыть свадебный поезд, Виджай, зайдя в дом, попал в окружение женщин. Тут были невестки, тетки с отцовской и материнской стороны, их дочери и невестки, двоюродные и троюродные сестры и много-много других женщин, о степени родства которых Виджай не имел ни малейшего представления.

— Послушай, Виджай! — начала одна из них. — У моего старшего деверя из Карнала дочь последний год учится в колледже, получит степень бакалавра искусств. Сунита современная девушка и к тому же красивая и изящная, другую такую днем с огнем не сыщешь. Поедем со мной, познакомишься с нею. У них в Карнале огромный дом, а в Сонипате им принадлежит велосипедный завод. Я так расписала тебя, что они ни о ком больше и думать не хотят.

Молодые женщины и девушки, услышав, что обсуждается такая захватывающая тема, столпились вокруг Виджая. Даже подружки невесты, оставив Симу одну, пришли сюда.

Молодые люди, от восемнадцати до двадцати пяти лет, находившиеся в родстве с Виджаем, и многие его друзья, для которых такое событие, как свадьба, представляет собою удобный случай не только послушать пение и посмотреть танцы, но и поглазеть на посторонних девушек, тоже собрались там и демонстрировали рубашки невиданных расцветок и брюки самого модного покроя.

— Тетушка! А как поживает дочь вашей сестры из Ассама, которая в прошлом году танцевала манипурский танец на свадьбе Судхира? Вот была бы пара для дядюшки Виджая, — сказал один из присутствующих юношей.

— Она вышла замуж за известного танцора Гопала Бхатта. Разве вы не видели их фотографии в «Иллюстрированном журнале»?

— Милая тетя! А что вы думаете о той девушке с прической «лошадиный хвост», которая сидит сейчас рядом с сестрицей Симой?

— О какой девушке?

Все оглянулись и посмотрели в ту сторону, куда указывал юноша. Там не было ни Симы, ни девушки с «лошадиным хвостом». Гости рассмеялись и наперебой стали называть кандидатуры невест для Виджая.

— А что за прелесть девушка, которая пела вчера песню «Я полюбила тебя»!

Услышав это, женщины набросились на парня.

— Глупый, она же совсем маленькая девочка. Услышал бы ее отец, надзиратель тюрьмы, он живо упрятал бы тебя за решетку.

Юноша, притворно испугавшись, спрятался за спины окружающих.

Предложения так и сыпались со всех сторон.

Юноши и девушки принялись беззлобно подтрунивать над Виджаем, а он, сидя в их окружении, улыбался и казался бесконечно счастливым. Высокий, статный двадцативосьмилетний мужчина, Виджай приковывал к себе внимание окружающих. Прядь волос, спадающая на лоб, и рубашка с небрежно расстегнутым воротником делали его еще привлекательнее.

— Скажи нам наконец, какую жену тебе самому-то хотелось бы? — проворчала одна пожилая женщина.

— Может быть, ты влюбился в какую-нибудь кинозвезду в Бомбее? — высказала предположение другая.

— Наверное, в Вахиду Рахман, Малу Синха, Ашу Паракх или…

Юноши стали перечислять имена знаменитых киноактрис, взглянуть на которых в первый же день появления нового фильма на экране они жаждали так, что часами простаивали в очередях за билетами перед кассами кинотеатров.

— А мне кажется, что у него интрижка с какой-нибудь стенографисткой или продавщицей из их же фирмы, — проговорил муж старшей сестры Виджая.

Заметив, что Виджай собирается что-то сказать, один юноша поднял руку и громко объявил:

— Внимание, господа! Прошу внимания! Соблаговолите на несколько минут одарить нас молчанием. Сейчас наш Виджай Бахадур сделает чрезвычайно важное заявление о своем браке.

— Мне нужна такая девушка, которая была бы образованнее меня, находчивее и остроумнее, повыше меня ростом и поплотнее, а красотой затмевала бы всех других, — улыбаясь, объявил Виджай.

Девушки смеялись и ревниво оглядывали друг друга.

В это время к дому подкатила коляска моторикши и остановилась у главного входа. Из нее вышла девушка лет девятнадцати с небольшим кожаным чемоданчиком в руках. Некоторое время она постояла в нерешительности, затем двинулась к дому. Гости наблюдали за ней в полном молчании. Воцарилась такая напряженная тишина, словно собравшиеся, затаив дыхание, ждали, что же произойдет дальше. Девушка смутилась, заметив, что с нее не спускают глаз. На минуту ей показалось, что она ошиблась домом, но на улице Мирзы Галиба свадьба праздновалась, как будто бы, только в этом особняке и, кроме того, водитель доставил ее по адресу, который она сама же ему назвала.

Появившаяся в это время на веранде мать Виджая, увидев девушку, несколько мгновений молча смотрела на нее, потом узнала, подошла к ней и, погладив по голове, сказала:

— Анджу! Наконец-то ты приехала! А он[37] только что спрашивал о тебе. Проходи.

Женщины шепотом принялись судачить о новой гостье:

— Анни, это Анджу, дочка Ситавати, той самой Ситавати, что опозорила весь свой род.

— Ситавати умерла давно. А теперь у бедной девочки и отца не стало. Говорят, живет где-то в Пенджабе с бабушкой и работает в школе учительницей.

— Эта, видать, тоже пошла по дорожке своей мамочки.

— Да нет, кажется, такая наивная, тихая и застенчивая.

— Как легко ты веришь чужой наивности. Ты приглядись-ка к ней получше, пойми, что у нее на уме.

Никто из присутствующих не обрадовался приезду девушки. Слишком свежа была память о ее покойной матери, которая обесчестила всю их семью. Родственники никогда не приглашали девушку ни на свадьбу, ни на какие другие торжества, потому что с ее появлением гостей занимала бы единственная тема для разговоров. Первым нарушил эту традицию Картарнатх Чоудхри. На свадьбу своей младшей дочери он пригласил всех родственников и друзей. Анджу была дочерью его близкого покойного друга.

По традиции накануне прибытия свадебного поезда женщины собираются петь и танцевать. Послушать пение и посмотреть танцы пришло много женщин из самых отдаленных кварталов и районов города. Внутренний дворик особняка Картарнатха Чоудхри, известного в городе адвоката, не мог вместить всех желающих. Юношам вход туда был запрещен. Они разместились на подоконниках верхнего этажа и на открытой площадке на крыше дома.

Танцы и пение продолжались уже не менее часа, но не вызывали никакого восторга у окружающих.

Девушки пели незамысловатые песенки из популярных кинофильмов. Во время исполнения каждая из них смотрела вверх, на крышу и окна второго этажа, и жадно прислушивалась к долетавшим оттуда репликам. Не было в их пении той глубины и задушевности, которые так волнуют сердца людей.

Вдруг одна из женщин сказала:

— Нужно попросить спеть Анджу. Живет она в Пенджабе и знает, наверное, хорошие песни. Пусть споет, да и мы вспомним свой родной Пенджаб.

Вторая женщина процедила сквозь зубы:

— Мать перед смертью передала ей, верно, свое искусство петь и танцевать…

Девушки разыскали Анджу на кухне, где она помогала служанке мыть посуду.

Со всех сторон посыпались просьбы.

— Анджу, голубушка, спой нам пенджабские народные песни.

— Ты все умеешь, Анджу. Утешь нас, милая, повесели.

Анджу, смущенная всеобщим вниманием, с растерянным видом стояла посреди огромной толпы.

— Так пой же, Анджу, пой! — крикнула одна из женщин.

— Тетушка, дай ей поломаться. Все певцы и танцоры любят, чтобы их упрашивали, — послышался насмешливый голос.

Раздавались и другие иронические реплики, но Анджу не обращала на них внимания. Она поправила шарфик на плечах, разгладила складки на блузке, затем окинула взглядом присутствующих и, мелко переступая, стала отбивать ритм колокольчиками на ножных браслетах.

Анджу не знала классических танцев — катхакали, манипури, бхаратнатьям. Она училась танцевать у простых крестьянок Пенджаба. Раскинув в стороны руки и четко отбивая ногами ритм, Анджу стала кружиться так быстро, что сидевшим в первых рядах женщинам пришлось податься назад. Каждое движение ее руки, каждое покачивание ее гибкого стана были исполнены грации и очарования. Всю свою страсть, весь пыл своей молодой души стремилась она выразить в этом искрометном танце. Восхищенные зрители не могли оторвать от нее глаз.

И вдруг она остановилась и запела на пенджаби:

Возлюбленный женщины, только что вышедшей

замуж,

упрекал ее горько:

почему ты рукой, браслетом украшенной,

не манишь меня больше к себе?

Не успела она закончить один куплет, как со всех сторон раздались аплодисменты и послышались одобрительные возгласы. Большинство присутствующих уже давно жило в городе. У них засияли глаза от переполнявшего их чувства радости, вызванного соприкосновением с уже позабытым.

Ободренная успехом, Анджу стала танцевать снова, потом остановилась и запела:

Дерзкий юнец, увидев красавицу,

что у реки отжимала конец покрывала,

крикнул: «Будь осторожна, жаром

своим ты реку не сожги».

Юноши от восторга засвистели, захлопали в ладоши, закричали:

— Танец! Еще танец!

Женщины, пришедшие в гости, тоже были довольны — они получили удовольствие, не зря тащились в такую даль. Взрослые мужчины, сидевшие в стороне на лужайке, стали присоединяться к зрителям, привлеченные мелодичным голосом Анджу.

И Анджу запела снова:

Новобрачная сказала возлюбленному:

«О, враг души моей, перестань ходить, улыбаясь,

мимо окон моих — моя свекровь

обо всем догадается».

В последующие два дня Анджу снова старалась быть как можно незаметнее. Она находила себе то одну, то другую работу, лишь бы пореже попадаться людям на глаза. Юноши искали встречи с ней, пытались завести разговор, но Анджу словно бы и не замечала их многозначительных улыбок.

Наконец настал день, когда невеста в свадебном паланкине отбыла из родительского дома. Пришло время разъезжаться и гостям. И тут, словно раскат грома среди ясного дня, по дому разнеслась весть: Виджай объявил о своем решении жениться на Анджу. Новость была настолько ошеломляющей, что сначала никто не поверил — жениться на девушке, мать которой опозорила весь их род. И женщины дружно набросились на Виджая.

— Парень! Да ты свихнулся!

— У тебя ум за разум зашел, наверное.

— Ты же станешь посмешищем!

— Виджай! Скоро ты получишь должность управляющего, будешь зарабатывать четыре тысячи рупий, купишь машину. И если ты введешь в свой дом женой эту девчонку, что скажут люди?..

— Вот, оказывается, та девушка, которая образованнее, находчивее и остроумнее тебя, а красотой затмевает всех других!

Родственники осыпали его упреками, друзья подняли на смех, но он упрямо стоял на своем.

— Почему вы все так настроены против Анджу? — недоумевал Виджай.

Старший брат отвел его в сторону и объяснил:

— На ней лежит тень ее порочной матери.

— Все это предрассудки! Может быть, ее мать и согрешила, но почему девушка должна быть за это в ответе?..

— И тем не менее все пренебрегают детьми дурных родителей.

— Я не переменю своего решения.

Когда эта весть дошла до Картарнатха Чоудхри, тот вышел из себя от гнева. Узнав об этом, родственники несколько успокоились — теперь Виджаю вряд ли удастся настоять на своем, ибо твердость характера господина Чоудхри была всем известна. Но Виджай, услышав о несогласии отца, поклялся, что примет яд, если ему не позволят жениться на Анджу. Картарнатх Чоудхри заявил, что покончит с собой, но не допустит этого брака.

Волна тревоги и беспокойства прокатилась по дому, где совсем недавно царили радость и покой. Гости, собравшиеся уже было разъезжаться, сидели в сторонке и ждали. Все единодушно ругали Анджу. Высказывались предположения, что Анджу удалось приворожить Виджая. Ругали и женщин, которым пришла в голову мысль просить Анджу петь.

Но больше всех была опечалена сама Анджу. Она сидела в комнате одна и все время плакала. Она даже не знала, почему Виджай решил жениться на ней — из жалости или он действительно полюбил ее. Ведь они не перемолвились ни словом. Виджай ничего не спросил у нее, ничего не сказал ей перед тем, как объявить о своем решении. Лишь несколько раз, проходя мимо или случайно оказавшись рядом, он посмотрел на нее зачарованным взглядом.

Виджай упорно стоял на своем, и никакие доводы не могли убедить его. Наконец все старшие родственники согласились на этот брак. Лишь Картарнатх Чоудхри не собирался менять своего решения. Друзья и родные уговаривали его взять свое слово назад, но он был непреклонен. Картарнатх Чоудхри еще раз твердо заявил, что примет яд, если Виджай осмелится нарушить его запрет. Опечаленный Виджай лежал в своей комнате, а отец заперся в кабинете, где обычно принимал посетителей. Мать Виджая выплакала глаза. Метания между мужем и сыном причиняли ей неимоверные страдания. Мучительно было сознавать, что ее красивый, умный, образованный сын принял такое нелепое решение. Но ради счастья своего сына она пошла к Анджу.

— Анджу! — проговорила она сквозь слезы, — я уступаю упрямству сына и признаю тебя невесткой, хотя мне всю жизнь придется выслушивать упреки и насмешки людей. Я всегда буду молиться о твоем счастье и счастье своего сына. С этого дня ты стала светом моих глаз, прохладой для моего сердца. Теперь только ты можешь уговорить его. Зайди к нему сама, попроси его отступиться от клятвы, и мы начнем готовиться к свадьбе.

Мать Виджая помогла подняться плачущей Анджу. Та положила голову ей на плечо и зарыдала еще сильнее.

Картарнатх Чоудхри с большой заботой и вниманием относился к Анджу. С тех пор как умерли ее родители, он постоянно помогал ей. Лишь благодаря ему Анджу смогла получить образование. И хотя сейчас она сама зарабатывала себе на жизнь, Картарнатх Чоудхри сахиб каждый месяц посылал ей пятьдесят рупий. Анджу наотрез отказалась идти к нему и, как милостыню, выпрашивать разрешение на свой брак. Она хотела только уехать отсюда и умоляла поскорее отпустить ее. Долго все родственники уговаривали плачущую Анджу, и как только она переступила наконец порог его комнаты, взоры всех присутствующих застыли на двери, обе створки которой чуть дрожали от легкого дуновения ветра. Через некоторое время плач за дверью прекратился. Все ждали Анджу.

В течение нескольких минут из кабинета по-прежнему не доносилось ни звука. Тогда Виджай решил, что пойдет к отцу сам. После того как он скрылся за дверью, ожидание стало еще напряженнее.

Низко опустив голову, в кресле сидела Анджу. Больше в комнате никого не было. Кресла, диван, высокие шкафы и полки, заставленные книгами по юриспруденции. На стене висел портрет — умное, волевое лицо, зачесанные назад седые волосы и проницательные глаза, казалось, говорившие: «Этой свадьбе не бывать, не бывать!» Дверь, выходящая в переулок, была распахнута настежь. На столе перед Анджу лежал раскрытый конверт, адресованный Виджаю. Виджай поспешно схватил его, вынул из конверта листок и, прочитав, упал в кресло напротив Анджу. На листке было написано: «Анджу моя дочь. Вот почему этот брак невозможен. Я оставляю дом. Прошу меня не искать».

Перевод А. Сухочева

БЕНГАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Шомореш Бошу

Переправа

Работы больше не было, и они сидели на берегу. Мужчина и женщина. В это время вдали показалось стадо. Ломая на пути кустарник и поднимая клубы пыли, оно устремилось к берегу, будто гонимая ветром грозовая туча.

Те двое не пошевелились. Она сидела, прислонясь к искривленному стволу могучего дерева, он лежал. Вокруг простиралась равнина. Огромные деревья, спокойные и величавые, возвышались над равниной, словно оберегая покой тщедушных кустарников, которые росли там, далеко внизу.

Рядом с тем местом, где сидели двое, земля карабкалась вверх. На холме виднелся небольшой завод. Сразу за ним начинались джунгли. Другой, пологий склон холма плавно спускался к Ганге. К Ганге, вступающей в пору зрелости в сезон дождей. После новолуния потоки заструились с холмов, и вода в реке стала кроваво-красной. Матерью сделалась Ганга. Отяжелела, раздалась, заходила, покачивая бедрами, и игриво заплескала в берега.

Вот и сейчас грудь ее то и дело вздымается и опадает, будто с трудом сдерживает себя Ганга. Похоже, скоро еще полнее станет. Поток то вьется змейкой, то крутится волчком, и тогда возникают маленькие водовороты. Сухие листья и ветки падают в воду, миг — и уже нет ничего, все втянул водоворот. Правда, ни людям, ни животным он не опасен. Еще не опасен, но станет больше — проглотит и человека.

А сейчас просто резвится речка: понесется, остановится — и снова бежать.

Двое на берегу смотрят на реку. Время от времени они поглядывают на тучи, которые наползают со всех сторон. Вот одно небольшое облако спустилось к самой реке и коснулось неспокойной воды. Другое повисло на верхушке дерева. Тучи клубятся и расползаются по небу, но потом снова собираются над рекой.

Двое на берегу следят за ними взглядом. А что еще делать? Работы-то все равно нет. Пусто на берегу в эту пору. Людей не видно. В тусклом полуденном мареве жмурятся и мигают издалека окна завода.

Ганга в этом месте широкая. На той стороне — еще один завод для обжига кирпичей. Но сейчас, в сезон дождей, там тоже работы прекращены. И рыбачьи лодки не снуют по воде. Замутнена дождями Ганга, пустынны заросли, только эти двое на берегу — как первые люди на земле.

У мужчины смуглая блестящая кожа. Голова повязана цветным платком, вокруг бедер туго затянута полоска ткани. Он еще очень молод. На заострившемся лице резко выступают скулы. Женщина тоже смуглая, спутанные волосы собраны в узел. На лбу — полустершаяся красная точка. Убогая одежда подчеркивает мягкие линии ее тела. Она похожа на калкасундар дикий цветок, которых так много здесь на берегу. В ушах и носу — пустые дырочки от серег. Она то и дело склоняется над лежащим мужчиной.

С раннего утра сидят они здесь — без работы и без еды. Бессильно опущены руки, горько сомкнуты губы, глубокие черные тени залегли под глазами.

Последний раз они ели два дня назад. Двери конторы захлопнулись за ними: работы больше нет. А все этот Нанку из их деревни. Тут, в конторе, он ведал наймом поденщиков. Он-то их и сманил два месяца назад. До этого они пасли скот у Нагина Прасада, местного заминдара. А Нанку грудь выкатил, усы распушил: «Пошли со мной, — говорит, — в месяц шестьдесят рупий вдвоем заработаете».

Боже милостивый! Шестьдесят рупий! А они — всего полгода как поженились. Если человек один, у него и веры в себя нет. Вдвоем — другое дело. Недаром в их деревне говорят: «Когда нат себе пару найдет, то и гору свернет». Ничего не сказали заминдару и ушли.

Только где те шестьдесят рупий? За месяц едва тридцать две заработали. А еще через полмесяца и вовсе лишними оказались. Хорошо еще, что из бараков не сразу выгнали.

— Почему уволили? — спросили они Нанку.

— Кирпич весь, — ответил тот. — Пока шел кирпич, люди нужны были позарез, а теперь все, кончено дело.

— Что же нам делать? — спросили они тогда.

— Что делать?! — закричал Нанку, затопал было ногами, но затем одумался и загнусавил: — Ой, виноват я перед вами, ой, виноват! Ой, скотина я грязная, что же с вами сделал!

Все столпились вокруг, уговаривать стали:

— Успокойся, Нанку, перестань. Не убивайся ты так из-за них. Перебьются как-нибудь.

Только сами они растерянно молчали.

— Так, думаете, перебьются? — всхлипывая, спросил Нанку.

— Само собой, не пропадут.

Они продержались неделю. В городе им делать было больше нечего, да и смотреть, как кто-то ест, стало невыносимо. Тогда они, как измученные, голодные псы приплелись сюда. Весь вчерашний день провели здесь. И сегодня снова пришли. Здесь по крайней мере нет людей. Но долго так не выдержать. От голода сводило скулы. Прижимаясь друг к другу, они, казалось, совместными усилиями стремились удержать уходящие жизненные силы, оттолкнуть противный, липкий страх, от которого немели руки и ноги.

А небо угрожающе темнело, и облака сползали все ниже и ниже. Вода в реке сделалась густо-красной и заурчала громче. Ветер теперь дул порывами. Из влажной земли стали вылезать уховертки, и тут же на охоту за ними потянулись вереницы муравьев.

Муж и жена пришли сюда утром, когда прилив только начинался. Потом потянулись долгие часы — вода стояла низко. Теперь поднимается снова.

Тут и стало спускаться к берегу стадо свиней. Черные острые глазки, заляпанные грязью пятачки — стадо казалось густым мазком на фоне хмурого неба.

Свиньи с хрюканьем и визгом стали разбредаться по берегу. В поисках свежих корешков и молодых побегов они изрывали пятачками оплывающий берег. Мужчина и женщина не сводили с них глаз. За стадом шло двое людей. Один — весь круглый, как шар, с золотой серьгой в носу. Два передних зуба тоже золотые. Он скупил этих свиней на городских окраинах и теперь собирался переправить за реку. Рядом с ним шел мусорщик с того берега.

— Может, с ними сговоритесь? — обратился он к Серьге, указывая на мужчину и женщину.

Серьга подошел поближе и окинул обоих пытливым взглядом. Женщина стала смущенно стягивать на груди концы ветхого сари. Мужчина настороженно смотрел на пришедших.

— Я их знаю, — шепнул Серьге мусорщик, — уже который день без работы. Может, и согласятся.

Серьга еще раз оглядел их с ног до головы. Чувствовалось, что он сомневается, захочет ли эта пара сдвинуться с места. Потом спросил:

— Ну как, работать будете?

Работать! Работать — значит есть. Они почувствовали, как силы вновь возвращаются к ним.

— Что делать?

— Стадо через речку переправить.

Ну и ну! Сейчас уже воды сколько, и еще прибывает. Вскипает, пляшет, толчется у берега — снова прилив идет. Глаза мужчины и женщины встретились. Голодные глаза. Но в их глубине блеснула искорка надежды.

— Дак ведь как же оно без лодки-то?

Рядом со стадом всегда идет порожняя лодка. Таков порядок. Но Серьга замотал головой: на лодку тратиться он не собирался.

На какой-то момент они растерялись. С опаской посмотрели на реку. Потом на свиней. Те разбрелись по берегу. Все больше матки.

Мужчина и женщина снова обменялись быстрыми взглядами. И каждый понял, что другой согласен. Кровь натов заговорила в них. Ведь сидеть тут и дальше — значит умереть голодной смертью.

Но женщина — она женщина и есть. Спросила:

— Справимся ли без лодки-то?

Мужчина ответил:

— Надо справиться.

— Видите на той стороне храм? — оживился Серьга. — Вот туда и подгоняйте. Получите двадцать девять ан — по одной за голову. И масла дам, чтобы потом растереться. Хоть одна потонет — на полгода за решетку упрячу, — закончил он, передавая мужчине палку. Женщина встала и, нагнувшись, сломала длинный прут.

Серьга и мусорщик недоверчиво переглянулись: неужели они согласны?! А вдруг утонут и свиней загубят? Но, заметив, как уверенно те двое стали собирать стадо, Серьга успокоился.

— О-ррр! Ой-ррра-а-аа! — закричала женщина высоким, тонким голосом.

— А-ху-у! — вторил ей густой, хрипловатый голос мужчины.

Странной, тоскливой мелодией плыли эти звуки над диким, пустынным берегом, над красной взбаламученной водой и уносились к далекому небу.

Из-за кустов и валежника одна за другой стали высовываться головы.

Наморщив чумазые пятачки, свиньи словно принюхивались к крикам. Маленькие глазки возбужденно заблестели. Свиньи стали сбиваться в стадо.

Сверкнул в улыбке золотой зуб Серьги. Свиные глазки мусорщика заблестели от возбуждения — это надо же, кричат точь-в-точь как матки, когда поросят сзывают.

А у тех двоих в этом крике вдруг растворился страх. Даже голод не терзал, как прежде. Есть работа — скоро будет и еда.

Трудная работа, но знакомая. Они пасли свиней у себя в деревне. И повадки и характер их знают наизусть. Вот только реку не знают. Бежит себе река, будто торопится куда. Течение быстрое, вода все прибывает, так и мечется из стороны в сторону, но волны невысокие. Темнее стало: тучи совсем к воде спустились.

Животные сбились в кучу. Издали может показаться, что это копошатся огромные древесные муравьи. Мужчина и женщина стоят по обе стороны стада. Женщина исподтишка поглядывает на Серьгу и мусорщика, потом сдавленным голосом произносит:

— Река-то до чего большая. И лодки никакой нету.

Вот всегда они так, женщины. Не то чтобы испугалась — сдержать себя не может, ждать не научена. Он, мужчина, — другое дело. Разглаживая усы, впился взглядом в реку, стараясь прикинуть, какова ее ширина. Потом сказал:

— Да, широкая она тут.

Сказал таким тоном, что ясно: отступать он не собирается.

— А сколько это — двадцать девять ан? — спрашивает женщина. — Больше или меньше рупии? — Такая молодая, а ведет себя как настоящая хозяйка — точно знать хочет, сколько получит.

— Почти две рупии, — небрежно бросает мужчина. Он уже все обдумал.

— Ну, ладно, — говорит женщина, чувствуя, как слюна наполняет рот.

Теперь уже и ей не терпится скорее приняться за работу. Одолеть реку. Добраться до храма, что высится на том берегу. И все же она снова говорит:

— Воды-то вон сколько. С чего это им загорелось сейчас переправляться?

— Перекупщики они, — тихо отвечает мужчина. — Заболеет потом скотина или нет — им горя мало.

Переговариваясь, они продолжают скликать стадо и пересчитывать свиней: два борова, остальные матки. Э, да одна супоросная! Гляди-ка, богатство какое! Обычно они по пять-шесть штук приносят, а у этой, похоже, и семь может быть. Только перейдет ли она? Перейдет! Ей не скоро еще — вон какая прыткая.

Их голоса зазвучали иначе: теперь они не скликали, а гнали вперед. Внезапно мужчина умолк и с тревогой обернулся к Серьге:

— Их кормили?

— Да, да, — нетерпеливо отмахнулся тот.

— Река-то больно широкая, хозяин. Если голодные — не одолеют.

Это людям потому и надо одолеть, что есть нечего. А скотина что? Она этого не понимает. В следующее мгновение мужчина высоко поднял над головой палку и издал резкий гортанный крик. Женщина подхватила его.

Новый, пугающий звук насторожил животных. Они двинулись было в сторону от реки, но при виде палки сбились в кучу и затоптались на месте. Что означает этот новый крик? Терлись друг о дружку бока, летели в стороны сухие комья грязи. Наконец часть стада стала подаваться к реке. В ту же минуту мужчина внезапно обрушил на них град легких ударов. Все двадцать девять породистых свиней с громким топотом начали спускаться к воде. А вода урча прибывала на глазах, и до конца прилива было еще далеко.

Черпая волна волосатых спин застыла у самой воды. Пить хочется, но спускаться страшно. С испугом глядят на стремительно несущуюся реку, тревожно и раздраженно хрюкают, будто спрашивают: что делать? куда идти?

— А ну пошли! Хой-ха-а-а! — слышится ободряющий крик мужчины.

Женщина нет-нет да и кинет взгляд на реку. Чем ближе подходят, тем шире она кажется. Господи, до чего громко бурлит! Женщина оглядывается на мужа. Он смотрит прямо перед собой, лицо его застыло. Вот они уже у самой воды. Поджав дрожащие хвостики, пробуют воду передние животные. Потом отступают и подталкивают других. Нехотя идут.

Женщина тем временем подгоняет отставших. Вот она поскользнулась, упала, но, повинуясь нетерпеливому жесту мужчины, тут же вскочила. Вся облепленная грязью, она, казалось, сама уже не один день бредет в этом стаде. Грязь была повсюду — на ее тугой, высокой груди, на лице, на волосах.

— Давай гони их, — торопил мужчина, — надо двигаться.

Он еще не начал загонять стадо в воду, а вел вдоль берега, время от времени ободряюще покрикивая.

Мужчина невольно косится на реку. Ганга, ой Ганга — обманщица! Хихикает, захлебывается смехом, болтает о чем-то своем, а сама с них глаз не спускает. И все говорит, говорит им что-то торопливо. Вроде бы к себе зовет, манит: идите ко мне, вон вы, мол, какие худые да голодные, а у меня всего много, всего вдоволь.

Насмешливо так говорит и поводит, играет затуманенными глазами, а в них блещут красные огоньки.

Мужчина и женщина не сводят с нее испытующего взгляда. Будто на самое дно ее заглянуть хотят — узнать, какие сюрпризы хранит она там. Беззащитные, как дети, они по-детски отважны и чисты. Вот женщина обмотала вокруг талии свободный край сари. Теперь она обнажена до пояса и стоит, подавшись грудью вперед, как утес, готовый принять первый шквал непогоды. Мужчина разглаживает усы.

Она замерла. Сейчас надо будет завернуть все стадо к воде. Потом погнать. Потом прыгнуть самой.

В последний раз они кинули взгляд на реку. На кромку песка у противоположного берега. Испуганное хрюканье стало громче.

В следующее мгновение раздался пронзительный гортанный крик, и удары палок градом посыпались на спины животных. Почти все стадо сразу оказалось в воде. Люди прыгнули следом. Опередившие людей животные повернули вдоль берега, вверх по течению. Там их ждала верная гибель. Будь у них лодка, можно было бы без труда направить их к тому берегу, а так…

— На берег, быстро! — крикнул мужчина.

Люди бежали вдоль берега, пока наконец им не удалось опередить стадо. Сверху оно напоминало неуклюжее туловище огромного кабана. Мужчина прыгнул в воду прямо у его головы. Женщина оказалась где-то в середине. Рассыпая удары направо и налево, мужчина завернул стадо к противоположному берегу. Женщина подгоняла сзади.

Животные сбились в кучу, будто перешептываются между собой. Видно, еще не оставили намерения повернуть назад. Потом сами пойдут, а пока налезают друг на дружку с выпученными от ужаса глазами — вон, впереди воды-то сколько. Да как быстро несется! Куда это их ведут? На смерть, наверное. Что нужно этим людям?!

Всего только и нужно, что переправить их в целости и сохранности. Мужчине никак не удается заставить стадо двигаться к тому берегу — мешает течение. Оно тащит в сторону и к тому же все время меняет направление. Женщина выбивается из сил. Она уже не в состоянии держаться позади стада, ее подхватывает и уносит вниз по течению.

— Отталкивайся! Греби руками! — кричит ей муж. Она гребет изо всех сил. Но стремнина не шутит: волна больно ударяет в грудь, еще немного — и кажется, руки и ноги оторвет напрочь.

Теперь уже в этой сумятице трудно разобрать, где люди, где животные, похоже, людей здесь и вовсе нет, одни свиньи: двадцать восемь маток и три хряка.

Наконец берег стал понемногу отдаляться.

Южный ветер налетает порывами, и в эти минуты вода вокруг них бешено вскипает. Не будь прилива, такой ветер непременно развел бы крутую волну. Тогда животные наверняка бы уже захлебнулись. Правда, и сейчас нет-нет да и ударит откуда-то сбоку встречная волна.

Тучи стелются над самой водой, взмывают в вышину и где-то там, далеко вверху, вдруг расходятся, и тогда странная, ослепительно резкая полоса света вырывается из-под них, будто перед началом небывалой феерии. Но уже в следующее мгновение небо снова заволакивается тучами. Дурной это знак.

Стало быстро темнеть. Время от времени бросая тревожные взгляды на небо, люди с отчаянными усилиями продолжают продвигаться наперерез потоку. Хворостина и палка так и мелькают в воздухе. Вода сбивает с ног. Только не думать, только не останавливаться! Рты судорожно ловят воздух.

Внезапно женщина вскрикнула. Мужчина выпрыгнул из воды, как дельфин: что там стряслось?

Оказывается, три матки, ошалев от страха, снова кинулись вверх по течению. Мужчина на миг оцепенел, но тут же опустил палку и поплыл за ними. Опередил. С силой ударил по воде. Животные остановились, не знают, что делать дальше. Смешанное чувство жалости и досады охватывает человека.

— Вот дурные! Одно слово — скотина, — громко произносит он, — а ну, пошли!

Ощерив желтые клыки, свиньи, вереща, повернули обратно. Палка снова взметнулась вверх. Тем временем стадо успело немного продвинуться. Вот мужчина уже нагоняет его. От воды и ветра глаза его налились кровью, как у хряка.

— Ну, чертовка, про меня и думать забыла? — кричит он и звонко, забористо ругается. Подобравшись ближе, заглядывает в покрасневшие, как и у него, глаза жены. В них застыл испуг.

А вода все прибывает. Напор ее стал сильнее. Река вздувается. В некоторых местах она неподвижна, как в пруду. Это значит, там размыло дно и образовался омут.

В стаде уже не слышно визга — только негромкое пофыркивание, заглушаемое шумом реки. Кажется, теперь животные поняли, какой опасной может быть вода. Прижимаясь друг к другу, сами торопятся вперед и борются с потоком. А все-таки нет-нет да и покосятся на палку, нет-нет да и схватят проносящиеся по воде пучки травы.

Они еще не добрались и до середины. Река как будто раздвигает свои берега. Хватает за руки, за ноги, треплет волосы. Вода холодная, а им жарко.

Река клокочет, крутит, захлестывает и все тянет к себе, и рокот океана слышится в гуле прилива.

Надо перейти тебя, надо, Ганга наша милосердная. Видишь, приходится бить тебя палкой. Но это только чтобы скотина слушалась. Ты уж стерпи, не гневайся. Мы не виноваты, обидеть тебя не хотим. Человек ведь с давних пор переправлялся через реки. Не мы первые, не мы последние.

Мужчина боится посмотреть на жену. Расширенными от страха глазами та глядит на раздвигающуюся реку. Она силится стряхнуть с себя это оцепенение — и не может. Рука с прутом бессильно опущена. Мужчина хочет о чем-то спросить ее, но не решается. Вдруг она скажет: «Нет, не могу больше, прощай…» На их свадьбу хозяин Нагин Прасад двух свиней зарезать велел и рису дал целый ман. И четыре блестящих браслета…

А тучи продолжают сползать к реке, все ниже и ниже. Вот сверкнула и погасла молния, и тут же над их головами оглушительно пророкотал гром.

Стадо пришло в смятение. Женщина подпрыгнула над водой, как большая рыба, и ее рука с хворостиной вновь взметнулась вверх. Мужчина успокаивающе кивнул ей: держись, мол, ничего страшного нет, только быстрей двигайся. Как можно быстрей! Чем ближе к противоположному берегу, тем стремительнее течение. Там река делает изгиб, и вода бьет прямо в обрыв. Слышно, как ухают в воду тяжелые глыбы подмытой земли.

Где храм? Храм Шивы, про который говорил им Серьга? Вон он, далеко еще: у самого поворота, где поток крутит, как бешеный. Они, считай, на полпути еще.

Мало-помалу люди начинают отставать от стада. Свиньи уже привыкли к погонщикам. Теперь, не видя их рядом, они снова пугаются. Люди из последних сил стремятся нагнать их, но не могут. И чем больше стараются, тем сильнее устают. Муж и жена теперь почти рядом. Женщина подняла голову. Глаза усталые, воспаленные. Сказала:

— А как вернемся? Они что, нас обратно перевезут?

Вот женщины! Нашла когда думать о возвращении.

— Не знаю, — ответил он.

Они одновременно ощутили толчок. На них надвигался новый вал. Он не тянул, а накидывался и валил с ног. Женщина упала, скрылась под водой, выплыла снова. Мокрые распустившиеся волосы облепили лицо.

— Куда подевалась?

— Вот она я.

Слава богу, не потонула. Скупая улыбка промелькнула в густых усах. Самому смешно стало: до сих пор все еще боится потерять ее.

Как темно! Будто уже ночь на дворе. Вот снова сверкнули молнии, — на этот раз со всех четырех сторон. Казалось, что их огненные плети хлещут по головам животных, по черным лоснящимся спинам. Гром гремел теперь не умолкая. Они совсем забыли о голоде. Давно забыли. Помнили и думали только об одном — как благополучно переправить стадо.

Животные пошли быстрее. Но еще быстрее прибывала вода. Вот женщина как будто что-то ловит в воде — свое сари. Размоталось оно совсем. У мужчины замирает сердце, когда он смотрит в ту сторону, где его жена. Ее голова то и дело скрывается под водой, глаза сделались дикими и мутными… А как сладко играл на флейте Раму в их свадебную ночь! Неужели эта страшная река…

Трах-тара-рах!

От очередного раската грома опять отчаянно завизжали свиньи.

Мужчина захлебнулся, вынырнул, позвал:

— Ты здесь?

— Здесь, — и тут же снова ее задыхающийся голос: — А не обжулят они нас?

— Нет, нет, не бойся.

Качает грудью Ганга, трясется от смеха, слушая их разговор.

И снова женский голос:

— Слушай, а где же мы ночевать будем?

Мужчина не ответил. Он смотрел прямо перед собой. Там, совсем близко, течение внезапно круто поворачивало в обратную сторону. Воронка. Вот беда-то! А они совсем близко от храма. Опять поворачивать. Двадцать девять голов. И лодки нет.

— Водоворот! Водоворот! — кричит он.

Животные по звуку его голоса почуяли опасность и сгрудились вокруг мужчины. Часть обвалившегося берега образовала под водой запруду, и течение повернуло вспять. Ну и водоворот! Господи, спаси и помилуй!

С новой неожиданно появившейся энергией мужчина стал палкой оттеснять стадо вправо.

— Берегись, эй, поберегись! — кричал он.

Охраняя животных, сам держится у края водоворота. Женщина хочет подойти к нему, помочь — и не может. В следующее мгновение она чувствует, что ей вдруг стало совсем легко двигаться. Почему бы это? Одежда — ее больше нет. Все, что могла, сняла с нее Ганга.

Мужчина продолжает оттеснять стадо — чтобы с перепугу не шарахнулось в водоворот. И все-таки одну матку стало затягивать.

— Пропала, дурная, ой, пропала! — закричал мужчина.

Это опять та самая, которая и раньше не слушалась. Что теперь делать? Чувствуя, как ее относит от стада, свинья заверещала. Пока она всего на расстоянии нескольких локтей, ступи только шаг — и дотянешься. Только его-то уже нельзя сделать, этот шаг. Иначе и тебя закрутит. Погибнешь вместе с ней. Но должен же быть какой-то выход!

— Уходи оттуда! — кричит женщина. — Оставь, пусть тонет.

Снова молния. И крупные капли дождя. Ох, небо, хоть бы ты сжалилось над нами!

Мужчина вскинул голову. В диком оскале сверкнул белый ряд зубов. Медленно, пядь за пядью начал он продвигаться к краю воронки. Прикинул на глаз расстояние и протянул палку: ну, хватай, коли достанешь.

Свинья пятится. Мужчина подается вперед. Пытаясь удержаться, свинья хватает палку. Держит ее, крепко держит. Похоже, что смертельная опасность сделала ее смекалистей. Клыки на нижней челюсти обнажились, пятачок дергается, жесткие волосы на загривке встали дыбом. Медленно-медленно мужчина подтягивает ее к себе.

— Держи, — говорит он сквозь зубы, — держи крепче, а не то пеняй на себя.

Вдруг палка выскользнула из его рук. В следующее мгновение человек и животное голова в голову уже плыли вслед за стадом, а палка скрылась в водовороте.

Тем временем женщина продолжала гнать животных в обход: все равно стоять на одном месте было невозможно. Заглушаемый шумом воды, доносился визг свиньи.

— Ну как? — крикнула женщина.

— Все в порядке, — услышала в ответ.

Дождь не унимался. В небе грохотало и сверкало по-прежнему, Ганга гудела и неслась с прежней скоростью. Вот уже стадо как раз напротив храма, где размыт берег. Но что это? Женщина ведет его куда-то дальше, оставляя храм позади. Муж торопливо плывет за ней и только тут замечает, что ее голова то и дело скрывается под водой. Почти все стадо уже опередило ее. Слышно, как на берегу вопит Серьга, указывая, где вылезать.

Женщину снова скрыла вода. Мужчина подхватывает ее, тянет к себе и тут вдруг чувствует, что ноги его касаются дна. Чего же она тогда не держится?!

Ее всю колотит. Она поднимает к мужу измученное, совсем маленькое лицо и сквозь стиснутые зубы говорит:

— Все равно придется на дно идти. Я голая.

И правда, сняла с нее все одежды Ганга.

— Постой тут, — бросает ей мужчина, — я сейчас, вот только свиней на берег выведу.

Он вывел стадо. Снял с себя гамчу[38] и кинул ей кусок материи. На берегу стояли Серьга и двое его подручных. Они весело смеялись.

— Гляньте-ка, что это за красотка там в реке! — игриво кричал Серьга.

Совсем стемнело. Дождь разошелся вовсю. Они отправились к Серьге — благо дом его стоял тут же, на берегу.

В плетеной хижине рядом с загоном для свиней коротают ночь двое. На заработанные деньги купили муки, жареных овощей, испекли лепешки. Теперь едят наконец, сидя рядом. Жарко пылает полено в очаге, освещая их лица. За стеной, совсем рядом пляшут, гуляют волны на Ганге. Во мгле за пеленой дождя небо и земля слились воедино. Слышно, как глухо шумит ветер и уютно хрюкают за перегородкой свиньи.

Первая еда за два дня. По лицу женщины текут слезы. Она тщетно пытается стянуть на груди концы тряпицы, которую дал ей муж. Ест и утирает слезы.

— Не надо, не плачь, — говорит мужчина, касаясь ее плеча.

Потом, после оды, он притянул ее к себе. Сегодня они на самом деле выбрались из омута и теперь чувствовали, как кровь горячей волной приливает к сердцу.

Обуглившееся полено затрещало и погасло. И каждый, ощутив на своей щеке жаркое дыхание другого, понял, что спасен.

А вокруг была первозданная, глухая ночь, и только мигавшие кое-где огоньки светильников говорили о том, что тут есть жизнь. Уже рассветало, когда послышался храп мужчины.

Слава тебе, ветер желания, приносящий дыхание любви, слава тебе, вечный возлюбленный! Безмятежно и счастливо спит теперь твоя женщина, твоя Радха. Непроглядная тьма на земле. Дождь и ветер проносятся мимо.

Перевод Е. Бросалиной

Премендро Миттро

Змея

Она застыла на месте, затаив дыхание. Резкая боль привела ее в себя: догоревшая спичка обожгла пальцы. Тогда она осторожно отступила назад, вышла и заперла дверь кладовки.

Не закричала, не позвала на помощь. Да и кого звать? Умеша нет дома. Он сегодня работает в ночную смену, вернется не раньше четырех утра. Можно, конечно, позвать соседку Рангу. Она сегодня тоже одна. И не спит. Только что было слышно, как за тонкой перегородкой что-то растирают в ступке. Но Рангу она не позовет ни за что.

До боли в глазах всматривается в темные углы, заглядывает под кровать. Да разве что-нибудь увидишь? Правда, вещей не так уж много, но в тесной комнатке не повернуться. И света мало. Чтобы хорошенько осмотреть комнату, нужно все передвинуть, а ей страшно. Решила лечь спать не выключая света. Потом, конечно, придется платить за это. Теперь не то, что раньше, когда компания вычитала определенную сумму, а ты жги, сколько хочешь. Теперь в каждом доме счетчик.

Ума закрыла дверь на задвижку, забралась на постель, но заснуть не могла. Под тахту были подложены кирпичи, и Ума понимала, что находится в относительной безопасности, но ее все еще трясло от страха. А как она возражала против этих кирпичей, когда сюда вселялась! Тогда они только что поженились, она стеснялась мужа и не хотела ему перечить, но про кирпичи все-таки сказала. Умеш расхохотался:

— Эй, послушай-ка, Ранга, чего моя говорит! Для колченогой кровати ей золоченые ножки подавай!

Ранга тогда как раз зашла поглядеть, как они устроились.

— Что ж, Ума права, — поддержала она молодую, — неприятно, когда в комнате кирпичи лежат.

— Ба, это ж мой дом, а не беседка для любовных услад, — небрежно пошутил Умеш.

Ума вышла из комнаты, лицо и уши ее пылали. В те дни она еще и представить себе не могла, как можно упоминать о таких вещах при посторонних.

Оторвавшись от воспоминаний, Ума вздрогнула — ей показалось, будто по стене что-то ползет. Слава богу, ничего страшного: это тень от висящего на веревке сари.

«Сиди спокойно, — убеждала она себя, — ведь под тахту подложены кирпичи. И дверь плотно закрыта, чего ж тут бояться?»

Стукнула калитка, со двора донесся натужный кашель. Значит, вернулся со смены Одхор.

— Ты что, золы наглотался? — слышит Ума привычный вопрос Ранги.

Кашель стал глуше — Одхор вошел в дом, и Ума будет слышать его теперь, пока не уснет. Ранга-то уже привыкла, вроде бы и не замечает. Всем приходится к чему-то привыкать. Вот и она, Ума, многое научилась не замечать за свою недолгую замужнюю жизнь. И грубые шутки мужа тоже.

Под кроватью что-то зашуршало. Ума боязливо заглядывает в темноту. Опять этот противный мышонок! Быстрее молнии мелькнул он между постелью и топчаном. Ума не успела и пошевелиться, как он исчез в ворохе вещей. Теперь его днем с огнем не найдешь. Сколько уж раз она пыталась его поймать. Ранга однажды попросила Умеша принести мышеловку, но он отпустил по этому поводу такую шутку, что даже она пристыдила его, хотя было видно, что шутка Рангу позабавила. В тот раз Ума не вышла за дверь. Она пристально смотрела на мужа и Рангу. Те не заметили ее взгляда, а если и заметили, то не придали ему никакого значения. Какая она, эта Ранга? Вскоре после свадьбы Ума все чаще стала думать о ней. В те дни Ранга всегда после полудня помогала Уме укладывать волосы. Как-то раз, причесывая Уму, она заметила:

— Сегодня скажу Умешу, чтобы купил тебе накладную косу. Их теперь все носят.

— Зачем? — обиженно отозвалась Ума. — Не нужны мне искусственные волосы. Пусть хоть крысиные хвостики, но свои.

— Что ж, — рассмеялась Ранга, — пожалуй, ты еще можешь себе позволить так рассуждать. Для молодого мужа уловки не нужны. Он как сухой прут, не успеешь огонь поднести — глядишь, уж и вспыхнул. Попался бы тебе такой сырой чурбан, как мой, поняла бы тогда, каково это. Суши его — не суши, разжигай — не разжигай — все равно никакого проку. Тут поневоле и свое и искусственное — все в ход пускать научишься.

Одхор был намного старше Ранги. Не столько годы согнули его, сколько труд да болезнь. Вон ведь как кашляет не переставая.

А Ранга и сейчас любит наряжаться. Когда-то имя Ранга — что значит красивая — вполне подходило к ней. Да и теперь, хотя темно-багровый румянец покрывает ее щеки, черты лица Ранги не утратили привлекательности. К тому же она умудряется выкраивать деньги на косметику, всегда умело подводит глаза и изящно красит подошвы ног в алый цвет. Сама растирает в ступке пряности и готовит масло для волос.

Не очень-то верилось Уме, что все это Ранга делает ради своего старого мужа. А вот ради Умеша… С Умешем Рангу связывали лишь несколько лет жизни в одном доме. Между тем… как беспрекословно подчиняется ей этот верзила! Он идет за ней, словно бык на веревочке. Тянет ли за веревочку сама Ранга? Этого Ума не знала, но власть Ранги над Умешем бросается всем в глаза. Ранга сама как-то сказала, что это она их сосватала, что, еще не видя невесты, посоветовала соседу жениться именно на Уме. Мол, если кто и может справиться с Умешем, так это девушка, которую зовут Ума. И еще говорила, будто долго его уламывать пришлось.

— Знаешь, что он мне сказал тогда? «Заставишь жениться, так я в первую же ночь задушу ее и убегу. Как ты тогда запоешь, хотел бы я посмотреть». Я смеюсь, а он и говорит…

И Уме пришлось выслушать непристойную шутку Умеша.

Тяжело стало у нее на душе. Тогда Ума не отдавала себе отчета, что же больше задело ее — грубость услышанных слов или сознание того, что Ранга вертит ее мужем, как хочет. Потом она призналась себе, что все-таки ее уязвило последнее.

Ни в ночь после свадьбы, ни в последующие Умеш, разумеется, и не думал душить жену. И не было еще случая, чтобы он поднял на нее руку или выругал бы за что-нибудь. Но и ласкового слова она от него не слышала. А в присутствии Ранги он так и сыплет шуточками.

День ото дня Уме становилось все тяжелее терпеть соседство Ранги.

Ума была из бедной, вернее, из обедневшей семьи. Отблески той золотой поры, когда их род не знал, что такое нужда, хоть и слабо, но все же озаряли их теперешнюю жизнь. Ее предполагаемый брак с Умешем ни у кого восторга не вызывал, скорее наоборот. Правда, Умеш зарабатывал больше ее братьев, но он человек без роду без племени. К тому же, хотя его должность и называлась как-то по-английски, он был обыкновенный жестянщик, какие в каждой деревне есть.

Однако в решающий момент все эти соображения отошли на задний план, уступив место основному: девушка стала обузой для семьи.

Не слишком юная, Ума заранее готовила себя к тому, что ей со многим придется смириться. Но о подобной ситуации она, конечно, и не помышляла.

Ума старалась сделать так, чтобы Ранга как можно реже заходила к ним. Однажды, когда Ранга пришла уложить ей волосы, она отказалась от ее услуг, сославшись на неотложные дела. На следующий день Ранга пришла опять. Но Ума успела уже причесаться сама. Ранга заметила это, но не сказала ни слова. Может быть, и обиделась, но вида не подала. Через несколько дней как-то утром она принесла Уме блюдо тушеных овощей.

— Умеш в полдень вернется, так пусть поест. Да острого соуса еще добавь, он это любит. Только целое блюдо-то перед ним не ставь — этот дьявол все сожрет и тебе ничего не оставит.

Ума, конечно, к этой еде и не притронулась.

Однажды вечером она сказала Умешу:

— Не могли бы мы получить квартиру попросторнее? Тебе ведь зарплату прибавили.

— Отчего же, могли бы. Только зачем это нужно? — отозвался Умеш, стаскивая замасленные штаны.

— Разве ты не хочешь? — упавшим голосом спросила Ума.

— Да как же это возможно?! — удивился Умеш. — Весь дом нам все равно не дадут. Соседи куда же денутся?

«Пусть хоть в ад провалятся!» — хотелось крикнуть Уме.

С некоторых пор она совсем перестала общаться с Рангой и заходить на их половину.

Ума попыталась завязать знакомство с другими соседями, но их квартал в основном населяли приезжие из Андхры и Пенджаба. Правда, довольно далеко от них жила еще одна бенгальская семья. Хозяйка дома была пожилая женщина, к тому же туговатая на ухо. Охрипнешь, пока с ней до чего-нибудь договоришься.

Однажды вечером, возвратившись как раз от нее, Ума услышала за тонкой перегородкой какой-то шум и знакомые голоса. Она замерла на месте. Звук оплеухи, смех Ранги, потом слова:

— Отстань. Иди домой. Наверное, твоя жена уже вернулась.

— Ну и пусть. Нечего было меня женить. — Это был голос Умеша.

— Тебе бы, беспутному, всю жизнь шляться. А я мужняя жена, честь свою марать не хочу.

— Тоже мне, при немощном-то муже она за честь свою дрожит! Да замаранная она еще дороже ценится!

Больше Ума слушать не стала. Она прошла на кухню и громко хлопнула дверью. Как длинная, тонкая игла, укололо ее это самое интимное обращение на «ты». Оно, как ей казалось, проливало яркий свет на их отношения.

Через несколько минут в кухню вышел Умеш.

— Куда это ты уходила? Я уж подумал, не сбежала ли.

— Тайком не сбегу, предупрежу заранее, — отрезала Ума, с грохотом закрывая дверцу плиты.

— Ну и ну! И эта шипеть научилась! — расхохотался Умеш и крикнул: — Эй, Ранга, поди-ка, взгляни на нее!

— Что там у вас стряслось?

Ранга показалась на пороге, и Уме стало не по себе от ее веселого голоса.

— Гляди, у твоей ящерки-то ядовитые зубы прорезались, как у кобры. Кто теперь с ней совладает?

— Ты ее из ящерки в кобру превратил, ты и приручай, а соседей не впутывай, — уходя на свою половину, бросила Ранга.

— Ясное дело, соседи только представления глядеть охочи, — не остался в долгу Умеш.

Было слышно, как Ранга снова засмеялась.

— Чем через стенку перешучиваться, — сквозь зубы проговорила Ума, — шел бы уж туда, там и смеялся бы на здоровье.

Умеш как будто и не понял ее иронии.

— И то верно, — спокойно проговорил он. — Пока ты тут кухню крушишь, мы там повеселимся, — и ушел.

С того дня Ранга перестала заходить к ним. Умеш этого как будто не заметил. Да и не такой он был человек, чтобы замечать.

Однажды, когда Ума подмазывала глиной потрескавшуюся печь, около кухни появилась Ранга. На лице ее играла какая-то странная улыбка.

— Не хочешь поддерживать знакомство — не надо, — сказала она. — Только не забывай, девочка, что свое счастье ты из моих рук получила. Одалживать у тебя я не собираюсь. Но помни: стоит мне пальцем пошевелить — и все будет мое. Поняла?

Она ушла, а Ума, сгорая от стыда и унижения, долго не могла прийти в себя.

Ума испуганно села на постели. Она все-таки уснула. Но и во сне ее преследовало все то же видение…

Ума вошла в кладовку, набитую всяким хламом. Ей нужно было взять керосин. В четыре утра вернется Умеш, а для него одного можно разогреть чай и на щепочках, политых керосином. Ума помнила, что лампочка в кладовке недавно перегорела, и захватила с собой спички. Она уже протянула руку к бутыли и вдруг похолодела — гаснущий огонек выхватил из тьмы тугое кольцо: кобра! Холодные жестокие глаза были устремлены на Уму и лишали способности двигаться. Большим усилием воли ей удалось сбросить с себя оцепенение, и она рванулась к двери. Дверь была заперта. Ума налегла на створки всем телом, но они не открывались… Приходя постепенно в себя, Ума поняла, что в дверь комнаты и в самом деле стучат.

— Ума! Открой!

Голос Ранги. Страх как рукой сняло.

— Что случилось? — спокойно проговорила она, открывая дверь.

— У тебя не осталось меду, который недавно приносил Умеш?

— Почти весь кончился.

— Дай, сколько есть. А то у моего грудь разламывает — сил нет. Придется таблетки с медом растереть. Доктор сказал, что, если ему совсем плохо будет, нужно давать таблетки с медом.

Никогда еще Ума не видела Рангу такой встревоженной. Похоже, и правда за мужа беспокоится.

— Совершенно не помню, куда я поставила банку с медом, — сказала Ума.

— Ничего, я сама поищу.

Ранга повернулась к кладовке.

— Постойте! — невольно вырвалось у Умы, но затем она только добавила: — Там света нет.

— Дай мне спички.

Ума протянула ей коробок.

«Теперь будь что будет, — сжав зубы, твердила она себе, — я тут ни при чем».

Ранга открыла дверь кладовки. Ума прислонилась к косяку и, затаив дыхание, ловила каждый шорох. Вот Ранга зажгла спичку. Вот отодвинула стоявшие на дороге мешки и банки и направилась к подвесной полке. Первая спичка догорела; она зажгла еще одну. Что это? Сдавленный крик — или ей показалось? Некоторое время все было тихо. Потом Ранга вышла из кладовки и закрыла за собой дверь на крючок.

— Нет, со спичками там ничего не найдешь. Сейчас принесу свою лампу, — сказала она и вышла.

Ума даже не пыталась разобраться, что творилось у нее на душе, но казалось, что черное подозрение, как змея сжимавшее тугими кольцами ее сердце, вдруг исчезло, и ей сразу стало легко дышать.

Когда Ранга вернулась с лампой и снова подошла к двери кладовки, Ума наконец очнулась.

— Постойте, — сказала она, — вы не найдете, я сама поищу.

— Нет, — ответила Ранга, — тебе туда нельзя. Там змея какая-то. Надо сначала убить ее.

Ума только теперь заметила длинную палку, которую Ранга держала в другой руке.

— Но ведь банку с медом все равно нужно достать, — проговорила Ума, позабыв, что следовало бы изобразить удивление и испуг.

— Конечно, — откликнулась Ранга, и даже при тусклом свете лампы было видно, как вымученно она улыбается, — буду хоть знать, что сделала для него все, как сказал врач.

— Тогда давайте, я посвечу. Пошли вместе.

— Возьми, — сказала Ранга, протягивая Уме лампу, и, как бы оправдываясь, с иронией добавила: — Свою опору надо беречь, какая бы шаткая она ни была. А сейчас у меня одна надежда — на тебя. Так и знай.

Может быть, именно в эту минуту при тусклом свете коптилки Уме и удалось наконец разглядеть, какая она на самом деле, эта Ранга. Ничего не ответив, Ума первая открыла дверь кладовки.

Перевод Е. Бросалиной

Голам Куддус

Чаша

В моей комнате висит одна-единственная картина — иранская винная чаша на фоне бескрайней синевы небес.

Я повесил картину так, чтобы на нее падали первые лучи утреннего солнца, и передвинул свою постель к противоположной стене, чтобы, просыпаясь утром, видеть картину перед собой.

Нравится мне сама картина или же я просто люблю художника, который мне ее подарил? А может быть, тут есть и то и другое? Если бы картина была лишена очарования, повесил бы я ее перед глазами, повинуясь одному только чувству симпатии к ее творцу?

Я слышал, что в персидской поэзии «сура» (вино) — это символ жизни, а «джам» (винная чаша) — ее вместилище. Художник поместил винную чашу среди бесконечности. Как будто виночерпии Омара Хайама, укрывшись за густо-синим занавесом небес, говорят, протягивая чашу: «Наполни ее нектаром, и пусть он никогда не иссякнет». Художник проявил немалую смелость, дав это новое толкование. Внизу он написал в форме рубаи:

Держу я чашу дивную с вином.

Запреты вековечные — на слом.

Попробуй только опрокинуть чашу —

Я целый мир переверну вверх дном.

Вначале, когда я смотрел на картину, на душе у меня становилось радостно. Она — словно неустанный призыв к наслаждению жизнью, гордый протест против всякой обыденности. Вечный трепет, сокровенная тайна творения любви и природы.

Но теперь эта картина больше не радует меня. Когда я смотрю на нее, сердце пронзает острая боль. И я думаю уже не о невидимом виночерпии, а о непутевом художнике Пореше. Я давно уже ничего не слышал о нем. Не знаю даже, жив он или умер. На письма мои он не отвечает.

Создатель избрал для Пороша суровую участь рабочего на огромном металлургическом заводе. Сумеет ли Пореш сохранить свое творческое «я», если ему придется часами стоять рядом с бушующим в домне огнем?

Услышав как-то песню бродячего певца «Не опалишь ли ты в огне бутон своей души?», я вспомнил Пореша.

Затем другая мысль пришла мне в голову: ведь его сжигает и внутренний огонь. Какая-то неодолимая сила бросает его из страны в страну, от одного дела к другому!

Пореш рано потерял мать и отца. Детство он провел в Джамшедпуре, у старшего брата. Врат был мастером на заводе.

По соседству с ними жил один инженер-немец, жена которого увлекалась живописью. Бездетная женщина очень привязалась к Порешу. Он каждый день рисовал под ее руководством и, изведя немало бумаги и красок, доказал, что не лишен таланта.

Однажды супруги взяли с собой Пореша в Бомбей. Город произвел на него неизгладимое впечатление. Но морское путешествие затмило все остальное. Вернувшись домой, он часами рассказывал об этой поездке. От своего брата Пореш узнал, что их семья в прошлом была очень богата. В одной из деревень округа Кхульна до сих нор сохранились свидетельства былой славы их когда-то знаменитого рода. Нет больше коней и слонов, нет и стражников с ружьями и дубинками, но древние развалины дворца еще существуют, и каждый их камень мог бы порассказать о многом.

Пореш загорелся желанием увидеть руины собственными глазами и, никому ничего не сказав, сел на поезд.

Воспоминания о поездке на пароходе неотступно преследовали его, и, добравшись до Калькутты, Пореш отыскал порт. По узкому деревянному трапу люди поднимались на пароход. Пореш последовал за ними. Только к вечеру из разговоров пассажиров он понял, что пароход направляется в Рангун. Почти все его деньги ушли на билет и штраф.

Порешу было всего тринадцать лет, когда он оказался совершенно один в незнакомом городе, в чужой стране и без гроша в кармане.

Он долго бродил по улицам. Наконец, очутившись в толпе на каком-то перекрестке, он горько расплакался. Человек положил руку ему на плечо и спросил по-английски: «Мальчик, что с тобой? Почему ты плачешь?»

Слезы хлынули еще сильнее. Кое-что узнав от Пореша и догадавшись об остальном, он повел мальчика в гостиницу.

Можно считать это предопределением судьбы, потому что незнакомец оказался японским художником, в этот же день приехавшим в Рангун.

Некоторое время они жили в Рангуне. Художник был человек состоятельный, он отдал Пореша в английскую школу. Через несколько месяцев художник уехал на родину. Вместе с ним поехал в Японию и Пореш.

Лишившись своего покровителя — художник отправился на войну, — Пореш оказался в трудном положении. После продолжительных поисков работы ему удалось наконец получить место декоратора в театре. Пореш, очевидно, был первым индийцем, оформлявшим японскую сцену.

Пореш жил в Хиросиме и совершенно случайно не оказался там — ему пришлось на несколько дней уехать из города, — когда на Хиросиму была сброшена атомная бомба. Вся наша жизнь — сплошная цепь случайностей, и судьба Пореша тому еще одно подтверждение. Пореш, вероятно, был единственным индийским гражданином, который находился в непосредственной близости от эпицентра атомного взрыва.

Конечно, если бы Пореш погиб в Хиросиме, я так никогда бы и не узнал о его существовании. Да кто знает о тех безвестных художниках, которые распались на атомы в этом японском городе?

После войны Пореш овладел профессией электрика и получил место на заводе одной из крупных фирм в Таиланде. Самолет, на котором он летел в Таиланд, разбился. Пассажиры и команда погибли, остались в живых только трое, получившие тяжелые ранения. Среди них был и Пореш. Уцелевшие пассажиры оказались жителями трех стран: Индии, Бирмы и Цейлона. Чудом избавившись от смерти, они поклялись, что навсегда останутся друзьями и обязательно навестят друг друга.

Сначала Пореш поехал в Бирму, повинуясь, вероятно, манящему свету воспоминаний. В Бирме он устроился на службу в фирму, экспортирующую лес. Пореша послали агентом в Мозамбик и Анголу.

Но надолго ли могла удержать его торговля лесом? Он бросил службу и отправился навестить своего цейлонского друга.

Временами ему приходила в голову мысль пригласить друзей к себе на родину. Но старший брат умер, и никакого дома теперь у него уже не было.

Пореш снова пустился в путь. Пешком, на поезде, на автомобиле, верхом на верблюде он объездил всю Индию.

В Уджджайне он подружился с ювелиром Бахалулом Шах Лоди и разъезжал с ним по княжествам. Княжеские жены не желают продавать свои драгоценности первому попавшемуся покупателю, они подыскивают достойного доверия и убеленного сединами ювелира и только его допускают в свои покои. Таким и был Бахалул Шах Лоди. Где только не побывал Пореш вместе с ним! Он узнал обо всех распрях и сварах, происходящих на женской половине княжеских дворцов…

В Джайпуре Пореш оформлял помещение для сессии Комитета Индийского национального конгресса.

В Бомбее ему выпало на долю зажечь свет в погруженном во мрак квартале продажных женщин. Пореш создал фонарь новой конструкции — при меньшем потреблении керосина фонарь давал более яркое освещение — и, продав свое изобретение за гроши, снова пустился в путь.

Извилистый путь скитаний привел его в Нагпур.

Старейшины нагпурской мусульманской общины преисполнились к Порешу такого доверия, что поручили ему заботу о крупной вакуфной собственности.

Примерно в это время Пореш начал писать на хинди и урду рассказы, стихи и очерки. Некоторые из них были напечатаны в нагпурских газетах.

Но однажды он сбежал и из Нагпура. «Пусть мое путешествие, — решил он, — окончится там же, где и началось». Пореш уже ехал в поезде в Джамшедпур, как вдруг по дороге узнал, что в Бхилаи строится металлургический завод. Если нужно зарабатывать на жизнь, то почему не на металлургическом заводе. Да к тому же на новом заводе и в новом месте. И он сошел на станции Дург.

В Бхилаи я и познакомился с Порешем. Пореш, ты помнишь наш первый разговор?

Кто-то сказал мне, что один рабочий прекрасно рисует и умеет вырезать из бумаги изумительные узоры.

Ты вскоре явился. Помнишь, Пореш, когда я увидел тебя, у меня вырвалось:

— Как вы похожи на Ван Гога!

Ты расхохотался. Одежда у тебя была вся засаленная, черная борода блестела. На первый взгляд тебя можно было принять за муллу. Но в глазах твоих не было и тени благочестия, в них светился острый ум. Ты начал рассказывать о своей работе.

— Здешние русские ничего не имеют против твоей бороды? — спросил я.

— Мне кажется, меня даже больше уважают.

— Правда?

— А такая борода может быть только у серьезного человека, — и он рассмеялся. — Тогда в Бхилаи, того, что вы видите сейчас, не было и в помине. Один русский спросил меня: «Можете управлять краном?» Я ответил: «За два-три дня научусь». — «Я так и подумал», — улыбнулся он. Меня послали в Висакхапатнам. Нужно было выгрузить оборудование с советских кораблей. А что могу я один? Я обучил работать на кране четырех человек. Знаете ли вы, что оборудование для Бхилаи перенесли на индийскую землю такие люди, как я? Русским очень понравилось, как я работаю. Несколько раз мои фотографии появлялись в газете. А внизу подпись — индийский труженик.

— Но ни одна девушка к тебе и близко не подойдет, — вмешался в разговор какой-то рабочий, — можешь уж мне поверить.

— Но что интересно, — заметил другой, — у Пореша нет недостатка в предложениях, но он так изображает себя в письмах к претенденткам, что они все отказываются.

Поглаживая бороду рукой, ты с усмешкой сказал:

— Мне совсем не хочется, чтобы жена убежала от меня сразу после свадьбы. Поселившись в моем логове, она наверняка скажет: «Ад настоящий! Я этого не вынесу».

— Ну пойдем, взглянем на логово художника, — заинтересовавшись, предложил я.

В Бхилаи было 118 градусов по Фаренгейту. К счастью, у меня был зонтик. А ты невозмутимо шагал с непокрытой головой. Я подвинул к тебе зонтик, но ты отмахнулся:

— Не надо, в этом нет необходимости. Под кабиной крана, в которой мне приходится работать, температура тысяча шестьсот градусов. Так что эта жара меня не так уж и беспокоит.

Я подумал об иностранных специалистах, приехавших с Севера работать в Индию. «За какие грехи, — думал я раньше, — должны они страдать от пашей жары?»

Теперь же я понял, что им и у себя на родине приходится все время работать рядом с огнем.

— И как только ты ухитрился сохранить ясную голову при такой жаре? — спросил я.

Ты мягко улыбнулся.

— В этой жаре я прочитал всего Галиба. В своей кабине я могу думать и писать. По крайней мере я там один, не то что в общежитии.

Я не знал, что на это сказать. Чего только не бывает на свете! — подумалось мне.

— Ну хорошо, — снова заговорил я, — но какие мысли могут приходить в голову, когда все время занимаешься тяжелым физическим трудом? Приятное местечко для чтения стихов! Ничего не скажешь! Не могу себе представить, как там можно еще и писать. Ты меня озадачил. Правду говоришь?

Ты пожал плечами.

— Конечно! В свое время Чарли Чаплин в фильме «Новые времена» показал, как человек превращается в машину. Я думаю, что, если бы Чаплин имел подобный опыт, он показал бы это по-иному. Когда привыкаешь делать одно и то же, перестаешь об этом думать. О многом можно размышлять. Человеческая мысль не знает пределов. Просто к этому надо привыкнуть.

— Все, что ты рассказываешь, поразительно! — восхитился я.

Твое лицо помрачнело, ты тяжело вздохнул.

— Действительно, чего только со мной не бывало! Иногда я задаю себе вопрос: больше ли испытал в своей жизни Горький?

— Ты читал Горького?

— Читал, что попадалось в руки.

Внезапно меня осенило.

— А не пробовал ли ты писать? Почему бы тебе не рассказать людям о своей жизни?

— Да, уж лучше писать о своей жизни, — сказал ты, — чем читать глупые рассказы, которые сейчас печатают. Какие-то они вялые и безжизненные. А в газетах то и дело читаешь: «В трущобах Калькутты в одной комнате ютятся двенадцать человек, беженцам негде жить и нечего есть, люди не имеют работы, не могут получить образования, учителя бедствуют». Стоит раскрыть газету, только это и видишь. Все твердят о том, какие ужасные лишения им приходится переносить. И они называют это горем и мукой! И поэтому сидят сложа руки. Никто из них не умирает от жажды в безлюдной пустыне, никто не тонет в бескрайнем море. Их не бросили в джунгли на съедение диким зверям. Так что же валяться в постели и ждать смерти? Ты встань! Беги! Борись с бедой! Вот это я понимаю!

— Все-таки ты подумай о моем предложении, — сказал я.

— Но кому интересна история моей жизни? Кто я такой?

— Ты человек из народа. И раскрыть красоту и ценность жизни простого человека — это великое дело. Если подумать, то все сегодняшние проблемы кажутся нам столь сложными еще и потому, что простой человек не знает себе цены. Ну ладно, не буду читать тебе лекций.

— Да и что писать-то? — сказал ты.

— Кто ж, если не такие, как ты, напишет новую Махабхарату?

— Какую Махабхарату?

— Да о Бхилаи! О Бхилаи и о многом другом! Неужели ты не понимаешь, каким благодарным материалом располагаешь? Содружество тружеников двух стран, когда народ Индии вместо с народом страны социализма создает гиганты национальной промышленности, — это ли не тема для творчества? Может быть, ты считаешь, что люди, подобные тебе, работая у домны или в кабине крана, выполняют свой долг до конца? Или вы надеетесь, что об этом напишет кто-нибудь другой, непричастный к вашей жизни?

Ты внезапно оживился.

— И правда, сколько всего можно написать про этих русских. Как-то раз пригласили их на праздник. Они пожаловали точно в назначенное время с женами и детьми. А вы ведь знаете, как у индийцев все делается — не спеша. В помещении ни одного стула не поставили, только циновки постелили. Просто стыд. И кто-то вдруг возьми да и скажи: по индийскому обычаю садятся прямо на землю. Ах, индийский обычай! Хорошо, хорошо! И все уселись на грязные циновки! Индийский обычай — для них закон. Боятся, как бы не обидеть кого.

— Это все мелочи, — сказал я. — Ты пиши о главном.

— Все-таки я напишу и о мелочах. Как-то раз у них не ладилось со сборкой машины, и они попросили меня прийти ночью помочь, чтобы никто не видел и не знал. А чего здесь стыдиться? Написать об этом?

— Пиши обо всем, — сказал я.

Ты увлекся и остановить тебя было уже невозможно.

— Иногда они ведут себя ну совсем как дети! Если провинится кто-нибудь из индийцев, они не скажут ни слова, только надуются от обиды и сами примутся за чужую работу. Поэтому, когда работаешь с ними, уже не можешь не поддаться всеобщему энтузиазму. Тогда не думаешь о заработке и о возможной безработице. Все рабочие испытали это на себе. Русские много едят, зато и работают как! «А если не есть, — говорят они, — откуда возьмутся силы?» Их жены выполняют всю домашнюю работу, ходят на базар, воспитывают детей. И слуг не держат. Ни одного. Вот уж сколько времени прошло, и никто не видел в Бхилаи слуги хотя бы в одном русском доме. У нас же у самого низкооплачиваемого служащего-индийца в доме не обходятся без слуг. А однажды…

— Помилуй, — остановил я его, — я больше не стану слушать. Вот напишешь, тогда и прочитаю.

Немного помолчав, ты мягко проговорил:

— Я подумаю, я постараюсь. Но почему вы предлагаете это именно мне? Ведь здесь столько людей работает.

Я долго тогда говорил с тобой. Ты знаешь, я от всего сердца желаю, чтобы из среды рабочих вышел большой художник слова. Конечно, это не так просто. Ведь для литературного творчества необходим и талант, и опыт, и образование. А в тех неблагоприятных условиях, в которых приходится жить нашим рабочим, сочетание этих трех факторов почти невероятно. Но сейчас, когда в стране создается крупная индустрия и условия жизни рабочих постоянно улучшаются, разве мы не можем надеяться, что кто-то из рабочих возьмется за перо?

— Но это не ответ на мой вопрос, — возразил ты.

— Дай мне договорить, — сказал я. — Писателю совершенно необходимо еще одно: я имею в виду свободу творчества. В общем-то, эта мысль стара, как мир. Нельзя сказать, что в Бхилаи совершенно нет никакой литературной деятельности, да ты это и сам знаешь. Работает литературное общество, выходит журнал. Но стоит предложить местным литераторам написать о том, что они видят вокруг, как тут же слышишь: «Что вы, что вы. Для этого нужна свобода творчества!» А почему ее нет? Кто их лишил этой свободы? Прямого ответа на этот вопрос не получишь. Грозная тень «начальства» преследует их, парализует и творческое воображение и волю. И не только в Бхилаи. Повсюду. А ведь именно рабочие много могли бы порассказать и о своем труде, и о конфликтах с начальством. Если они не могут об этом написать, то для них не существует и свободы творчества.

— Это очень верно, — сказал ты, — но…

— Страх потерять работу гложет людей днем и ночью. От него необходимо избавиться. Но пока он есть. Я вижу здесь человека, обладающего свободой, необходимой для творчества, который не страшится потерять работу, и к этому человеку я обращаюсь.

— Это вы правильно заметили, — согласился ты. — Страха потерять работу у меня нет. Я имею столько специальностей, что работа сама ищет меня по свету.

Пока мы шли к твоему дому, я заметил, что многие рабочие с тобой здороваются.

— Они меня любят, — сказал ты.

— За что?

— Должно быть, за хорошее отношение, — уклончиво ответил ты.

Тогда я и понятия не имел, что означают эти слова. Потом я узнал, что одних ты научил управлять краном, другим помог получить работу.

Наконец мы добрались до твоего дома. Там был такой беспорядок и запустение, что невольно в голову приходила мысль, что прикосновение руки Лакшми совершенно необходимо, и без всякого промедления!

— Да вы бы посмотрели, что здесь было раньше! — заметили твои друзья.

— А вы-то куда же смотрите?

— А что мы можем поделать? Люди приходят, живут здесь, едят, спят, опять уходят! Когда строительство только начиналось, никаких общежитий и в помине не было. А людей понаехала уйма. Куда же им было деваться? Они так и располагались на обочинах дорог. А прослышав о гостеприимстве нашего Пореша, люди целыми группами стали являться к нему. Каждый, когда хотел, готовил еду, поставив на пол керосинку. Если бы вы все это только видели! Чад стоял такой, что глаза щипало. Порешу хоть бы что. Ну как мы могли помешать этому?

Пореш! Твои друзья рассказали мне, что в первые дни месяца после получки ты ходишь в столовую и ешь там, а если встречаешь друзей, то угощаешь и их. Когда кто-нибудь просит у тебя взаймы, ты даешь щедрой рукой, и никто не возвращает тебе долга, потому что ты не требуешь денег назад. Твоя философия проста. Люди берут в долг, потому что у них нет денег и в их дворе не растет дерево с рупиями вместо листьев, тряхнув которое, можно было бы рассчитаться со всеми долгами.

Потом ты ошеломил меня, сказав:

— Я собрал три тысячи слов, значения которых во многих языках совпадают. Я предполагаю, что некогда люди общались посредством одного языка, и хочу доказать, что в будущем они будут говорить тоже на одном языке.

— Разве ты знаешь много языков?

— Мне ведь приходилось переезжать из страны в страну, встречаться с разными людьми. Волей-неволей пришлось постичь те языки, на которых говорили вокруг. Сейчас вопрос сравнительного изучения языков очень занимает меня. Не можете ли вы посоветовать мне, с чего лучше начать?

— Могу. Иди к дьяволу. Ты будешь в адском пекле сочинять стихи, раздавать деньги направо и налево и неделями сидеть полуголодным, превратишь свой дом в хлев и займешься сравнительным изучением языков. Если так будет продолжаться и дальше, надолго ли тебя хватит? Нужно подумать и о здоровье.

— Я никогда не болею, — сказал ты.

Я даже не сразу сообразил, что тебе ответить. Тогда ты, чтобы успокоить меня, пообещал:

— Я буду писать. Даю слово.

Потом ты достал из кармана листок бумаги и сунул мне в руки.

— Это маленький рассказ, сегодня написал…

Я увидел, что твой рассказ краток, как японские стихотворения, похожие на крошечные ракушки. Рассказ назывался «Параллели». Повозка и возница. В упряжке два вола. Много ли у них сил? Возница погоняет их кнутом. Повозка медленно исчезает на горизонте среди рисовых полей. Позади остаются только две колеи. Они никогда не пересекутся.

Я вернулся в Калькутту.

Написал тебе письмо. Ответа не получил. Снова написал, и опять ты не ответил. Мне подумалось, что мы с тобой тоже словно две параллельные линии.

В конце концов я написал, что если не получу ответа, то сниму со стены твою иранскую чашу.

Тогда ты ответил:

«Вы хотите снять со стены „Чашу“? Ну что же! Но сможете ли Вы изгнать ее из своего сердца? Ведь память о чем-то дорогом нет-нет да оживает в душе человека. Свое обещание стараюсь выполнить, но времени почти не остается. Условия тоже неподходящие. Скоро вышлю Вам то немногое, что мне удалось сделать».

В конце была приписка: «Вопрос с женитьбой еще не решен. Но отчаиваться рано».

Пореш, ты получил ответ без промедления. Но сам написал мне через несколько месяцев:

«Я не ответил на два Ваших письма. Надеюсь, Вы не очень рассердились и простите меня.

В последнее время у меня было много всяких дел. Нельзя сказать, что дела эти большие, но ведь и их надо делать. Мне приходилось решать разные проблемы быта, принимать участие в разрешении конфликтов, возникающих между рабочими и администрацией. Например, рабочим не увеличивают жалованья, не заботятся о жилье и не делают даже того, что без труда можно было бы сделать. Единственное, что рабочие легко получают, это замечания за малейшую провинность! И мне приходится хлопотать за них.

Отпуск — тоже проблема. Его дают с неохотой. Почти каждый день ко мне кто-нибудь обращается с просьбой написать заявление об отпуске. Когда рабочие просят отпуск, они, как правило, ссылаются на нездоровье родителей. Расскажу одну забавную историю. Один рабочий взял отпуск по случаю смерти матери. В следующий раз он указал ту же причину.

— Но ведь ты уже хоронил свою мать, — возразил чиновник.

Рабочий сердито ответил:

— Вы лучше спросите у моего отца, зачем он взял себе трех жен?!

Если раньше мой дом был караван-сараем, то теперь он превратился в приют для сирот. Но я ведь не Иисус Христос, который мог накормить одним караваем тысячу человек. Был бы я Кришной, горшок Драупади не пустовал бы. Но я простой смертный, и терпение мое небеспредельно.

Гляжу я на свои заплатанные ботинки, штопаные штаны и чиненую-перечиненую рубашку и думаю — моя прежняя жизнь была куда лучше. Иногда мне хочется бросить все и уйти, стать, скажем, факиром, но и это не выход.

Богатство наживешь, все равно рано или поздно ухватят за бороду. Люди скажут: „Разбогател, спекулирует на черном рынке, позор ему, позор!“ А сделаешь карьеру, начнут говорить: „Взяточник, бей негодяя!“ А если и не зайдут так далеко, то уж обязательно посмотрят на тебя с презрением, как на клопа, и скажут: „Кровосос!“

А теперь на меня свалилось еще одно несчастье. Я стал профсоюзным лидером. На этом поприще можно продвинуться далеко, если обманывать людей. Почет и уважение обеспечены. Однако этот путь не для меня. Очень уж он скользкий. На каждом шагу торчат шипы и колючки, острые, как тигриные когти. Но если делать дело с умом, можно регулярно класть денежки в банк, и пусть себе потихоньку растут проценты. А умрешь, общество объявит тебя святым и воздвигнет памятник. В день твоего рождения его украсят венками. Почитатели будут произносить хвалебные речи. Совсем как лотошники на вокзале — столько шума из-за каких-то двух грошей.

Но я не хочу быть лидером. Я хочу читать, писать, рисовать, вырезать из бумаги. Хочу думать о своем. Хочу покоя…

Я продолжаю писать, как и обещал Вам. Дело движется, хотя и ужасно медленно. Я не сказал Вам еще об одном: мне пришлось около месяца провести в больнице. Раскаленный кусочек металла попал мне в глаз. Правда, сейчас уже дело пошло на поправку. Но врачи запрещают мне читать. После лечения придется носить очки.

Надеюсь, Вы здоровы. Прошу Вас ответить мне без промедления. Это просьба любящего вас младшего брата».

Пореш, это было твое последнее письмо. Я тут же ответил. Потом еще не раз писал тебе — и целый год не получал ответа.

Дорогой брат, не молчи, откликнись, где бы ты ни был, что бы с тобой ни случилось.

Пореш, живи, будь счастлив, даже если «бутон души» опалит пламя. Я знаю, наше общество — могила многих талантов. Но все-таки надеюсь, что ты преодолеешь все препятствия на своем пути.

Перевод С. Цырина

ПЕНДЖАБСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Аджит Каур

«Продано»*

Она не пришла на выставку картин Ашима в день открытия — не любила толпы. Она пришла на следующий день…

Сколько времени проводила она перед каждой картиной! Краски и линии сливались в могучий поток, который обрушивался на нее и уносил вместе с собой. А потом?.. Что было потом? Ее душа никак не могла насытиться, а картины все рассказывали и рассказывали… Чувство необычайной легкости охватывало ее. Казалось, всем своим существом погружалась она в это царство цвета и растворялась в нем.

Ашим тоже обратил на нее внимание. Полуоткрытый рот… Глаза, полные безмолвного восхищения… В них птицами проносятся какие-то неуловимые мечты…

«Может ли быть столько волшебства в том, к чему прикоснулась рука человека? Столько магической силы?» — думала она.

В произведении художника словно слились воедино его душа, время и бесконечность. От прикосновения его кисти заговорили краски света и тени — тихие ночи, молчаливая красота песков и скал, весна и осень, величие человека, его искания, радости и печали.

Назавтра девушка пришла опять. Потом она стала ходить каждый день.

Она осторожно бродила по залу, словно ступала по полу священного храма. Останавливалась перед каждой картиной, подолгу смотрела, забывая обо всем на свете.

Особенно нравилась ей одна картина. Если бы только можно было ее приобрести… Но как обратиться к художнику? Что ему сказать? Предложить, чтобы он продал ее? Спросить, сколько она стоит?

Нет, это невозможно. Картина — и деньги!

Нет, ни за что! К тому же, где она возьмет деньги? Скромная должность, которую она занимала, давала ей возможность еле-еле зарабатывать на пропитание, на скудный гардероб и комнату в общежитии. Правда, у нее есть еще кольцо, с которым связаны кое-какие воспоминания. Но разве воспоминания не могут существовать сами по себе?

Она зашла в лавку, продала кольцо, а вырученные деньги положила в конверт.

Она подойдет, молча положит конверт перед ним и скажет: «Умоляю вас, подарите мне ваше сокровище. Я буду свято хранить его».

Наступил вечер. Она пришла, крепко сжимая в кармане пальто конверт с деньгами, но так и не смогла отдать их Ашиму. Она не знала, как заговорить с ним: ведь искусство и деньги — вещи несовместимые! Что делать? Она так ничего и не смогла придумать.

А тем временем Ашим, почтительно сложив руки, встречал в дверях какого-то важного господина с женой. Они радостно приветствовали друг друга, так как были старыми знакомыми. В свое время этот господин жил в том же квартале, что и Ашим. Потом сетх[39] Пратап Рай построил себе новый дом и переехал.

Ашим приглашал их на открытие выставки. Но тогда они были заняты и прийти не смогли. Сетх Пратап был очень высокого мнения о художественном вкусе своей жены. Он не мог сдержать восторга, когда она надевала кофточку под цвет сари, а босоножки — под цвет каймы этого сари.

Минут за пять они осмотрели все двадцать картин. Потом обменялись мнениями.

На следующей неделе они устраивали у себя званый обед и пригласили много гостей. На некоторых из них может произвести впечатление, что хозяева — ценители современного искусства. Да и тема для разговора найдется. К тому же совсем неплохо, если в столовой появится новая вещь.

— Дорогая, что ты предлагаешь купить? — спросил у жены господин сетх.

— Видишь ли, шторы в нашей гостиной синие, а стены — голубые. Поэтому надо купить такую картину, которая по цвету подходила бы и к шторам, и к стенам, — сказала жена сетха, кокетливо поджав ярко накрашенные губы.

Сетх просиял. В подобных делах он считал себя некомпетентным и был уверен, что никто другой так не разбирается в цветовой гамме и прочих тонкостях, как его супруга.

Сетх Пратап Рай подозвал к себе Ашима. Сделка состоялась. Господин сетх вынул из кармана чековую книжку. Ашим, улыбаясь, приколол к низу картины табличку с надписью «продано».

Боль и страдание пронзили сердце девушки. Казалось, картина истекает кровью.

Ей хотелось схватить Ашима за руку и сказать: «Твоя картина перешла к ним только потому, что по цвету подходит к шторам и стенам их гостиной. Но ведь в этой картине ты рассказал о своей мечте. Береги ее, не отдавай на поругание. Ведь она же только твоя…»

Все это она хотела сказать, но не смогла вымолвить ни единого слова.

Прикрепив табличку с надписью «Продано», Ашим с поклоном принял чек. Он улыбался. Улыбался и господин сетх, улыбалась и его жена — тонкая художественная натура.

Девушка бросилась вон из зала.

Перевод Л. Блаженковой

Махиндар Сингх Сарна

Согласно номеру*

Когда Харбел Сингх вернулся домой с похорон отставного инженера Рам Ракха Мала, его нельзя было узнать: глаза ввалились, лицо почернело и осунулось. Казалось, его крепкое, здоровое тело сразу как-то обмякло. Придя, он тут же лег в постель, перепугав тем самым все свое семейство.

В доме никто не мог даже предположить, что смерть Рам Ракха Мала будет для него таким тяжелым ударом. Говорят, что юношеская дружба крепче всякой иной, но дружба между Рам Ракха Малом и Харбелом Сингхом кончилась давным-давно. Однажды они поссорились и так обиделись друг на друга, что не разговаривали несколько лет. Теперь же, чтобы избежать лишних разговоров, а может быть, просто вспомнив старую дружбу, Харбел Сингх решил проводить Рам Ракха Мала в последний путь.

До сих пор Харбел Сингх никогда в жизни не терял присутствия духа. Несмотря на многочисленные испытания, уготованные ему судьбой с детских лет, он всегда чувствовал себя бодрым и молодым. Во время страшной эпидемии чумы он потерял мать, отца и других родственников. Не осталось никого, кто мог бы позаботиться о ребенке. Даже когда во время землетрясения погиб его взрослый сын и когда он потерял все свое имущество при разделе страны, Харбел Сингх не пал духом, не погас огонь жажды жизни, всегда горевший в его сердце. Отчего же сегодня смерть давным-давно забытого приятеля так подкосила его?

— Я очень болен, — простонал он. — Врача, скорее врача!

Боже, какие слова! От страха у домочадцев Харбела Сингха похолодело сердце. Не зная, что сказать, они лишь испуганно переглядывались. Жене Харбела Сингха показалось, что земля дрогнула у нее под ногами и что вот-вот вновь начнется землетрясение. Ее лицо мгновенно осунулось.

— Не волнуйся! Все будет хорошо. Бог милостив, он не оставит тебя в беде, — попыталась она успокоить мужа.

Но по лицу Харбела Сингха было видно, что он не верит ни в какое милосердие. Он поднял руки вверх, но тотчас же опустил их.

— Мне очень плохо. Делайте же что-нибудь, если хотите мне помочь, а то будет поздно, — с трудом проговорил он.

После этих слов все оцепенели — словно острые шипы вонзились в сердце каждого из них. Харбел Сингх никогда ничем не болел, никогда не жаловался ни на головную боль, ни на простуду. Он считал болезнь неисправимой ошибкой, ужасным проступком, тяжким грехом и потому всегда ставил больных в один ряд с преступниками. Понятие «больной» не было приложимо к Харбелу Сингху — человеку поистине железного здоровья. Вот почему, когда его домашние осознали наконец, что Харбел Сингх на самом деле болен, и болен тяжело, им показалось, что все вокруг пошатнулось: и эта комната, и мебель, и эта старая сосна у ворот.

У невестки Харбела Сингха, Упакар, закружилась голова, и она в изнеможении опустилась на пол. Потом, усилием воли овладев собой, она принялась растирать ступни ног больного. Сатнам, дочь Харбела Сингха, смотрела на своего брата Манджита расширенными от ужаса глазами. Наконец Манджит бросился звонить доктору.

Появление врача с чемоданчиком и стетоскопом в руке подействовало на всех отрезвляюще, туман рассеялся, и предметы стали обретать прежние очертания. Все опять стало на свои места: и комната, и мебель, и ваза с нарциссами, и длинноногая бронзовая цапля на камине, и картина с изображением корабля, борющегося со штормом.

Врач осмотрел больного, сделал ему укол и вышел из комнаты. Чувствуя на себе встревоженные взгляды родственников, он сказал:

— Физически господин Харбел Сингх здоров, давление у него нормальное, сердце тоже в порядке. Очевидно, у него расстроена нервная система вследствие каких-то волнений и огорчений. Каких именно, вы знаете лучше меня, а потому сможете их устранить. А если он и тогда не поправится, то придется обратиться к невропатологу.

На лицах родственников можно было заметить крайнее удивление и полное несогласие с диагнозом врача. Волнения и огорчения у Харбела Сингха?! Только год назад ушел он в отставку с должности школьного инспектора. За время службы никогда не имел неприятностей и пользовался уважением сослуживцев. У него было все, о чем только можно мечтать. Заботливая и отзывчивая жена, способные, любящие дети. Старший, Рипудаман, работал главным механиком на цементном заводе, а недавно уехал стажироваться за границу. Младший, Манджит, служил в управлении гражданской службы штата Пенджаб и в следующем месяце должен был ехать в Хайдарабад на курсы административно-хозяйственных работников. Сатнам была помолвлена с офицером ВВС, и на следующей неделе они готовились праздновать свадьбу. Более ласковой и приветливой невестки, чем жена Рипудамана, Упакар, и сыскать трудно. Дом Харбела Сингха казался настоящим раем, божьей милостью огражденным от любых неприятностей.

Поймав на себе растерянный взгляд свекрови, Упакар сказала:

— Знаете, мама, мне кажется, то, что расстроило отца, произошло именно сегодня. Пойти бы поговорить с ним. Возможно, он что-нибудь объяснит.

Сначала пошла жена, потом Манджит и Сатнам, но ничего добиться они не смогли. Харбел Сингх прятал глаза, отмалчивался. Все-таки жена догадалась, что у этой внезапной болезни есть особая причина, которую муж скрывает. Свекровь взглянула на Упакар. Та поняла, что теперь ее очередь идти к больному. Харбел Сингх чуть ли не больше всех в доме любил свою ласковую невестку. И если уж ей не под силу будет узнать причину, то что же говорить о врачах!

Когда спустя полчаса Упакар вышла из комнаты Харбела Сингха, все бросились к ней.

— Он что-нибудь сказал?

— Да… но я не поняла… — запинаясь, ответила Упакар.

— Все-таки что он говорит? — спросила жена Харбела Сингха.

— Говорит, что подошла его очередь.

— Очередь?

— Да. В десятом классе в экзаменационном списке он стоял под номером четыре.

— Ну и что? — спросил Манджит.

— А то, что первым из бывших одноклассников умер откупщик Лехна Сингх. У него был первый номер. Потом чиновник Лала Гхасита Рам. У него был второй номер.

Упакар замолчала на мгновение, а затем продолжала:

— И сразу после него скончался Рам Ракха Мал. У него был третий номер.

— Ну и что же из этого следует? — по-прежнему недоумевал Манджит.

— Отец говорит, что теперь настала его очередь. У него был номер четыре.

Это сообщение всех потрясло. Земля снова сошла со своей оси, и темная пелена заволокла мир. Наконец жена Харбела Сингха сказала:

— Неужели ты его не разубедила? Ведь никто, кроме тебя, не сможет этого сделать.

— Я ему объясняла, — со слезами в голосе ответила Упакар. — Зачем он вбил себе в голову эту мысль… — она разрыдалась. Полчаса, проведенные в комнате Харбела Сингха, вконец расстроили ее.

Так вот в чем дело! И это Харбел Сингх, который всегда славился как человек рассудительный! Он, тщательно оберегавший свою семью от засасывающей трясины предрассудков, теперь сам стал их жертвой и ничего и никого не хотел слушать.

— Не беспокойте меня, — сказал он родственникам. — Мне недолго осталось жить на этом свете. Разве вы не видите, что силы покидают меня? Когда я закрываю глаза, мне чудится, будто я уже мертв. Раз вы не в состоянии мне помочь, то уйдите и не тревожьте меня!

Господи! А через неделю свадьба дочери! Своим глупым поведением из-за каких-то примет он ставит семью в нелепое положение. Никто не знал, что делать. В отчаянии Манджит решился позвонить известному в городе врачу-невропатологу. Понимая, что врач вряд ли сможет помочь больному, все тем не менее с нетерпением ждали его прихода. Услышав, что к дому подъехала машина, они бросились на веранду. Из такси вышел пожилой господин. Так ведь это же Вадбхаг Сингх, друг Харбела Сингха, который живет в Дехрадуне. Жена Харбела Сингха предупредила своих, чтобы никто не упоминал о болезни ее мужа. Она боялась, что новые расспросы только ухудшат его состояние.

Вадбхаг Сингх спешил. Поздоровавшись со всеми, он сказал:

— Я к вам прямо с вокзала. Такси ждет у дома. В Дели должен делать пересадку, а калькуттский поезд отходит в семь двадцать пять. В моем распоряжении всего сорок пять минут. Я и решил, что лучше заехать к вам, чем просидеть это время на перроне. А где господин инспектор?

Спустя пятнадцать минут Вадбхаг Сингх вышел из комнаты вместо с Харбелом Сингхом. Харбел Сингх улыбался и о чем-то оживленно рассказывал.

Увидев, что вся семья находится в полной растерянности, он сказал с серьезным видом:

— Один за другим уходят из жизни мои бывшие одноклассники. Только что Вадбхаг Сингх сообщил мне, что сегодня днем скончался Сукчейн Сингх, тот, что живет в Дехрадуне.

— А какой у него был номер? — спросила Упакар.

— Семнадцатый, — так же серьезно ответил Харбел Сингх.

Перевод Л. Блаженковой

Сукхбир

Замершее воскресенье

Он неподвижно сидел за столом. В комнате было душно. Вентилятор под потолком не работал. Вращение его обычно сопровождалось гудением и потрескиванием. Это действовало на нервы. К тому же он был старый и весь какой-то покореженный, при взгляде на него казалось, что он вот-вот свалится вам на голову, и поэтому хотелось немедленно его выключить. Теперь он, очевидно, сломался, потому как лопасти его не приходили в движение уже в течение нескольких дней.

Он поднял голову вверх и посмотрел на вентилятор. Это была некрасивая, устаревшая модель. Безобразие его особенно бросалось в глаза, когда он работал. Ведь некоторые из них вращаются совершенно незаметно для глаза, к тому же бесшумно. Кажется, что никакого движения вовсе не происходит. Да, видимо, каждый неподвижный предмет все-таки обладает скрытым движением. Может, и старый вентилятор под потолком, и все вещи в этой комнате, хотя они как бы замерли на своих местах, таят в себе элементы движения.

Он обвел глазами помещение. Все предметы представляли собой неподвижные квадратные плоскости. Например, стена с висящим на ней календарем. На календаре четко вырисовывались разграфленные клетки с цифрами — числами месяца. Квадраты, неподвижные квадраты… Сегодняшнее девятое число равнодушно встретило его взгляд. И само это число на календаре и сам день как бы остановились, замерли… Как, например, шкаф в углу. И как этот шкаф, девятое число было заперто, закрыто… Замерший, остановившийся день…

Эта мысль показалась ему любопытной. Он перевел взгляд на картину, висевшую перед ним. Репродукция, вырезанная из старого календаря, вставленная в рамку. На ней был изображен кашмирский пейзаж, на фоне которого молоденькая пастушка пасла овец. Ему показалось, что пастушка эта вместе со своим стадом и прелестным горным ландшафтом заперта в комнате — своеобразной рамке. Как и другие предметы, комната была квадратная. Он хотел внимательней осмотреть ее, но взгляд его вновь остановился на цифре девять. Ее напечатали красной краской: это было воскресенье. Воскресенье, запертое, как и он, в этой конторе. Он не отдохнет и сегодня: как обычно, к концу недели скопилось множество дел и начальник сказал, что все их надо закончить в воскресенье. Ему ничего не оставалось делать, как выполнять это распоряжение. Он явился на службу, а душа его не лежит к работе, какая-то всепоглощающая лень словно парализовала его тело, он сидит, тупо и неподвижно глядя перед собой.

Если б не распоряжение начальства, как бы славно он выспался сегодня, не спеша поднялся бы, позавтракал, спокойно съел свой ленч, прилег бы отдохнуть, к вечеру выпил бы чая с горячими — с пылу, с жару — лепешками, а позже завалился бы спать до самого утра. Воскресенье — единственный день, когда он предоставлен самому себе. Остальные шесть дней недели он жил строго по расписанию: рано вставал, завтракал, шел на службу к точно назначенному часу — двигался, как заведенный механизм. Зато в воскресенье он посылал к чертям весь этот строгий распорядок. Поэтому-то оно ему так и нравилось, и он с таким нетерпением ждал его! Еще со школьных времен он ненавидел расписания. Если б его мучили ими только в школе, куда ни шло! А то ведь дома отец заставлял его выполнять домашние задания в установленные часы. Правда, он ухитрялся увиливать от этого, так что отец в конце концов от него отступился. Ах, какой интересной, насыщенной движением была жизнь в годы его детства! Разве сравнишь ее с нынешней — тусклой, вялой! Когда жизнь — пусть до какого-то предела, но регламентирована, то движение как бы замирает в ней, его не ощущаешь. Жизнь сама-то по себе ограничена рамками времени. А если при этом еще и отсутствует свободная воля, человек ограничен, связан в своих действиях.

Вот сегодня, к примеру, он заперт в этой комнате. В квадратной, как рамка, комнате, наполненной зноем и духотой.

Господи, до чего ж ему не хочется работать!

Он принялся разглядывать письменный стол. На поверхности стола красовались разводы, пятна — следы пролитых чернил, чая, еще каких-то жидкостей, засохшая грязь. Это был очень древний стол, доведенный до самого плачевного состояния. Будь у него новый стол, может, тогда появился бы и вкус к работе? А тут сядешь за эту развалину, и руки опускаются — ничего не хочется делать. Особенно в воскресенье…

Он продолжал рассматривать стол, вызывавший в нем какое-то тошнотворное чувство. Вдруг мелькнула мысль: а не вымыть ли это старое чудище, не соскрести ли всю грязь, не навести ли на нем порядок?.. Но ведь он так устал, голова и руки словно свинцом налиты — откуда взять сил, чтоб выполнить свое намерение? Он отбросил мысль об уборке и еще раз оглядел стол. Справа на нем лежало множество папок с делами — старых, запыленных, набитых бумагами разного формата. Они лежали тихо, будто спали. Все они имели одинаковый цвет — грязно-бурый, как, впрочем, и сам стол. Какое унылое однообразие! Если б эти папки были разного цвета, то, возможно, производили бы совсем иное впечатление. Однако это однообразие как бы отражало монотонность жизни, вращавшейся по одному и тому же кругу. Дни были как две капли воды похожи друг на друга. Только воскресенье вносило некоторое разнообразие в привычную рутину. А сегодня и оно превратилось в обыкновенный скучный, бесцветный день. Совершенно такой, как вчерашняя суббота или завтрашний понедельник. Унылая смена одинаковых дней, замкнутый круг, кольцо… И в этой непрерывной смене дней человек движется по кругу, как вол на сахароварне, что приводит в движение давильный пресс.

Вместо того чтоб хоть ненадолго быть предоставленным самому себе, хоть в какой-то мере ощутить вкус жизни, ему приходится сегодня сидеть здесь, ощущать груз собственного слабого, безвольного тела. Он нес этот груз в себе, как старый письменный стол — папки с делами и счетные книги. Слева лежал затрепанный словарь, а на нем — телефонный справочник. (Хотя в конторе телефон отсутствовал, справочник все же приобрели — на случай, если требовалось узнать адрес той или иной фирмы.) Рядом стояла чернильница. Чернила в ней давно высохли. И крышка пропала. Почему эту чернильницу до сих пор не выкинули? Она стоит тут с незапамятных времен. Надо будет сказать слуге-посыльному, чтобы он ее выбросил, а вместо нее принес новую, даже две — вторую с красными чернилами. Тогда этот унылый бурый цвет не так будет бросаться в глаза. Да и карандаши не худо было бы заменить цветными — синими или зелеными, только убрать эти грязно-коричневые, чтоб они не выделялись своим безобразием. Да, мир красок — великая вещь! Неинтересна, уныла жизнь, лишенная ярких, живых цветов. Шесть дней недели все на одно лицо — серые, как эта контора или этот стол. Но седьмой день — воскресенье — отличается от них тем, что сулит человеку желанный отдых, незамысловатые радости, покой. А если его уподобить всем прочим дням, он станет невыразителен, бесцветен, лишится красок. Замрет, ибо утратит внутреннее движение, как и все предметы в этой комнате. Этот философический вывод вызвал легкую улыбку на его губах, но уже через мгновенье улыбка исчезла. Он вдруг ощутил, что и сам он в неподвижности застыл на месте, словно еще при жизни умер. Нет, нет, он жив!.. Он не утратил способности мыслить, значит, он существует!

Взгляд его упал на пепельницу, на краю которой едва заметно тлела сигарета. Он протянул к ней руку. Но увы — сигарета ни на что не годилась, он давно забыл про нее, и теперь перед ним был окурок, готовый вот-вот потухнуть… Беда-то какая! У него в пачке больше не было сигарет, эта последняя. Он смотрел на окурок, не отрывая глаз… Да, он, этот окурок, был неподвижен, как и все прочие предметы. Но в нем еще тлел огонь…

Перевод Н. Толстой

МАРАТХСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Гопал Нилакантх Дандекар

Пастухи и золото

Бирья давно уже стоял на перекрестке, где сходились три улицы, и ждал остальных пастухов. Стянул свой ярко-красный тюрбан, поскреб в голове — на плечи ему посыпалась перхоть. Зевнул широко и громко. Хорошенько потянулся, задрав кверху руку с зажатым в ней концом шерстяного одеяла, — такие одеяла служили пастухам плащами.

А остальных все не было и не было. Потеряв в конце концов терпение, он начал во весь голос ругаться:

— Провалились они, что ли? Шайтан их забери, этих сукиных детей!

Как раз в эту минуту мимо проходил почтенный господин. Приняв ругательства Бирьи на свой счет, резко остановился и угрожающе спросил:

— Эй, пастух! Ты кого это поносишь?

— Да это я не вас, — успокоил его Бирья.

— Кого же в таком случае? Стоишь тут один и орешь во всю глотку…

— Не вас, говорю. Дружков жду, а их все нет. Как тут не выругаться?..

Удовлетворенный его объяснениями, господин пошел своей дорогой, а Бирья остался на перекрестке.

Появился разносчик, торговавший замороженными фруктами. Он приглашал всего за две пайсы отправиться «прямиком в Гималаи». Бирья на приглашение не откликнулся. Торговца фруктами сменил продавец воздушных шаров. На шарах были нарисованы фигуры людей, лица, узоры. Продавец взял один шарик, еще сморщенный, и маленьким насосом стал его надувать.

— Вот это да! — восхищался Бирья. — Ну чудеса! Поглядишь — что козья кишка, тощая, пустая, ничего на ней как будто и не нарисовано. А подул раз-другой и на тебе — целая картинка! Вот чудеса! И кто такое выдумал?

Продавец прошел совсем близко от него, и Бирья быстро дотронулся до одного из шаров.

— Ого! Вот это красота!

Торговец свирепо округлил глаза:

— У, деревенщина! Хочешь, чтобы лопнул? Денежки тогда заплатишь. Понял, нет?

Бирья испугался и не нашелся, что ответить. А торговец не унимался:

— Да чего там? Раз ты до него дотронулся, кто теперь у меня этот шар купит? А? Никто не купит. Так что давай-ка, гони сейчас же деньги!

— Мать моя! Вот пристал… Да нету у меня денег… — жалобно протянул Бирья.

— Не-е-ету? Знать ничего не знаю. Дотронулся — плати! Гони деньги, слышишь?

Вокруг них уже собирались зеваки. Обводя глазами их лица, продавец негодовал:

— Что, не правду я говорю? Кто же теперь купит этот шар, раз он его запачкал? А?

— Не купит, никто не купит, — подтвердило несколько голосов.

Встретив сочувствие, торговец еще яростнее начал наседать на Бирью:

— Тебе говорят! Плати! Гони деньги!

Что делать, куда деваться? Бирья протянул умоляюще:

— Господин! Ну откуда у меня деньги? Нету, говорю, у Бирьи ни пайсы…

Кто-то из толпы сжалился:

— Эй, купец, ну нет денег у пастуха. Отпусти ты его!

И еще несколько человек пожалели Бирью. Всю эту сцену наблюдала со своего места торговка бананами. Вмешавшись в разговор, она решительно поддержала пастуха:

— Да бедный же он, этот пастух! Эй, купец, не приставай к бедняге. Что с него возьмешь!

Бирья посмотрел на добрую женщину с благодарностью. Решив, что и его следует поучить уму-разуму, торговка назидательно произнесла:

— Так, пастух, нельзя! Нельзя, сынок, за чужое руками хвататься. Понял? Иди теперь!

Перетрусивший Бирья исчез без промедления. На ходу он ощупывал свой кошелек, привязанный у пояса.

* * *

Лавка Валлабхадаса, торговавшего золотом и серебром, находилась посреди базара. На ее веранде сидело семеро пастухов. Нижние концы их накинутых на плечи одеял-плащей полоскались в узкой водосточной канавке, пролегавшей под самой стеной. Вся земля перед верандой была покрыта какими-то замысловатыми узорами: то были густые плевки от пережеванного табака, которыми пастухи уже успели разукрасить пыльную улицу.

Один из пастухов, Будха, первым увидел еще издали сначала знаменитый ярко-красный тюрбан, а потом и его владельца — долговязого Бирью. Будха изо всей силы стукнул по коленке сидевшего рядом с ним Донгарью и громко возвестил:

— О! Наконец-то появился!

— Чего дерешься?

— Да гляди! Идет.

— Кто идет?

— Да Бирья же! Вон он топает, норовистый козел.

— Хо-хо! А ведь и в самом деле он! Крикни-ка ему!

Будха вскочил на ноги и заорал во всю глотку:

— Эй! Бирья! Би-и-ирья! Бирья-а-а-а!

Бирья, направлявшийся к ним, остановился и закричал в ответ:

— Вы давно здесь?

Наконец он добрался до веранды, сбросил наземь одеяло с плеча, стянул с головы тюрбан, отер им пот.

— А я ведь ждал вас на перекрестке!

Донгарья смачно сплюнул, прибавив еще один штрих к «узору» на земле, и ответил:

— А мы прямо сюда пришли.

— Сюда, говоришь? Ну и отлично. И Старый с вами?

— Конечно, с нами. Без него разве можно обойтись? Без его ведома и известь в чан не положи!

Тут в дверях лавки появился сам хозяин — Валлабхадас. Оглядел всех, улыбнулся и, обратившись к старшему из пастухов, спросил:

— Мхатарба, что так давно не были?

Старик ответил не сразу. Перебрался с веранды внутрь помещения, расстелил на полу одеяло, уселся на него и сказал:

— Вот мы и пришли!

— Ну, рассаживайтесь, рассаживайтесь! Воды выпить не хотите ли?

— Это было бы кстати!

Валлабхадас крикнул в глубь дома:

— Эй, мать Раму, принеси-ка кувшин с водой!

Сам он между тем раскрыл дверцы шкафа — золотые и серебряные украшения, разложенные на полках, так и засверкали. У пастухов от этого блеска глаза разгорелись, черные от загара лица зарумянились, даже капельки пота выступили.

— Ну и ну! Батюшки мои! — только и смог вымолвить Бхагья. — Тхакья! Глянь! Блестит-то как!

А у Тхакьи глаза чуть на лоб не полезли:

— Вот это да!

В это время жена хозяина принесла из дому кувшин с водой.

Проведя рукой по седым усам, старый пастух обратился к ней:

— Сунабаи, давно вы с равнины вернулись?

— Да уже два месяца. А вы-то, Мхатарба, волчьего сала принесли?

Прежде чем ответить, старик не торопясь налил себе из кувшина воды в круглую металлическую мисочку. Одной рукой он придерживал тюрбан, другой разом опрокинул содержимое мисочки себе в рот. Еще налил, еще выпил, снова налил. Наконец, утолив жажду, тщательно отер усы и только тогда ответил:

— Да нет, не принес я волчьего сала. Подбили ребята одного волка, да только собаки его всего в клочья изодрали. Если еще один попадется, тогда уж непременно будет вам сало.

Каждый из пастухов осушил по три-четыре мисочки воды. Пришлось матери Раму еще раз принести полный кувшин.

Валлабхадас поудобнее уселся на подушке, спросил:

— Ну что, Мхатарба? Как пастьба нынче?

— А? Хорошая пастьба! В прошлом-то году хворь какая-то напала. Сколько тогда скотины полегло! Не знаю, как и пережили. А нынче ничего!

— Хозяйку что с собой не взяли?

— За овцами осталась смотреть.

— Ну что ж, приступим к делу?

— Как скажешь. Верно, ребята?

Все закивали.

— Мне бы, Старый, пояс… — начал было Бхагья.

— Ладно, ладно! Погоди с поясом. Скажи, шетджи[40], почем нынче золото?

— Золото? Дешевое — без двух рупий сто.

— Сто? — протянул старик.

Пастухи заволновались.

— Ого! Да что же так дорого?

— Уступи хоть немного!

— Подешевле бы, шетджи!

— Ну, если для вас это дорого, тогда и говорить не о чем.

— Пошли, ребята, вставайте!

Валлабхадас уже привык к такому повороту дела. Он ничуть не загрустил, поудобнее устроился на своей подушке и с улыбкой проговорил:

— Нет — так нет! Мое золото при мне и останется. Может, чего еще надо? А, Мхатарба?

— Ну, что ты, шет? Еще наши деды у твоих дедов золото брали. Ты нам правильную цену назначай!

Валлабхадас позвал своего сына Раму, велел ему принести «Бомбейские новости». Когда тот явился, купец взял у него газету, развернул и ткнул пальцем в какое-то объявление:

— Вот. Глядите! На бомбейском рынке — девяносто семь рупий. А что я за ним ездил, что сюда привез — это все задаром? Попробуйте, сядьте на мое место, а я завтра пойду овец пасти. Мне все равно, какую работу делать.

— Ну, что это ты? — Мхатарба явно был озадачен.

Удивились и остальные: чтобы Валлабхадас да пошел овец пасти? Виданное ли это дело! Опять заговорил Бирья:

— Ну, шетджи! Это для нас дорого. Ты подходящую цену назови!

Хитрец этот Валлабхадас! Сунул Бирье газету под самый нос:

— Вот же! Сам прочти!

Бирья смутился:

— Да мы ведь все неграмотные. По-английски, что ли, написано?

— Нет, на гуджарати.

— Ну, для нас все одно. Мало ли что там напишут…

— Как это «мало ли что»? За ними за всеми правительство смотрит!

Этот довод показался убедительным. Мхатарба обратился к остальным:

— Ну так что же будем делать, ребята? Покупать или нет?

— Ты сам решай.

Старик указал своей палкой на Бхагью:

— Ему, шетджи, серебряный пояс нужен.

— Крученый или плетеный?

— Гладкий мне нужен, — пояснил Бхагья. — Шириной не больше мизинца, в самый раз будет.

Тхакья ткнул его в бок:

— Одурел совсем. В мизинец!..

— А что?

— С большой палец надо!

Остальные были такого же мнения. Тогда и Бхагья согласился:

— Да! С большой палец.

Валлабхадас открыл ларец и достал серебряный брусок. Протянул его старику:

— Поглядите, Мхатарба! Китайское серебро. Беспримесное! Хоть сейчас кольцом вокруг пальца обворачивай!

Старый пастух взял брусок и, держа его обеими руками, согнул. Удовлетворенно покачал головой, протянул Бхагье. Тот тоже надавил — согнул еще больше. Передал Бирье, тот соединил оба конца. У него брусок взял Тхакья, повертел в руках — вышел четырехугольник. Потом принялись распрямлять брусок и вернули ему первоначальную форму.

— Да, — признал старик, — хорошее серебро. Чистое!

Валлабхадас снял с Бхагьи мерку, взвесил брусок и тут же отослал ювелиру.

— А когда готово будет? — поинтересовался Бхагья.

— Завтра, к вечеру!

— А нельзя ли сегодня?

— Ишь чего захотел — сегодня! Хлеб это, что ли: замесил, испек да и жуй себе?

Все посмеялись над Бхагьей. Тут старый пастух спросил:

— А что, шетджи, на серебро-то какая цена?

— Как в «Бомбейских новостях» сказано, только на одну ану дороже.

— Ну ладно. А золото покажешь?

— Пожалуйста.

Опять Валлабхадас открыл ларец и вынул из него маленький слиток, подал старику:

— Глядите, Мхатарба! Стоящий товар! Вон на нем проба стоит.

— Вижу, — ответил тот. — А цвет-то: что твоя патока!

— Ха! Тесто — это сырое тесто, а лепешка — это уж лепешка! Хороший товар виден сразу.

Бирья, опередив всех, выхватил у Мхатарбы слиток. Поглядел, поморщился:

— Как будто с примесью…

Вместо Валлабхадаса рассердился Мхатарба:

— Мать моя! — закричал он. — Вот умник! Ты что, больше нашего в золоте смыслишь, а?

— Да нет… да я… — Бирья смутился.

Старик не унимался:

— Осел! Щенок сопливый! Да я сколько золота на своем веку перевидал! Вчера на свет только явился, а уж вперед суется, хвостом тут под носом вертит!

И от других Бирье тоже досталось. А он только бормотал:

— Да я же… я же… вот ведь…

Когда все утихомирились, Валлабхадас, довольствовавшийся до сих пор ролью наблюдателя, спросил:

— Ну так как, Мхатарба? Сколько нам надо золота?

— Эй, заказывайте, кому что надо! — распорядился старик.

И посыпались заказы. Кто хотел кольцо, кто серьги, кто таит — детское ожерелье. Бирья опять подал голос:

— Старый! А мне бы…

— Что тебе? А денег-то у тебя хватит?

Бирья вытащил из-за пояса кошелек. В нем лежал тряпичный узелок. Развязывая его, он пояснил:

— Шкуры-то козьи кое-как продал. Вот за них и получил — только не помню, сколько. На вот, посчитай…

Мхатарба взял у него из рук деньги и передал их Валлабхадасу.

— Сосчитай-ка лучше ты, шетджи. Ведь он же простой пастух. Считать как следует не умеет.

Валлабхадас вмиг перемешал банкноты и, прошелестев ими так, что только в глазах мелькало — где там пастуху уследить! — тут же определил:

— Триста сорок рупий.

— Ишь ты! Ну и Бирья! Так что же ты заказываешь? — спросил старик.

— Кольцо, — сказал Бирья, — в одну тола весом. Идет? И подвески — в полторы тола. Это сколько будет?

— Две с половиной, — ответил Валлабхадас.

— Ага! Две с половиной… Взвесь, шетджи.

Валлабхадас бросил кусочек золота на весы, взвесил.

— Мхатарба, в нем немного больше. Оставить как есть или уменьшить?

Старик повторил его вопрос Бирье. Тот ответил:

— Да я, право, не знаю.

— Оставь как есть, — решил за него старик.

Бирья взял слиток, взвесил на ладони. Передавая Бхагье, пробормотал:

— Бхагья!..

— Ну что еще?

— Что-то слишком легкий. Попробуй!

Бхагья тоже подержал кусочек на ладони, покачал, за ним и все другие. Возвращая слиток старику, Бирья сказал:

— Мало он что-то весит. Сам проверь!

Мхатарба взял слиток, взвесил в руке, подбросил на ладони. Потом покачал головой:

— Да нет, Бирья! Правильный вес!

Валлабхадас и этот слиток велел посыльному отнести к ювелиру.

Когда все подсчитали, покупок оказалось на семьсот девяносто восемь рупий. Валлабхадас остался доволен, но, стараясь не выказать радости, сказал даже с упреком:

— Что ж, Мхатарба? Говорите, что пастьба выдалась хорошая, а товару берете не больше, чем всегда.

Старик почувствовал себя задетым:

— Так разве ж это все? Еще не все отары снизу пригнали. Вот придут, тогда увидишь. На три, на четыре тысячи золота и серебра из твоей лавки унесем.

Остальные подтвердили, что так оно и будет. Бирья пояснил:

— Ведь еще больше половины отар не вернулось.

Тхакья напомнил:

— Старый! А как насчет чая?

Старик хлопнул его по плечу:

— Верно! Шетджи, а теперь попотчуй нас чаем.

— Нет теперь такого обычая, — возразил было купец.

— Э, нет! Как это нет? А? Как же это? Без чая сделки не делаются.

Все единодушно поддержали Старого:

— Нет! Нельзя так! Как можно?

С ворчаньем Валлабхадас вытащил из кармана рупию, бросил старику. Тому показалось мало.

— Этого хватит только на чай. А к чаю еще что-нибудь нужно.

Купец добавил четверть рупии.

— Ну, вот теперь хорошо! Теперь хватит. Ступайте, ребята! Возьмите чаю восемь стаканов и что-нибудь закусить — по пайсе на каждого.

— Да на пайсу ничего не купишь.

— Как это не купишь? Пайса разве не деньги? Государственная же монета! А ну идемте, еще как купим!

Довольные, что выторговали рупию с четвертью, они завернулись в свои одеяла и ушли из лавки.

Мать Раму смеялась им вслед, высунувшись из дверей. Валлабхадас не смеялся. Лицо человека, только что положившего себе в карман семьсот девяносто восемь рупий, оставалось бесстрастным.

Перевод Н. Краснодембской

Вишну Сакхарам Кхандекар

Заход солнца

Сунита посмотрела на часы. Всего лишь пять минут третьего. А ей казалось, что сейчас не меньше трех. Может быть, часы ее остановились? Уж не забыла ли она завести их накануне?

Она быстро поднесла левую руку к самому уху. Равномерно постукивая, как дятлы в лесу, часы шли. В последний раз, когда она на них смотрела, они показывали без пяти минут два, а теперь — всего лишь пять минут третьего!..

Как быстро бежит время дома, там оно мчится как копь на скачках, а здесь, в приемной министра, еле тащится, как тяжело навьюченный ишак. Она пришла к десяти, и секретарь сказал ей, что министр будет только к двенадцати…

Устав от затянувшегося ожидания, Сунита чуть было не зевнула, но быстро спохватилась, вспомнив, что ведь каждую минуту мог войти министр. А тут еще муха закружилась у ее лица и никак не отстает — назойливая, как уличный попрошайка. Сунита взяла с колен письмо и принялась отмахиваться им от мухи. Потом, не зная, чем бы еще заняться, вынула письмо из конверта и — в который уже раз! — перечитала его.

Письмо это она написала сама, и просто удивительно, как ей удалось уговорить отца поставить под ним свою подпись. И вот теперь, когда она вглядывалась в эту подпись, сделанную неровным и нечетким почерком, ей захотелось плакать.

Что за почерк был у отца когда-то! Он писал так, словно нанизывал на нить жемчуг — в самом деле, на жемчужины походили его буквы. Показывая ей, когда она была девочкой, как надо писать, он будто рисовал узор резной решетки храма — так красив был его почерк.

И вот эта подпись… Да, недаром говорят, что и жемчужина может раствориться, утратить свои красивые очертания…

С тех пор как болезнь приковала его к постели, не только почерк, но и характер отца резко изменился. Каким он стал теперь раздражительным! Малейшее возражение выводит его из себя, и тогда достается всем. Да, в последнее время действительно нелегко стало сносить его крутой прав…

Сунита поймала себя на том, что осуждает отца, и ей стало стыдно: пусть он вспыльчив, часто несправедлив, но грешно его осуждать — ведь он ее отец!

В тридцатые годы ему пришлось испытать на себе, что такое полицейские дубинки. Много лет он жил впроголодь, самоотверженно служа одному делу — обучению детей неприкасаемых. Но как он изменился с тех пор! Что осталось в нем от прежнего Наны Раджанс?.. Теперь газету, например, ему лучше и не давать. Увидит фото министра, прочтет о выступлении какого-нибудь политического лидера, а то и просто о каких-нибудь новостях — все вызывает его раздражение, и он часами брюзжит и бранится. Говорить ему трудно, он часто запинается и от этого сердится еще больше. Все-то он критикует, все осуждает. «И это называется свобода! Если и существует свобода, то только в дворцах богачей да министров. Разве придет она когда-нибудь в хижины бедняков?..» И никак невозможно его переубедить, доказать, что жизнь стала другой, стала лучше. «Не поверю, пока не увижу своими глазами!» — вот его неизменный ответ.

Минуло пять лет с тех пор, как его разбил паралич. В прошлом году он перенес еще один удар. Ему отвели отдельную комнату, с окнами, выходящими на запад, чтобы по вечерам он мог смотреть на закат. И теперь он часами, опираясь на подушку, полусидит в постели и смотрит в окно.

А за окном все та же пыль и грязь, убого одетые люди, все та же безысходная нужда. Вот почему ему кажется, что до сих нор в нашей стране, в пашей жизни так ничего и не изменилось. Отсюда и его припадки ярости из-за каждого пустяка. Ночью он подолгу ворочается в постели, никак не может заснуть, терзаемый своими мыслями. Его чарпаи то и дело поскрипывает. Когда же я, с трудом преодолев сон, подхожу к нему и спрашиваю: «Может быть, тебе что-нибудь нужно, отец?» — то в ответ слышу лишь одно: «Ничего мне не нужно! Только дай мне яду…»

Вот и позавчера ночью он не мог заснуть и говорил мне:

— Дочка, ты, наверно, в прошлом рождении была моим злейшим врагом. Как ты можешь спокойно смотреть на мои муки? Лежу как колода… Лучше бы мне умереть, тогда по крайней мере ты стала бы свободна и смогла бы выйти замуж…

Я долго думала, чем бы его успокоить, утешить. Прочитав в газете, что на этих днях в наши края приедет министр, я поняла, что надо сделать. Во времена «Соляного похода»[41] в тридцатом году этот человек как раз был в одной группе с отцом. И я подумала: как было бы приятно отцу встретиться со старым соратником! В конце концов, надо же его как-то поддержать, чем-то порадовать! Но каких трудов мне стоило, уговаривая его, как упрямого ребенка, добиться, чтобы он подписал письмо, которое я от его имени написала министру!

И Сунита вновь перечитала письмо.

«…Много лет я работал, не жалея сил. А ныне я — калека! Поэтому сам приехать не могу. Надеюсь, что у вас найдется немного свободного времени и, может быть, вы навестите меня. Буду очень рад с вами увидеться…»

Да… Письмо получилось несколько суховатым, чего-то ему недоставало, как девичьим ушам украшений. Ах, если бы было в нем побольше выражения дружеских чувств, поменьше сдержанности! Но, если бы я написала письмо мягче и проще, разве отец согласился бы его подписать?..

За дверью послышались шаги. Сунита встрепенулась: наверно, министр! Она даже привстала со стула, но тут же села — это был всего лишь секретарь.

— Господин министр прибыл, — объявил он, остановившись на пороге и окинув Суниту внимательным взглядом. Девушка немного смутилась от такого бесцеремонного разглядывания и в свою очередь посмотрела на молодого человека. Глаза их на миг встретились, и оба тут же отвели взгляды.

— Вы Сунита Раджанс? — спросил секретарь.

— Да.

— Так значит вы из семьи Балгангадхара[42]?!

— Нет, к Балгангадхару я не имею никакого отношения. Я дочь Наны Раджанс. В движении тридцатых годов…

Но Суните не пришлось договорить: с выражением полного безразличия на лице секретарь уже вышел.

Она не успела решить, следовало ей обидеться или рассердиться на такое отношение, так как в эту самую минуту в комнату вошел министр. Он улыбался, обнажая ряд ровных белых зубов. Поглядев на свои дорогие часы, министр спросил:

— У вас ко мне какое-нибудь дело? Наверное, относительно стипендии для занятий музыкой?

Прежде чем ответить, Сунита постаралась справиться с овладевшим ею волнением.

— Я из Савалгао… это маленькая деревушка… в пятидесяти милях отсюда. Работаю там в школе. Я дочь Наны Раджанс.

— Нана Раджанс? — переспросил министр. Он наморщил лоб, стараясь вспомнить, где слышал это имя.

— Отец был вместе с вами в кампании тридцатого года…

— Ах, да! С тех пор прошло уже четверть века… Значит, Нана — вага отец? Ну что ж! Таким отцом можно только гордиться. Большой патриот. Если бы он не оставил политику, то сегодня занимал бы мое место. Но ведь после освобождения из тюрьмы он отошел от нас…

— Он считал, что его долг находиться ближе к беднякам и служить им.

— Да, да, разумеется… Но потом, я слышал, он и это оставил… Почему?

— Его разбил паралич.

— Ай-ай-ай! Какое несчастье… Вообще, помнится, он отличался некоторой вспыльчивостью. Характер у него был что порох… Скажите, он по-прежнему остался немного горячим?

— Не немного, а даже очень, — улыбнулась Сунита, — еще в детстве, когда я попадала ему под горячую руку, мне частенько доставалось.

Министр рассмеялся. Сунита решила, что наступил самый подходящий момент вручить письмо, и робко протянула ему конверт. Министр быстро пробежал письмо глазами, и на лице его появилось выражение легкой растерянности и сожаления.

— Видите ли, — начал он, — мне было бы очень приятно встретиться с вашим отцом. У нас есть что вспомнить, о чем поговорить, ведь мы и в тюрьме сидели вместе… Но… таков уж, видно, удел министров — ни минуты свободного времени. Недаром говорится: у кого на голове корона, у того голова полна забот.

— Но ведь вы находитесь очень близко от Савалгао… Отец так обрадуется, если вы к нему зайдете… — голос Суниты задрожал. — Отец измучен одиночеством, а я не знаю, как его поддержать. Кроме меня, у него никого нет. Он считает, что вся его жизнь пуста, бессмысленна, никому не нужна — как кожура съеденного банана. После того как он заболел, он не выезжает из деревни, не выходит из дома. У него никто не бывает, все его забыли…

Сунита умолкла, а между тем как много хотелось бы ей добавить еще, но стоило ли? Кто искренне посочувствует чужому горю? Зачем рассказывать министру про страдания отца, если этот человек, как видно, не очень-то расположен слушать…

Ее размышления прервал звонок. Это министр вызвал секретаря. Тот вошел в комнату.

— Сегодня вечером в Этваре состоится открытие обелиска в память о кампании тридцатого года, не так ли? — обратился к нему министр.

— Да, сэр.

— Внесите в текст моей речи имя Наны Раджанс. Имя большого патриота, настоящего героя.

Затем, обратившись к Суните и еще раз приветливо улыбнувшись, министр проговорил:

— Сунита, передайте вашему отцу, что в мой следующий приезд я обязательно побываю в Савалгао. Конечно, было бы замечательно съездить туда и сегодня, но вы сами понимаете, сколько дел у министра. Как говорится, султан — один, а жен — полсотни.

* * *

Автобус, отправляющийся в Савалгао, давно уже был переполнен. Сунита сидела в углу и равнодушно, без всякого интереса перелистывала захваченный с собой журнал. Она взглянула на часы. Четвертый час. Ну, конечно, домой я попаду не раньше шести. Отец будет беспокоиться, тревожить соседей. А разве ему станет легче, после того как я приеду? Написала письмо против его воли, еле-еле уговорила подписать — и что же из всего этого вышло?!

Она почти с ненавистью посмотрела на журнал, который держала в руке. Ведь вся затея с письмом пришла ей в голову после того, как она прочитала в нем статью «Человеческая душа». Открыв журнал на той странице, где была помещена злополучная статья, Сунита читала:

«…Старики очень раздражительны. В них укоренились старые понятия о жизни, а менять сложившиеся за многие годы представления о ней им очень трудно. Понятна и их повышенная чувствительность к малейшей обиде, задевающей их достоинство… Так повелось на свете: маленьких детей все ласкают, молодым достаточно поглядеться в зеркало, чтобы остаться довольными собой, люди среднего возраста гонятся за богатством и славой, у стариков же ничего этого не остается. Никто уже не приласкает их, сами они вряд ли склонны любоваться на себя в зеркало, нет у них и сил гнаться за богатством и славой. Никому они не нужны, никто не считается с их мнением. Вот почему они постоянно раздражены, вечно всем недовольны, брюзжат. Много страданий приносит им их болезненное, легко уязвимое самолюбие…»

При первом чтении эта статья Суните чрезвычайно понравилась. Из-за нее-то она и сохранила журнал. Буквально наизусть выучила эти строки, совсем как ее ученицы в школе заучивают стихи. Статья проливала свет на психологию старого человека, и Сунита очень радовалась своей находке. Теперь же все сказанное в статье показалось ей набором пустых и бессмысленных фраз, и ей очень захотелось порвать журнал на мелкие кусочки и выбросить их в окно. Ведь из-за нее, из-за этой статьи, она решила написать письмо.

Когда-то отец умел и развеселить, и утешить маленькую Суниту и ее покойную мать Кайку. Читая статью, Сунита невольно сравнивала, каким отец был до болезни и каким стал теперь. Теперь, сколько бы она ни старалась ему угодить, какую бы ни проявляла о нем заботу, в ответ неизменно слышала только одно: «Яду… дай мне яду…»

Все, о чем она рассказывала или читала, вызывало его гневное осуждение. Она долго не могла понять, почему это происходит, и вот статья раскрыла ей глаза.

А теперь Сунита оказалась в положении того мальчика, который, пытаясь сбить плод манго камнем, угодил им в собственную голову. И ей было так же больно, как и тому мальчику…

А какие прекрасные картины рисовались ей в мечтах! Верный старой дружбе, министр поедет в Савалгао: это займет у него, на собственной машине, каких-нибудь три-четыре часа, не больше. Поговорит с отцом минут пять, а радости от их встречи тому хватит надолго… И вот все рассыпалось в прах… Что она скажет отцу, когда вернется? Ему, такому вспыльчивому, такому гордому? Болезнь озлобила и ожесточила его, а стоит ему чуть рассердиться, как тут же закусит нижнюю губу, нахмурит брови, взглянет исподлобья. В такие минуты он становится похож на каменное изваяние грозного бога. Того гляди, случится опять удар, этот уж наверняка окажется последним!

Уже было около четырех, но автобус не спешили отправлять. Может быть, оно и к лучшему? Пусть автобус задержится и придет в Савалгао поздно вечером. А еще будет лучше, если начнется дождь и она явится домой насквозь промокшая. Тогда отец, встревожившись за нее, забудет про все остальное…

Она выглянула наружу. Небо, затянутое черными тучами, вдруг представилось ей огромной закопченной сковородой. Время от времени его прорезали зигзаги молний. Сунита дала волю воображению: это какая-то старуха чистит черную сковородку, на которой местами выступают светлые полосы.

Сунита невольно улыбнулась: что за нелепые фантазии приходят иногда в голову.

Чтобы забыть об отказе министра, об уязвленной гордости отца, о ярости, которая им обязательно овладеет, Сунита стала не отрываясь смотреть на небо. Низко нависнув над землей и клубясь, ползли по нему черные грозовые тучи. То и дело, разрывая их завесу, сверкали молнии, сопровождаемые раскатами грома…

Только когда водитель подал наконец сигнал к отправлению, Сунита отвела взгляд от окна и поудобнее устроилась на своем месте.

В последнюю минуту в автобус вошло еще двое пассажиров. Сунита скользнула по ним равнодушным взглядом. У одного из вошедших, человека лет сорока, была уже сильно поседевшая борода, и Суните показалось, что она где-то видела его раньше, но где — не могла вспомнить. С ним был юноша лет шестнадцати-семнадцати. Старший, войдя в автобус, так и остался стоять у входа, стараясь никого не коснуться.

— Отец, пройди же вперед, — несколько раз попросил его сын, но тот так и не двинулся. По одежде этих людей было видно, что они очень бедны. И кто бы стал стеснять себя, чтобы эти двое могли сесть? Суните, как и всем, было совершенно безразлично, как они устроятся.

— Садитесь! — крикнул им снаружи мойщик автобусов. Однако садиться было негде. Юноша еще пытался искать свободное место, но его отец продолжал стоять как вкопанный.

В этот момент автобус резко тронулся, и старший, потеряв равновесие, чуть было не упал на какую-то женщину. Он с трудом удержался на ногах, но женщина все равно разразилась бранью.

— У нас ведь тоже есть билеты, — кротко возразил старший, а молодой его спутник что-то пробурчал, но что именно — Сунита не расслышала за шумом мотора.

У ног пожилого стоял высокий кувшин с завязанным тряпицей горлышком. Сидевшая напротив Суниты старуха крикнула своему внуку: «Эй, разиня! Пододвинь к себе кувшин, а то они чего доброго его коснутся».

Только после таких слов Сунита поняла, что эти двое — неприкасаемые. И в ней сразу же взыграла кровь отца. Она попросила потесниться человека, сидевшего рядом с ней, и, указав на освободившееся место, сказала неприкасаемым:

— Садитесь вот сюда!

Новые вспышки молний и новые раскаты грома. Огромные черные тучи теперь покрывали небо сплошь. Четыре часа, а темно, как поздним вечером. Так же темно, так же мрачно было и на душе у Суниты.

Она мучительно думала о том, что же сказать отцу. Как бы ей хотелось обрадовать его! Но радовать-то было нечем. А при его состоянии, расстройся он даже из-за пустяка, может опять случиться удар. И последний…

Она не хотела об этом думать, но ничего не могла с собою поделать.

Между тем автобус двигался вперед, делая редкие остановки. По стеклам окон хлестал дождь. Иногда его встряхивало на ухабах, и тогда пассажиры стукались головами и обменивались сердитыми взглядами. В такие минуты Суните хотелось, чтобы автобус пришел в Савалгао поскорее. Но уже мгновение спустя она мечтала совсем о другом: чтобы у автобуса, например, лопнула шина и чтобы она приехала в Савалгао как можно позже. Эти противоречивые желания все время боролись в ней, и примирить их было невозможно. Как ни старалась она не думать о том, что ее так тревожило, мучительные мысли снова и снова возвращались: так уснувший в слезах ребенок время от времени всхлипывает во сне.

В Савалгао автобус прибыл ровно в шесть. Пассажиры поспешно выходили. Дождь почти прекратился, но по дороге, громко журча, бежали целые потоки, и ребятишки пускали в них бумажные кораблики.

Сунита поспешила домой. Едва переступив порог, она спросила у соседки:

— Отец не слишком вас беспокоил?

— Он не пожелал со мной разговаривать.

— Вот как? Почему же?

— В три часа я принесла ему чай. Потом Джаярам усадил его к окну, подложив подушку. А в четыре, когда я поднялась к нему и спросила: «Не хотите ли лечь?», он только взглянул на меня и тут же молча отвернулся к окну. Я заглядывала к нему в пять — как сидел, так и сидит. Не понимаю, что с ним творится…

Из глубины дома донеслось громкое пение Джаярама: «Черными тучами небо затянуто…» Сунита быстро взбежала наверх и остановилась в дверях комнаты Наны.

Отец полусидел, опираясь на подушку и неподвижным взглядом уставившись в окно. Подойдя к нему, Сунита спросила:

— Отец, не хочешь ли чаю?

— Пожалуй… Налей.

— Ямутаи сказала, что ты уже часа два так сидишь. На что ты там смотришь?

— На что смотрю? На небо, покрытое тучами… Смотрю и вспоминаю прожитую жизнь. Как в тюрьме сидел, как работал среди неприкасаемых… И Говинда вспомнил. Знаешь, был у меня мальчик — Говинд. Хороший мальчишка. Мне очень хотелось обучить его, но однажды, вот в такой же ненастный день, он от меня убежал… Да, правда, ничего-то у меня никогда не выходило!

Он немного помолчал и потом отрывисто спросил:

— Ну что? Видела министра?

Сунита молча наклонила голову.

— Ну, и что же он сказал?

Солгать ему? Не расстраивать его? Но что придумаешь?!.

Сунита посмотрела на отца. Тот в ожидании ответа уже закусил нижнюю губу, уже весь подался вперед. Лоб его прорезали глубокие морщины, он явно начинал сердиться. Ей показалось, что его левая рука дрожит.

Взглянув на Суниту исподлобья, старик проговорил:

— Дочка, ты словно нарочно насыпала соли на мою рану. Ну кто тебя заставлял ехать и унижаться?! Молчишь? Нет, ты отвечай! Что все-таки сказал министр? Наверно, он и не помнит Нану Раджанс. Конечно, где ему помнить? В трудные времена я был нужен, а теперь…

Он силился что-то еще добавить, но не смог — голос ему изменил. Сунита видела искаженное злобой лицо отца, и тревога ее возрастала. Долго ли еще он будет смотреть на нее такими страшными глазами?

Наконец он снова обрел дар речи и срывающимся голосом закричал:

— Ты… ты… опозорила меня! Какого черта! Кто тебя просил?!

Тут он схватился за горло. Сунита совсем перепугалась, представив себе, что сейчас может произойти непоправимое. Сердце у нее колотилось, как подстреленная птица. В этот момент снизу донесся голос Ямутаи:

— Нана, к вам пришли!

Сунита посмотрела на людей, поднимавшихся по лестнице. Это были те двое, которых она усадила в автобусе. Старший, едва увидев отца, бросился к его ногам.

— Нана! Учитель! Не узнаете меня? Это я — Говинд…

— Какой Говинд?

— Тот самый, что когда-то удрал из вашей школы. Двадцать лет прошло с тех пор…

— Так ты — Говинд? Тот самый… Кем же ты стал и на что живешь?

— Есть у меня свой клочок земли…

— Сыт?

— Когда сыт, когда нет.

— Ах, если бы ты тогда не бросил учиться…

— А я и явился, чтобы это исправить. Вот мой старший сын Нараян. Он поступает в колледж. Платить за него государство будет.

— Государство? — недоверчиво переспросил Нана. Говинд утвердительно кивнул.

— Значит, свобода и в твою хижину пришла? Что ж, это хорошо… — заметил Нана как бы про себя.

— С тех пор как парень начал учить английский, — продолжал Говинд, — я только об одном и мечтаю: пусть хоть мой мальчишка выйдет в люди, ученым станет, если мне самому не довелось. Пусть он исполнит желание Наны! Вырезал я вашу фотографию из газеты, на стенку приклеил — мальчишка утром встанет, поклонится вам и только потом за книжки садится. В этом году он кончил школу. Говорит: «Врачом буду!» Вот я и привез его к вам: благословите сына, а уж тогда и в колледж ему можно ехать. Долго вас разыскивал, насилу нашел.

Он умолк и подал сыну знак. Тот быстро подошел к Нане и опустился у его ног на колени.

Сунита посмотрела на отца. Лицо его светилось какой-то молодой радостью. И он улыбается! Сколько лет она не видела у него на лице улыбки…

Чтобы благословить юношу, Нана поднял левую руку, но тут же опустил ее.

— Эх, благословляют-то правой! Дочка, подними-ка мне правую руку!

Сунита подошла и положила парализованную правую руку отца на голову Нараяна. Нана срывающимся от волнения голосом произнес:

— Выучись на доктора, сынок, избавляй людей от болезней и страданий. И никогда не забывай свою деревню, друзей. Помни о бедных!

Повернувшись к дочери и не переставая радостно улыбаться, Нана сказал:

— Ах, девочка, прожить бы мне еще лет семь-восемь. Увидеть своими глазами, как этот мальчик будет врачом, тогда можно и…

Сунита прикрыла ему рот рукой, не дав договорить. Сердце ее переполняло счастье, и, боясь заплакать, она молча отвернулась к окну.

Из окна открывался чарующей красоты вид. Дождь давно прошел, из-за гряды темных туч заходящее солнце осыпало землю золотом своих прощальных лучей.

Перевод А. Пожинского

Дождь

Шелестящий нарастающий звук дошел наконец до его сознания. Взвизгнули тормоза.

Шанкар пришел в себя, вздрогнул и мгновенно отскочил на обочину дороги. Словно нацелясь на него, двигались два огромных светящихся глаза, но тут же подались в сторону и исчезли. Машина, просвистев шинами, умчалась, растворилась в густом мраке, будто разгневанная змея, с шипением скользнувшая в свою пору.

Он огляделся. Ну конечно, сам же, олух, и виноват: остановился посреди дороги. Шофер, наверно, сигналил еще издали. И как это он не услышал?

Шанкар долго не мог прийти в себя от только что испытанного страха. Он увидел, что стоит около великолепного, широко разросшегося баньяна. И тут вспомнился ему такой же огромный баньян, что рос перед храмом в родной деревне. Вспомнилось, как детьми они с Пандурангом любили карабкаться по его воздушным корням.

Узнает ли его Пандуранг? Пандуранг теперь стал знаменитостью, все говорят о его фильмах. Вдруг забыл и не вспомнит друга детства? Шанкару от этой мысли стало не по себе. А не повернуть ли назад, пока еще не поздно? Вообще не ходить к Пандурангу?..

Но что же тогда делать? Возвратиться домой ни с чем? А что они будут есть? Колючки жевать? Дома у него два беспомощных существа: старуха мать и пятилетняя дочка. Был у него когда-то клочок земли, да пришлось его продать, когда жена заболела. Умирая, жена им наказывала:

— Берегите девочку, заботьтесь о ней.

Будь он один, все было бы проще — батрачил бы у кого-нибудь. Кое-как да прокормился бы. А заработать на троих куда труднее…

И преодолев сомнения, Шанкар медленно двинулся дальше.

Быть может, Пандуранг и узнает его. А если узнает, поверит ли, что он умеет водить машину? Возьмет ли к себе в шоферы? Эти мысли мучили его неотступно.

В ночном небе не было ни облачка. Дорога вела мимо большого чистого пруда. Звезды сверкали так ярко, будто умылись в его водах. Они сердито мигали — может быть, недовольны были капризные ревнивицы присутствием электрических фонарей, цепочкой тянувшихся вдоль дороги?

Теперь Шанкар смотрел в оба, но тревога не ослабевала, не унималась. Он шел по гладкому и ровному асфальту и думал, что ему куда милее деревенские проселки, каменистые и поросшие колючей травой. Пусть не освещают их сияющие электрические фонари, пусть там легко наступить на змею или скорпиона, споткнуться о камень, подвернуть ногу. Но если бы была на то его воля, ни за что не променял бы он родную деревенскую улицу, где прошло его детство, где он играл и бегал, а бывало и расшибался до слез, на эту, на городскую.

Красива, удобна асфальтированная дорога — чистая, блестящая, отливает синевой. А уж какая гладкая: машины скользят по ней, как лодки по воде. Прекрасная дорога, и все же чужая ему.

Далеко уносился мыслями Шанкар, а ноги между тем несли его к дому Панду ранга. После недолгих поисков он нашел этот дом. Ворота были приоткрыты. Шанкар вошел во двор и направился к крыльцу. У двери он в нерешительности остановился.

На веранду из комнаты справа падал свет, оттуда доносились громкие возбужденные голоса. Люди о чем-то спорили, может быть, даже ссорились.

До Шанкара донеслось:

— Итак, эти крестьяне уезжают из деревни, расстаются с ней навсегда? По-моему, здесь нужна хорошая, трогательная песня, чтобы зрители, слушая ее, плакали навзрыд.

Нет, это голос не Пандуранга.

Заговорил кто-то другой. Шанкар продолжал прислушиваться.

— А не показать ли такой эпизод: крестьянская семья, перебираясь в город, увозит с собой горсть родной земли? Эту горсть они берегут как святыню, молятся на нее, пользуются как чудодейственным средством против болезней и всяческих бед…

Черт побери! Опять голос не Пандуранга. Уж не попал ли он в другой дом? Шанкар совсем растерялся. Тут раздался еще один — на этот раз женский голос:

— Ну нет, в таком случае я отказываюсь сниматься!..

— Вечно эти женские капризы!

А вот теперь — говорит Пандуранг.

Дверь с шумом распахнулась. Из комнаты на веранду выскочила нарядная красивая женщина и стала спускаться по ступенькам. Шанкар стоял сбоку от крыльца, за столбиком веранды. Он невольно подался назад. Видимо, она заметила движение его тени и тут же закричала;

— Воры! Воры!

Шанкар рад был бы бежать, но у него точно отнялись ноги. Из комнаты на веранду выбежали трое мужчин. Один кричал:

— Пистолет! Где твой пистолет?!

— Полиция! Полиция! — надрывался другой.

Третьим оказался Пандуранг, Шанкар сразу же узнал своего друга детства. Женщина кивком указала, где прячется вор. Пандуранг спустился по лестнице. Не дожидаясь, пока его схватят как вора, Шанкар сделал шаг вперед и вышел на освещенное место. Пандуранг внимательно вгляделся в него и удивленно воскликнул:

— Да это ты, Шанкар?

— Я, господин.

— Что это ты выдумал? Какой я тебе «господин»? Мы же с тобой друзья детства! Помнишь, как качались на баньяновых ветвях, состязались — кто сильнее раскачается?

— Те времена прошли, господин.

Столько боли и горечи прозвучало в этой фразе, даже в самом тоне, которым были произнесены эти слова. У Пандуранга сжалось сердце. Он спросил:

— Ну, а зачем ты пришел? И так поздно…

— Пришел просить работы.

— Какую же работу ты хочешь получить?

— Я могу водить машину.

— Ты ведь как будто бы жил раньше в Бомбее, и работа там у тебя была?

— Да, жил, целый год. Но это было давно.

— Почему же оттуда уехал?

— Не понравилось мне в Бомбее.

— Ого! Да ты чудак! Все считают, что нет места лучше, чем Бомбей. Все рвутся туда…

— Так у меня ведь вся семья в деревне оставалась — мать, жена, дочь. И свой клочок земли был. Вот и бросил я город…

— А теперь-то что случилось? Почему здесь работу ищешь?

— Жена у меня умерла. Землю за долги забрал ростовщик.

— Вот оно что! Ну, хорошо. Давай сейчас же и пойдем к машине. Надо этих господ отвезти на съемку. Кстати и посмотрим, какой ты шофер.

…Шанкар возил главным образом жену Пандуранга, машина целыми днями была в ее распоряжении, а самого Пандуранга он видел редко. Пандуранг же о своем друге детства знал лишь то, что рассказывала ему жена. Она находила Шанкара забавным, не от мира сего, или «чокнутым», как шутливо его называла. Каждый день она подмечала в нем все новые чудаковатости и рассказывала мужу о странностях в его поведении. Ей нравилось и поддразнивать Шанкара, а вызвав его на очередную «глупость», затем от души над ним потешаться. Как-то она спросила его:

— Господин Шанкар, вы на меня не сердитесь?

— За что же мне сердиться, госпожа?

— Да вот вы все время при мне, а вам даже ни разу не удалось побывать на студии. Наверно, хочется?

— А что там такого интересного?

— Ну, всякому лестно там побывать. Многие наши знакомые ужасно обижаются, если их туда не пригласишь. Ах, какие там красивые актрисы, господин Шанкар!

— Я знал только одну красивую женщину, госпожа, то была моя жена.

Ах, как смеялась жена Пандуранга, передавая мужу эти слова Шанкара!

— Я уж заподозрила, не импотент ли он? Вообразите только! Жена — единственная его апсара! А? Ну не дурак ли?

Она и впрямь начала сомневаться: здоров ли психически этот их новый шофер? Как-то она повезла детей на прогулку в городской парк. Шанкар привез их, но в парке стал ждать далеко от того места, где они расположились. Хозяйка решила подглядеть, как будет вести себя этот странный человек, оставшись один. Нормальный мужчина, по ее мнению, занялся бы высматриванием хорошеньких девушек среди гуляющих. Вон ведь другие мужчины так и косят глазами на всех проходящих красоток, чуть шеи себе не выворачивают, глядя им вслед. Все, но только не Шанкар.

Поначалу он неподвижно сидел на пригорке, совсем как каменное изваяние. Потом коснулся рукой травы, провел по ней ладонью, погладил ее. Снова замер и опять погладил, будто ласкал живое существо. Вид у него при этом был такой, словно он играет на ситаре[43] и зачарован пленительными звуками музыки. А потом, когда они уже собирались уезжать из парка, Шанкар вдруг нагнулся, украдкой сорвал пучок травы и сунул себе в карман. Ну разве нормальный человек будет себя так вести?

Однако что касалось его работы, жене Пандуранга не в чем было упрекнуть Шанкара. Он никогда не опаздывал. Машина у него шла превосходно — ни сбоя тебе, ни тряски. Когда за рулем был Шанкар, то казалось, ты не в автомобиле сидишь, а у себя дома в собственном кресле и какая-то волшебная сила плавно передвигает его по воздуху.

А Пандуранг так и не сошелся ближе со своим другом детства. В одном он был уверен твердо: Шанкар никогда не употребит во зло память об их детской дружбе. Разве не могут вырасти рядом в одном и том же лесу благородный сандал и колючая акация? Так, наверно, думал об их отношениях и сам Шанкар и отчужденность принимал как должное. Пандурангу же, напротив, даже хотелось, чтобы друг детства был с ним искренним, стал ближе, поделился бы своими радостями и заботами. Но Шанкар в его присутствии всегда молчал.

И что за человек этот Шанкар! — думал Пандуранг. Есть ли у него вообще сердце? Настоящий истукан! Рот на замке, глаза — без всякого выражения. Никаких привязанностей, никаких влечений — не курит даже. Получит жалованье — отправит денежный перевод в деревню. Придет оттуда открытка, что живы-здоровы. Вот и все отношения. Это и вся его любовь к матери и дочке? Неужели нет у него интереса к женщинам? Ну да, умерла любимая жена. Но не идти же из-за этого в отшельники в тридцать с небольшим лет.

Пандуранга разбирало любопытство: неразрешимой загадкой стоял перед ним Шанкар. Он в каком-то смысле задевал его профессиональное самолюбие. Режиссер Пандуранг поставил уже около десяти кинокартин. В своих фильмах он свободно и уверенно распоряжался самыми сильными страстями: любовью, гневом, ревностью, корыстью. А здесь все известные ему сценарии, все его познания в психологии, все те человеческие судьбы, описания которых громоздились на его рабочем столе, не могли ему помочь проникнуть во внутренний мир старого друга, заглянуть Шанкару в душу.

Интересно, если бы ему пришлось кого-нибудь убить — убежал бы он, пытался бы скрыться или же так и остался бы на месте преступления? Ах! Да что говорить! Разве такой убьет? Он и муху со лба согнать постесняется. Такой, если в чем случайно и провинится, сам отдастся в руки правосудия. Разве придет ему в голову прятаться, спасаться бегством? А о муках любви и говорить не приходится. Разве такой человек, как Шанкар, способен терзаться сомнениями, страдать от неутоленной страсти?

В голове у Пандуранга возникало много подобных вопросов относительно Шанкара, но ключа к душе старого своего друга он так и не мог подобрать.

Вскоре, однако, Пандуранг с головой ушел в работу над новой картиной, так что ему стало не до Шанкара.

В тот день ему предстояло снять любовную сцену с песней, которую должен был исполнять герой. Накануне Пандуранг ночь напролет не мог уснуть, обдумывая воплощение этого эпизода на экране. Песня, по его замыслу, должна была быть простой, бесхитростной, в соответствующей манере исполнения. Когда рано утром он поднялся с постели, то уже отчетливо представлял себе каждое движение, жест и позу перед камерой молодого «крестьянина» и его «жены».

Он выглянул в окно — посмотреть, каким обещает быть день, и расстроился. Все небо было затянуто сплошной завесой серых дождевых туч. Солнцу уже давно пора было взойти, но оно еще не появилось на небе. При такой погоде о съемке задуманного им эпизода не могло быть и речи.

Пандуранг отправился на студию. Чтобы день не прошел впустую, он решил отснять пока несколько второстепенных эпизодов в павильоне. Но едва он приступил к работе, как прибежал слуга.

— Ну, что там еще? — раздраженно спросил Пандуранг.

— Вас просят к телефону.

— Кто просит? Узнай, что надо?

— Госпожа просит.

«Ох, уж эти женщины! Нет от них покоя», — подумал Пандуранг, а слуге велел:

— Спроси у госпожи, в чем дело?

— Я спрашивал. Госпожа говорит: «Позови господина».

Недовольный Пандуранг подошел к телефону. Проворчал в трубку:

— Ну что такое? Опять, наверно, соус кухарка пересолила?..

— Недаром говорят, что у мужчин каменные сердца, — услыхал он сердитый ответ. Неплохая реплика! Надо запомнить.

— Ну хорошо, хорошо… Что случилось?

— Этот твой друг…

— Какой друг?

— Ну, Шанкар. Наш шофер Шанкар!

— Он заболел?

— Нет, он, кажется, напился, мерзавец!

— Напился?..

— Собралась я ехать на овощной базар. Зову его, зову, а он стоит на галерее и ухом не ведет. Подошла, смотрю: уставился на небо, как безумный, и все тут. А что на небе? Тучи, и ничего больше.

— Ну, это пустяки. Он что-нибудь натворил?

— Пустяки? А если бы завтра ты увидел в газете мою фотографию с подписью: «Покойная жена известного режиссера Пандуранга»?..

— Вы что, в аварию попали?

— Ну да! Все из-за вашего любимого Шанкара! Я же ему твердила: «Господин Шанкар, дождь пошел. Занести может машину, убавьте скорость». А он не то слышал, не то нет, словно не в себе…

— Ты сильно пострадала?

— Да нет, со мной ничего не случилось. Старуху какую-то сбили, в больницу ее увезли. Ну, теперь начнется! Полиция, допросы-расспросы! Так что приезжайте скорей! И сегодня же откажите этому Шанкару…

Пришлось Пандурангу тут же бросить все дела на студии и отправиться домой. По дороге он не переставая ругал про себя Шанкара и даже приготовил фразу, которую сразу же ему скажет: «Выходит, на тебя нельзя положиться. Такой работник, как ты, мне не нужен».

Но когда он увидел самого Шанкара, то невольно смягчился и промолчал. Тот был просто на себя не похож: бледный, осунувшийся. Пандуранг подумал, что он дрожит от страха перед наказанием: если не тюрьма, так штраф.

Шанкар заговорил первым. Не подымая глаз от земли, он признался:

— Господин, я виноват…

Пандуранг ждал, что он станет как-нибудь оправдываться, но Шанкар ничего больше не прибавил. Да, изворотливости у него маловато, отметил про себя Пандуранг. Придется, видно, как-то выручать этого незадачливого друга детства. Он положил руку на плечо Шанкара и сказал ободряюще:

— Ну ладно, не раскисай. Я постараюсь все уладить!

Тут Шанкар неожиданно поднял голову и удивленно спросил:

— Уладить? Что уладить?

— Да ведь, наверно, и старуха тоже виновата. Сама, небось, зазевалась…

— Нет, нет. Она не виновата, господин. Это я был невнимателен.

— Гм… Но если ты так скажешь…

— Конечно, я так и скажу.

— Ну что ты городишь? Не пьян же ты был, в самом деле!

Шанкар опустил глаза и покачал головой.

Пандуранг помолчал. Потом спросил:

— Но что же все-таки с тобой случилось? Расскажи.

Шанкар не отвечал.

Тогда, уже начиная сердиться на его постоянную замкнутость, Пандуранг язвительно заметил:

— Ну ясно, на красотку какую-нибудь загляделся…

Шанкар, перебил его:

— Да нет, вовсе нет, господин. Клянусь богом.

— Так что же в таком случае?

— Да вот… — запинаясь, медленно начал объяснять Шанкар, — как только мы из дому выехали… так и пошел дождь…

— Ну и что же из этого?

— Тут я и вспомнил…

— Что ты вспомнил?

— Вспомнил деревню, дом, свое поле… Вот и забылся. Ничего больше не замечал. Видел только дождь, один только дождь, думал: будь у меня крылья, полетел бы туда… Сейчас самое время пахать… Дождь стекал ручьями по стеклу перед моим лицом, а мне казалось — он льется мне прямо в душу…

Пандуранг слушал его глухо звучавший голос и изумлялся: и это перед ним его бесстрастный, бесчувственный Шанкар? Куда девались апатичность, безразличие, пустота в его глазах? Сейчас эти глаза загорелись, засверкали небывалым блеском.

— Но как же все-таки ты сбил старуху?

— Не знаю, не помню. На какой-то миг мне вдруг показалось, что черная, мокрая дорога — это мое поле, и я иду по нему с плугом. Отваливаются влажные, жирные комья земли…

Но тут Шанкар спохватился, словно испугался, не сказал ли чего лишнего, и снова умолк, уставившись взглядом в землю. Молчал и Пандуранг.

Через некоторое время Шанкар вздохнул и умоляюще проговорил:

— Господин, это в первый и в последний раз. Больше такого не случится. Клянусь вам.

Пандуранг взял обе его руки в свои и, как-то странно кашлянув, сказал:

— Ну, хорошо! Не думай больше об этом. Штраф я уплачу, и за лечение старухи тоже. Забудь про все.

И после паузы уже совсем каким-то другим тоном добавил:

— А ты за это должен научить меня, как терять голову от одного только вида дождя. Я ведь уже совсем успел позабыть, как оно бывает…

Шанкар взглянул на него растерянно, непонимающе…

Перевод Н. Краснодембской

Вьянкатеш Дигамбар Мадгулкар

В школу

Близился полдень. На школьном дворе зазвонил медный колокол, сзывая учеников.

Дину в это время играл перед домом со своей собакой и так увлекся, что ничего не слышал. Тогда его позвала мать. Не вставая с постели — ей опять нездоровилось, — она крикнула:

— Дину, не слышишь разве? Звонят. Уже пора в школу.

Но ей пришлось звать его еще несколько раз, прежде чем мальчик очень неохотно оторвался от игры и пошел в дом. На ходу стряхивая пыль с коленок и ладошек, он еще на пороге закричал:

— Мама, где моя доска и мелок? И букварь не забудь!

Мать, с трудом превозмогая слабость, встала. Он еще так мал и она готова все за него делать. А уж потом, когда вырастет, наберется ума-разума, тогда и он будет заботиться о ней, о своей вдовой матери.

Она сняла с гвоздя висевшую на стене доску, нашла растрепанный букварь и мелок, сложила все это в холщовую школьную сумку и протянула сыну. Но тут, заметив, какие грязные у него руки, нахмурилась и приказала:

— Сначала руки вымой, грязнуля ты этакий.

Дину это не понравилось. Зачем их мыть? Грязь и сама отстанет. Однако не ослушался — шлепая босыми ногами, побежал на заднюю веранду. Там он окунул разок руки в лохань с чистой водой и наскоро обтер их о штанишки. Вернувшись в комнату, напомнил:

— Мама, еще топи[44]. Где моя топи?

Обыскали все: комнату, кухню, переднюю веранду, посмотрели на вешалке, в стенных нишах, во все углы заглянули. Чуть весь дом не перевернули, пока не обнаружили злополучную топи на дне школьной сумки. Дину надел топи, сунул под мышку сумку и выскочил за порог. Он побежал по улице, укрываясь от солнца в тени домов. Вскоре он увидал впереди Хамзу, мальчика-мусульманина из его класса, который вместе со своим младшим братишкой Абасом из приготовительного тоже направлялся в школу. Хамза шел, прикидываясь хромым, доску и букварь он нес на голове, положив их поверх своей фески с кисточкой. Младший брат не хотел уступать старшему в чудной походке: через каждые два шага он подпрыгивал, широко расставляя ноги.

Дину свистнул в два пальца коротким свистом. Этот способ приветствия был принят у всех ребят их школы.

Хамза обернулся на свист и, увидав Дину, остановился. Остановился и Абас, не сделав очередного прыжка. Дину догнал их и спросил старшего:

— Хамза, ты арифметику приготовил?

Хамза отрицательно мотнул головой: мол, где там! И с беспокойством заметил:

— Ну, если только учитель бить вздумает, пожалуюсь отцу. Я не виноват, что не приготовил урока, — не надо было посылать меня буйволицу пасти.

— И я не приготовил, задаст учитель и мне…

— Ура! — вдруг закричал Абас и с торжеством забарабанил по своей доске. — А у нас арифметики сегодня нету. Ура!

— Да ты-то что смыслишь в арифметике? — прикрикнул на него Дину. — Козявка! Не совался бы лучше!

Некоторое время все трое молчали и о чем-то напряженно раздумывали. Абас, задрав рубашку на животе, жевал краешек подола. Хамза усиленно тер нос кулаком. Дину скреб в затылке. Наконец его будто осенило:

— А знаете что? Давайте совсем не пойдем в школу!

Эта мысль всем пришлась по вкусу. Ура! Учитель останется в дураках. Молодец, Дину! Хорошо придумал. Хамза наказал только младшему брату не проговориться об этом дома, и они все втроем свернули в сторону и побежали к речке.

Речка, чистая и прозрачная, протекала среди зарослей тамаринда, акаций и клещевины. Уже издали было слышно ее веселое журчание. На детей пахнуло запахами водорослей, мхов, душистых прибрежных деревьев. Добежав до берега, они принялись прыгать и скакать на песке, как спущенные с привязи телята.

— Книжки и доски зароем в песок, — предложил Хамза, — ничего с ними не станется, а зато мешать нам не будут.

Дину живо разрыл песок, сделал в нем глубокую ямку. Ребята сложили туда свои учебники и доски, насыпали над ними песчаный холмик и для приметы положили сверху камень.

Полуденное солнце купало в речке свои горячие лучи. В прозрачной воде сновали крохотные рыбки, временами застывая на месте и шевеля нежными прозрачными хвостиками.

Хамза закатал свои длинные широкие шаровары, засучил рукава рубашки.

— Буду рыбу ловить, — объявил он и вошел в воду. Дину и Абас остались на берегу — наблюдать.

Хамза нацелился на маленькую, в палец длиной, рыбку, неторопливо плававшую на мелководье. Спинка ее по цвету почти не отличалась от песчаного дна.

Стараясь ступать как можно осторожнее, Хамза медленно делал шаг за шагом. Вот он наклонился над водой, сложил ладони так, словно собирался накрыть ими бабочку. Рыбка держалась на одном месте. Хамза плотно сомкнул пальцы, опустил руки на воду. Дину и Абас затаили дыхание и, не мигая, следили за рыбкой. Та не двигалась с места, только слегка шевелила хвостом. Хамза рванулся вперед, и руки его по локоть ушли в воду.

У Дину екнуло сердце, Абас даже тихонько вскрикнул. Не разжимая крепко сжатых ладоней, Хамза вернулся на берег. Осторожно разъединил руки. Тьфу ты! В них было пусто.

— Вон она, смотри! — показал Дину. Нахальная рыбешка даже не собиралась удирать, она только отплыла поближе к большому камню и спряталась за ним.

Отряхнув руки от песка, Хамза снова пошел в наступление. Он обогнул камень и подобрался к рыбке. Снова нацелился, снова бросился на добычу… Но опять проворная рыбка выскользнула из-под самых его пальцев. Хамза пустился догонять ее, за ним, не утерпев, прыгнули в воду и его товарищи.

Однако на этот раз рыбка совсем исчезла из виду. Мальчишки все глаза проглядели, но так ее и не обнаружили.

— Знаешь, Дину, — сказал Хамза, — они всегда прячутся у самого берега во мху. Если захватить горсть мха вместе с песком, то уж две-три там обязательно затрепыхаются.

И Хамза очень похоже изобразил, как «трепыхаются» рыбки. Абас чуть не захохотал, так смешно вышло у старшего брата, но на всякий случай, чтобы его не рассердить, сдержался и даже прикрыл рот рукой.

— Идемте вверх по течению, — предложил Дину, — там дальше у берега мха много.

Они пошли по воде, все больше удаляясь от деревни. Ступали по мягким зеленым водорослям, держались за мокрые скользкие камни, пробирались через тростниковые заросли, путаясь в густой сетке их переплетающихся корней.

Хамза снова принялся за рыбную ловлю. На этот раз ему повезло: с десяток средней величины рыбешек, длиной примерно в его ладонь, вскоре уже оттягивали завязанный наподобие мешка край его рубашки. Поймав в воде рыбку, он швырял ее на берег и, когда она, оглушенная, разинув крохотный красный зев, засыпала, подбирал и клал к остальным. Попутно он не забывал просвещать приятеля:

— Гляди, Дину, этот, с черной спинкой, — лобан, а тот, поменьше, с усами, — пескарь.

Дину брал рыбешек в руки, с любопытством их разглядывал.

— А вы что, едите их?

— Ого, да еще как едим! И до чего они вкусные! Надо только кишки вынуть, почистить — и на сковородку. Добавить овощи, соль, перец… М-м-м… объедение! — восторгался Хамза.

У Дину даже слюнки потекли. А малыш Абас пошевелил только губами, облизнулся, сглотнул раз-другой и принялся жевать рукав своей рубашки.

Скоро, однако, Хамзе ловить рыбу надоело. Он взял у Дину его топи, намочил в воде, сложил туда свой улов и, засунув топи за пояс шаровар, предложил:

— Пойдемте лучше в лес, голубиные яйца собирать.

На противоположном берегу рос густой колючий кустарник. Там, переплетаясь ветвями, стояли стеной мимоза, ююба, камедное дерево, акация. Сюда приходили обычно за хворостом деревенские женщины. Рамоши и манги[45] собирали здесь медовые соты. А мальчишки-пастухи наведывались в эти заросли, когда созревала ююба, и лакомились ее красно-бурыми сладкими плодами.

Нащупывая босыми ногами путь, раздвигая колючие ветки, мальчики осторожно вступили в заросли. На высоком дереве сидела ворона — чистила перья, время от времени оглашая округу громким карканьем. По веткам камедного дерева, взмахивая пушистым хвостом, перебегала белка с засохшим шариком ююбы в лапках. Вот она задержалась на верхнем сучке, остановилась, погрызла, встряхивая головкой, красно-бурый плод, вдруг выронила его, перевернулась на сучке и зацокала, заверещала. А пониже из дупла боязливо выглядывали трое бельчат.

— Хамза, смотри! — крикнул вдруг Дину, ударив рукой по стволу какого-то дерева, — вот оно, голубиное гнездо!

Хамза осторожно пробрался по колючкам, посмотрел.

— Да нет, Дину, это не голубиное. Это гнездо лесного воробья. Знаешь, у них такая оранжевая спинка, а на шейке желтое пятнышко…

— Как это ты хорошо различаешь гнезда! — восхитился Дину.

— Не велика премудрость, подумаешь! У голубей гнезда всегда из прутиков и больше по размеру. А это, смотри, маленькое и из травинок. Оно мягкое-мягкое…

Хамза вскарабкался по стволу, подобрался к гнезду и протянул руку. Тотчас же из гнезда выпорхнула птица. Она была точь-в-точь такая, как описывал Хамза: оранжевая спинка и желтое пятнышко на шейке. Птица уселась на верхней ветке, над гнездом, и, встревоженно чирикая, завертелась на месте, задергала хвостиком.

— Есть там яйца, Хамза? — нетерпеливо спросил Абас.

— Нет, здесь пока нету. Они ведь только начали гнезда вить. Скоро закончат, тогда и яйца положат. А вот у голубей уже должны быть. Поищем-ка их гнездо…

Искать Хамзе пришлось недолго: он показал Абасу на кривую акацию, где в развилке и находилось голубиное гнездо. Оно не пустовало: коричневатая птичка сидела в нем и, склонив голову набок, мигая круглым глазом, смотрела на детей.

— Это патанский голубь, они крупней наших, — пояснил Хамза.

Дину прицелился и швырнул камешком в ствол кривой акации, голубь с шумом выпорхнул из гнезда и отлетел в сторону. Дину полез на дерево. Лезть было трудно, острые колючки цеплялись за кожу, царапали, впивались в тело. Но Дину упорно приближался к цели. Наконец он добрался до гнезда и заглянул в него. В сплетенном из тонких прутиков круглом гнезде лежали, как в корзинке, два продолговатых, ослепительно белых яичка. Осторожно, едва прикасаясь к ним пальцами, Дину вытащил яйца. Спускаясь обратно, он зацепился за колючку и порвал рубашку.

Яйца Дину отдал на сохранение Абасу. Тот осторожно положил их себе в нагрудный карман.

Долго еще бродили мальчики среди пахучих густых зарослей. Собирали яйца, гонялись за белками, нашли гнездо синего голубя.

— Хамза, — спросил у брата Абас, — а это что за дерево, божий бабхал[46], да? — Он показал на невысокое дерево с развесистой кроной.

— Да, это божий бабхал, — подтвердил Хамза, — уж очень смола у него хороша.

И мальчики тут же принялись собирать желтоватую смолу божьего бабхала, потому что всеведущий Хамза уверил их, что за нее можно будет получить у деревенского лавочника несколько пайс.

— Вот хорошо! — обрадовался Абас. — Тогда мы в день уруса[47] купим на эти деньги свисток или же сладких ривали[48] в масле! — Малыш даже глаза зажмурил в предвкушении удовольствия. А пока за неимением иных лакомств засунул в рот указательный палец.

От горячего воздуха, насыщенного всевозможными запахами, мальчиков разморило, они чувствовали себя усталыми.

— А какая из себя «палка Рамы»[49]? — поинтересовался Дину. Ему приходилось слышать о таком растении от маленьких пастушков.

Ему объяснил Абас:

— «Палка Рамы» высокая-высокая… Ее сок очень любят козы…

Кого только не повстречали дети в лесу! И разных красивых птиц, и белых мышей, и зеленокрылых стрекочущих светляков. Светляков ловил и складывал в спичечную коробку Дину. Хамза нашел соты и угостил товарищей сладким душистым медом.

Но не обошлось и без беды: Абас наступил на колючку. Острый шип глубоко проколол кожу и, обломившись, застрял в подошве. Абас поджал ногу и громко заплакал. Хамза усадил братишку и другой колючкой попробовал вытащить занозу, но безуспешно. Тогда он нашел кустик дикого хлопка, сорвал лист, разломил его и выступившим белым соком помазал ранку.

— Перестань реветь, — прикрикнул он на Абаса, — завтра колючка сама выйдет.

Абас вытер нос рукавом рубашки и, прихрамывая, пошел дальше.

А солнце между тем уже склонялось к западу. Подул ветерок, принес с полей запах колосьев и нагретой земли. Птицы готовились ко сну.

— Скоро темнеть начнет, — сказал Хамза, — пора домой.

Мальчики вернулись к речке и вдоль берега отправились вниз, к своей деревне. Абас раздавил в своем кармашке голубиные яйца, и они растеклись. Пришлось отмывать в речной воде липкие желтоватые пятна.

Всем захотелось есть. Хамза дал каждому по кусочку камедной смолы, чтобы хоть немного утолить голод. Съел и сам кусочек. Смола растворялась во рту душистой вязкой массой, склеивала челюсти.

Когда они подходили к деревне, небо было уже совсем багровым от заката. Мальчики откопали свои книги, грифельные доски, мелки и пошли по домам. Над деревенской улицей клубилась пыль: это возвращались с пастбища овцы и козы.

Мать Дину сидела во дворе и начищала высокий медный светильник. Увидев возвращающегося сына, она воскликнула:

— Как ты долго! Боже мой, а лицо-то какое у тебя красное! Где это ты так загорел?

Дину ничего не ответил. Он все еще чувствовал себя не дома, а там — на привольном лесном просторе, еще виделись ему и блеск солнца в речных струях, и снующие в прозрачной воде рыбки.

А мать подумала: вот ведь как задержал их сегодня учитель! И от мысли, что сын ее прилежно постигает премудрости науки, ее материнское сердце преисполнилось гордостью и удовлетворением.

Перевод Н. Краснодембской

ГУДЖАРАТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Панналал Пател

Крик в ночи

Шумный город после полуночи медленно затихал, как уставшее от рыданий дитя: то всхлипнет, то задремлет.

Лето, многолюдный городской квартал, где ветер заперт, как в тюрьме. Жара выгнала из нор даже крыс, а что говорить о людях! Одни улеглись на верандах, другие вытащили тюфяки на площадки лестниц, третьи растянулись прямо на улице. Некоторые забрались на крыши своих домов в поисках прохладного уголка. Те же, кто остался в доме, распахнули окна и двери.

Все утихло. Заснули все переулки квартала. Заснула главная улица — Сараям, словно старая женщина, которая весь день молола муку и ночью прикорнула тут же возле ручной мельницы. Скрип жерновов давно умолк, но нет-нет да и задрожат, задвигаются натруженные руки старушки-улицы: это крысы и мыши бегут от кошки — ночного дозора.

В кинотеатре закончился последний сеанс, зрители разошлись, и ворота заперли за последним клерком, уехавшим на своем велосипеде.

Сторож развалился на скамейке и закурил — то ли тянул он сигарету, то ли тишину, обступившую его со всех сторон.

Ресторан опустел. После целого дня беготни мальчишки, прислуживающие в ресторане, свалились тут же на улице, бросив под себя одеяла из разноцветных лоскутков.

Три часа ночи. От тусклого света уличных фонарей сон становится лишь глубже. Тянет прохладой.

И вдруг кто-то будто вонзил нож в горло ночной тишины. Раздался громкий крик:

— Вор, во-ор, помогите, хватайте его!.. — Голос звучал глухо, будто рот кричавшего заткнули кляпом.

Крик донесся из того дома, где на лестнице возле своей мансарды спал Бхавсар. Он проснулся от жажды и протянул руку к кувшину с водой. Но, услышав крик, сразу вскочил, кинулся вниз по лестнице и открыл дверь в комнату, откуда, как ему показалось, кричали.

— Шарда бхабхи[50], где вор? Зажгите свет! Он в доме, он еще не успел убежать…

Шарда, женщина средних лет, протирая глаза, удивленно спросила:

— Кто здесь? Это вы, Бхавсар бхаи[51]?

— Зажгите свет, где у вас выключатель?

Но Шарда молчала, и это озадачило Бхавсара. Он спросил:

— Почему вы кричали?

Спавшая на веранде соседнего дома тетушка Видья всполошилась.

— Эй, кто там кричал?

Заткнув конец сари за пояс, она подошла к дому Шарды. Дверь осталась открытой, и она услышала последние слова Бхавсара: «Почему вы кричали?»

Когда наконец свет зажегся и тетушка Видья увидела Бхавсара, сон слетел с нее окончательно.

Вслед за Видьей подошло еще несколько человек. Один из соседей сказал:

— Я сквозь сон услышал крик и не мог разобрать, с какой стороны кричат, а сюда прибежал уже на голос тетушки Видьи.

— Если был вор, — подхватил другой сосед, — то он, наверно, еще в доме. Я спал на улице, здесь никто не пробегал.

Они тоже увидели Бхавсара в комнате Шарды. Та, поправляя сари, объясняла Бхавсару:

— Я кричала во сне!

Заметив у двери тетушку Видью, Шарда и ей повторила:

— Во сне, тетушка!

Бхавсар вышел из дома.

— Я собирался налить воды из кувшина — он стоял у меня в изголовье, — как вдруг услышал крик и, конечно, сразу прибежал сюда. Мне показалось, что за шкафом прячется человек, и в руке у него блестит нож. И тогда…

Но тут тетушка Видья недоверчиво хмыкнула и отвернулась. Бхавсар смутился. И с каким-то деланным смешком закончил свой рассказ:

— Оказалось, что Шарде бхабхи просто сон приснился.

— Ну конечно, дружок, это был только сон! — подтвердила и тетушка Видья. — Теперь идите спать. Ничего не случилось, идите спать, идите!

Вообще говоря, это было очень забавно, и у разбуженных среди ночи людей слово «сон» вызывало шуточки и смех. Но после речей тетушки Видьи, непонятно почему, все соседи вдруг замолчали. В наступившей тишине Бхавсар поднялся к себе в мансарду.

Сидя на своем матраце со стаканом воды в руке, он снова объяснял тетушке Видье:

— При первых же криках — «Вор, во-ор!» — я встревожился. Где вор? Потом слышу: «Помогите, хватайте его!..» Кричали из комнаты Шарды бхабхи. Я побежал, думаю, схвачу негодяя. Открываю дверь и вижу, что Шарда бхабхи лежит в кровати, глаза протирает. Я спрашиваю: «Шарда бхабхи, где вор?» А она мне говорит: «Бхавсар бхаи, это был сон, я кричала во сне!» Затем она зажгла свет — и тут пришли вы!

Тетушка Видья повторила тем же тоном:

— Конечно, дружок, конечно, спите спокойно. Что было, то прошло…

Бхавсар с трудом сдержал гнев.

— Что было, то прошло? — переспросил он. — Что вы хотите этим сказать?

Но тетушка Видья и глазом не моргнула.

— Эй, братец Васи! И вы ведь все слышали? Разве я что сказала Бхавсару?

И тут соседи принялись успокаивать Бхавсара:

— Перестаньте об этом, братец! Что теперь говорить! Разве вас в чем-нибудь обвиняют?

Бедняга Бхавсар! Все, видно, были заодно.

Шарда сидела на пороге своего дома, прислонившись к дверному косяку.

— Ох, что подумают люди про Бхавсара, тетушка Видья? Клянусь вам, не приснись мне этот сон…

А тетушка Видья только подумала: «Они оба умерли раньше, чем их ударили ножом». И дала Шарде совет:

— Ложись-ка лучше спать, чем болтать лишнее. Сама заснешь, и люди успокоятся. Я ухожу, и вы, братец Васи, тоже идите спать.

— О нас не беспокойтесь, мы о своем толкуем, — ответил Васи и, усевшись на матрац, завел беседу с двумя приятелями.

Бхавсар у себя в мансарде прислушивался к разговору соседей, но голоса звучали глухо, и слов нельзя было разобрать.

Васи, тетушка Видья и Бхавсар уже много лет снимали комнаты в этом квартале. Сын тетушки Видьи служил в торговой фирме, Васи работал в книжной лавке, а Бхавсар, пожилой вдовец, был учителем.

Сейчас Васи рассказывал приятелям о событии, очень похожем на сегодняшнее. Он говорил тихо, чтобы ни одно слово не достигло ушей тетушки Видьи, чутких как у кошки…

— Это случилось лет десять тому назад. Сын тетушки Видьи попался вот точно так же, как сегодня Бхавсар. В тот раз выручил парня учитель: вывел через другую дверь. Поэтому тетушка и юлит теперь. И кого хочет обмануть? Это нас-то? «Ничего не случилось, всего-навсего крыса прошмыгнула… А вы идите спать, идите…»

И, оправляя постель, он еще раз насмешливо передразнил Видью:

— Ничего не случилось, милые, ничего. Идите спать!

Бхавсар разобрал последние слова Васи — ну ясно, соседи над ним смеются! Он почувствовал себя глубоко несчастным и в слезах обратился к богу: «Ты-то ведь знаешь, всевышний, что я ни в чем не виноват!»

На следующее утро в квартале только и было разговоров, что о «воре во сне». С одной стороны, многие считали, что вдовец Бхавсар не такой уж безгрешный. С другой стороны, сорокалетняя Шарда всего полгода жила в этом квартале, детей у нее не было, и уже поэтому выглядела грешницей. Кроме того, ее муж, агент компании по продаже машин, часто находился в разъездах. И это тоже само по себе говорит о многом…

Конечно, все эти толки и пересуды шли за спиной Бхавсара, и люди по-прежнему относились к нему с уважением. Тем не менее Бхавсар в воскресенье увидел в окно, как женщины, начищая у колонки медные кувшины или покупая овощи у заезжего торговца, неизменно поглядывают на его окно и о чем-то перешептываются. А ведь после ночного происшествия прошло уже пять дней!

У Бхавсара было трое детей. Сын имел собственную лавку и снимал с семьей отдельный дом. Две дочери жили с отцом. Старшая, студентка колледжа, вела хозяйство, младшая училась в седьмом классе.

Теперь обе дочери Бхавсара слонялись по дому грустные и молчаливые. Подружки перестали у них бывать. И Бхавсар уже не раз замечал: когда старшая, направляясь за покупками, проходила мимо соседок, те с ней даже не здоровались, а некоторые бросали на нее косые взгляды.

Однажды утром девушка спросила у отца:

— Все кругом твердят о каком-то «воре во сне», что это такое, папа?

— Кто тебе сказал о «воре во сне»?

— Дилип сказала. И Хариш повторил.

Хариш был внуком тетушки Видьи.

— Что же сказал Хариш?

— Он сказал, что несколько дней назад тетушке Шарде приснился вор. Что это за вор ей приснился, ты не знаешь?

У Бхавсара упало сердце. Справившись кое-как с волнением, он посоветовал:

— Ты бы спросила об этом у самого Хариша.

— Я и спросила, а он ответил: «Спроси лучше у своего отца».

— Вот как?!

Бхавсаром овладел гнев. Он готов был бежать к старухе, чтобы показать ей, где белое и где черное. Бхавсар ей скажет, что он не такой негодяй, как ее сынок, который торгует на «черном» рынке, что он не такой развратник, как тот, который десять лет тому назад…

Но Бхавсар знал, что это бесполезно. Он только бы ухудшил свое положение…

Вечером дочь со слезами упрашивала Бхавсара переменить квартиру.

— Нам не надо здесь оставаться… Уедем отсюда. — И она разрыдалась.

Бхавсар не отважился спросить у дочери, почему ей так хочется уехать. Ясно, она все поняла… У него комок подступил к горлу. Он откашлялся и, вытирая набежавшие на глаза слезы, сказал только:

— Хорошо, доченька! — И добавил как бы про себя: — Вместо пятнадцати рупий придется платить пятьдесят, а жилье будет вдвое меньше. Но ничего не поделаешь!

Помедлив немного, он спросил:

— Ты-то сама ведь не думаешь, что все эти толки — правда?

— Я всем твержу, что это неправда, но никто мне не верит. И эта тетушка Видья тоже.

— Я знаю, почему эта старуха не верит. Но, доченька, бог все видит! Пусть в твоей душе не будет ни капли сомнения. Ни в чем я не грешен, ни в чем! Спи спокойно. А я завтра же возьму свободный день и найду новую квартиру. Буду давать больше уроков!

На третий день, когда вещи Бхавсара уже начали грузить на тележки, вся улица как будто опечалилась. Во многих заговорила совесть, появились сомнения: «Нет, этот человек не мог пойти на такое дело… А если сама Шарда этого хотела, то зачем же она кричала? Назначила свидание и вдруг заснула? Кто же засыпает перед свиданием? Нет, не может этого быть».

Обычно, когда кто-нибудь из соседей переезжал из квартала, тетушка Видья бросала все дела и выходила на веранду. Сегодня же она не показалась. На душе у нее было неспокойно. Она осталась в доме, бралась то за одно, то за другое — и все валилось у нее из рук.

Шарда неподвижно стояла у своего порога, прислонившись к двери. На глазах у нее блестели слезы. Ей хотелось только одного: попросить прощения у честного, ни в чем не повинного человека, которого из-за нее опозорили, — и ей было все равно, что подумают люди о ее поступке.

Дочери Бхавсара пошли за тележками, а он сам, бросив прощальный взгляд на свое жилище, уже спускался по лестнице, когда вдруг раздался прерывающийся от рыданий голос:

— Бхавсар… Бхаи…

Он увидел Шарду и по выражению ее лица понял, как ей тяжело. Но прежде, чем Шарда успела что-либо сказать, он произнес спокойно и твердо:

— Не принимайте случившегося близко к сердцу, Шарда бхабхи! Бог правду знает! — С этими словами он повернулся, чтобы уйти, и увидел своих дочерей, торопливо возвращавшихся из переулка к нему навстречу.

И так уже придавленный горем, Бхавсар подумал, что случилась еще какая-то новая беда. Он бросился к ним, еще издали спрашивая:

— Что произошло? Почему вы вернулись?

Вслед за девушками с чемоданом в руке шел муж Шарды. Бхавсара охватил ужас. Его пронзила мысль: конечно, кто-то написал мужу обо всем, и тот в ярости бог знает что наговорил его дочерям. Но что это значит? И тележки с вещами возвращаются!

Испуганный и растерянный Бхавсар взглянул на Шарду: не попросить ли помощи у нее?

Но на лице Шарды появилось такое странное выражение, что Бхавсар усомнился, станет ли она его слушать.

Между тем подошли его дочери.

— Деву бхаи велел нам вернуться. И повозкам тоже…

Бхавсар подумал: «Деву бхаи непременно затеет драку, и это на глазах у всей улицы!»

Но потом он заметил, что Деву бхаи выглядел вовсе не разгневанным, а лишь огорченным.

Деву бхаи подошел, отдал чемодан жене и обнял Бхавсара.

Стоявшим поодаль обитателям квартала, наблюдавшим за ними, показалось: разъяренный Деву бхаи накинулся на Бхавсара с побоями.

А Деву бхаи выпустил Бхавсара из своих объятий и повел обратно в дом.

— Ну и чудак же вы, добрый человек! — говорил он. — Чего переполошились? Собаки лают — ветер носит, не так ли? Разве я не знаю, что у Шарды есть странность кричать во сне? Хорошо, что ее письмо нагнало меня в дороге и я успел вернуться, а не то…

Бхавсар видел, как дочери снимают вещи с тележек и вносят в дом. Глаза его наполнились слезами, и он вознес благодарность всевышнему, который будто услышал в последнюю минуту беззвучный крик несчастного и пришел к нему на помощь.

Перевод Л. Савельевой

Узелок с желтым порошком

Стоящего в клетке[52] обвиняемого — молодого парня — обыскивали долго и тщательно. Показав на небольшой узелок в пестром шелковом платке, судья спросил:

— А что у тебя здесь?

Парень молча взглянул на узелок, потом тяжело вздохнул и тихо проговорил:

— В этом узелке, сахиб, вся моя «Рамаяна»[53].

— Но что же именно?

— Желтый порошок[54], сахиб.

— Значит, ты ехал на свадьбу? А где твой свадебный наряд? Почему вместо разукрашенной повозки у тебя телега, запряженная буйволами, а вместо сватов — мешки с рисом? Люди справляют свадьбу днем, а ты собирался ночью? У людей на свадьбах громко бьют в барабаны, а ты норовил втихомолку? Странная какая-то свадьба, ты не находишь?

— Ваша правда, сахиб, — согласился обвиняемый под общий смех в зале. Когда вновь наступила тишина, он с мольбой в голосе обратился к судье: — Сахиб, позвольте мне рассказать про этот узелок все с самого начала.

Различные нарушения закона, связанные с контрабандным провозом зерна для продажи в соседний штат, не были здесь редкостью; но узелок с желтым порошком вызвал у всех живое любопытство. Правда, судебный исполнитель раскрыл было рот: не место, мол, здесь для твоих россказней, — но судья изъявил свое согласие:

— Рассказывай, но покороче.

— Слушаюсь, сахиб! — И, долго не раздумывая о том, с чего и как начать, подсудимый приступил к рассказу. — С тех пор, как это случилось, прошел один чомасу[55], за ним другой, а потом и третий…

На какое-то мгновенье юноша умолк, отдавшись воспоминаниям. Перед его мысленным взором, как наяву, возник пасмурный вечер в месяце шраван: над зарослями кустарника по берегам реки низко нависали тучи; потоки мутной, пенящейся воды неслись по дорогам, размытым недавним ливнем.

— Весь день я пахал на том берегу, где пасли скот и наша деревня, и соседняя. Выгон и переправа у нас были общие, хотя деревни наши в разных штатах. К вечеру погнал я быков домой и у реки стал ждать, пока переправится соседское стадо буйволиц. Половина его уже вошла в воду. И вот, сахиб, вижу я, что вода в реке все прибывает, а двое пастухов, старик и девушка, совсем молоденькая, этого не замечают. Я кричу им, что река из берегов выходит, торопитесь, и сам бросаюсь подгонять их скот. Старик тоже понукает буйволиц, а эта девушка, сахиб…

Парень вдруг смутился и замолк. Затем продолжал:

— Я кричу ей: «Кики!.. — Девушку звали Кики. — Вода поднялась, ухватись за хвост буйволицы и плыви к берегу!» А она в ответ только смеется: «Зря ты меня запугиваешь, Лакшман, я в воде как рыба плаваю».

Он снова смутился. Почтительно сложив руки, сказал:

— Простите, сахиб. Не очень-то умею я рассказывать, но эта девушка и вправду была тоненькая, как рыбка. «Ну, хорошо!» — ответил я ей и повел быков вброд. Иду и оглядываюсь… И еще раз крикнул: «Эй, глупая! Хватайся же за хвост быка и плыви за мной!» Но, конечно, сахиб, вы ведь знаете, каковы женщины: уж если не захотят слушаться, никакой силой не заставишь. Девушка стала подвязывать сари, а я поплыл к тому берегу.

На середине реки, где уже очень глубоко, я опять оглянулся: девушку захлестывало водой. Сначала мне показалось, что она плывет, и я подумал, напрасно за нее беспокоюсь. Потом вижу, она из сил выбивается, сникла словно павлин, который распустил свой пышный хвост, а тут налетел ветер и смял всю его красоту. И вот стала она тонуть. Что делать? Броситься ей на помощь? А ну как она притворяется и только поднимет меня на смех? А если она потонет на моих глазах? Тогда и мне жизни не будет, пусть уж лучше смеется надо мной! И я кинулся к ней, рассекая руками мутную бурлящую воду…

Тут голос юноши от волнения прервался.

— Через минуту я был возле нее. Хотя мы оба находились в опасности, я все же не удержался, чтобы не пошутить: «Ну, что, рыбка, домой поплывешь или прямо в море?» Вместо ответа она крепко уцепилась за меня. А я вспомнил пословицу: кому на роду написано быть повешенным, тот не утонет, прижал девушку к себе и… да, сахиб…

В этом месте Лакшман умолк и не произнес слов, звучавших в его душе: «Один всевышний знает, я обнимал „рыбку“ или она меня; у меня ли хватило сил бороться с волнами или сами боги укротили их».

Не стал он рассказывать и о том, как уже на берегу некоторое время ни он не выпускал ее из объятий, ни она не разжимала своих рук.

И даже сейчас, в переполненном зале суда, юноша, казалось, видел, как Кики не отрываясь смотрит на него благодарным взглядом. Мокрое сари прилипло к стройному девичьему телу. И она чудилась ему богиней, овеянной колдовскими чарами, которая явилась на берег из пучины вод.

Придя в себя, юноша продолжал:

— …Да, сахиб, вытащил я девушку на берег и хотел уйти. А она взяла меня за руку и говорит со смущением: «Как я тебя отблагодарю?» На глазах у нее слезы. Я и сам смутился и не знал, что ответить. Быки между тем тоже выбрались на берег, уставились на нас, подняв уши, и как будто внимательно слушали наш разговор. «Эх, сестричка, пусти-ка меня, а то быки убегут, плуг поломают…» Я старался уклониться от ее благодарности. Но она не отпускала мою руку и все упрашивала: «Нет, Лакшман, я должна отблагодарить тебя!»

Видно, сахиб, недаром говорится, чем лучше человек, тем злее у него судьба. Я подумал: эта девушка живет из милости в доме братьев, и моя жизнь тоже, сахиб…

Опять дрогнул голос юноши, но, справившись с волнением, он продолжал:

— И тут, на берегу, мы дали друг другу клятву верности. Она сказала мне: «Выбираю защитником только тебя; не мать, не отца, не брата, не сестру!»

При последних словах у него перехватило дыхание. С большим трудом он договорил:

— С тех пор прошло три чомасу, сахиб… — Лакшман вдруг разрыдался. Силы оставили его, и он прислонился к прутьям клетки.

Судья распорядился дать ему воды.

— Мы слушали тебя со вниманием, — сказал судья, — но ты так ни разу и не обмолвился ни словом про этот узелок. Ты нарушил закон, поехал продавать зерно в другой штат. Но зачем ты взял с собой желтый порошок? Где тут связь?

— Хорошо, я расскажу и об этом, — и, помедлив, словно собираясь с силами, Лакшман продолжал: — Итак, мы дали друг другу слово, как бы обручились. По обычаю я должен был сделать подарок братьям девушки — триста рупий. Они, как и я, бедные, и не могли отдать Кики без денег. Взрослая сестра уже года три была для них обузой. Из-за нее один из братьев не мог жениться: не было денег, чтобы справить свадьбу. Поэтому…

— Почему же ты не женился? — не понял судья.

— Я бы женился, да где было взять триста рупий? Мы собирались пожениться в том же году. Братья соглашались немного подождать с деньгами. Но, как видно, человек предполагает, а бог располагает. В том же году все решили тучи: они ушли раньше бхадара[56]. Летом все высохло — урожай пропал. И вся наша семья — старая мать, младший брат и я — целых двенадцать месяцев жили впроголодь. Нужда да беда — какая уж тут свадьба! На другой год урожай выдался хороший, на двести рупий можно было продать зерна, но не дремал ростовщик, и за долги…

— Все забрал, да? Ну, а потом? Причем же все-таки тут желтый порошок? — допытывался судья.

— Да, вот теперь дошло и до порошка, — сказал Лакшман, глотая подступившие к горлу слезы.

Присутствующие приготовились услышать о развязке.

— Пришла на праздник дивали одна наша женщина к своим родителям. Она недавно вышла замуж за парня из соседней деревни, где жила Кики. Я встретил ее и спросил про девушку. В ответ услышал: «Ах, братец, уж так она убивается, так плачет, бедняжка!»

Меня словно огнем обожгло! Да и судите сами, сахиб, каково ей, несчастной, жить под косыми взглядами невесток. Из невест ушла, а замуж не вышла! Братья ее торопят, а их жены над ней насмехаются. И вот что женщина передала мне от Кики: «Если наша свадьба состоится — сейчас же пришли желтый порошок, а если нет — яд!»

Тогда я понял, сахиб, что больше она терпеть не в силах. И я решил: дом продам, себя продам, но деньги за эти дни соберу. И пошлю ей желтый порошок.

У меня в амбаре было манов[57] тридцать пять риса. Наш деревенский торговец давал не больше шести рупий за ман. А в соседнем штате цена была восемь-десять рупий. Да к тому же лавка государственная, там не обвесят. А если и обвесят, то не больше, чем наш торговец, сахиб.

В дни дивали люди веселятся, а я сидел в амбаре и по зернышку пересчитывал рис. Продам его в другом штате, думал, и будет у меня тогда свадьба. Если же продать в своей деревне — потеряю восемьдесят рупий! А теперь, выходит, пришлось потерять все, сахиб.

Наконец слушателям стало ясно, почему у парня оказался с собой желтый порошок. Однако никто не проронил ни слова. Судья не останавливал Лакшмана, и тот продолжал:

— Я считал, сахиб, что этот рис — мой и я могу его продать, где хочу. Разве это преступление? Разве перейти границу штата — преступление? Тогда я решился и купил у нашего торговца четверть сера желтого порошка.

В дни дивали люди украшают коров и водят их по улицам; люди в эти дни веселятся, а я и мой бедный младший брат… что мы делали? Мы сидели в амбаре и ссыпали рис в мешки. Я надеялся, что в праздничную ночь сипаям на границе между штатами будет не до службы. И я запряг быков. На душе у меня было неспокойно, но я решил, что это с непривычки, ведь никогда не поступал так раньше, вот потому-то сердце и бьется тревожно… — Силы Лакшмана заметно убывали. Теперь он говорил так, словно бханга[58] выпил. — Не успел я еще через пограничную полосу переехать, как с той стороны прогремел голос, словно выстрел из ружья: «Стой!» И будто сам грозный бог предстал передо мной. Сердце у меня оборвалось. Потом я просил-молил сипаев: «Братцы! Простите меня, отпустите, ведь я же свое собственное зерно везу. — И даже ругаться стал: — Вы должны охранять нас, а сами обманываете, обираете, грабите! Такую низкую цену назначили в нашем штате!» Но кто будет меня слушать, сахиб? Мне же и затрещин надавали.

Тут парень умолк, решив, что говорить здесь на эту тему дальше — все равно что буйволицам «Гиту»[59] читать… И, сложив почтительно руки, он обратился к судье с последней просьбой:

— Сахиб, никто не внемлет нам, горемычным, кроме всевышнего. Вы уже вынесли мне приговор: мою телегу, быков и зерно забрать, а меня самого посадить в тюрьму. На моих руках старая мать и младший брат — каково им без меня придется? Но я прошу вас, сахиб, только об одном: этот узелок с желтым порошком пусть возьмет моя мать — она сейчас находится здесь — и передаст его той несчастной девушке вместе с моими последними словами… — Его голос слабел, казалось, он терял сознание. — Один всевышний рассудит, кто грешник, кто праведник, но в этом мире… мы с тобой… уже… не встретимся… Посылаю тебе этот узелок с желтым порошком. Возьми его и найди себе другого спутника жизни, более счастливого, чем я… — Опустившись на пол, он смог только прошептать: — Будь счастлива! — и разрыдался.

Судья вышел, приказав отложить до завтра исполнение приговора, хотя и сегодня времени для этого было достаточно. За ним разошлись и другие.

Остались только джамадар[60] и бедняга Лакшман с узелком желтого порошка, завернутым в пестрый шелковый платок. Даже у джамадара не хватило духу тащить плачущего, убитого горем юношу в тюрьму. Конечно, нет необходимости вести преступника туда сейчас — ведь исполнение приговора отложено до завтра. Но джамадару, повидавшему в суде не одно такое дело, все было известно наперед. Поэтому он утешал Лакшмана, не подавая при этом никакой надежды, словно приговор уже приведен в исполнение:

— Ну, будет, друг! Поднимайся, возьми себя в руки… Я все понимаю, дорогой. Мне вот хочется спросить у бога: «Ну хорошо, ответь, кто преступник: тот, кто назначил в этом штате такую низкую цену на зерно, или же тот, кто пытался продать зерно, добытое своим трудом, по его настоящей цене?» Друг! Ты вырастил зерно, и ты же вор, и ты погибаешь!.. Я все вижу, дорогой, все понимаю, но…

Джамадар смотрел, как юноша вставал, тяжело дыша, словно слабый, больной человек, и невольно подумал: «А ведь это молодой, здоровый крестьянин. И что с ним стало! Все это похоже на дурной сон…» Но тут он увидел, что осужденный направляется к выходу, и спохватился:

— Нет, друг, не туда ты идешь, тебе надо вот в эту дверь… А теперь забудь, дорогой, все забудь… ту речку, ту несчастную девушку, свою клятву, узелок с желтым порошком и то, что я сказал тебе, друг, тоже забудь!

Перевод Л. Савельевой

ЛИТЕРАТУРА ОРИЯ

Упендропросад Моханти

Все возвращается на круги своя

1

Не берусь судить, водились ли за Радхикадеби другие пороки, но один ее порок был известен всем — это ненасытная страсть к бетелю. От многого могла отказаться Радхика, но расстаться с бетелем свыше ее сил. Она должна была жевать его двадцать четыре часа в сутки, иначе настроение у нее портилось и она, что называется, сатанела. В такие минуты Радхика себя не помнила и любому могла наговорить все что угодно.

Радхикадеби была хозяйкой богатого дома, в котором жило много прислуги. Одна из служанок, Менки, специально приставлена к Радхике, чтобы снабжать ее сверточками бетеля. Менки постоянно находилась подле хозяйки, держа под рукой серебряную шкатулку, в которой хранился наготове толченый орех и все другие необходимые для приготовления бетеля припасы. Как только у Радхики освобождался рот, Менки хватала шкатулку и спешила подать ей новую порцию. Радхика клала по сверточку за каждую щеку и опять принималась жевать, а спустя несколько минут сплевывала жеваный бетель в объемистую латунную урну, которую носили за ней, куда бы она ни шла.

Менки давно служила в доме Радхики и была не просто служанкой, но и неизменной спутницей хозяйки, не отходившей от нее ни на шаг. Придет Радхика в кухню отдавать распоряжения — Менки тут как тут со шкатулкой и урной. Сидит Радхика вечером в доме подруги, отводя душу в беседах с приятельницами, — Менки держит возле нее плевательницу и шкатулку. Одним словом, до того неразлучны были эти женщины, что злые языки называли Менки тенью хозяйки.

И только ночью, когда Радхикадеби ложилась спать, Менки на какие-то короткие часы принадлежала самой себе и могла немного отдохнуть, да и то хозяйка не отпускала ее до тех пор, пока она не наготовит впрок с дюжину сверточков, не положит их в шкатулку у изголовья и не поставит рядом урну. Радхика спала очень неспокойно и просыпалась за ночь по нескольку раз. Проснувшись, она шарила в темноте рукой, находила шкатулку, клала в рот сверточек, а то и два, жевала, выплевывала и засыпала снова.

Менки изо всех сил старалась угодить госпоже, но все равно Радхика раз двадцать на день бранила ее. Стоило Менки допустить хоть малейший промах, как Радхика приходила в ярость. Она кричала, ругалась, топала ногами так, что в доме стены дрожали. Доставалось не только служанке, но и всем предкам ее до четырнадцатого колена. Не было такого оскорбления, перед которым остановилась бы расходившаяся хозяйка. Обидно было слушать такое, но Менки ко всему притерпелась. Она впускала ругань госпожи в одно ухо и тут же выпускала ее через другое, ибо знала, что язык у хозяйки поганый, но сердце доброе.

Что и говорить, Радхикадеби без всякого удержу поносила Менки, хотя и на добрые слова не скупилась, много ругала ее, но и голубила не меньше. В хорошем настроении она в Менки души не чаяла. Когда Менки удавалось угодить госпоже, доброте ее не было конца, тогда Радхика была сама душевность.

— О Менки, душечка моя, — нежно говорила она, — какой чудесный ты приготовила бетель. Если б ты всегда так орех толкла, мне и сердиться было бы не на что. Ну полно, полно, уродинка моя, хватит дуться. Без этих вот капризов ты бы у нас была просто золото!

Часто изливала Радхика свой гнев на Менки, зато и выделяла ее среди другой прислуги. Садясь за трапезу, она усаживала Менки рядом с собой и спрашивала:

— Что тебе угодно, душечка? Не хочешь ли овощей с горчичным маслом? Эй, Бономалия, подай-ка ей подливы и тиона[61]!

Стоит ли говорить, что остальной прислуге Менки была как бельмо на глазу. Как ей перемывали косточки, когда ее не было рядом! «В этом доме Менки правит, как захочет, так и поставит, это же вторая Нандарани[62]», — говорили одни. «Ну и что, — отвечали другие, — нам-то какое до этого дело? Да пусть она со своей госпожой хоть в рай отправляется!» Однако до Радхики эти разговоры не доходили, да и при Менки заводить такие речи ни у кого не хватало духа, зато за спиной ее честили почем зря.

2

— Ну вот что, душечка! — обрушилась однажды хозяйка на Менки. — Клянусь тебе, я к воде не прикоснусь, пока не выставлю тебя из дома, скотина рогатая!

Сегодня Радхикадеби места себе не находила от злости. Распаляясь все сильнее и сильнее, она дошла до белого каления. Что ни слово, то злая брань, что ни слово — отборная ругань. В этот день произошло нечто в высшей степени неприятное, поэтому госпожа с самого утра была сильно не в духе.

Встав с постели, Радхика пошла умываться и тут обнаружила, что куда-то делось золотое кольцо, которое она носила в носу. Это не сулило ничего хорошего! Когда теряется золотая вещь, дом покидает богиня Лакшми, на смену счастью и спокойствию приходят беды и напасти. К тому же сегодня четверг, как раз день Лакшми. Встревоженная Радхикадеби кликнула всех служанок и приказала им во что бы то ни стало отыскать кольцо. Три раза перетряхивали они всю постель, обшарили все комнаты, все дорожки, по которым утром прошла Радхика, — кольцо как в воду кануло. Долго сидела хозяйка мрачнее грозовой тучи. Наконец с тяжелым вздохом она подошла к изваянию божества и трижды поклонилась ему, сложив руки ладонь к ладони. «О мать Джогулаи, — мысленно обратилась Радхика к богине-покровительнице деревни, — сохрани нас и помилуй! Пусть не коснется беда моего дома!»

Затем Радхика с хмурым видом отправилась чистить зубы. Водя в рассеянности палочкой[63], она нечаянно оцарапала до крови язык. Возвращаясь в комнаты, она споткнулась о порог и упала.

— О боже мой! — вскричала в отчаянии Радхика. — Кто это сегодня с самого утра шлет на меня всякие напасти? За что? Я ведь никогда никому не делала зла.

И в этот миг ей на глаза попалась Менки.

— А ты куда смотрела, когда на ночь шкатулку с плевательницей ставила? — набросилась Радхика на служанку. — Куда могло кольцо деться, если не в постель упало?

— Воля ваша, я ни в чем не виновата, — оправдывалась Менки. — Я хорошо помню, в постели ничего не было. Вы понапрасну придираетесь ко мне.

Радхика терпеть не могла, когда ей возражали. Слова служанки окончательно вывели ее из себя.

— Что ты сказала? — грозно спросила она, заскрежетав зубами. — Я понапрасну придираюсь к тебе? Много понимать о себе стала, тварь негодная! Не-ет, с прислугой нельзя обращаться ласково — сразу же на голову тебе сядет. Еще раз спрашиваю, куда могло деться кольцо? И предупреждаю тебя, мерзавка, если опять посмеешь перечить мне, ты об этом горько пожалеешь!

В подтверждение своих слов Радхика с остервенением застучала кулаками об пол. Менки стояла едва не плача. «Боже праведный! — воскликнула она про себя. — Благой день, четверг, и вот что он мне принес. О, горе мне, горе! Без вины виноватой стала. За что же наказание такое! Хозяйка потеряла кольцо, а я отвечай!» Она отвернулась и тыльными сторонами ладоней провела по глазам — на них уже навертывались слезы.

Радхика велела позвать служанку, мать Бойкунтхии, и в ее сопровождении отправилась на пруд совершать омовение. Менки принялась толочь орех для бетеля.

Вернувшись с пруда, Радхикадеби навела себе сандаловой пастой узоры на лбу, щеках, руках, плечах, боках, животе и устроила божеству обильное приношение. Менки уже держала наготове шкатулку и, как только госпожа закончила богослужение, протянула ей два сверточка. Та запихнула их в рот и задвигала челюстями. Но что это? Радхика вдруг недовольно сморщилась и выплюнула бетель. В нем оказалась крупинка нерастертой извести.

— Скажи прямо, мерзавка, — взревела хозяйка, освободив наконец рот, — тебе в моем доме служить надоело? Кто тебя учил так готовить бетель? Можно подумать, что ни мать твоя, ни предки твои его в глаза не видели!

Радхика схватила шкатулку и запустила ею в служанку. Менки и без того была взвинчена до крайности, а теперь ее терпенью пришел конец. К тому же неподалеку стояла другая прислуга и со злорадным любопытством наблюдала за происходящим. Менки была уязвлена.

— Мои предки жили в бедности, им было не до бетеля, — запальчиво ответила она. — Да и мне негоже больше оставаться в вашем богатом доме. Я ухожу, дайте мне расчет.

Радхикадеби стала похожа на распустившую капюшон змею.

— Что такое?! — вскричала она. — Что ты сказала, тварь неблагодарная?

— Я сказала, — с прежней твердостью ответила Менки, — что ухожу от вас и прошу сегодня же дать мне расчет. Я не могу больше оставаться здесь. Устроюсь где-нибудь в другом месте. Повезет — хорошо, не повезет — что делать.

Менки стояла, пылая от обиды и негодования. Гнев Радхики тоже достиг своего апогея.

— Ах вот ты как! Ну что ж, посмотрим, — процедила она сквозь зубы, угрожающе поводя указательным пальцем. — Будь покойна, ты свое получишь сполна. Клянусь тебе, я к воде не прикоснусь, пока не вышвырну тебя из своего дома, скотина рогатая.

3

Часы в конторе пробили одиннадцать, возвестив окончание утренней работы. Где-то около полудня домой вернулся муж Радхики, конторский служащий Годжанон Мохапатро. Годжанон бабу важно шествовал с папками под мышкой, выставив вперед живот, значительно округлившийся после сытного обеда. Не успел он переступить порог, как к нему подскочила Радхикадеби и решительно потребовала:

— Принимай меры, не то тебе самому придется смотреть за домом, а я уеду.

— Погоди, погоди, в чем дело? — неторопливо спросил Годжанон бабу. — Куда же ты собираешься направить стопы свои?

— Куда, куда, — раздраженно передразнила Радхика, — откуда не возвращаются, вот куда. Вечно у тебя шуточки на языке, тебе бы только подразнить да разозлить меня! Отвечай, ты сделаешь то, что я скажу? Если не сделаешь, — в голосе Радхики зазвучали угрожающие нотки, — я в твоем доме ни к пище, ни к воде не прикоснусь, так и знай.

Радхика сердито пробормотала что-то еще и захлюпала носом.

— О судьба моя несчастная! — горестно причитала она, прижав к глазам край сари. — Распроклятая служанка последняя, и та не стесняется без конца возражать мне. Почему я должна выслушивать от всякого сброда, что ему в голову придет? Сил моих больше нет! Не жизнь, а сплошная мука!

Долго еще сетовала Радхика на свою горькую долю, пока муж не спросил с состраданием:

— Да расскажи ты толком, что, собственно, произошло, какая стряслась беда? Разберемся как-нибудь, может, горю сумеем помочь.

— Сегодня же дай расчет этой мерзавке. И чтоб духу ее здесь больше не было! Пусть устраивается где хочет и как хочет. Я-то и голубила ее, и сладких кусков не жалела, а она, подлая, вон как…

— Да кто же эта подлая? — перебил жену Годжанон.

— Как будто не знаешь! Она, она, твоя Менки, кто ж еще! Слишком длинный язык у нее стал. На каждом шагу перечит мне. Она, видите ли, больше не желает оставаться в нашем доме. У-у, тварь неблагодарная! Словом, выдай, что ей причитается, и прогони на все четыре стороны, сейчас же прогони. Ну что же ты стоишь как вкопанный? Иди, иди, рассчитай ее.

— В таком случае, — заметил с улыбкой Годжанон бабу, не спеша расстегивая чапкан[64], — можно ожидать сокращения расходов на бетель. Да тихо ты, тихо, имей терпение. Ишь как распалилась! Полей-ка себе холодной воды на голову, слишком уж ты разгорячилась.

От насмешливых слов мужа Радхикадеби пришла в ярость.

— Перестань чепуху молоть! — гремела она. — Твои дурацкие остроты под стать базарному торговцу. Если ты действительно благородных кровей, ты должен сейчас же прогнать эту гадину, не то я к пище не прикоснусь в твоем доме и яд приму.

Радхикадеби едва не плача ушла в комнату и бросилась ничком на постель.

Годжанон был озадачен. Вот напасть-то! До чего же все-таки своенравна эта женщина. Ни за что бы не женился на ней, если б родители не настояли. Ему все время приходилось потакать ее капризам и прихотям, что, впрочем, не очень-то умиротворяло Радхику. «Кшане руштах, кшане туштах, рушта тушта кшане кшане»[65]. Вспомнив это древнее изречение, Годжанон почел за лучшее не продолжать разговор с женой и позвал Менки, чтобы у нее узнать о случившемся. Та явилась мрачная, как грозовая туча в сезон дождей.

— Что случилось, Менки? — спросил Годжанон. — Почему ты безобразничаешь?

В былые дни Менки при хозяине не смела рта раскрыть, но сейчас она без тени робости ответила ему:

— Вот и наймите служанку, которая не будет безобразничать, а меня увольте, господин. Я больше не хочу оставаться здесь.

— Скажите на милость, — усмехнулся Годжанон, — и эта туда же! Какова хозяйка, такова и служанка. Ни ту, ни другую ни о чем спросить не смей. Так что же все-таки вы там не поделили?

— Все поделили. Я ясно сказала: я здесь не останусь.

Нашла коса на камень! Годжанон бабу начинал сердиться. Он помолчал немного и спросил:

— Так ты в самом деле надумала уходить?

— В самом деле.

— Ну что ж, будь по-твоему. Если ты так решила, никто силой тебя удерживать не собирается. Я спросил тебя потому, что ты долго служила у нас.

— Не вечно же оставаться в одном месте. Служила, пока служилось, а теперь оказалась неугодна хозяевам, так не лучше ли уйти?

Годжанон не стал ее уговаривать. В тот же день Менки получила полный расчет и оставила дом, к которому так привыкла за долгие годы службы.

Вечером Радхикадеби позвала мать Бойкунтхии и поинтересовалась:

— Ты не знаешь, эта Менки поела что-нибудь напоследок или так и ушла голодная?

— А кто же ее накормит, матушка хозяйка? О такой, как она, никто заботиться не станет. Подумать только, благодетелей своих охаяла! Ведь она у вас как сыр в масле каталась и над всеми возвышена была. Вот и верь после этого людям.

— Ну да бог с ней, ушла так ушла. Я это просто к тому, что негоже отпускать кого-либо голодным в день Лакшми. Кстати, тебе не известно, куда она могла отправиться?

— Откуда же мне знать, матушка хозяйка? — ответила мать Бойкунтхии, поджав губы. — Я только одно знаю: где б она ни была, добром это не кончится. Так всегда бывает с тем, кто совесть теряет. Каждый должен знать свое место. Хозяева кормят нас, поят, одевают, мы и живы-то их заботами. А если случится, что господа и побранят кого, то тоже ничего страшного, нас от этого не убудет. Разве я не права? А она-то как дерзко с самим бабу разговаривала, даром что женщина. Удивительное дело! — Мать Бойкунтхии пододвинулась вплотную к Радхике и зашептала ей на ухо: — А слышь, матушка хозяйка, колечко-то она подобрала, ее-то разве…

— Перестань! — оборвала служанку Радхика. — И не смей никогда мне говорить про нее такое. Какая бы ни была Менки, она не воровка, я ее знаю.

— Вот и я про то же, матушка хозяйка, — моментально перестроилась мать Бойкунтхии. — Ты даже не знаешь, какой ты есть человек. Каждое твое словечко — правда истинная. Она была честная женщина, никогда не зарилась на чужое. Э-э, да что там толковать об этом. На бедняжку просто, видать, затмение нашло. Это ж надо случиться такому несчастью, а? Удивительное дело!

Ночью Радхикадеби потихоньку всплакнула в подушку. Одному богу известно, как нехорошо было у нее на душе. Иному, наверное, не бывает так тяжело даже тогда, когда у него умирает родная сестра.

4

Прошло два месяца. Радхикадеби за это время совершенно отвыкла от бетеля. Она не прикасалась к нему и даже не вспоминала о нем. Никто больше не спешил к ней со шкатулкой, никто не ходил по пятам с урной. Зубы, губы, рот Радхики перестали быть темно-красными от постоянного жевания бетеля и обрели свой первозданный цвет. Отказ хозяйки от старой привычки вызвал бесконечные пересуды. Чего только ни говорилось по этому поводу, какие только ни делались намеки, но Радхикадеби все пропускала мимо ушей. Прислуга за ее спиной обсуждала внезапную перемену, не скупясь на колкие шуточки. Мать Бойкунтхии не раз уговаривала Радхику, протягивая ей сверточек бетеля:

— Пожуй, пожуй, матушка хозяйка! Можешь ногами меня пинать, коли не понравится.

— Нет, нет, — неизменно отвечала Радхика, — жевать бетель — скверная привычка.

Странное поведение госпожи не давало матери Бойкунтхии покоя. Она раз пять ходила к слуге Бономалии и шептала ему:

— Удивительное дело! Можно подумать, что на этой Менки, как говорится, свет белый клином сошелся. Слышь, Бономалия, как ушла любимица, так хозяйка бетель в рот не берет. Менки его на меду замешивала, что ли? У нее бетель, видишь, сладкий, а у других горше полыни, что ли? Уж я подступалась и так и этак, мол, матушка хозяйка, ты же без бетеля жить не могла. Хорошо ли совсем-то отвращаться от него — ведь во рту пресно будет. Пожуй, говорю, хоть сверточек, отведи душу. По всем правилам готовлено, со специями и прочими снадобьями. Попробуешь, вразумляю, сразу во рту вкуснее станет. Куда там! Как говорится, хоть кол на голове теши, все понапрасну. Удивительное дело! Бывают же на свете такие бестолочи.

— А тебе-то не все равно, — отвечал Бономалия, — жует хозяйка бетель или не жует, ты-то из чего убиваешься? Потеха да и только! Душечка по миру шатается, а хрюшечка тоскою мается. Но если тебе уж совсем невмоготу видеть хозяйкины страдания, то найди эту самую Менки и приведи ее обратно.

— Ох, прямо ума не приложу, как мне быть. Эта нахалка ушла отсюда — ровно со света сгинула. А на хозяйку взглянешь — сердце кровью обливается. Вот ты сам скажи, Бономалия, женщина она или не женщина? А что надо женщине, как не бетель жевать? Что еще отобьет запах во рту? Ты, должно, знаешь Кумодини из соседней деревни, дочку тамошнего хозяина Донеи? Так та вот тоже — о бетеле и слышать не желает. А видал, какие у нее от этого зубы? Как кость белы!

Сам Годжанон бабу не раз говорил жене:

— Ты в самом деле разлюбила бетель? Странно, очень странно!

— Ничего странного тут нет, — отвечала Радхикадеби. — Ты-то вот бросил курить.

— Сравнила тоже! Курить мне доктор запретил. Отвыкай, говорит, от табака, если не хочешь печенку испортить. Я курить бросил по настоянию врача, а не из тоски по Менки.

— Какой вздор! — возражала Радхика. — Не родился еще тот человек, ради которого я стала бы ломать свои привычки. Просто надоело. Кстати, не ты ли жужжал без конца, что от бетеля у меня зубы стали черные, как оселок? В общем, Менки тут ни при чем. Все ей приписывать — значит меня чернить и порочить. Если ты не прекратишь таких разговоров, ты пожалеешь об этом!

Видя, что жена начинает горячиться, Годжанон отделывался многозначительным «хм» и умолкал.

Была милях в двух от их городка деревня Холодхорпур. На часть сбережений, которые Менки скопила за годы службы у хозяйки, она построила там небольшую хижину, где и поселилась, вверив свою судьбу всевышнему. Обжившись на новом месте, Менки стала искать работу, но ничего подходящего не попадалось, да и трудно ей было что-нибудь найти, ибо, живя всю жизнь при господах, к черной работе она не привыкла, а к тяжелому труду вообще не была способна. Однажды Менки нанялась к кому-то рис молотить, так после нескольких часов молотьбы три дня дома отлеживалась — не могла ни рукой ни ногой шевельнуть. С тех пор она не пыталась заниматься крестьянским трудом.

Как ни экономно расходовала Менки свои сбережения, они быстро таяли. В конце концов осталось всего две рупии, да и те украли. В ее отсутствие какой-то жулик забрался в хижину и унес последние деньги. Мир потемнел в глазах Менки, она не знала, что ей делать. Взывая к милосердию божьему, она лежала в своем убогом жилище, обливаясь слезами. Так за днем шел день.

5

— Ну, что я говорила, матушка хозяйка? Все сбылось тютелька в тютельку. До такой жизни дошла! Осерчала негодница, разгневалась, зато теперь узнала, почем фунт лиха. И поделом! Не хули того, чей хлеб ешь, всевышний такого греха не потерпит. Так ей, шельме, и надо, наперед не будет нос задирать.

Мать Бойкунтхии вошла в раж. Не жалея слов отчитывала она ту, которую назвала шельмой.

— Да о ком ты, мать Бойкунтхии? — спросила ее Радхика.

— Известно о ком — об этой гордячке Менки. Теперь, поди, опомнилась, поубавилось спеси-то. Удивительное дело! Бывают же такие гордые женщины. Но недаром говорится — гордыня хвалилась, хвалилась, да и на землю свалилась. Если чересчур много о себе понимаешь, добром это не кончается. А уж коли заносится наша сестра…

— Да перестань ворчать, — перебила служанку Радхика. — Что случилось с Менки? Где ты ее видела?

— Я тут ездила в Холодхорпур, матушка хозяйка. Там у дяди живет мой сынок Бойкунтхия. Ох, и скучаю же я по нему! Если не проведаю его хоть раз в месяц или в два, то, поверишь ли, места себе не нахожу. Что ни говори, родная кровь! Так о чем бишь я? Да, о нашей Менки. Так вот, матушка хозяйка, она обретается в этой самой деревне. Хижину себе поставила. Такие хоромы, что в них ни шакал, ни собака жить не станет. Маята, да и только! От прежней Менки почитай ничего не осталось, встретишь — не узнаешь, вот до чего дошла. Одета в грязное рванье, сама тоже грязная, худющая, ходит по домам милостыньку просит. Увидела меня — тут же отвернулась и ушла. А знаешь почему? Стыдно стало! Я, конечно, тоже пошла своей дорогой, мне-то не с руки с нищенкой разговаривать.

— Что? — поразилась Радхикадеби. — Менки подаяние собирает?

— А что же ей еще остается? Ей ведь никто поместий не отказывал, чтобы можно было жить ничего не делая. О боже мой, до чего же люди глупы бывают! Верно я говорю, матушка хозяйка? У матушки хозяйки ты забот не знала, как говорится, припеваючи жила. Так нет же, взяла и ушла от своих благодетелей. Удивительное дело! Вот до чего человека гордыня доводит!

На глаза Радхики набежали слезы. Не в силах совладать с собой, она поспешно встала и удалилась.

Годжанон бабу сидел в кресле и чаевничал. Он дул на чай и с наслаждением прихлебывал его. Вдруг перед ним возникла Радхика, печальная и мрачная.

— Хой-хо! — воскликнула она. — Не мог бы ты приказать, чтобы срочно подали повозку?

Удивленный Годжанон бабу помолчал немного и спросил:

— Уж не в Бриндабон[66] ли Радхика собирается?

На хмуром лице Радхики промелькнула улыбка и тут же исчезла.

— Да ну тебя! — сердито отмахнулась она. — Опять у тебя шуточки на уме. Я спрашиваю, можешь ли ты приказать немедленно заложить повозку?

— Но не глупо ли приказывать закладывать повозку, не зная, для чего это потребуется?

— Поверь, очень нужно. Я должна съездить в Холодхорпур.

— Вот как? И что же ты повезешь туда?

— Ну что ты за человек такой! — раздраженно воскликнула Радхикадеби. — Я говорю, у меня срочное дело. Вели заложить повозку. Когда вернусь, все тебе объясню.

— Э-э, нет, так не пойдет, — заупрямился Годжанон. — Объясни сейчас.

Делать нечего, пришлось Радхике рассказать о бедственном положении, в котором оказалась Менки, и о цели своей поездки.

— Вот я и решила привезти ее сегодня же, — заключила свой рассказ Радхика. — Пришлось-таки ей хлебнуть горя. Как-никак она много лет служила у нас, а теперь по миру ходит — не по душе мне это. Я поеду и уговорю ее вернуться. Возьму с собой мать Бойкунтхии, так что не будет ничего неудобного. Ты только не отказывай мне. Ну, пожалуйста, хороший мой!

Радхика ласково уговаривала мужа, гладя его руку, беря за подбородок. Годжанон в душе давился от смеха, но вида не подавал. «Так-так! — думал он про себя. — Выходит, себе же яму вырыла. Вот поди и разберись — тогда гнала ее в три шеи, а теперь жить без нее не может».

— Ага, вот в чем дело, — наконец сказал Годжанон. — Но к чему такая спешка? Завтра я все улажу, зачем тебе-то ехать?

— Нет, нет, — стояла на своем Радхика, — я сама. Никого другого она не послушает, это уж я знаю точно.

В конце концов Годжанону пришлось уступить настояниям жены. Вскоре повозка была подана. Радхикадеби села в нее со служанкой и отправилась в Холодхорпур.

После возвращения Менки прошло два месяца. С ее приездом к Радхике вернулась давняя привычка — она опять пристрастилась к бетелю. Снова достали серебряную шкатулку. Как и прежде хозяйка поминутно сплевывает жеваный бетель в латунную урну. В доме все опять шло по-старому. Как гласит древнее санскритское изречение, «ятха пурвам татха парам» — все возвращается на круги своя.

Перевод Б. Карпушкина

ЛИТЕРАТУРА НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Мульк Радж Ананд

Власть тьмы*

Осенью прошлого года я увидел плотину Мангал, преградившую путь одной из самых больших рек Страны Пятиречья. Я приехал туда после полудня. Под ослепительным солнцем пламенели воды новых каналов, и земля казалась окованной золотом. Устремленная ввысь плотина словно беседовала с небом.

— Плотина в джунглях! — невольно воскликнул я, пораженный этим зрелищем.

Я произнес эти слова на моем родном пенджабском языке, и стоявший неподалеку Бали — механик электростанции — сразу на них откликнулся.

— Зеленые побеги скоро взойдут, корни будет орошать нектар воды бегущей! — нараспев проговорил он на диалекте Северного Пенджаба, и я сразу разгадал в нем поэта. В тот же вечер я слушал, как он мелодично напевал строки из нашего эпоса «Хир и Ранджха».

Охваченный теплой грустью, я попросил его спеть еще. Но он предложил мне послушать историю Мангала.

Вот я и передаю вам рассказ Бали в том виде, как слышал его сам. Мне кажется, что лирический характер его повествования не снижает того драматизма, который столь необходим для современного рассказа.

— Видишь ли, брат, — начал Бали. — Главное сейчас то, что мы открыли в себе способность совершать великие дела. И я, Бали, механик электростанции, хорошо знаю, что наши планы, наши большие и малые свершения несут людям освобождение от оков тьмы, помогают им преодолеть самих себя и понять, что нужно им и их детям. Но разве может увидеть богиню света тот, кто невежествен, кто замкнул свое сердце?

— Если ваша электрическая богиня существует, покажите нам ее! — требуют они. — Посмотрим, сможет ли она соперничать с заступницей Камлей, именем которой названа наша деревня. Огромное чудовище из стали и бетона, которое вы строите на реке, — это оскорбление для нашей Камли, веками управлявшей движением солнца, луны и звезд. Каждая пядь нашей земли пропитана духом Камли. До тех пор пока сюда не хлынули беженцы[67], которые вырывают последний хлеб у наших детей, земля щедро кормила нас. А теперь те, в чьих руках власть, объявляют, что наша деревня должна погибнуть под водами искусственного озера, и требуют, чтобы мы уехали из родных мест! Они, видите ли, предоставят нам пустующие земли около Чандигарха, где для нас уже построили какое-то подобие казарм! Это, мол, в том самом месте, где когда-то с высоких вершин Даул Дара спустилась на равнину богиня Чанди. Ах, опьяненные властью! Никогда не научитесь вы почитать богов! Подумать только, ведь премьер-министр этой безбожной страны — сам брахман! Нет, видно, мрак спустился на землю!

— Так говорили те, кто всегда был слеп и не желал света, — продолжал Бали. — И хотя работы на огромной плотине подходили к концу и приближалось время, когда воды нового озера Мангал должны были затопить хижины Камли, жители деревни и не думали трогаться с места. И тут началась борьба, которая, правда, как вы знаете, закончилась благополучно, но была подчас такой суровой и опасной, что много дней мы ждали трагического исхода. Потому-то я и не могу без волнения говорить об этом.

Да, к сожалению, до сих пор лишь немногие понимают, что засуха и цены на зерно зависят вовсе не от богов… И почитатели Камли во всем полагались только на свою богиню и боялись ее проклятий.

— Но как же, все-таки, было дело? — прервал я рассказчика.

Поэт на мгновение закрыл глаза, будто хотел заново представить себе все перипетии этой борьбы, каждый акт драмы, разыгравшейся в деревне Камле перед тем, как она скрылась в водах озера Мангал; потом Бали снова открыл глаза, и я вдруг заметил, что он слегка косит. Я вспомнил Александра Великого, который черпал мудрость небес левым глазом, а мудрость земли — правым.

— Ты нетерпелив и любопытен, как ребенок, — медленно проговорил Бали. — Однако, если ты способен на сострадание и думаешь о судьбах человеческих, я продолжу свой рассказ. — Прежде — иногда мне кажется, что это было очень давно, — на дне горного ущелья, которое наполнено теперь живительной водой Мангала, стояла деревня Камля.

В этой деревне жили семьдесят человек, и среди них были люди, чье слово являлось законом для остальных, забитых и невежественных. И эти духи тьмы убедили остальных отвергнуть свет.

Самому старшему из них — Виру, старосте деревни, владельцу нескольких бигхов земли, было восемьдесят лет. Как пиявка присасывается к больному телу, так присосался этот старик к своей земле.

Был у него сын, по имени Пракаш, негодник, укравший у матери драгоценности и промотавший их в Ашбале. Но, несмотря на это, отец души в нем не чаял, а мать — та просто закармливала его медом, шпинатом, обильно сдобренным маслом, и булками из маисовой муки.

И когда деревня выступила против нас, несущих свет, Пракаш вел себя подлее всех.

К духам тьмы и разрушения принадлежал также важный Рам Джавайя, золотых дел мастер и ростовщик, у которого из-под маленькой засаленной черной шапочки постоянно выбивался пучок волос. Ресницы его были опалены пламенем горна, в котором он переплавлял безделушки, отданные ему в заклад жителями деревни. Этот алчный человек всегда и во всем видел только дурное. Ему уже стукнуло пятьдесят пять лет, и он был настолько лжив и скрытен, что даже левая его рука никогда не знала, сколько загребла у бедняков правая. А уж сколько земли он оттягал с помощью плутоватых писцов, этого в деревне никто не знал.

Сын его, Дхарма, не был таким негодяем, как Пракаш, сын Виру, но отличался язвительностью и злоязычием. Этот бледный мальчишка с ввалившимися щеками постоянно лихо подкручивал свои редкие усики, но мне почему-то казалось, что он порядком трусоват.

Был еще среди них хитрый, двуличный человек по имени Тарачанд, который продал землю своей матери, учился в городе и даже получил степень магистра искусств. Ему не удалось стать адвокатом, как он мечтал, и в деревне говорили, будто именно поэтому он постоянно зол на кого-нибудь. Я всегда был уверен, что этот малый ради своей выгоды способен продать родную мать или спалить всю деревню. Он, правда, не спалил ее, но зато усердно раздувал пламя раздоров между бедняками.

Вы ведь знаете, как часто мы бессильны против всех этих мелких шарлатанов, лжецов, выдающих себя за докторов и обещающих полнейшее исцеление всем страждущим духом и телом.

К числу тех, кто страшился света, принадлежали и два зажиточных крестьянина — братья Джарнел Сингх и Карнел Сингх. При англичанах они служили в армии: один в чине сержанта, а другой — младшего сержанта, потом вернулись в деревню. Они не стали мудрее после своих армейских странствований и никак не могли забыть о том клочке земли, который они получили от английских властей около Лиалпура и которого им пришлось лишиться во время раздела страны. Но разве многим из нас не пришлось бросить все, что мы имели, к северу от канала Вадх?

Как ни странно, но к этой компании принадлежал вначале и юноша Бхарат Рам, сын вдовы Сиджи, работавший прежде механиком в гараже в Патиале. Этот молчаливый человек редко осмеливался высказывать свое мнение, но когда он решался на это, из уст его слышались только слова правды.

И именно он, Бхарат Рам, первым пошел с нами и даже бил в барабан, когда я пел людям песню, чтобы вырвать их из пасти черной беды.

— О Бали, о какой беде ты говоришь? Что произошло в деревне? — нетерпеливо прервал я его.

— Наберись терпения, брат. Как сказал великий Кабир, тот, кто готовит медленно, вкусно готовит. Будь терпелив, и ты узнаешь все. Однако вернемся к нашей деревне. По существу, крестьяне вообще не понимали, что происходит. Ведь они всегда были рабами привычек и обычаев. Что было хорошо для их предков, то, по их мнению, было хорошо и для них. Они слепо следовали стародавним обычаям и молча страдали, пока вдруг не увидели, что попали в паутину беды.

В деревне все время царила вражда. И люди, о которых я тебе говорил, тоже враждовали друг с другом.

Старик Виру считал, что виновником всех бед в деревне является Рам Джавайя. А тот в свою очередь был убежден, что все зло проистекает от бабу Тарачанда, болтуна, который без умолку молол языком, мешая английскую и пенджабскую речь…

Старики стояли в раздумье, раскрыв рты и глядя на сверкающие огни, озарявшие по ночам плотину Мангал, где трудилось столько людей. Старики проклинали Калиюгу[68], что уничтожил даже различие между днем и ночью. Но еще большую злость вызывал у них Бхарат Рам, проносившийся мимо на тарахтящем мотоцикле вместе с кем-нибудь из деревенских парней. Когда же они узнали, что большинство жителей деревни, работавших на плотине, зарабатывает гораздо больше, чем они платят своим батракам, их охватила ярость…

В конце концов они решили, что болтливый бабу Тарачанд должен отправиться к тахсильдару[69], жившему неподалеку в большой деревне Мангал, и сообщить ему, что старейшины деревни Камли выражают протест против беспорядков, вызванных строительством дьявольского сооружения.

Да, видно, старейшины еще толком не знали, что бабу Тарачанд сегодня может думать и говорить одно, а завтра — совсем другое.

Ну вот, бабу Тарачанд и отправился с важным видом на встречу с тахсильдаром.

— Беспокоиться нечего! — заявил он по возвращении. — Мне обещано, что жители Камли получат компенсацию за то, что им придется переселиться под Чандигарх, когда здесь все будет затоплено озером Мангал. Кроме того, каждому достанется хорошая земля в предгорьях Гималаев!..

— Ах вот как! — насмешливо воскликнул Виру. — Значит, компенсация!

— Ни с того ни с сего бросить свои дома! — возмутился Рам Джавайя.

— Поселок под Чандигархом? — грозно переспросил Джарнел Сингх. — Я вижу, что этот сын совы от нашего имени дал согласие покинуть родную деревню!..

— Освященную самой богиней! — поддакнул старый Виру.

— Что может этот образованный болван понимать в земле, если он считает, что под Чандигархом земля так же хороша, как у нас, в Лиалпуре! — продолжал Джарнел Сингх.

— О боги! — воскликнул Рам Джавайя. — Мрак окутывает землю! Этот человек продал нас всех! Ради собственной выгоды он способен продать родную мать!

— Успокойтесь, дядя! — заговорил наконец Тарачанд. — Я с вами. Я тоже считаю, что заставлять нас покинуть очаги наших предков — преступление. Ведь под Чандигархом бушуют такие песчаные бури, с утра до ночи дуют такие ветры, что даже самые толстые стены не могут защитить людей от туч песка и пыли. Я вижу, что эти инженеры умеют выращивать пшеницу только с помощью пишущих машинок…

— Ну, коли так, коли ты такой ученый человек, — сказал Виру, — тогда садись и пиши бумагу правительству, чтобы оно распорядилось немедленно убрать отсюда эту стройку, которая не дает нам спокойно жить.

— Обязательно надо написать, — добавил Рам Джавайя.

— Правильно! — подтвердили Джарнел Сингх и Карнел Сингх.

И хотя бабу Тарачанд втайне надеялся найти себе в Чандигархе работу в каком-нибудь офисе, ему пришлось уступить старейшинам деревни и настрочить протест против плана затопления деревни искусственным озером Мангал.

Однако ответа не последовало. Ты ведь знаешь, брат, что правительственные чиновники редко торопятся ответить людям на их письма. Возможно, таких писем они получают слишком уж много, а может, начальники передают подобные письма со своей резолюцией тем, кто способен их потерять, или тем, кто слишком занят, чтобы обратить на них внимание. Так или иначе, а ответа все не было.

Строительство тем временем подходило к концу, и плотина поднялась уже выше окрестных холмов.

Рам Джавайя не выдержал. Хотя ростовщикам и запрещалось иметь землю, он ухитрился завладеть не менее чем двадцатью акрами. Поэтому понятно, какое им овладело беспокойство. Выбрав ночь потемней, он вместе со своей женой Дхарми отправился на поклон к богине. Подойдя к храму, сложенному из красного камня, он положил перед ним кокосовый орех, на него — серебряную рупию и попросил богиню побыстрей явиться в деревню, названную ее именем, и разрушить дьявольскую плотину.

Но богиня не вняла просьбам Рама Джавайи и не явилась в Камлю. Тогда Дхарми решила временно возложить обязанности богини на себя. Глубокой ночью, стараясь миновать освещенные фонарями места, она отправилась на стройку и там совершила колдовство, прочитав тайные заклинания.

Однако на следующий день работа на стройке продолжалась как ни в чем не бывало, и Рам Джавайя от огорчения прикусил губу. Дхарми поведала о своей неудаче жене Виру, та в свою очередь рассказала обо всем мужу, и старик в который раз разразился бранью по адресу железных чудовищ, которых называл порождением сатаны.

Под влиянием всех этих разговоров братья Джарнел Сингх и Карнел Сингх тоже пришли в страшное беспокойство. Их теперь не покидала мысль о том, что вода затопит поле и им придется снова, как несколько лет назад, сняться с обжитого места и отправиться на новые земли. В конце концов Карнелу Сингху пришла в голову, по его мнению, гениальная мысль.

— Брат, — сказал он Джарнелу Сингху, — надо бросить в инженера, который строит плотину, бутылку с кислотой. Тогда мы уничтожим власть дьявола и сохраним нашу землю.

Джарнел Сингх покачал головой, он очень сомневался, что это принесет какой-то результат, но отговаривать брата не стал. И вот как-то вечером бывший сержант пробрался в дом главного инженера Шармы, когда тот сидел за ужином, и, бросив в него бутылку с кислотой, умчался прочь. К счастью, бутылка не разбилась и инженер не пострадал.

В деревню нагрянула полиция, виновник был найден очень быстро и в наручниках препровожден в окружную тюрьму.

— Но тебе известно, брат, что дурного человека трудно образумить, — продолжал свой рассказ Бали. — И старейшины деревни не успокоились.

Виру, Рам Джавайя, Тарачанд и Джарнел Сингх на своем совете решили, что Карнел Сингх должен быть отомщен. Они велели всем жителям деревни, занятым на строительстве, немедленно бросить работу.

Крестьяне растерялись: уйти со стройки — значит потерять хороший заработок, не послушаться старейший — навлечь на себя гнев богини.

Они отправились за советом к механику Бхарат Раму, который работал на стройке крановщиком.

— Вот что я вам скажу, — молвил Бхарат Рам, выслушав их. — Лично я давно уже сделал выбор и остаюсь на стройке до конца. Если вы хотите лучшей жизни, забудьте о проклятиях этих глупцов и продолжайте спокойно работать. Откладывайте понемножку деньги и дышите воздухом нового времени. Иначе вам придется снова гнуть спину на Рама Джавайю, которому вы уже заложили свои тела и души…

Крестьяне решили продолжать работу на плотине.

Узнав о неповиновении своих прежде столь покорных рабов, староста Виру, ростовщик Рам Джавайя, бабу Тарачанд и Джарнел Сингх пришли в страшную ярость. Собравшись перед изображением богини, они поклялись ее именем, что никогда не будут «делить кальян и воду» с мятежниками.

Как раз в это время пришел ответ от правительства, в котором сообщалось, что прошение старейшин деревни Камли отклонено и что всем крестьянам, которые лишатся своих домов, будет выплачена компенсация. Кроме того, всем предоставят плодородные земли еще до того, как воды будущего озера Мангал затопят деревню.

Все оказалось правдой. В деревню явился тахсильдар, чтобы распределить среди жителей Камли сто тысяч рупий. Но большая часть этих денег досталась пяти старейшинам, а остальные крестьяне получили совсем немного.

Никогда еще никто из жителей деревни не видел столько денег. Один за другим подходили они к тахсильдару и прикладывали к бумаге большой палец, а Рам Джавайя и бабу Тарачанд даже расписались: один — на хинди, другой — на английском.

Однако не спеши думать, что, получив компенсацию за свои хижины, старейшины отказались от прежних злых умыслов. Единственное, что могло бы их умиротворить, — это богатый урожай, полученный на новых землях под Чандигархом. Но ведь пока что не было ни этих земель, ни урожая — и духи тьмы не успокаивались.

Через несколько дней после получения компенсации, когда все деньги были упрятаны в сундуки, запертые на надежные замки, старейшины снова отправились к храму Камли. Поблагодарив богиню за ниспосланные ею деньги, они принялись молить ее о новой милости: принять облик молнии и поразить плотину, из-за которой они лишались исконной земли.

Но чудо так и не свершилось. Солнце светило, чистое небо сияло голубизной — откуда тут было взяться молнии? А работа на плотине так и кипела, предполагалось, что к концу апреля она будет закончена.

Обозленные неудачей сыновья Карнела Сингха — Даршан Сингх и Сударшан Сингх — поступили еще более подло и коварно. Однажды эти молодцы сообщили рабочим, будто механик велел всем остаться дома — сегодня, дескать, работы не будет. Таким образом они рассчитывали восстановить рабочих, потерявших дневной заработок, против Бхарат Рама. И негодники достигли своей цели: сколько механик на следующий день ни уверял, что он не говорил ничего подобного, рабочие не поверили ему. Тем более, что человек он был немногословный и длинные, убедительные речи произносить не умел.

— Да, брат, — внезапно прервал свой рассказ Бали, — в мире есть разные люди, но в основном их можно разделить на две категории: одни видят только внешнюю сторону событий, а другие способны понять их сущность. В то время как большинство крестьян следовало советам невежественных и хитрых старейшин, механик Бхарат Рам имел ясное представление обо всем, что происходило вокруг него. И он знал, что воздействовать на сердца людей гораздо важнее, чем заставить их согласно кивать головой. Только трудно это сделать, конечно…

Между тем работа на плотине шла полным ходом, и было объявлено, что до пуска электростанции осталось десять дней. Скоро поды озера Мангал должны были затопить деревню.

В Камлю приехали тахсильдар и окружной комиссар, чтобы убедить крестьян, погрузить свой скарб на грузовики, специально для этого присланные, и отправиться на новые земли под Чандигархом. Комиссар даже произнес речь на пенджабском языке. И хотя жители Камли смеялись над тем, как он коверкал такой красивый язык, все же им польстило, что к ним обращаются от имени самого премьер-министра. Комиссар сказал, что жители Камли должны ставить интересы всей Индии выше своих собственных и не цепляться за старые клочки земли.

Однако старейшины продолжали упорно молчать: было ясно, что их он убедить не сумел…

Окружной комиссар вызвал к себе тахсильдара и главного инженера строительства Шарму и потребовал, чтобы они немедленно приняли меры для выселения жителей деревни. Они приехали вместе с Бхарат Рамом, от которого ждали дельного совета: ведь он-то знал своих односельчан лучше. Но механик сидел, опустив голову, и молчал.

Тогда комиссар объявил, что он вынужден послать в Камлю полицию и эвакуировать крестьян силой.

Тут Бхарат Рам словно очнулся.

— Простите, ваше превосходительство, — сказал он, — но этим вы вызовете только еще большее недовольство. Разве так учил нас поступать Махатма Ганди? Пожалуй, есть один человек, который сумеет убедить жителей Камли внять голосу разума.

Присутствующие с надеждой взглянули на Бхарат Рама.

— Этот человек, — продолжал Бхарат Рам, — работает на нашей электростанции механиком. Его имя — Бали…

— И механику Бали удалось сделать то, чего не удавалось никому?! — в нетерпении воскликнул я.

Бали улыбнулся.

— Не так уж это все было сложно. — Бали затянулся сигаретой и выпустил изо рта большой клуб дыма. — На следующее утро меня вызвал окружной комиссар.

— Покровитель бедных, — сказал я ему, — может быть, мне удастся совершить чудо…

— Я не верю в чудеса! — прервал он меня.

— Простите, ваше превосходительство, наверное, я употребил не то слово. Я думаю, что сумею убедить жителей Камли уехать в Чандигарх. А механику Бхарат Раму следует взять барабан и пойти вместе со мной. Вы, ваше превосходительство, живете в Дели и говорили с ними по-городскому, а вся наша Индия — не что иное как одна большая деревня, и с нашим народом надо говорить совсем не так…

Комиссар скептически пожал плечами. На тахсильдара мои слова, видно, тоже не произвели особого впечатления. Но Шарма, главный инженер, сказал:

— Хорошо, посмотрим, что вы сможете сделать. Возьмите с собой Бхарат Рама и поезжайте. Да глядите, чтобы ваши обещания не оказались пустой болтовней.

— И вы совершили чудо?! — снова перебил я рассказчика.

— Честно говоря, брат, никакого чуда не было. Но мы пошли на небольшую хитрость. Иногда ведь приходится новые понятия облекать в старую форму, для новых песен использовать знакомые ритмы. Важно затронуть сердца людей — в этом правда поэзии. Она была известна всем нашим великим поэтам.

Всю ночь не сомкнул я глаз, слагая песню, которую собирался спеть этим людям, не знающим света, не желающим расстаться с грузом прошлого.

Наутро вместе с механиком Бхарат Рамом, у которого на шее, подобно гирлянде, висел барабан, я отправился в деревню.

О, проснитесь, братья мои!

Воспряньте, забудьте об идолах,

Что так долго угнетали вас,

Хижины ваши готовы рухнуть,

А дорога, по которой шагают

ваши

Натруженные ноги, усыпана

колючками.

И отовсюду доносится шепот

проклятий…

Услышав звуки барабана и песню, со всех концов деревни сбегались жители Камли.

— Этот косоглазый всех нас разбудил своими воплями! — закричал Пракаш.

— Да это ничтожный механик Бали! — сморщился Даршан Сингх.

— Сын свиньи! — еще более резко высказался его брат.

— Подождите, дети, — сказал Карнел Сингх сыновьям, — интересно все же послушать, что он поет.

— У него не такой уж плохой голос, — поддержал его Джарнел Сингх. — Я как-то слышал, как он поет «Хира и Ранджху». Ну-ка, Бали, спой нам «Хира».

Но я не стал петь «Хира и Ранджху», а вместо этого повторил начало своей новой песни.

— Это мы уже слышали, — сказал старый Виру. — Спой нам лучше что-нибудь в честь Камли. Пусть она на заре благословит нашу деревню и сделает так, чтобы дьявольская плотина исчезла, а поля наши постоянно зеленели.

— Да, да! — закричал Рам Джавайя. — Пусть она пошлет нам богатство!

— Хорошо, — сказал я. — Я спою вам песню в честь богини. Но вы не забывайте слов мудреца, сказавшего: «Человек сам для себя создает множество цепей и думает, что они надежны и крепки. Но правда, божественная правда ломает эти хрупкие цепи, и тогда человек начинает постигать ее». Я пою для всех людей, никогда не отступая от истины. И я запел снова:

О богиня, чьей милостью живы мы,

Дай нам свое благословение!

Прежде здесь, в этой деревне,

Находила ты свое воплощение,

А теперь воплощаешься в силу,

Исходящую от великой плотины Мангал!..

— Это кощунство! — захрипел старый Виру.

— Богохульство! — завопил Рам Джавайя.

— Этот малый — болтливый лгун! — заявил бабу Тарачанд.

Но я продолжал петь, не обращая на них внимания.

О богиня, чьей милостью живы мы,

Прежде ты воплощалась в этой

благословенной деревне,

А ныне ты мчишься прозрачной

водой на Мангале.

И сила твоя влита в бетон

плотины,

устремившейся к небу.

Именно оттуда принесешь ты

людям свет,

Что озарит манговые рощи,

И новые цветы засияют

у ног твоих,

И аромат цветов этих будет

прекрасен,

И машины электростанции,

из которых ты черпаешь свет,

Не заглушат гудения пчел,

Что будут, как всегда,

устремляться к цветам.

И птицы зальются песней,

И ветер, мягкий и теплый, погонит

рябь по водам каналов,

И вечно будешь ты, о богиня,

гнать воды озера Мангал

К нашим полям.

И воды эти — твои воды —

Унесут прочь тяжесть,

Что не дает поднять рук и

печалит сердце…

— О вах! Вах! — не выдернув, воскликнул Карнел Сингх. — Какая красота!

— Молодец, Бали! — сказал Джарнел Сингх.

— И голос неплохой у этого косого! — добавил Рам Джавайя.

— Да он поэт, хоть и сам не знает об этом! — изрек бабу Тарачанд.

Только старый Виру ничего не сказал. Но разве он мог возразить? Ведь я славил богиню, которая воплотилась нынче в озере Мангал.

— О юноши Камли! — продолжал я. — Слушайте барабан Бхарат Рама и пойте вместе с нами песню радости! Пусть искупятся грехи ваши и сердце встретится с сердцем! Разбейте чашу, наполненную сомнением, и голоса ваши сольются с живительной влагой великого озера Мангал.

И чудо свершилось: юноши подхватили песню, и она величественно поплыла над полями и манговыми рощами. А вслед за юношами, сначала смущенно, а потом все увереннее, запели все остальные, даже старейшины.

И когда грузовики, гудя моторами, тронулись к Чандигарху, песня разнеслась еще дальше, и лица людей были радостны.

Перевод Г. Бровскина и В. Махотина

Разипурам Кришнасвами Нарайан

Сладости детям*

Кали жил среди заброшенных, пустующих домов Ройяпурама в лачуге, которую сложил своими руками из старых кирпичей. Рядом с ним «построились» еще двое: рикша Куппан, силач и ленивец, который, заработав малую толику денег, сразу же отправлялся домой, и Пачаи — этот, притворяясь слепым, выпрашивал милостыню на автобусных остановках. Одиночество сблизило их: Куппан расстался с женой много лет назад, а семья «слепца» жила в деревне, он посылал им деньги. Кали еще мальчишкой был предоставлен самому себе, и ни одна душа о нем не заботилась. Он не знал даже толком сколько ему лет. Выглядел он грозно, хотя был по-детски простодушен. Люди пугались его огромного роста, сильных мускулистых рук. И лицо его казалось свирепым из-за лохматой, запущенной бороды.

Можно сказать, он жил сносно, ни на что не сетовал, ничем не огорчался. На жизнь ему нужна была одна рупия в день, а столько-то он спокойно зарабатывал, перетаскивая мешки риса с грузовиков на базарный склад. Любимым его занятием было, стоя у ворот школы, наблюдать за детьми. Это доставляло ему наслаждение. Он с восторгом говорил Пачаи: «Как много они знают, эти малыши! А мы-то с тобой, здоровенные болваны, не можем даже как следует сосчитать то, что сами заработали». Он зачарованно смотрел на детей, на их карандаши, книги, грифельные доски и думал: «Как бы мне хотелось, чтобы и меня научили всем этим пользоваться! Даже самый крошечный из них умеет держать карандаш и старательно выводит каракули!»

Сегодня Кали чувствовал себя совершенно счастливым. Вчера вечером он разгрузил машину с зерном, и его маленький кошелек был туго набит. Он решил устроить себе праздник. Но сотоварищам его этого знать не следовало, не то рикша, почуяв лишние деньги, потянет его пить грог, а «слепец» станет докучать просьбами дать в долг. Поэтому, когда Куппан поинтересовался, почему Кали не уходит из дому, он заохал:

— Что-то все плечо разломило, — и, скорчив гримасу, добавил: — Я должен отдохнуть хотя бы полдня.

— Если у тебя болит плечо, клади груз на спину, — сочувственно посоветовал Куппан, и оба соседа отправились по своим делам.

Около одиннадцати Кали проголодался и захотел пить. Он пошел к колонке, где несколько женщин ждали, пока наполнятся их кувшины. Наконец настала его очередь. Он напился не торопясь — спешить некуда. На душе было отрадно. Он сел и стал смотреть на звонкую струйку воды. Так он просидел в забытьи до тех пор, пока вода вдруг не перестала течь. Кали встал, вытер краем дхоти обрызганное лицо и расчесал пятерней взъерошенные волосы. Пора и поесть. Легкий ветерок донес до него запах гвоздики, корицы и еще каких-то специй — аромат мяса, жарящегося в топленом масле. И он сразу понял, куда пойдет — в ресторанчик «Великая Махараштра», который обычно посещали любители бирияни[70] и плова.

Когда некоторое время спустя Кали вышел из дверей «Великой Махараштры», он с трудом мог держаться прямо — до того наелся. Он вернулся домой, растянулся на своей постели и немедленно заснул.

Проснувшись около четырех часов пополудни, Кали потянулся и зевнул. Ему все еще хотелось спать. Ходить полусонным Кали не любил. «Говорят, в таких случаях хорошо выпить кофе», — вспомнил он и, решительно поднявшись, направился в кафе на главной улице. Кали был горд, что сидит в кресле и заказывает кофе. Он нежно погладил кошелек. После двух чашек он почувствовал себя бодрым. Получая у стойки сдачу, Кали услышал, как в школе прозвенел звонок, и вспомнил о детях. «Пойду-ка я на свое место, скоро они будут выходить…» Его взгляд упал на витрину со сладостями самых разнообразных цветов и форм. Он указал на несколько сортов:

— Заверните.

— Эти сласти стоят одну рупию, — выразительно предупредил продавец.

— Неважно, — гордо бросил Кали. — Заверните.

Продавец положил сладости в пакет из зеленой бумаги и вручил его Кали. Он засунул конфету в рот и закрыл глаза от удовольствия. Пальцы его потянулись было за второй, но он одернул себя: «Я не должен есть сладости, ведь я их купил детям. Мало все-таки дают на рупию».

Тут Кали увидел трех школьников, идущих ему навстречу. Он протянул им пакет, но ребятишки так оживленно болтали о чем-то, что не заметили его. Кали огорчился, но навязываться со своим угощением не стал. Появились еще двое: мальчик в коротких штанишках со сломанной грифельной доской под мышкой и его сестренка — зеленью бантики вразлет. Кали рванулся к ним:

— Хотите конфетку? — и раскрыл перед ними пакет.

Малыши заглянули в него и замерли от восторга. Им так хотелось сладкого! Но они колебались. Кали подбадривал:

— Берите, берите!

— Но папа рассердится, если узнает, что мы ели на улице.

Кали рассмеялся:

— Почему же рассердится? Он обрадуется, если вы ему расскажете, какие вкусные вещи вы ели.

Этот аргумент убедил мальчика — он был младше своей сестры, — и, сунув руку в пакет, малыш взял конфету и с удовольствием стал ее жевать.

Тем временем подходили другие дети. Кали был доволен. Ребятишки тянулись за сладостями, и скоро пакета уже не было и его руках. Звенели детские голоса, малыши толкались, вырывая пакет друг у друга. Улица напоминала поле боя, поток пешеходов застопорился. Люди останавливались, толпа росла.

— Что случилось? — спросил кто-то у мальчика со сломанной грифельной доской под мышкой, и тот признался:

— Конфеты… Вон тот бородач дал нам конфеты.

— Кто? Тот парень? — и прохожий, подбежав к Кали, вцепился в него. Другой обхватил Кали сзади:

— Помогите! Помогите! Похитителя детей поймали.

Началось настоящее столпотворение. Люди держали детей за руки и взволнованно допытывались:

— Он вам давал конфеты? Ох! Зачем же вы брали? Не знаете разве, что это опасно?!

Чей-то пронзительный голос перекрыл весь шум:

— А знаете, что пятерых учеников сегодня не было в школе, а десять человек на нашей улице отравились пирожными?

— Тут целая шайка действует! Они спустились с Гималаев!

— Ужасная секта! Каждый из ее членов дает обет принести в жертву сто детей.

— Да поглядите на него! Сразу видно, что он нездешний.

Дети стояли поодаль и со страхом бормотали:

— О, какой он страшный, с бородой!

Люди подступали все ближе и готовы были разорвать беднягу на части. Казалось, здесь собрался весь город. Кали сбили с ног, кто-то навалился ему на грудь.

— Что я сделал? За что? — кричал он, ничего не понимая.

Но его никто не слушал. Изо рта текла кровь. Кали почувствовал, что задыхается. «Они убьют меня, если я не поднимусь», — мелькнуло у него в голове. Кали нащупал на земле камень и ударил кого-то. Толпа немного подалась назад. Он вскочил и стал работать локтями. Наконец ему удалось вырваться.

Под улюлюканье толпы Кали бросился бежать, но несколько человек преградили ему дорогу. Он резко повернул и кинулся в ближайшую дверь. Хозяева дома, схватив детей, с криком выбежали вон. Как только дверь захлопнулась, Кали в изнеможении опустился на пол. Шум толпы доходил до него как бы издалека. Из ран сочилась кровь, голова кружилась.

Тут же нашлись охотники, которые разобрали черепичную крышу, ворвались в дом и открыли дверь. Человеческая лавина хлынула внутрь. Кали уже ничего не ощущал. Остервеневшие люди схватили его и вынесли на улицу. Они подбрасывали его, как мяч. Со стороны могло показаться, что это кумир толпы, которого почитатели решили качать.

Приехала полиция. Полицейские дубинками проложили себе путь сквозь толпу к Кали…

Две педели спустя рикша и «слепой» навестили Кали в больнице. Когда медсестра, которая привела их, ушла, Куппан наклонился и прошептал:

— Ты можешь вернуться домой. Люди тебя больше обижать не будут, они тебя не за того приняли. Теперь доктора сбрили твою бороду и на голове не оставили ни одного волоса. Ты знаешь об этом?

Потом заговорил «слепой»:

— Ты скоро поправишься. Но только не связывайся с детьми. Ну зачем они тебе нужны?

Из щелей между бинтами на них смотрели грустные глаза. Казалось, они говорили: «После того, что случилось, я, едва завидев малыша, буду бежать от него без оглядки, как от тигра».

Перевод Е. Калинниковой

ТАМИЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ахилан

Костер любви

Первое августа 1942 года. Вечер.

По вечерам в Каллипатти особенно красиво. В поле работают крестьяне, они пашут и бросают в борозды семена. Легкий ветерок разносит смешанный запах земли и воды. Женщины набирают в маленьких каналах воду и с полными кувшинами — один на голове, другой на боку — не спеша возвращаются домой.

Вдоль дороги идут, задумавшись, Рангасами и Муругайан. На вид Рангасами привлекательнее своего спутника. Такие топкие черты лица, скорее, можно встретить у образованного горожанина. Кожа у него темно-коричневая — как высохшая земля на дороге, впитавшая и перемешавшая красные и желтые краски. Да и силой бог не обделил этого крестьянина, которого вспоила и вскормила земля. На нем светло-коричневая джибба[71] из кхаддара и такое же вешти[72].

Муругайан гораздо крупнее Рангасами. Одет так, как одеваются в Каллипатти те, кто побогаче. Через плечо перекинуто полотенце[73], которое при порывах ветра развевается у него за спиной, как флаг. На бедрах — вешти, на плечах — джибба, да еще и полотенце. Вон всего сколько!

— Я вот чего никак не возьму в толк, Рангу. Неужели белые вот так просто уступят нам власть?

— Да, я тоже не очень-то понимаю. Подождем еще неделю, тогда, наверно, что-нибудь прояснится. Как бы то ни было, Махатма Ганди укажет нам путь, и мы завоюем себе свободу.

— Крестьяне волнуются. Ждут твоего слова, — сказал Муругайан.

— Моего слова? Да оно-то что значит? Все решает слово Ганди, — ответил Рангасами.

Поговорив еще немного, они расстались. Муругайан отправился на рисовое поле. За несколько дней он должен был успеть высадить всю рассаду. А как соберет урожай — будет выдавать замуж свою младшую сестру Ажахаммаль.

Родители Муругайана и Ажахаммаль умерли давно. Тогда к ним и перебралась бабушка, чьей дочерью была их мать.

Ажахаммаль расцвела рано. Она взрослее своих лет. Красивее своего имени[74]. «Придется сначала ее свадьбу сыграть, а потом уж искать невесту себе», — говорил бывало Мурагайан. И когда он теперь думал о том, что выдает свою любимую сестру Ажахаммаль за своего лучшего друга Рангасами, его буквально распирало от гордости. Да и разве есть у них в деревне другая такая пара? Ведь Рангасами словно бы и рожден для того, чтобы быть мужем Ажахаммаль, а она — женой Рангасами.

Рангасами был на седьмом небе от счастья. Казалось, он не шел, а парил над каналом. О недавнем разговоре он уже и думать забыл. Родина, свобода, Махатма Ганди, белые угнетатели — все это отодвинулось куда-то далеко. Мыслями и сердцем, воображением и мечтами Рангасами был теперь возле мангового дерева у поворота, где на закате его должна ждать она, Ажахаммаль, сестра Муругайана.

Вот, думал он, сидит Ажахаммаль, прекрасная, словно рани[75], на огромном камне у самого берега и, свесив вниз ноги, не уступающие стройностью пизанговой пальме, болтает ими в воде. Она надкусывает упавшие с дерева плоды и самые сочные откладывает для него, Рангасами. Но вот час встречи наступил. Она вскакивает, растерянно осматривается. «Где же он? Где же он?» — вопрошали гнев и любовь в страдающей душе Ажахаммаль. Ох, и попадет Рангасами, когда он объявится! Она уже придумывает как будет его отчитывать. Ажахаммаль смотрит на свое отражение в чистой, прозрачной как хрусталь воде и, не видя там, рядом, Рангасами, грустно вздыхает… Рангасами представил себе это и прибавил шагу.

Остановившись на мгновенье, он нагнулся к воде и ополоснул лицо. Сунул руку за платком, чтобы отереться, и замер. Неожиданная мысль мелькнула у него в голове. Он выпрямился и огляделся. До поворота оставалось совсем недалеко, и он уже хорошо видел манговое дерево. Оно стоит у самой воды, а берег усыпан цветами. Рангасами нарвал цветов и стянул букет платком. Затем бросил его в воду. Пусть эти цветы расскажут возлюбленной, что он спешит к ней. И утихнет бушующий в ее душе гнев, и расцветет на ее прекрасном лице улыбка, — но в тот момент, когда она подарит цветам эту улыбку, предназначавшуюся ему, Рангасами, перед ней внезапно предстанет он сам. Вот как это будет!

Рангасами даже рассердился на Муругайана — ведь это по его милости он потерял столько времени. Теперь ему и часа не удастся посидеть с Ажахаммаль под манговым деревом. «Пора идти, — скажет она ему. — Как, вы недовольны? Можете остаться, если хотите. А я еще не жена вам. Хватит целоваться — ведь в деревне скоро зажгут фонари». Оглянуться не успеешь, а ее уже и след простыл.

Рангасами посмотрел на манговое дерево. Солнечные лучи играли на его ветвях, на отливающих розовым цветом спелых плодах. Однако вся эта красота отнюдь не казалась Рангасами совершенной. Да и разве могут самые красивые манго хоть на мгновенье заменить его взору ланиты Ажахаммаль, юной царицы его сердца?

Вдруг крик о помощи ворвался в мир сладостных грез, в котором витал Рангасами, оглушил его, швырнул вниз, на землю. Кричала женщина. Кричала та, чья жизнь была ему дороже всего на свете.

— А-а-а!.. А-а!.. Помогите!

В голове у Рангасами помутилось. Не разбирая дороги, он ринулся вперед.

Подобно тигру, преследующему лань, гнался за Ажахаммаль мужчина с красными глазами и длинными усами, безобразный и свирепый, словно раджа-злодей из народной драмы.

С радостным криком бросилась Ажахаммаль к Рангасами и, обессиленная, упала к его ногам. Раздумывать было некогда, да Рангасами и не хотел терять времени. В мгновение ока враг был повержен, и град ударов обрушился на его лицо и голову. Наконец у Рангасами устали руки, он поднялся и пинком столкнул усача в канал.

Тот был так избит, что не мог даже стоять. Вода заливала ему лицо, и Рангасами пришлось вытащить его на берег. Когда он и Ажахаммаль повернулись, чтобы уйти, их остановил злобный голос пришедшего в себя негодяя:

— Тебе известно, кто я?

— Ты?! Бешеный пес! Кем бы ты там ни был, что с того? Только попробуй открыть еще раз рот, и я тут же справлю по тебе погребальный обряд.

— Оставь его! — попросила Ажахаммаль, пытаясь успокоить Рангасами. — Пойдем отсюда!

Они подошли к камню. Усевшись, Ажахаммаль сказала:

— Он из полиции. Здесь совсем недавно. Чем мне только не угрожал…

Рангасами сел рядом с Ажахаммаль. Вода в канале поднялась, и камень более чем наполовину ушел под воду. Места оказалось так мало, что Ажахаммаль и Рангасами сидели совсем близко, тесно прижавшись друг к другу.

— Если вода поднимется еще немного, где ты тогда сядешь? — с улыбкой спросил Рангасами.

— Да хоть бы вон под тем манго. Сяду себе и буду сидеть… — Она бросила на него быстрый взгляд и засмеялась.

— И сколько же ты собираешься так сидеть? Не до самого ли таи[76]? — спросил Рангасами.

— До самого таи? Вот еще! Чего же ради я тащилась в такую даль, где ни одной живой души не встретишь? Неужели для того, чтобы на меня набросился какой-то полоумный?

Рангасами расхохотался.

— А чего ради, спрашивается, у меня из-за этого полоумного должны болеть руки? Что же ты об этом не вспомнила?

Ажахаммаль тут же схватила его правую руку и стала внимательно ее рассматривать. Пальцы сильно покраснели. Но вот Ажахаммаль нежно погладила руки Рангасами, и ему стало казаться, что они парят в небесных высях, уносясь на своем камне, как на облаке, все дальше и дальше от земли. Они наслаждались сочными плодами манго и, онемев от счастья, молча сидели, словно раскрашенные куклы, недвижные и безгласные.

Прошло восемь дней.

Девятое августа. Бурлит Каллипатти. Куда-то исчезли все полицейские. Попрятались по углам и дрожат от страха чиновники и прочие английские лизоблюды. Долой все, что напоминает о рабстве! Долой всех, кто ему служил!

Рангасами держал речь перед крестьянами.

— Мы всегда поступали так, как велел нам Махатма Ганди. Но они посадили его в тюрьму, они хотят, чтобы мы навсегда остались рабами. Им не удастся победить нас! Победим мы! Да здравствует свобода!

И хотя те, к кому он обращался, вряд ли знали, чему учил и что говорил Ганди, весть о том, что власти бросили его за решетку, преисполнила их сердца великой ненавистью к рабству. И приступили люди к стенам простоявшей полтора века темницы; и дрогнула она под их ударами, и пошатнулась.

Но им удалось продержаться только два дня.

На третий день к Каллипатти подошел большой карательный отряд. Этих доблестных воинов готовили одерживать победы над врагом. Но теперь их вооружили до зубов, чтобы в тысячах таких деревень, как Каллипатти, они задушили стремление народа к свободе.

Вождям восстания пришлось покинуть деревню. Рангасами колебался, но Муругайан и другие крестьяне не дали ему раздумывать.

— Доберемся до леса, там и решим, что делать дальше. Но прежде надо уйти отсюда. Нельзя попадаться им в лапы.

Через полчаса после их ухода в деревню вступили солдаты. Их встречали не скрывавшие своей радости местные полицейские.

Стемнело. В лесу близ Каллипатти притаились Муругайан и Рангасами. Муругайан настаивал на том, чтобы уйти еще дальше — тогда они будут в безопасности. Но Рангасами отказался.

— Нет, я сейчас пойду в Каллипатти и заберу Ажахаммаль. Бабушке-то бояться нечего, а вот ей лучше быть подальше оттуда.

Теперь и Муругайан считал, что Ажахаммаль лучше увезти в город, где она некоторое время может пожить у родственников. Он поднялся.

— Что ж, верно. Но раз вместе ушли, давай вместе и вернемся.

Однако Рангасами заявил, что вдвоем пробраться в деревню будет трудно, один он справится лучше. И ушел.

Выйдя из лесу, Рангасами укрылся в пальмовой роще. Затем, дождавшись, когда погонят домой овец, вошел в стадо, опустился на четвереньки и так, незамеченный, проник в деревню. Ему пришлось ждать с полчаса, пока в домах зажгутся лампы. Гулко, как тяжелый молот, стучало в груди сердце. Он прокрался в сад возле дома Ажахаммаль и спрятался за кучу соломы. Из дома доносились голоса. Он прислушался. Словно чья-то тяжелая рука сжала сердце. И острая боль — будто его разрывают на части.

— Где эти мерзавцы? Где твой брат? Этот бандит Ранган, где он? Отвечай?

— Я не знаю. Брат ушел еще в полдень. Где Рангасами, спросите у его родных. Я ничего не знаю.

— Ничего не знаешь? Врешь! Лучше скажи! Все равно я заставлю тебя говорить…

Свист плети, глухой удар, отчаянный крик Ажахаммаль. Рангасами не выдержал. Он перебежал через двор и заглянул в открытое окно. Тысячи острых колючек вонзились ему в глаза — так ужасно было то, что он увидел.

Там, в комнате, усатый полицейский, которого Рангасами отколотил на берегу канала, бил плетью Ажахаммаль. Каждый удар оставлял кровавый след на прекрасном, как цветущая лиана, теле девушки. В комнате был еще бородатый солдат-северянин с винтовкой в руках. На боку у него висела сабля. Его немигающие глаза плотоядно разглядывали Ажахаммаль.

Полицейский наконец решил дать себе передышку и перестал избивать Ажахаммаль. Отшвырнул плеть. Затем вновь повернулся к девушке.

— Ах ты плутовка! Да еще какая! Я тебя давненько приметил, — он злобно захохотал.

Мороз прошел по коже Рангасами.

— Не говоришь, ну и ладно! Что толку тогда тебя бить? Но ты сама виновата! Заставила страдать это прекрасное тело! Ах, преступница! — с этими словами он схватил ее руку и крепко сжал. Она попыталась вырваться, укусить сдавившие ее пальцы. Но он сжал сильнее.

— Одурачить меня хочешь? — его дыхание обожгло ее лицо. — Сегодня не выйдет. Твой дружок далеко, он мне не помешает.

Он вновь засмеялся, хищно оскалив зубы. Затем что-то сказал солдату на его языке. Тот ухмыльнулся: «Ачча!»[77] — кивнул и вышел, притворив за собой дверь.

Бьется в железной хватке насильника Ажахаммаль… У окна замер Рангасами…

— Ну что, теперь скажешь? — полицейский повалил Ажахаммаль на пол. Тщетно рвалась из его рук девушка. Отчаянно закричала.

Рангасами беззвучно скользнул в дом — повезло, дверь не заперта! Затаив дыхание, он проскочил в кладовку. Схватил стоявший в углу лом. Сейчас надо закрыть на засов дверь комнаты, где остался солдат. Есть! Теперь — вперед! Ненависть удесятерила его силы. Тяжелый лом показался ему легче пушинки. И он бросился на полицейского.

Одного удара было достаточно. С проломленным черепом негодяй рухнул на обагрившийся кровью пол.

— Рангу! — простонала Ажахаммаль, пытаясь подняться. Он наклонился, чтобы ей помочь, но, не успев выпрямиться, упал лицом вниз. Пуля попала ему в спину и прошла навылет.

Ажахаммаль, хватаясь за все, на что натыкались ее руки, встала. Приподняв Рангасами, она, задыхаясь, оттащила его в сторону и без сил привалилась к стене. Из раны Рангасами текла кровь. Медленно, медленно открылись его глаза. Смутно забрезжило перед ним прекрасное лицо Ажахаммаль и исчезло. Слезы Ажахаммаль струились по щекам Рангасами.

Запертый в соседней комнате солдат что-то кричал и палил без разбора во все, что видел перед собой. Дверь, стены, крыша были изрешечены пулями. Пули полетели и в солому, наваленную во дворе.

Счастье и горе, ужас и скорбь — все пережила в эти минуты Ажахаммаль. Она посмотрела в окно. Во дворе пылала солома. Ажахаммаль перевела взгляд на потолок — крыша тоже горела. Девушка беспомощно огляделась вокруг — она была в кольце огня. Кольцо это быстро сжималось — она уже чувствовала жаркое дыхание пламени. И тут радостная улыбка расцвела на ее лице.

Она приподняла голову Рангасами и долго смотрела в его невидящие глаза. И встретились их взгляды, слились воедино души. Теперь она была в нем, и он был в ней. И спокойно ждали они.

Все ближе и ближе подползает не знающее жалости золотистое пламя.

Дождем сыплются искры сверху.

Жадно вытянул огонь свой длинный язык.

Ажахаммаль закрыла собой тело возлюбленного. Она не плакала, не кричала, не пыталась убежать. Молчала она и тогда, когда загорелась ее одежда. Потом огонь перекинулся на Рангасами, но этого Ажахаммаль уже не видела. Не захотела увидеть.

Так погибли влюбленные. И ярко пылал костер их любви — маленькая искорка в пламени сражения за свободу, полыхавшем над Индией.

Перевод Л. Рожанского

Дандапани Джеякандан

Педаль

Трринк-тиррипк, трринк-тирринк… Размеренно движется печатная форма.

Тунк-тут, тунк-тут… Валики с краской бегают взад-вперед.

Нога печатника нажимает на педаль. В этой ноге на педали — вся сила машины. Мешанина звуков оглушает, подавляет, сбивает с толку.

Маленькая типография находится в мрачном подземелье, а весь этот сонм звуков издает одна-единственная печатная машина. Типографии уже больше двадцати лет. Обычно здесь печатают свадебные приглашения. Иногда, правда, случаются заказы на счетные книги, визитные карточки, но больше всего бывает свадебных приглашений. В помещении кроме педальной печатной машины стоят еще пять ящиков с разными шрифтами и маленький резальный станок. Небольшая типография, и прибыль она приносит небольшую.

Но хозяин Муругеша Мудалияр ухитрился все-таки построить маленький дом на прибыли за истекшие двадцать лет.

Винаяка Мурти — единственный работник в типографии. Он и наборщик, и печатник, и переплетчик — все делает один. Винаяка Мурти получает двадцать рупий в месяц. Если хозяин пребывает в хорошем расположении духа, то добавляет ему еще немного, так что в месяц набегает рупий до тридцати.

Двенадцать лет работает Винаяка в этой типографии. Первое, что ему пришлось набирать, когда он только пришел сюда, было свадебное приглашение. И сколько таких свадебных приглашений набрал и отпечатал он с той поры!

Винаяка нажал на тормоз, снял ногу с педали, машина стала двигаться все медленней и медленней и, наконец, остановилась. Ему недавно исполнилось тридцать. «И до каких пор буду я обходиться обедом за шесть ан из соседней лавочки и изготовлять приглашения на чужие свадьбы?!» — горестно вздохнул Винаяка. Он порылся в углу ящика, где стояли банки с краской, вытащил пачку нюхательного табака и взял щепоть, даже не заметив, что рука выпачкана в краске. Мысли его были заняты только что напечатанным свадебным приглашением, буквы на котором еще не успели высохнуть.

«Краски, кажется, достаточно, — размышлял Винаяка. — Может, немного подтянуть нижний валик?.. Или изменить чуть давление? А вот эта буква вышла нечетко. Наверно, литера сносилась. Посмотрим… Возможно, следующий оттиск будет лучше…»

Обратив внимание на тишину, Муругеша Мудалияр крикнул:

— Ты почему остановил машину? Скоро уже придут за заказом, а ты еще не напечатал. Давай поторапливайся!

— Дайте мне, пожалуйста, четыре аны, сэр. Я сегодня еще не завтракал. Я быстро вернусь и закончу работу, — ответил Винаяка.

— Ну хорошо. Только быстро! У нас куча невыполненных заказов. — Он положил на стол четыре аны.

Однажды, оставшись в типографии один, Винаяка долго смотрел на текст очередного свадебного приглашения, которое ему предстояло набрать. До конца рабочего дня он должен был еще прочитать гранки, внести исправления в поздравительный адрес и напечатать его.

«Гм… Нужно нарезать бумаги этого формата», — бормотал Винаяка, вытаскивая раму из машины. И тут ему в голову вдруг пришла озорная мысль.

Он поставил раму на стол. «Бракосочетание м-ра Сридхара с…» — буквы, выступившие из-под краски, заблестели, после того как Винаяка прошелся щеткой по первой строке набора.

Винаяка отодвинул в сторону высокий табурет и принялся выколачивать линию маленьким деревянным молоточком, ослабив концовки. Потом нажал на шпации у края рамы, пинцетом ловко вынул все восемь букв фамилии жениха и положил сверху на кассу.

Лукавая усмешка играла на его губах. Опытные пальцы быстро бегали по кассе, вытаскивая буквы его собственного имени.

«Бракосочетание м-ра Винаяки с…» — можно было прочитать теперь в свадебном приглашении.

Он заключил на столе раму и дважды встряхнул, чтобы проверить, хорошо ли закреплен набор, затем вставил ее в машину. Нанес краску на форму и, положив чистый лист на станину, разгладил его руками. Даже когда бумага оказывалась совершенно гладкой и ничуть не морщила, руки его автоматически выполняли эту операцию. Левой рукой он отпустил тормоз. Машина громыхнула — тунк-тутунк — и Винаяка снял лист со станины. «Бракосочетание м-ра Винаяки с мисс Анусуйей», — прочел он про себя и расплылся в ликующей улыбке.

Имена родителей и прочие детали в тексте приглашения не имели для него значения.

«Теперь надо скорей разобрать набор», — подумал Винаяка и вытащил раму из машины. Он положил литеры на верстатку, чтобы рассортировать их и разложить по своим местам.

— Чем это ты здесь занимаешься? Кто просил тебя разбирать набор? — спросил вошедший в это время хозяин. — Что я тебе велел делать? Исправь ошибки в поздравительном адресе — и давай его в машину. Этот заказ нужно выполнить сегодня, даже если придется работать всю ночь.

Он еще долго распекал Винаяку, а тот, пробормотав: «Виноват, сэр», погрузился в работу.

Напечатав свадебное приглашение, Винаяка разобрал набор и занялся поздравительным адресом. Руки его делали привычную работу, а мысли возвращались к «событиям дня». Здорово он придумал — отпечатать приглашение на свою свадьбу.

«Ведь моя двоюродная сестра, — размышлял Винаяка, — живущая на другом конце города, была же назначена мне в невесты… Если спросить ее… В конце концов, мне понадобится сотня рупий на свадьбу, ну, и потом надо будет зарабатывать по крайней мере сорок рупий в месяц, чтобы содержать семью…»

Туттук-туттук-туттук — движется печатная форма, нога ритмично нажимает на педаль, а руки проворно подкладывают чистую бумагу и вытаскивают отпечатанный лист. Крупные капли пота скатываются по обнаженной спине Винаяки.

«Молодец парень, хорошо работает», — подумал хозяин, глядя на Винаяку. Он уже собирался домой, а Винаяка должен был остаться и допечатать нужное количество поздравлений.

— Это тебе на ужин. Да не забудь запереть мастерскую, когда закончишь работу, — сказал Мудалияр и протянул Винаяке ключ от типографии и полрупии.

Целый день Винаяка собирался подойти к хозяину и поговорить, да все не решался, а сейчас, почувствовав, что тот в хорошем настроении, набрался храбрости.

— Сэр! — начал он и замялся.

— Ну, что еще?

Машина остановилась.

— В прошлое воскресенье я был у своей двоюродной сестры. Эта девушка… ну в общем… она и я…

— Ого-го… Так значит, ты жениться собрался? Понятно.

— Мне бы нужен аванс, рупий сто.

— Хорошо, хорошо. Я придумаю что-нибудь, — ответил Мудалияр, и у Винаяки словно гора с плеч свалилась.

«Хороший парень этот Винаяка… Пришел ко мне, когда ему было восемнадцать. И работает прекрасно. Как же не помочь ему сыграть свадьбу!» — думал Мудалияр по дороге домой.

Туттук-туттук-туттук — безостановочно работала машина.

Вдруг Винаяка почувствовал нестерпимую боль в паху. Будто что-то лопнуло там, в животе. Нога сползла с педали. Она еще дернулась несколько раз и перестала двигаться. Боль становилась все сильней. Горло сдавило железным обручем, в паху кололо. Сжав зубы, Винаяка навалился на кассу и положил руки на живот, стараясь согреть его. Воздуха не хватало, что-то сильно теснило грудь. Он заставил себя дотянуться до кувшина с водой и выпил целый стакан.

Стало легче, но боль не прошла.

«Ну, еще несколько штук. Лучше разделаться с этим», — подумал Винаяка и, тяжело вздохнув, снова принялся за работу. С трудом ему удалось отпечатать весь заказ — нужное количество поздравительных адресов.

У него не хватило сил вытащить раму из машины. Еле поднявшись, он запер типографию и вышел на улицу. Боль с новой силой пронзила его. Казалось, в животе что-то оборвалось и двигается с места на место.

«Ох! Ох! О боже!» — стонал Винаяка.

Как только боль отпустила, он, согнувшись, побрел к доктору.

— Грыжа! — поставил диагноз доктор. Вместе с Муругешей Мудалияром он отвез Винаяку в больницу.

Там его тело стало объектом для экспериментов: студенты-медики демонстрировали на нем приобретенные навыки либо отсутствие таковых.

Было больно. Было стыдно. Потянулся день за днем. И вот, наконец, ему сделали операцию. В первые дни боль не оставляла его. Потом стало лучше. Через месяц его выписали. Доктор дал ему совет, который произвел на Винаяку впечатление разорвавшейся бомбы. «Не женитесь, мой друг, даже если вас будут очень упрашивать. И вам никогда больше не будет так плохо».

Слушать это для Винаяки было невыносимо.

Винаяка вошел в знакомое мрачное подземелье печатни. Оглядел машину. Взглянул на кассу. Посмотрел на табурет, на котором он не сидел уже больше месяца. Склонился над машиной. В это время появился Мудалияр.

— Там, на кассе, текст карточки со свадебным приглашением. Посмотри набор — и давай в машину. Без тебя, Винаяка, работа здесь не клеилась. Я нанял одного человека, но он работал неважно. С этого дня я повышаю тебе плату на десять рупий. Сто рупий, которые ты просил на свадьбу, получишь, они у тебя будут после пятнадцатого числа этого месяца. — И Мудалияр подмигнул ему.

Винаяка отвернулся, закрыл лицо руками, рыдания сотрясали его.

— Ну, ну, что это?! Ведь ты же мужчина! — с улыбкой проговорил Мудалияр.

Ничего не ответив, Винаяка принялся за работу. Взял уже набранное свадебное приглашение, равнодушно пробежал его глазами и установил раму в машину. Сложил нарезанные листы на подставке и стал покрывать набор краской.

Туттук-туттук-туттук — застучала машина, нога нажимала на педаль. В приемник одно за другим вылетали отпечатанные свадебные приглашения. Остановив машину, Винаяка вынул карточку, засунутую между ящиком и кассой.

«Бракосочетание м-ра Винаяки с мисс Анусуйей…» Это приглашение немного развеселило его, но на глаза то и дело навертывались слезы.

— Ну, в чем там дело, Винаяка? Почему ты остановил машину? Человек должен прийти совсем скоро. Нужно все успеть отпечатать к его приходу, — распорядился Мудалияр.

— Вы правы, сэр, — ответил Винаяка.

Туттук-туттук-туттук — стучала машина.

Перевод В. Макаренко

Спасибо за доброту

Когда Рамани Айар увидел на автобусной остановке юношу с чемоданом и свернутой постелью в руках, он злорадно подумал: «Раз уж зажег фитилек, всей свечке сгореть». Рамани Айар подошел к юноше.

Тот стоял, глядя куда-то вдаль. Лицо печальное, растерянное, на глаза то и дело навертываются слезы.

«Нечего жалеть таких парней…» — сказал себе Рамани Айар и, кашлянув, спросил с легкой насмешкой в голосе:

— Куда направляетесь?

Юноша посмотрел на него.

— Еще не решил, господин… А вы меня знаете?

Сердце Рамани Айара дрогнуло.

— Вы живете на Мейн-роуд в доме № 17, на втором этаже, так ведь?

— Живу? Нет, господин, жил… — голос юноши сорвался.

— Переезжаете?

— Я бы не переезжал, да вот хозяин, Сундаралингам… Но его нельзя осуждать, всему виной моя злосчастная судьба. Вдруг приходит сегодня хозяин и говорит: «Будьте любезны, освободите комнату». Как обухом по голове…

— А вы не спросили, почему?

— Спрашивать может тот, кто платит. А он из милосердия поселил меня в своем доме. Я должен быть благодарен уже за то, что прожил у него столько времени.

— Разве вы жили бесплатно?

— А откуда у меня деньги, господин? Я ведь сирота. Мне же никто не давал средств на учебу… Осталось учиться всего только год. После окончания я мог бы получить работу в школе и зарабатывать себе на жизнь. К этому я стремился все последние годы… боролся с нуждой… меня оскорбляли, унижали… но можно ли жаловаться на судьбу? Это судьба моя такая, господин, судьба! — Глаза у него покраснели, он еле сдерживался, чтобы не заплакать.

Рамани Айар стоял как громом пораженный.

— Так, значит, вы меня никогда не видели?.. — спросил он.

— Нет, господин… Вы слушаете меня с таким вниманием… Я все думаю, кто вы такой…

— Я живу напротив дома Сундаралингама. — Произнося эти слова, Рамани Айар внимательно следил за лицом юноши.

— Правда?.. Я не видел вас, господин. А чем вы занимаетесь? — спросил тот с улыбкой.

Увидев эту детскую улыбку, Рамани Айар готов был застонать.

— Я служу в налоговом управлении… А как же все-таки Сундаралингам объяснил, почему он вас так внезапно выселяет?

— Не знаю, господин. Должно быть, какая-то жалоба. Но кто пожаловался? На что? Ума не приложу. Видно, я кому-то не по душе пришелся.

Несколько минут оба стояли молча.

«Я великий грешник… негодяй… подозревал этого ребенка, сироту. Выходит, из-за меня он лишился крова. Ну что я за человек, что за человек!» — Рамани Айар клял в душе свою подозрительность.

— Господин, вы из-за меня теряете столько времени…

— Ничего, брат, это не имеет значения. Если хочешь, можешь остановиться у нас.

— Большое спасибо, господин. Один мой друг живет в Ваннараппеттей. Он уже давно зовет меня к себе. Люди помогают мне. Когда я думаю об этом, становится грустно. Я многим обязан и никого еще не сумел отблагодарить за доброту… кроме Сундаралингама. Все моя судьба, господин! Идет автобус, господин… Я, пожалуй, поеду… Большое спасибо за вашу доброту, господин, большое спасибо!

Юноша влез в автобус и уехал.

«Большое спасибо за вашу доброту, господин, большое спасибо», — эти слова будто копьем пронзили сердце Рамани Айара. Схватившись за грудь, он сел на ближайшую скамейку.

Вторая жена Рамани Айара, Джанахи, не только красавица, но и на двадцать лет моложе его. Разве это не основание для того, чтобы в каждом мужчине в городе видеть соперника?

В сущности, Рамани Айар добрый человек. Он никогда не ссорился ни с женой, ни с соседями.

И только когда в доме напротив поселился какой-то юноша, подозрение закралось в его душу. Однажды зародившись, подозрение завладевает всем существом. Кому не известна эта старая истина!

Так оно и вышло.

«Как ни посмотришь, все торчит у окна с книгой в руках… притворяется, будто читает. Настоящий бездельник. А заметит, что я пришел, сразу прячет лицо за книгой… С утра до вечера в окно глазеет», — так день за днем росло в душе Рамани Айара чувство неприязни.

Придя однажды домой раньше обычного, Рамани Айар подошел к окну: «Поглядим-ка на этого мальчика… хитрец… отвел взгляд… стыдно ему, видите ли. Кого ты хочешь обмануть? Меня? Да я сам в твои годы столько грешил, что все эти штучки наизусть знаю…» Рамани Айар погрузился в воспоминания.

Джанахи причесывалась, повесив зеркало над окном. Рамани Айар перевел взгляд на жену.

«Ого, похоже, это ежедневный спектакль. Пришел сегодня раньше обычного — вот и поймал их обоих». Теперь Рамани Айар был зол не только на юношу.

«Посмотрите на эту бездельницу… Повесила зеркало над окном… Для него что — другого места не нашлось? Подняла руки и стоит, красуется. Ей, конечно, и покрасоваться не грех. Так бы и запустил в нее сандалией».

Лицо Айара побагровело.

— Что сегодня так рано вернулся? — спросила Джанахи.

— А что, я тебе мешаю? Принесла бы мне кофе, — и он со стуком захлопнул окно.

На душе у него было неспокойно. «Нельзя этого допускать, нельзя. Что же теперь делать? Что делать? Это все дурное влияние моей планеты!»

Немного подумав, он принял решение.

— Вот как? А кажется таким хорошим мальчиком, господин… Порок ему еще не известен. Он же совсем ребенок, господин, — тараторил Сундаралингам.

— А разве ребенок навсегда остается ребенком? У меня и в мыслях нет ничего дурного. Просто забавы, свойственные его возрасту… видите ли, мы не должны этого допускать.

— Вот не думал я, что он такой.

— Да ведь откуда мне все это известно… моя жена рассказала. Она была очень расстроена, плакала… Молодая совсем, боится…

— Хорошо, господин, не беспокойтесь, я выселю его, — пробормотал Сундаралингам.

И вот теперь он уехал.

«Большое спасибо за вашу доброту, господин, большое спасибо!»

Рамани Айар заплакал.

«Я великий грешник… великий грешник». — Убитый горем, побрел он домой.

Около дома он встретил Сундаралингама.

— Господин, выгнал я парня. Хулиган… Такое надо пресекать.

Рамани Айар вбежал в дом.

Окно было открыто. Окно в доме напротив — закрыто.

— Джанахи! Смотри, тот парень, что жил в доме напротив, кажется, переехал… его окно закрыто.

— Да что ты вообще знаешь, кроме своей работы… Никакого парня там не было и нет. То окно всегда закрыто.

«Господи!.. И она тоже ребенок?»

Повернувшись к стене, Айар вытирал слезы. В его ушах звучал голос юноши: «Большое спасибо за вашу доброту, господин, большое спасибо».

Перевод А. Роговцевой

Логика жизни

Мина стояла на улице перед кинотеатром, скользя взглядом по лицам прохожих. В свете уличного фонаря ее лицо под толстым слоем пудры неестественно белело. Из дверей кинотеатра хлынула толпа. Она почувствовала направленный на нее оценивающий взгляд, их глаза встретились. Губы Мины сложились в призывную улыбку. Но мужчину словно что-то отпугнуло, и он исчез. Улыбка на ее лице погасла.

На другой стороне улицы, у западной башни храма, сидела с протянутой рукой Понамма. В подоле у нее спал ребенок.

Во славу Рамы

пожалейте святого и грешника, —

тянула она.

Понамма пела у входа в храм, вымаливая милостыню. Звуки ее полного мольбы голоса долетали до Мины, стоявшей на своем посту у кинотеатра. «Бедная девочка! — с жалостью подумала Мина. — Непохоже, чтобы ей удалось собрать сегодня хотя бы на ужин. Ну, а что заработала я?.. Она просит милостыню, а я пристаю к мужчинам, тоже ведь выпрашиваю подаяние. О господи! Прости меня!» Лицо Мины исказила гримаса, ей причинило нестерпимую боль возникшее вдруг отвращение к себе. Мина задумалась… «Она уличная певичка, побирушка. А я? А я проститутка. Но я торгую собой. Это бизнес, а не попрошайничество. Между нами нет ничего общего!»

Мина продолжала стоять, поджидая клиентов. Хлынувший после сеанса поток людей постепенно рассеялся. И уж не подцепить ей сегодня ни крупную штучку, ни мелкую сошку. Порывистый ветер пронизывал тело: топкая ткань сари была плохой защитой. Мина зябко поеживалась.

Последние дни ее часто знобило. Она так устала накануне, что сегодня проснулась в восьмом часу. Мина торопливо умылась и напудрила лицо. Пробежав гребнем по волосам, скрутила их в тугой узел на затылке. Достала муслиновое сари из-под обитого жестью чемодана, где оно «гладилось». Подумала немного, не переменить ли блузку, и решила остаться в старой. Украсив волосы цветами жасмина, она вышла из дому.

Мина прохаживалась по улицам почти два часа. Ох, уж зги часы ожидания! Обычно можно было свести знакомство около храма. Иногда счастье улыбалось ей в торговом центре. И уж во всяком случае, после киносеанса всегда кто-нибудь да подхватывал ее. Но сегодня ничего не получалось.

Правда, было время и похуже, когда она искала удачи, прогуливаясь возле вокзала. В те времена ей приходилось почти приставать. Бог свидетель, какие только мужчины ей не попадались! Одни сначала просто улыбались, другие лицемерили, но были и такие, что в уединенном месте подходили к ней, воровато оглядываясь по сторонам, и сразу же пытались стиснуть в объятиях. Большинство обычно спрашивает: «Где ты живешь?» — «Совсем рядом со старой недостроенной башней храма…» И прежде, чем Мина кончит объяснять, его рука уже шарит по ней. О, она знает этих мужчин!

Если же она не смотрит в их сторону, они свистят, отпускают непристойные шуточки, громко хохочут вслед. Над ней смеются те, которые считаются людьми порядочными, а при случае ведут себя не лучше других. «О, эти мужчины!» — Мина презрительно улыбнулась.

«А сегодня до сих пор никто не подвернулся! Сходить на вокзал? Нет, уж очень далеко пешком. И что же это такое?! Определенно, все мужчины стали верными мужьями или дали обет безбрачия! Вот что сказать завтра домовладельцу? Чем платить за квартиру? Я должна получить сегодня хотя бы пять рупий, ведь нужно будет купить еды завтра. И сегодня ушла без обеда, только утром немного макарон поела. Рису бы…» — горестно вздохнула Мина, на глаза ее набежали слезы. Досада и отчаяние заставили ее зашагать быстрее. Она не пыталась даже поглядывать по сторонам в поисках клиента, как делала обычно, возвращаясь домой.

Подходя к своему жилищу, Мина еще издалека увидела мужчину в белой рубашке, стоявшего у ее двери. Она узнала в нем старого знакомого.

— Где ты была? — накинулся он на Мину. — Разве я не говорил тебе, что приду сегодня?

— А в чем дело? Я, что ли, не здесь? Я всегда рада тебе. Пошла в кино со скуки, — оправдывалась Мина.

Она вошла в темный дом, мужчина шагнул следом за ней. Чиркнула спичка, и ровный тусклый свет керосиновой лампы осветил маленькую комнату.

Он был статен, намного моложе ее, шею его украшала золотая цепочка, тело сильное, гибкое…

Переодеваясь, Мина подумала о том, что перемежающаяся лихорадка, постоянная усталость совсем подкосили ее здоровье. Она чувствовала себя больной. Уснуть бы… но гложущий голод в желудке… и завтра тоже… Она вздохнула, расстелила на полу старую циновку, весело улыбнувшись своему спасителю. И словно мстя человечеству за все свои обиды и невзгоды, Мина крепко стиснула его в объятиях…

Понамма подсчитала деньги, которые ей удалось собрать за день. Три аны[78]. Она взяла на руки спящего сына и побрела к ближайшей открытой еще лавке. Купив две лепешки и чашку чая, отправилась домой.

В переулке напротив недостроенной храмовой башни в полуразвалившемся доме жила Мина. Узкая каменная плита под навесом около дома, служила Понамме ночлегом. Она накормила сонного малыша кусочками лепешки, размоченной в чае, потом доела остатки и расстелила на камнях тряпку. Крепко обняв мальчика, Понамма улеглась спать.

Вдруг она услышала голоса, доносящиеся из дома.

— Дай мне немного денег, я ничего не готовила сегодня.

— Сколько? — спросил мужчина.

— Ан восемь. Тебе что-нибудь нужно?

— Купи сигарет.

Услышав скрип открывающейся двери, Понамма привстала.

— Понамма, сходи в лавку, а я присмотрю за ребенком. — Понамма нехотя поднялась. — Четверть миски плова и пачку сигарет… Одну ану из сдачи можешь оставить себе.

Мина не отрываясь смотрела на спящего ребенка. Ей уже около сорока. Она сильно подкрашивает лицо, чтобы выглядеть помоложе. Это, конечно, делает ее привлекательной, но силы уходят… Мина думает о матери мальчика. Понамме двадцать пять. Фигура у нее стройная, но очень уж она грязная и неопрятная. Вымыть бы ее, расчесать волосы с маслом, напудрить лицо — она и пятьдесят рупий в день заработает без труда. От мужчин отбоя не будет… Из-за угла появилась Понамма с покупками. Взяв еду и сигареты, Мина ушла к себе.

Всю ночь в комнате Мины горела лампа. Только перед рассветом отворилась дверь, и оттуда вышел мужчина. Дверь осталась открытой, и Мина решила не закрывать ее. Она не вставала до полудня.

— Понамма! Понамма! — слабым голосом позвала из окна Мина.

Понамма положила на землю мальчика, спавшего у нее на коленях, и пошла в дом.

— Понамма, у меня, наверно, приступ лихорадки. Все тело ломит, во рту пересохло. Принеси мне кофе, пожалуйста. Деньги на подоконнике. Возьми немного и себе, купи что-нибудь маленькому.

Понамма взяла четырехановую монету, стеклянный стакан и вышла.

Мина лежала, разметавшись, на старой циновке и сосредоточенно думала. «А что, если она не согласится? Может быть, даже обидится… она ведь нищенка… Хозяину нужно отдать семь рупий… Если бы только Понамма согласилась! Я обещала своему клиенту вчера, что все устрою. Один его приятель тоже хочет прийти… но ему нужна молодая». Мина улыбнулась.

Как много мужчин, молодых и старых, знала она за свою жизнь! «Было время, когда я получала по десять рупий. — Она засмеялась и закашлялась. — Но никто из них не нравился мне по-настоящему». Тут размышления ее прервались — она услыхала, что возвращается Понамма.

Весь день Мина не поднималась. Понамма ухаживала за ней: грела воду, готовила еду, подавала лекарства. После обеда, перемыв горшки и миски, ушла отдохнуть.

Часа в четыре Мина позвала Понамму опять.

— Понамма, почему бы тебе не расчесать волосы? Масло можешь взять у меня. Ну иди хоть помойся.

Понамма молчала.

— И не ходи сегодня за подаянием. Приготовь мне поужинать. Я ничего не могу делать. Ты сегодня будешь все делать за меня, — закончила Мина и многозначительно улыбнулась.

Когда, вымывшись и причесавшись, Понамма вернулась, Мина протянула ей свое «гладившееся» под чемоданом сари. Понамма наконец уразумела, что затевает Мина.

— Я не хочу, — сказала она решительно, — не буду.

— Послушай меня, Понамма! Почему ты должна голодать и побираться? Разве ты не красива и не молода? Да у тебя прекрасная фигура!

— Но у меня и совесть тоже есть! — ответила Понамма.

— В твоем возрасте я зарабатывала сотни рупий. Ну не стыдно ли такой молодой женщине стоять у всех на виду и клянчить милостыню?

— Не умирать же мне с голоду! А зарабатывать деньги, продавая себя, — не стыдно?! Нет! Наша каста этого не разрешает.

— Не будь глупой! Тебя что, каста послала нищенствовать? Это твоя каста считает, что клянчить благородно? Не говори ерунды. При чем тут каста?

— Значит, мне на роду написано — быть попрошайкой! — Понамма утирала катившиеся градом слезы.

— Я тоже могу клясть свою судьбу. Но прошу тебя запомнить, что мое занятие нисколько не хуже твоего. Скажите пожалуйста, чем же это лучше сидеть и глупо улыбаться людям за те жалкие гроши, которые они бросают в твою миску? Да, я продаю себя, и тот, кто хочет, покупает меня. Но подачек я не принимаю!

— Нет, нет. По мне лучше просить милостыню!

— Послушай меня, Понамма. Тебе больше не придется голодать, если ты согласишься… Даже из дому выходить не нужно будет. Те самые мужчины, которые презрительно смотрят на тебя, когда ты протягиваешь руку, будут стоять у твоего порога с полными карманами.

— Хватит! Хватит!.. Я больше не могу слушать, — заголосила Понамма и бросилась из дому.

— Понамма, Понамма! — громко звала Мина, но та даже не обернулась.

Мина тоже заплакала.

Она думала о своей ушедшей молодости и плакала.

Она думала о недугах, изнурявших ее тело, и плакала.

Она думала о гостях, обещавших навестить ее вечером, и плакала, плакала…

Понамма сидела с сыном у входа в храм. Она не тянула руку за подаянием, не пела своей песни.

«Все-таки есть какой-то смысл в том, что говорит Мина, — думала она. — Почему, в самом деле, я должна попрошайничать? Разве мало досталось унижений и обид на мою долю? А Мина зарабатывает столько денег! Все говорят, что она умеет жить!»

Ее лицо отражалось в одном из зеркал, висевших в лавке напротив храма. Она взглянула на свое отражение. «А я неплохо выгляжу. Ведь если бы я только захотела, то могла бы зарабатывать по десять и по двадцать рупий. Двадцать рупий — целых две десятки! Бог мой! Я могла бы накормить досыта своего сына, купить ему костюмчик. И себе новое сари. А когда мальчик подрастет, можно будет послать его в школу. Почему бы нет?»

Она взяла сына на руки и крепко поцеловала. Затем поднялась и отправилась к лавке, где торговали шафраном.

Понамма попросила у лавочника немного шафрана в долг. Дрожащими пальцами нанесла на лоб темно-оранжевую тику[79]. Слезы застилали ей глаза, когда она смотрела на себя в зеркало, висевшее на стене. Прижавшись мокрой щекой к личику сына, она вышла из лавки.

Мина лежала в своей комнате, уставившись в потолок. Мысли, одна печальнее другой, проносились в ее голове. Ну сколько еще она сможет торговать своим больным телом? Не миновать ей, видно, голодной смерти.

Целомудрие Понаммы, ее убежденность казались Мине непостижимыми. «Если и есть на свете добродетельная женщина, то это, наверное, Понамма».

Сможет ли она, Мина, быть такой же чистой и праведной, как Понамма? Сможет ли она жить честно, как живет Понамма? Рыдания душили ее. Скоро придут эти двое. Что она скажет им? Двое мужчин! Сегодня она вряд ли нужна даже одному. «Тьфу! Что за жизнь!»

Мина вдруг вскочила, оглядела комнату. В доме у нее не было ничего ценного. Набросила на голову конец сари, вышла из дому и направилась к воротам храма.

Войдя в дом и не найдя Мины, Понамма очень удивилась. Решив, что она скоро вернется, Понамма уложила ребенка спать на кухне, затем надела сари, от которого совсем недавно отказалась, причесалась и напудрилась. Она подумала, что Мине будет приятно увидеть ее одетой и причесанной. Понамма вышла и уселась перед домом на своей плите.

Было уже восемь часов, а Мина все не появлялась. Понамма и не заметила, как двое мужчин остановились около нее. Дрожа всем телом, она вскочила.

— А Мины нет? — спросил тот, что приходил накануне, и улыбнулся.

— Она вышла… скоро вернется, — сказала перепуганная насмерть Понамма.

— Мина тебе говорила, что мы придем? — снова завел разговор вчерашний посетитель, входя в дом вместе со своим другом, щеголеватым молодым человеком.

— Да, говорила… — еле слышно пролепетала Понамма.

Изящная фигура молодой женщины, еще не успевшее увянуть лицо произвели на них приятное впечатление.

— Я заплачу ей двадцать вместо пятнадцати, — прошептал молодой человек своему приятелю. Тот кивнул и вышел, притворив за собой дверь.

Неожиданно с улицы донеслась песня:

Во славу Рамы

пожалейте святого и грешника…

«Какой знакомый голос! — Понамма словно окаменела. — Да это же Мина заняла ее место у входа в храм!..»

— В чем дело? — недовольно спросил раздраженный ее поведением мужчина. — Ты можешь получить деньги вперед… вот… — И он сунул ей в руку две десятки.

— Во славу Рамы пожалейте святого и грешника… — беззвучно шевелились губы Понаммы. Крепко зажав в руке двадцать рупий, она молча стояла, не в силах стряхнуть с себя оцепенение.

Перевод В. Макаренко

МАЛЬЯЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Вайком Мухаммад Башир

Стены

Сейчас я расскажу вам одну прелюбопытную историю. Случилась она давно, и теперь мне кажется, что все это произошло в каком-то другом времени…

Высокие стены, опоясывавшие Центральную тюрьму, тянулись ввысь, к небу. За ними находились заключенные. В ночной тишине не слышалось ни звука. Одних должны были повесить на рассвете, других — отпустить на свободу. Но вокруг, казалось, царила атмосфера мира и спокойствия.

Ко мне подошел охранник. Я уже облачился в тюремную робу. Белая шапочка с черными завязками, белая рубашка, белое дхоти, тонкий коврик, на котором мне предстояло теперь спать, одеяло, тарелка, металлическая кружка — вот, кажется, и все. Тюремная жизнь для меня не в диковинку. На моей робе и прежде бывали всякие номера. На этот раз я стал номером девять! Номер девять теперь знак моей личности.

— Ты не мог бы идти немного побыстрее? — прорычал охранник.

— А куда вы торопитесь? — Охранник молчал. — Если вы так спешите втолкнуть меня в темную дыру, значит, у вас есть какое-нибудь неотложное дело? — Я не мог отказать себе в удовольствии пошутить.

Больше года меня держали в предварилке, в полицейском участке, и, казалось, забыли о суде. Один полицейский инспектор посоветовал мне объявить голодовку и таким образом напомнить о себе. И вот наконец суд вынес приговор. В предварилке мне жилось хорошо. Многие из полицейских стали моими друзьями. Я был у них чем-то вроде главного констебля. Там-то я и написал многие свои рассказы о полицейских. Карандашами и бумагой меня снабжал инспектор. Двое из этих приятных людей сопровождали меня в Центральную тюрьму. Они подарили мне на прощанье две пачки биди[80], лезвие и коробок спичек.

— В тюрьме не положено, — сказал охранник, и все это в один миг исчезло в складках его огромного тюрбана. Лезвие мне было просто необходимо, чтобы разрезать спичку на несколько частей. Охранник, конечно, продаст эти вещи и купит что-нибудь своим детям или внукам.

— Господин охранник! А сколько у вас детей? — своим вопросом я, казалось, вывел его из задумчивости.

— Шестеро! Пять девочек и один мальчик.

Пять девочек! Так вот почему он такой угрюмый.

— Смею надеяться, ваши детишки и супруга пребывают в добром здравии, — вежливо заметил я.

— Да! Да! Давай, иди быстрее!

— Плохо им будет, если, не дай бог, с вами вдруг что стрясется? — продолжал наседать я.

— Да помолчи ты… Тогда бог приглядит за ними.

— Я сильно в этом сомневаюсь.

— Это почему же?

— Видите ли, я обладаю известной долей духовной власти. Я был саньяси[81]. По всей Индии нет такого храма или мечети, которые я не посетил бы. Нет такой святой реки, в которой я не совершил бы омовения, нет и горной вершины, лесной чащобы, пустыни, отдаленного океанского побережья…

— Ну, так что из того?

— Вот, например, бог не в силах же освободить вас от уплаты налога!

— Я не совершил никакого греха, и бог заступится за меня.

— А как же насчет того, что вы меня, можно сказать, ограбили?

— Ограбил?

— Когда господь призовет вас к себе, дражайший мой страж, он наверняка спросит: «А где те биди, спички и лезвие, которые принадлежали моему бедному слуге Баширу?»

Стражник остановился и какое-то мгновение не мог вымолвить ни слова. Потом он расхохотался и возвратил мне мои сокровища.

— Спасибо, сэр. Говорят, — продолжал я, — что Ганди при смерти. Вы не слыхали каких-нибудь новых сообщений?

— Он прекратил голодовку и выпил чашку апельсинового сока, — ответил охранник.

— Прекрасно! Я очень рад.

Мы шли вдоль ряда железных дверей.

— А много у вас здесь политических? — спросил я.

— В вашем отделении семнадцать.

Вот так-то. Меня поместили в особое отделение!

Мы прошли еще немного, и тут я услыхал вдруг серебряные колокольчики смеха. Я огляделся. Неужели это только плод моего воображения?

Я уже почти позабыл об этом удивительном творении бога — женщине.

И все-таки это не фантазия. Теперь смех доносился громче и отчетливее.

Я спросил у охранника, откуда доносятся эти звуки. Усмехнувшись, он поинтересовался:

— А вы женаты?

— Нет! Но какое это имеет отношение к моему вопросу?

— А чего вы обращаете внимание на все это?

Оказаться внутри Центральной тюрьмы окруженным мрачными коробками зданий, виселицами — и вдруг услышать женский смех. И охранник еще удивляется, почему я обращаю на это внимание!

— Да это из женской тюрьмы. Вы как раз по соседству с ними будете. Сколько вам дали?

— Два года строгого и тысячу рупий штрафа. Если не уплачу штраф, то еще полгода.

— Между вами и женской тюрьмой только стена.

Стена — за ней женская тюрьма…

Мы пошли дальше. Я крепко прижимал к груди узел с пожитками. Через железные ворота вышли на следующий двор. Деревья. Несколько бараков. А там, за стеной, — женская тюрьма.

Каждый барак — отделение тюрьмы. Другой охранник повел меня в один из них. Железная дверь камеры была открыта. Возле двери я увидел водопроводный кран. Я сполоснул лицо, вымыл руки и ноги, напился холодной воды. Потом наполнил кружку, пробормотал молитву и переступил порог своего нового жилища.

Охранник закрыл железную дверь. Я сказал ему вдогонку:

— Я еще сегодня не ужинал.

— Тебя внесли в список с завтрашнего дня. Утром будут кормить как всех.

— Тогда выпусти меня отсюда. А завтра я приду обратно!

Охранник ошалело посмотрел на меня.

— Господи, спаси… — прошепелявил он и поспешил удалиться.

Свет от мощной лампы через окошко в двери проникал в камеру. Я расстелил на полу стеганое одеяло и поставил в угол кружку с водой. Близилась ночь. Конечно, я мог бы учинить грандиозный тарарам: барабанить в железную дверь, кричать, чтобы мне дали поесть. Но все это ни к чему не приведет — есть мне все равно не дадут, да, пожалуй, еще тумаками наградят. Сколько их мне уже досталось за годы борьбы за нашу свободу! Меня били ружейным прикладом, волокли по улицам, время от времени сажали в тюрьму.

На этот раз меня осудили за печатное произведение, и я гордился этим.

Я даже забыл расщепить спичку на части и прикурил биди от целой, хотя это, конечно же, было большой роскошью. Нельзя становиться беспечным: надо экономить спички. Несколько раз затянувшись, я отложил сигарету.

Попытался прислушаться, но звуков женского смеха уловить не смог. А я-то предполагал, что уже за следующей дверью находится женская тюрьма!

Этот женский смех… Может, мне просто пригрезилось…

Я попытался разглядеть что-нибудь снаружи, но напрасно, потому что со двора светила яркая лампа. Тьма окутывала мир, и невозможно было проникнуть взглядом в окружающий мрак.

Наутро охранник забарабанил в железные двери — подъем.

Согнувшись, вымылся под краном, надел тюремную робу, сполоснул тарелку и пошел знакомиться со своими соседями. Быстро покончив с каньджи и чатни[82], отправился поглядеть, что делается на тюремном дворе. Мне нужно было добыть чайного листа и сахара.

Уже через месяц моя тюремная жизнь была «налажена». Во дворе я устроил небольшой очаг, сухие ветки служили топливом. Две пачки чая и сахар спрятаны в подушке. Время от времени мне перепадали сигареты, бумага, карандаши, даже какой-нибудь соус. Начальник тюрьмы сам дал мне нож — он знал, что я умею прививать саженцы манго. Около барака я разбил небольшой сад, посадил даже несколько розовых кустов, которые мне удалось раздобыть.

Мой день начинался с того, что один из приговоренных к пожизненному заключению приносил мне каньджи. Стройный круглолицый парень с улыбчивыми глазами. На нем была красная шапочка, а это означало, что он убил кого-то, совершил кровавое преступление, но его не повесили. Наливая мне как-то каньджи, он шепнул: «Сходи в изолятор, найди санитара! У него есть для тебя чай».

Я нашел санитара. Он оказался моим старым знакомым — я останавливался однажды в его деревне. Его схватили во время беспорядков и приговорили к пожизненному заключению. За хорошее поведение и трудолюбие он был определен санитаром в тюремную больницу. Он снабжал меня чаем, сахаром, яйцами, хлебом, молоком, биди — всем, что можно было достать за воротами тюрьмы.

У нас наладилась связь с внешним миром. Мы получали письма и посылали сами. Иногда ночью через стену перебрасывались пакеты с продуктами. Утром мы подбирали их.

Временами я поглядывал в сторону женской тюрьмы, вспоминая тот звонкий смех. В полдень, когда заключенные нашего отделения отдыхали, я взбирался на самую верхнюю ветку хлебного дерева и смотрел на дорогу.

Почти все охранники занимались подпольным бизнесом; когда заключенных водили дробить камни, они проносили в дхоти, которые, как правило, не осматривались у ворот, продукты. Таким образом в тюрьму постоянно поступала контрабанда. Ко мне в камеру наведывался иногда помощник начальника тюрьмы по прозвищу Брат Тюремщик со своей овчаркой. Мы подолгу беседовали с ним о собаках.

Долгие вечерние часы я проводил в своей камере или в саду, наедине с деревьями и цветами. В один из таких вечеров и появился вдруг Брат Тюремщик. Он сообщил, что некоторые заключенные выпускаются на свободу.

Можно ли передать, как все мы были счастливы! Брат Тюремщик принес нашу одежду. Я попрощался с друзьями. Обещал писать, прислать им книги. Но случилось нечто непредвиденное: других освободили, а меня оставили в тюрьме. Может быть, произошла какая-то ошибка? Брат Тюремщик упросил начальника тюрьмы дать телефонограмму с запросом. Дождались ответа. Меня не освободили.

Я испытывал такое ощущение, будто остаюсь один в мертвом городе. Целое стадо выпустили пастись на сочный луг, и только одна черная овца осталась в загоне. Я стал единственным обладателем двух колод карт, кувшинчика с маринованными овощами, банки консервированных бананов, душистого табака и бетеля. Что-то зловещее почудилось мне в этом запасе. Я отдал бананы в тюремную больницу, карты — красным шапкам, а листья бетеля — тому парню, что разносил по утрам каньджи. И снова потекли дни…

Я решил бежать. Две стены преграждали мне путь в свободный мир. Под одной можно сделать подкоп, а через вторую надо было каким-то образом перелезть. Охранники по ночам спали. Теперь нужно было дождаться грозовой ночи. Стены моей камеры были не слишком толстыми. Но чтобы проделать в одной из них хорошее отверстие, без инструмента не обойтись. Затем передо мною вставала старинная тюремная стена. Высокая, сложенная из прочного кирпича. Я должен буду достать дюжину длинных гвоздей, вбить их в стену крепко, но не производя излишнего шума. Это и будет лестницей. Наверху прилажу веревку, связанную из простыней и дхоти, спущусь по ней — и все! План выглядел законченным.

В одном углу во дворе тюрьмы я обнаружил кучу старых, заржавленных ведер для нечистот. Я отодрал от них ручки, распрямил и заострил молотком. Вот вам и гвозди. Однажды, прогуливаясь вдоль стены, я заметил, что на красном кирпиче сереет небольшой кружок цемента. Когда-то это была отличная большая дырка — плод упорства и труда многих часов. Через эту дырку обитатели женской и мужской тюрем имели возможность переглядываться, встречаться, так сказать, лицом к лицу. Существование ее не было секретом для тюремных надзирателей. Но они делали вид, что ничего не замечают. Однако вскоре один предприимчивый охранник углядел здесь возможность поразжиться за счет жаждущих общения и стал облагать «местным налогом» каждого любопытного. Ана с головы! У некоторых заключенных не было ни пайсы. Однажды один из таких бедняков принялся бурно протестовать против этих поборов. Тогда охранник замазал дырку цементом, а недовольного заключенного наказал тридцатью шестью ударами плетью.

Несколько дней спустя я, негромко насвистывая, опять шел вдоль стены, как вдруг услыхал:

— Кто это там свистит?

Я отозвался.

— А как вас зовут? — послышалось из-за стены.

Я сообщил свое имя, срок заключения, рассказал о совершенном преступлении. Она, в свою очередь, поведала о себе. Зовут Нараяни. Двадцать два года. Умеет читать и писать. Срок — 14 лет. В тюрьме уже год.

Помолчали. Потом Нараяни попросила:

— Вы не дадите мне кустик роз?

— А откуда вы знаете, что у меня есть розы?

— Здесь, в тюрьме, секретов нет.

— Нараяни! — закричал я со страстностью, которой прежде никогда в себе не подозревал. — Я дам вам все розы в мире!

Она весело рассмеялась. Будто тысяча серебряных колокольчиков зазвенела вокруг.

— Нараяни! Оставайтесь на месте! Не уходите, слышите! Я мигом принесу вам куст.

Примчавшись в свой садик, я осторожно выдернул один розовый куст, связал его, завернул в мешковину и бросился обратно к стене.

— Нараяни! — позвал я. Тишина. — Нараяни! — крикнул я снова. Послышался смех. — Почему вы не отзывались?

— Я спряталась. Просто так, в шутку. — Она опять засмеялась. — А вы принесли куст?

Я молча целовал ветки.

— Ловите! — Я перебросил куст через высокую стену.

— Поймала! — ликующе воскликнула женщина, будто стала обладательницей целого царства.

Мне послышалось, что она всхлипнула.

— Вы плачете, Нараяни?

— Нет. Просто у меня слезы льются из глаз.

— Почему?

— Не знаю.

— Нараяни! Поскорее сажайте розу.

Я вернулся к себе.

В камере было грязно, все перевернуто вверх дном. Я подмел, застелил постель, расставил вещи по местам и присел на ступеньки. Взгляд мой был прикован к стене.

Вот над ней взметнулась вверх ветка. Через некоторое время другая. Я быстро подбежал к стене и крикнул:

— Нараяни!

За стеной было тихо. Я позвал снова.

— Ну, что? Зачем вы пришли опять?

— Нараяни, — спросил я, — а много у вас там женщин?

Она засмеялась.

— Много. И все старые грымзы.

— Сколько?

— Восемьдесят семь.

— А розы есть у вас во дворе?

— Нет, — ответила Нараяни. — Ничего у нас нет. Где вы?

— Я здесь, здесь.

— Завтра я переброшу вам мешочек с толченой баджрой[83]. Попробуйте ее съесть с пальмовым сахаром.

— О, я это очень люблю.

— Ну если не понравится, можете выбросить.

После недолгой паузы спросила:

— А как вы выглядите?

— Лицо светлое, круглое, волосы редкие. Я даже слегка лысоват.

— А глаза?

— Маленькие. Как у слона.

— Ну-у, у слона-то довольно большие…

— Нараяни, — поинтересовался я, — а вы не видели в стене какой-нибудь дырки?

— Я видела только цементное пятно. Намылили бы вы там хорошенько шею этому охраннику, который замазал дырку. Того беднягу били плетьми. Наши женщины считали здесь каждый удар.

— Он получил тридцать шесть ударов. Мужчины тоже считали, — ответил я ей.

На следующий день мешочек с баджрой перелетел через степу. Жареный чилли и соль тоже. Я отправил ей таким же образом бутылку маринада и банку консервированных бананов.

Нараяни спросила:

— А можно я угощу других женщин?

— Конечно, конечно! Угостите всех!

— Вы… вы любите меня? — спросила она вдруг с надеждой.

— И вы еще спрашиваете?

— Здесь, — сказала Нараяни, — много хорошеньких женщин. А я не очень.

— Я тоже не очень.

— Как бы мне хотелось поглядеть на вас!

Наконец, настала грозовая ночь. Гремел гром, сверкала молния. Дождь лавиной обрушился на крышу. «О дождь! Не вырывай с корнем деревьев. Не пугай бедных женщин за стеной. Рассейтесь, тучи», — шептал я, сидя в одиночестве в своей камере той страшной ночью.

На рассвете пришел, как всегда, охранник, выключил свет, отомкнул мою дверь. Я вышел. Мир вокруг казался старательно вымытым, благоухающим свежестью.

Такие дождливые ночи могут быть и потом. Но бежать сейчас я уже не хотел. Постепенно я вообще забыл о приготовленных гвоздях.

Соленая рыба, жареная печенка, яйца, хлеб перелетали с одной стороны на другую и обратно. Дни и ночи проходили незаметно.

— Скоро нас поведут в больницу, — сказала однажды Нараяни. — Вы могли бы прийти туда тоже? Хотя бы издали я посмотрю на вас. — Она немного помолчала и снова спросила: — А как вы узнаете меня? У меня темная родинка на правой щеке.

— А я приду с розой. Я не ношу шапку. Немного лысоват. В больнице у меня знакомый санитар, мой ДРУГ.

— Завтра я скажу вам точно, когда мы сможем встретиться в больнице.

Настала ночь, потом снова утро. Снова появился охранник, и потушили свет. Открылась дверь, я вышел. Как только заметил, что сухой сучок перелетел через стену, тотчас бросился туда. Нараяни сказала:

— В четверг в одиннадцать часов я буду в больнице. Родимое пятно на правой щеке. Не забудьте!

— А у меня в правой руке — роза!

— Я помню.

Понедельник, вторник. В среду в полдень, помывшись под краном, я в раздумье сидел на своей койке. Неожиданно появился Брат Тюремщик и сел рядом со мной.

— Я давно не видел вас в вашей обычной одежде, — сказал он и, развернув сверток, выложил свежевыстиранные дхоти и рубашку.

В этот момент я заметил, как сухая ветка перелетела через стену.

— Оденьте, я хочу посмотреть, как вы выглядите в своей одежде.

Я натянул рубашку и дхоти.

— Чудесно! — воскликнул он и добавил: — Можете идти, мистер Башир. — Вы — свободны!

Я остолбенел. В глазах у меня потемнело, уши словно заложило. Не в силах ничего понять, я растерянно спросил:

— Почему я должен быть свободен? — И тут же осознал глупость своего вопроса.

Брат Тюремщик рассмеялся.

— Я получил распоряжение освободить вас. И с этого самого момента вы — свободный человек. Можете идти!

Свободный человек! А хочу ли я теперь выйти на свободу?

— Вам следует получить деньги на проезд. Что-нибудь возьмете с собой?

Он скатал постель. Под ней лежали рукописи некоторых моих рассказов. Сложив листки пополам, засунул их мне в карман. Потом взял меня за руку и вывел из камеры. Я постоял немного в цветнике, любуясь в последний раз своими розами. Еще одна сухая веточка перелетела через степу. Но Брат Тюремщик уже замкнул двери моей камеры.

И я вышел из тюрьмы. Массивные железные ворота с лязгом захлопнулись за мной. Я стоял на людной улице, с недоумением рассматривая красную розу, непонятно как оказавшуюся у меня в руке.

Перевод В. Макаренко

Понкуннам Варки

Родная душа

Когда дело касалось буйволов, папаша Осеф сразу же забывал обо всем. «Свихнувшийся буйволятник» — называли его крестьяне. Но на Каннана дивились все. Каннан — в нем вся жизнь Осефа. Серого цвета, крепкий, приземистый, с толстыми, загнутыми вверх рогами, глазами навыкате и величественным горбом, покрытым упругой кожей в складках, будто нанесенных вихрем, он и ходил как-то особенно — гордо, уверенно, словно сознавая свое превосходство. Каннан, казалось, понимал все, что говорил ему или даже думал Осеф.

Осеф никогда не касался Каннана кнутом. Он только поднимал его. Как и другие крестьяне, он не позволял себе кричать на буйвола. Разговаривал с ним как с другом. Каннан всегда был первым среди буйволов. Когда кончали вспахивать одну полосу поля, его не надо было заставлять двигаться к следующей. Он сам знал, как и что следовало делать. Случалось даже, что буйвол собирался было уже двинуться дальше, на другую полосу, а Осеф просил его остановиться.

— Хей, погоди маленько. Дай возьму пан[84]. Уж и во рту пересохло.

Услышав приказ хозяина, буйвол покорно останавливался. Пожевав пан, Осеф говорил: «Хум!» — и Каннан снова приступал к работе. Переходя с одного поля на другое, он осторожно переступал через гребень на краю борозды. Нигде вдоль этого гребня не ступало его копыто. Он знал: достаточно было одного шага, чтобы разрушить его.

Каннана, который все понимал с одного слова, не было нужды привязывать. После пахоты ему позволялось свободно пастись. Отпуская его, Осеф только напутствовал: «Хей, иди поищи, чем набить брюхо. Только смотри не польстись на бананы». И Каннан никогда не трогал банановых посадок или молодых кокосовых пальм, выращиваемых с такой заботой и таким трудом. Сломать их, он зная, было большей провинностью, чем боднуть или поднять на рога тех, кто за ними ухаживал. После работы Каннана тщательно отмывали от покрывавшей его пыли и грязи. Осеф неукоснительно следил за этим. Во время мытья Осеф всегда разговаривал с буйволом:

— Подними-ка правую ногу… Чего ты трясешь головой? Гляди у меня… Ты же знаешь, что будет, если заденешь меня рогами! Стой спокойно, не двигайся…

Но особое удовольствие Каннан получал не от слов и даже не от того, что его мыли. Он радовался, когда Осеф был с ним, и как мог выражал ему свою любовь. Не многим удавалось так привязать к себе животных. В деревне говорили: «Возьми самого захудалого буйвола, отдай его Осефу на выучку — и через некоторое время ты его не узнаешь». Осеф относился к буйволу как к товарищу. Большую часть дня он проводил с Каннаном, следя, чтобы тому вволю было и питья и еды. Если речь заходила о плохом кормлении скота, Осеф горячился: «Берегите скот, мы должны беречь скот, — все говорят. А если у тебя одно-единственное рисовое поле? Ну? Как тут содержать скот? Не собственной же бородой?»

Только после того, как Каннан накормлен и напоен, Осеф сам приступал к еде. Он был глубоко убежден, что если в стойле голод, то и всему дому недалеко до беды. Стебли тапиоки, которые шли на корм Каннану, Осеф предварительно мелко нарезал. Или, к примеру, колючие листья ананасового куста. Он выдирал все колючки, хорошенько измельчал листья и уж тогда давал их своему буйволу.

«Хей, Каннан!» — кричал Осеф, когда буйвол входил во двор. И, услыхав его голос, верный буйвол радостно мычал. Он поднимал голову и, полузакрыв глаза от предвкушаемого удовольствия, ждал, пока Осеф подойдет к нему. Охапка свежей травы или пригоршня банановой кожуры — эти немудреные деликатесы всегда были у хозяина. Каннан ел прямо из его рук, а Осеф ласково поглаживал буйволиную шею. Потом буйвол начинал лизать своего хозяина, с удовольствием стирая языком застывший соленый пот.

Каннан мог бы узнать голос Осефа среди тысячи других голосов. А услыхав его, был счастлив, словно павлин, заслышавший первые раскаты грома. В поле им управлять должен был только Осеф. Если за плугом шел кто-нибудь еще, буйвол незамедлительно начинал выкидывать свои штучки. Чтобы образумить его, вступался хозяин: «Да будет тебе, Каннан. Это же наш Куттаппан. Ты что, не узнал его?» Он всегда выступал в роли миротворца. И еще буйвол любил, когда Осеф затягивал какую-нибудь импровизированную мелодию без слов: «Хо-о-о-о…», — высоко звучал его голос где-то под самыми небесами. Через минуту-другую мелодия становилась четче, проступала явственней, улетала далеко вперед. Это был гимн природе, труженикам полей и их добрым помощникам. И когда Осеф начинал выводить свои рулады, Каннан, казалось, забывал и о трудной работе, и о ранах, и о болячках, весь обращаясь в слух… Колокольцы на его шее и ногах позвякивали как бы в ритм этой мелодии, когда он вытягивал увязшее в топи копыто.

Однажды случилось вот что. За плугом оказался Пачан, сын Тхундаттила Келана. Осеф остался в этот день дома — его скрутила лихорадка. Он дал Пачану Каннана и его напарника. Если бы не буйволы Осефа, Келану ни за что бы не управиться со своим нолем. Вспахали одну полосу, начали следующую. И тут Пачан вдруг запел. Из-за спины Каннана неслось что-то похожее на скрип несмазанных дверей. Какая может быть песня у Пачана, если трудно найти более немузыкального человека, чем он? Но захотел — и запел. И все тут. Услыхав это жалкое мурлыканье, Каннан забеспокоился, сердито замотал головой. Однако Пачан ничего не замечал. Ему-то его пение, несомненно, нравилось — тот, кто поет плохо, никогда не слышит себя сам. Пел он непрерывно, не зная устали, все песни на одну мелодию. Каннана это раздражало все больше и больше. Улучив момент, он пребольно лягнул оскорбителя музыки. Три дня после этого отлеживался Пачан дома, не в силах подняться на ноги.

Почти двенадцать лет работал Каннан у Осефа. За эти годы много было и весенних и осенних урожаев. Деревья и травы обвевало жарой и прохладой. Вокруг произошло много перемен: низвергнуты и лишены власти владетельные князья, новое правление пришло на смену старому. А для Осефа наступило время, когда он вынужден был продать своих любимых буйволов. Он уже заложил рисовое поле — самое дорогое, что у него было. Нет, он не хотел этого. Просто не нашел другого выхода. Он был отцом, любящим отцом, а дочери его приспело время идти замуж. Три тысячи рупий запросила в приданое за его дочерью семья жениха. За тысячу пятьсот заложили поле. И в конце концов на эту сумму, может быть, и согласились бы жених и его семья, но предстояли еще огромные расходы на устройство свадебных торжеств и приобретение подарков. Вот и не оставалось ничего другого, как продать дорогих его сердцу буйволов.

Двадцать с лишним лет трудился Осеф в поте лица день и ночь. Он слыл хорошим хозяином в округе. А чего добился в конце жизни? Волосы его поседели, лицо покрылось морщинами, глаза стали слабыми. Ревматизм мучил его все больше и больше. Руки его так загрубели, что и самым острым ножом вряд ли удалось бы их порезать. Он работал теми же мотыгами и тем же плугом, что были в ходу и пять тысяч лет назад. Почва почти полностью утратила былое плодородие. И нечем было удобрить ее. Осеф окончательно сдался. Время от времени он обращался к древним гимнам «Ригведы». Он возносил молитву богу воды и богу ветра, заклинал горы и облака, прося помочь спасти его землю и отдалить конец. Но все молитвы и заклинания оказались тщетными. Только лавочники все сильней и сильней тянули из него жилы.

Когда продавали Каннана, Осефа рядом не было, он поручил продажу другому. Каннан не хотел уходить со двора. Он поднял голову и оглядел все вокруг в поисках хозяина. Заподозрив недоброе, тревожно замычал. Осеф в это время, стоя под хлебным деревом, беззвучно рыдал, содрогаясь всем телом.

Любовь не всегда требует громких слов. Есть близость сердец, соединенных совместными радостями и печалями. И не было двух других существ, столь близких, как Осеф и Каннан. Они не могли поделиться своими бедами, и это делало их боль еще сильней.

Когда крестьянину нечего больше делать в собственной деревне, он обращает взор к Ваянаду[85].

— Неведомая земля, полная тайн. Родственникам и друзьям трудно будет добраться к тебе. Малярия там косит людей. Как же, дорогой Осеф, зная все это, мы можем отпустить тебя туда? — говорил сосед Киттуссар, к которому Осеф зашел посмотреть проспекты Малабара.

— А что еще мне остается делать, почтенный Киттуссар? Землю заложил, буйволов продал. У меня и разум-то помутится, если я не буду чуять запаха земли, — отвечал Осеф.

Словно влекомый по течению равнодушным ветром, жил теперь Осеф без привычной работы, без Каннана. Его отъезд в Ваянад все откладывался и откладывался. Нужно было еще продать оставшиеся семь соток земли. Да и не только в этом было дело. Дочь Осефа ждала ребенка, и его снедало желание увидеть своими глазами первенца-внука.

Кончился великий пост, наступила пасха. Волнующие, дразнящие запахи жареного мяса стали разноситься изо всех кухонь. На сковородах шипели, весело потрескивая, хрустящие лепешки из самой белой рисовой муки. Они распространяли вокруг удивительный аромат. Мясо, тушенное с кари, мелко нарезанные кокосовые орехи, хрустящие лепешки — это было настоящее празднество.

Однако ничего этого у Осефа не было. Осеф сидел в одиночестве, предаваясь грустным размышлениям. Поблизости кто-то пахал поле. До него доносилась монотонная песня пахаря. Она будоражила душу. Глядя на затянутый паутиной плуг, стоявший под навесом, он спрашивал себя, будет ли у него когда-нибудь еще такой буйвол, как Каннан? Будут ли четыре-пять акров земли, которую он мог бы обрабатывать своим плугом? И не в силах ответить на эти вопросы, Осеф горестно вздыхал. Он старался как можно меньше бывать на людях. Один удар за другим обрушивался на него. Теперь Осеф не имел ничего.

— Ну и долго еще ты собираешься сидеть без дела? Что случилось, то случилось. Не вернешь. Разве ты не пойдешь в Коттаям? Или нам не завтра отправлять ее? Ты же отец ей, в конце концов, — Мария, жена Осефа, еще долго осыпала его упреками.

На следующий день им предстояло отсылать свою дочь в дом мужа. Она должна была повезти с собой много всяких вещей, которые полагалось давать в таких случаях. Он бы с радостью купил ей все, что она хотела. Но денег в доме не было. Свекровь и золовки начали уж и без того насмехаться над ней да отпускать колкости по всякому поводу. А Мария, мать Катрикутти, буквально бесилась из-за этого. Так или иначе, он должен был дать дочери с собой три сари и три кофточки. Без остального можно будет как-нибудь обойтись.

Мария влезла в кабалу к ростовщику — взяла двадцать рупий. Теперь придется потуже затянуть пояса и экономить каждое зерно риса. Эти деньги и были зажаты в кулаке у Марии, когда она подошла к нему.

Сам он никогда не отважился бы пойти к ростовщику, а вот она смогла… Осеф наконец поднялся со своего места.

— Отец, материю на блузку купи, пожалуйста, чуточку поплотней, — наставляла Осефа Катрикутти.

— Мы еще не платили поземельный налог, — добавила Мария. — Не забудь заплатить.

— Вам бы целое царство, да на что мне купить его, — сказал Осеф. — Неужто не знаете, что мы получили?

— Ну, как бы там ни было, а кусок материи мне нужен обязательно. А то один бок сари совсем протерся, — объяснила Мария.

— Тогда вот что сделаем. Идите-ка вы сами. А я останусь на кухне, — проговорил Осеф.

Мария не сдавалась:

— А бороду свою тоже отдашь нам?

— Да с бородой-то у меня все в порядке! Я не делал никаких глупостей и не занимал ни у кого бороду, — вскипел Осеф.

Он взял в руки черный зонтик, перекинул через плечо сложенное вдвое полотенце, заткнул за пояс немного пана и отправился в город.

Пасхальные торжества в Коттаяме были в самом разгаре. Магазины и лавки закрыты. Только некоторые торговцы мануфактурой — за своими прилавками. Осеф заглянул к одному, к другому, справился о цене, пощупал ткань.

«Бог мой, что за цены!» А цены и вправду казались совершенно непомерными. «Ну, нет. Зайду еще к двоим-троим. Никогда не знаешь, где можно выгадать ану». И он отправился дальше.

Так он добрался до муниципалитета. Там у стены стояли в ряд буйволы. У каждого можно было пересчитать все ребра: поистине остались только кожа да кости! Старички на закате жизни. Глубокие следы от упряжи, которую они таскали долгие годы, стертые рога, даже хвосты у некоторых оторваны. Они были живым свидетельством жестокого обращения с животными — вот какие это были буйволы. На каждом из них уже стояла черная печать смерти. Они предназначались к забою. Власти сурово карали мясников, которые забивали животных, не имевших такого знака, потому как отцы города заботились о здоровье публики и не ослабляли ветеринарного контроля. Но сегодня, пользуясь тем, что больших строгостей по случаю праздников не бывает, торговцы отправили на бойню самый захудалый скот, какой только у них имелся, не считаясь с тем, что это могло быть сопряжено с риском для человеческой жизни.

Для этих буйволов смерть являлась спасением. Они работали без устали, пока могли. А состарившись, стали никому не нужны. И конечно, стоило предпочесть смерть этой бесконечной муке и жестокости.

Осеф постоял еще немного около них. Сердце его переполнилось жалостью. Затем он бросил на буйволов последний взгляд, словно прощаясь с друзьями, которых обрекли на смерть, и двинулся было дальше.

Вдруг Осеф вздрогнул и застыл на месте. Не может быть! Невероятно! Он не мог поверить глазам своим. С опаской взглянул на буйвола у стены еще раз. Сердце старика сжалось, в глазах потемнело. Да, это он, Каннан.

— Каннан! — закричал Осеф что было силы и бросился к старому буйволу.

Звук знакомого прежде голоса заставил животное вскинуть голову. Он стоял перед каменным зданием, и в ушах его отдавалось многоголосое эхо. Буйвол посмотрел по сторонам.

— Ты не узнаешь меня, сынок? Разве мне так хотелось бы встретиться с тобой?

Осеф прижался к груди Каннана, к самому сердцу, бившемуся радостно и тревожно. Почувствовав прикосновение этих рук, буйвол помахал хвостом, выражая свой восторг, и приветственно замычал. И рев этот, казалось, исходил из глубины его души.

Осеф быстро оглядел Каннана. Да, его тоже успели заклеймить — черный знак стоял на передней ноге. Он попробовал стереть клеймо и не смог. На животе буйвола он обнаружил гноящуюся рану, густо облепленную мухами.

— Я вижу, этот буйвол был когда-то ваш? — раздался голос за спиной Осефа.

— Это вы привели его сюда? — спросил Осеф мясоторговца.

— Я.

Каннан принялся облизывать покрытое потом тело старого хозяина. Как часто прежде он делал это! Даже накануне смерти не забыл о своей старой привычке.

— Ну ладно, пошли. Уже пора. Мне нужно доставить его мясо в лавку до полудня, — сказал мясоторговец, обращаясь к ним обоим, будто забывшимся за беседой. И он погнал Каннана вместе с несколькими другими буйволами на бойню. Итак, через час или два Каннана не будет…

Стало темнеть. Мать и дочь с нетерпением поджидали Осефа.

— И почему отец так долго не идет? — беспокоилась Катрикутти.

— Придет, даст бог, не волнуйся, — успокаивала ее Мария.

— Обычно он возвращается из Коттаяма засветло.

Катри не находила себе места. Взгляд ее был устремлен на дорогу. Мария тоже не отходила от окна. Засветили лампу.

Вдали показалась белая фигура.

— Это отец. Да, да, отец, — радостно проговорила Катри, довольная, что увидела его первой. Мать и дочь напряженно всматривались во тьму.

— Неужто, Осеф наконец идет? — услышав голос Катрикутти, спросил сосед, портной Мэтью.

Три блузки предстояло ему сшить за ночь: Катри должна была уезжать утром.

— Господи! Да это Каннан! — воскликнула Катри, увидав буйвола.

— А где материя? Разве за этим ты пошел в город? — накинулась на Осефа Мария.

Войдя на знакомый двор, Каннан от радости громко замычал.

А они кричали что было сил и осыпали Осефа упреками.

Осеф молча сидел, подперев заскорузлыми руками подбородок. Мария вся тряслась от отчаяния. Катри вопила, что не перенесет такого горя, и заливалась слезами. Осеф не произнес ни слова. Пот струился с него градом.

— Отец, я никогда не думала, что вы можете так поступить со мной, — проговорила Катри, утирая слезы.

— Доченька, — голос Осефа дрожал, он задыхался от волнения, — Каннан для меня — как сын родной. Мясник… — и он уткнулся лицом в полотенце.

Никто в доме в эту ночь не спал. Каждый переживал свое горе.

Едва занялся день, Осеф приготовил мазь для рапы Каннана и пошел в хлев. Это была хорошая мазь. Осеф знал много всяких снадобий, чтобы лечить скот. Он хотел успеть до восхода солнца.

— А ну, подымайся на ноги, выше голову.

Каннан лежал недвижимо.

— Каннан! — вскричал Осеф.

Каннану больше не суждено было подняться. Может быть, он решил уйти из этого мира, чтобы не видеть, как родные обижают Осефа.

Оплетенный паутиной старый плуг глядел из своего угла на мертвое тело Каннана. Что-то печально стрекотала маленькая ящерица, примостившаяся на нем.

Перевод В. Макаренко

Санкарана Кутти Поттеккат

Поборник дхармы[86]

Парохода в Италию в тот день не было, и мне пришлось задержаться в Александрии. Я давно мечтал увидеть этот город. Ведь в нем жила Клеопатра — необыкновенная красавица, самая привлекательная для меня женщина в мировой истории. Но мои представления об этом городе, почерпнутые из книг о тех временах, когда войско египетской царицы, а также ее любовные забавы приводили в ужас римлян, разлетелись в пух и прах, едва я ступил на землю. Нынешняя Александрия — настоящее средоточие мошенников и проституток разного цвета кожи — повергла меня в ужас. Я бесцельно брел по улицам, с опаской озираясь по сторонам — как бы не вытащили бумажник или вовсе бы не раздели. И тут мне попалась на глаза индийская лавка.

«Хассарам. Ювелирные изделия». Увидев в этом древнем чужом городе, ласкаемом волнами Средиземного моря, лавку соотечественника, я несказанно обрадовался и решил зайти. Просторное помещение, застекленные прилавки. Здесь можно было купить изделия из золота и серебра, драгоценные камни, ковры, дорогие безделушки. Приветливо улыбались продавцы — девушки-гречанки и юноши-арабы. Хозяин, человек средних лет, сидя на стуле за кассой, неторопливо перебирал какие-то коробочки. Я подошел к нему и поздоровался.

Он подозрительно оглядел меня с ног до головы, не оставив без внимания киноаппарат и портфель, которые я держал в руках. Потом, кисло улыбнувшись, указал на стоявший рядом стул.

Откуда прибыл, куда направляюсь и несколько других вопросов, заданных из вежливости.

Я кратко ответил.

— Путешествие — очень хорошая вещь. Путешествуя, человек, сам того не замечая, многому учится. Я бы тоже не прочь поездить по свету. Но на кого лавку оставить? — сказал хозяин, вертя в руках очередную коробочку.

— Что, сыновей нет?

— Есть, да у каждого свое дело. Закурите?

— Не откажусь.

Он достал из ящика стола пачку сигарет. Вынув одну, протянул мне.

Я закурил. Какая гадость! Вонь — как от свечей, какими окуривают больных эпилепсией…

По-видимому, сигарета была набита не табачным листом.

— Нравится? — спросил хозяин.

Я что-то буркнул в ответ.

— Я к другим и не притрагиваюсь. Уверен, что и вы, если немного покурите, пристраститесь к ним. Кофе хотите? — был следующий вопрос.

Я отказался. Мне бы сейчас стакан воды, чтобы хорошенько прополоскать горло после едкого дыма. Но сказать об этом я постеснялся.

Покончив таким образом с угощением, хозяин придвинулся ко мне. Видно было, что он собирается завести серьезный разговор.

— В чем, по-вашему, причина того, что Индия разделена и мы лишены территориальной целостности? Вы думали об этом?

— Потому что в политику проникли торгашеские настроения, — ответил я не задумываясь.

— Нет, совсем не поэтому, — начал он. — Дело в том, что честность и дхарма оскудели. Всевышний покарал Индию за то, что дети ее перестали следовать ведам и дхарме, и наша мать Индия расчленена теперь на два государства. И нам, индусам, приходится расплачиваться за это. А мусульмане только радуются. Да и мы, если разобраться, тоже повинны: мы забыли о правилах морали, предписываемых дхармой. Справедлива и кара господня. Мне, например, пришлось бежать из Пакистана, оставив там все имущество. Но я нисколько не жалею об этом. Деньги, богатство — для меня пустой звук. Правда, я купец, мое занятие — торговля, но, даже торгуя, я стараюсь не отступать от предначертаний дхармы.

— У вас есть жемчуг? — спросила, входя в лавку, молодая женщина, по-видимому, американка.

— Простите, — извинился Хассарам, неторопливо поднялся и подошел к покупательнице. Почтительно поклонившись, подвел ее к шкафу с украшениями.

— Жемчуг, мадам? Как не быть, есть. Но, к сожалению, не высшего сорта. В Александрии следует покупать не жемчуг, а лунный камень, вот что. Могу предложить превосходные экземпляры.

— В самом деле? — спросила заинтересованная американка.

Хассарам открыл шкаф, вынул из выстланной внутри белым бархатом коробочки небольшой камень и, бережно взяв его кончиками большого и указательного пальцев, сказал:

— Только взгляните, мадам. Посмотрите через этот камень на свет. Вы увидите луну, уверяю вас. Недаром он называется лунным.

Американка поднесла камень к глазам. Увидела ли она луну, неизвестно.

— Замечательно! — воскликнула она.

— Да, мадам, это единственный в своем роде камень, встречающийся только в Египте. Настоящее чудо. Две тысячи лет назад Египтом правила красивейшая в мире женщина, Клеопатра. И знаете, какой был ее любимый камень? Вот этот, лунный. Вы только подумайте, мадам, пальчики этой царицы, унизанные перстнями с лунным камнем, целовал сам Цезарь.

— Замечательно! — повторила зачарованная покупательница, не отрывая глаз от камня. — А сколько он стоит?

— Тридцать фунтов, мадам. А долларами и сотни достаточно.

Американка открыла сумочку из змеиной кожи и отсчитала нужную сумму. Покупательница, пришедшая купить жемчуг, унесла с собой лунный камень.

Хассарам сунул деньги в ящик стола и, вернувшись ко мне, продолжал:

— Так о чем я говорил? Ах да, о том, что причина раскола Индии в упадке нравственности и ни в чем другом. На нравственности все держится. Пошатнулась нравственность — и все идет прахом. Деньги ж, богатство — ничто. Дхарму и совесть не купишь за деньги и не запрешь в шкатулку. Вот я дам вам небольшую книжечку почитать.

Хассарам достал с полки тонкую книжонку на английском языке и протянул мне:

— Прочитайте внимательно на досуге. Я с вас за нее ничего не возьму.

Я полистал брошюру. Рассчитанное на простаков чтиво — каждая страница пестрит ничего не говорящими выражениями вроде «всеобщей истины», «единства религий» и тому подобного. Но отказаться нельзя — подарок, и я сунул книжонку в карман.

Хассарам вынул из шкафа несколько желтых коробочек и принялся что-то стирать с них резинкой. При этом он ни на минуту не прекращал разглагольствований. Сравнил дхарму и честность с магнитом и железом, привел несколько выдержек из упанишад, прочитал два-три отрывка из «Бхагавадгиты».

— Скарабеи у вас есть? — в лавку вошла еще одна американка. С ней был мужчина.

Хассарам окинул покупателей оценивающим взглядом. Состоятельные. Забыв о коробочках, он подскочил к ним и, почтительно поклонившись, поставил на прилавок стеклянную шкатулку с зелеными камешками, выточенными в форме жуков-скарабеев.

Пока они рассматривали камни, я взглянул на оставленные на столе коробочки. Фотопленка компании со штампом: «Проявить до октября 1949 г.» На некоторых из коробочек «49» было аккуратно стерто. Рядом лежал резиновый штампик с вырезанными на нем цифрами «50».

Перевод М. Дашко

ЛИТЕРАТУРА ТЕЛУГУ

Трипуранени Гопичанд

Законный процент

Не помню, зачем я тогда приехал в эту деревню, но я неожиданно встретил там друга детства, который затащил меня к себе домой. Мы весело болтали о прежних днях, когда дверь тихо-тихо отворилась, и появился этот странный человек. Он не вошел сразу, а, стоя на пороге, опасливо огляделся вокруг. В руке у него был тяжелый мешочек; он подошел к моему другу и, протянув мешочек, сказал:

— Вот деньги, я принес.

При виде незнакомца оживление исчезло с лица моего друга. Он посмотрел на пришедшего не то с грустью, не то с замешательством, но быстро справился с собой и воскликнул, протянув руку к мешочку:

— Ну, ты просто волшебник, Сурайя! Вот как выручил меня!

Сурайя ничуть не был польщен восторгом моего друга:

— Мне эти похвалы ни к чему! Мне деньги нужны. Через месяц подавай деньги с процентами. Полтора процента в месяц, полторы рупии на сотню — тебе известно. Законный процент! И точно через месяц! — заявил он.

— Обязательно, Сурайя, через месяц все верну, — уверил его мой друг.

— Мне пустых слов не нужно. Ты заплати в срок, а то в суд подам! Мне деньги в срок нужны.

— Ну что ты, Сурайя! Я ведь у тебя не первый раз занимаю, всегда в срок отдаю.

— Ладно, ладно. Деньги посчитай. Видишь, все серебряные рупии, немного медной мелочи. В рупиях и отдашь — бумажные деньги мне ни к чему.

— Знаю, знаю, Сурайя, — подтвердил мой друг, развязывая мешочек.

Я посмотрел и не поверил своим глазам.

В мешке были камушки, только камушки, большие и маленькие! Я изумленно уставился на своего друга, который невозмутимо и внимательно пересчитывал камни, один за другим.

Сурайя следил за счетом, не сводя глаз.

— Все верно, Сурайя! — заявил мой друг, снова завязывая мешочек.

— Сегодня двадцатое — через месяц, день в день, отдашь деньги с процентами, — настойчиво повторил Сурайя, и только после того, как мой друг трижды повторил: «Отдам, отдам, непременно отдам», — Сурайя вышел из комнаты.

Я хотел сразу наброситься на моего друга с расспросами, но он предупреждающе поднял палец, показывая на дверь. Действительно, в ту же минуту дверь отворилась и в комнату стремительно ворвался Сурайя. Он весь дрожал, глаза налились кровью.

— Где мои деньги? Что, у тебя ни чести ни совести нет? Обещал отдать в срок, а сам… — накинулся он на моего друга.

Я сидел, не понимая ровным счетом ничего.

Мой друг смиренно, даже испуганно возразил:

— Вот же твои деньги, Сурайя! Ты такой богач, а поднимаешь шум из-за двух дней задержки.

— Это же только основной долг, а проценты?! — воскликнул тот, цепко хватая моего друга за руку. — Я с места не сдвинусь, пока мне не будет выплачено все до последней пайсы.

— Сейчас принесу!

— Что же сразу не принес? — недовольно проворчал Сурайя.

Мой друг принес из другой комнаты пригоршню камушков: Сурайя тщательнейшим образом пересчитал их и торопливо вышел из дома, даже не попрощавшись.

Мой друг вздохнул с облегчением. Я попросил его рассказать о странном незнакомце, и он удовлетворил мое любопытство.

— Сурайя был раньше богатым ростовщиком, — начал он, — а теперь, как видишь, это бедный сумасшедший.

— Что же с ним случилось? Почему?

— Все потому, что его отец был непомерно щедр.

— Не понимаю.

— Отец Сурайи был хороший человек, золотое сердце, деньги давал всем, кто только просил. Очень скоро он остался без средств и попробовал собрать долги.

Однако те, кого он так великодушно выручил в свое время, заплатили ему черной неблагодарностью. Никто не вернул долгов, и отец Сурайи умер в нищете. Его смерть ожесточила Сурайю, и он решил расплатиться с людьми, бездушие которых погубило его отца.

Прежде всего он стремился разбогатеть, и с этой целью занялся ростовщичеством. Наша деревенская экономика такова, что крестьяне не могут обойтись без ростовщиков. Сурайя стал самым жестоким и безжалостным ростовщиком. Он не гнушался никакими средствами, чтобы вырвать, как Шейлок, свой «фунт мяса». Крестьяне вынуждены были продавать все, вплоть до хозяйственной утвари, чтобы расплатиться с неутомимым ростовщиком. Все кругом ненавидели Сурайю, а он становился все более алчным. Он ничуть не заботился о мнении окружающих и думал только о наживе.

Случай с Чандрайей изменил всю жизнь бессердечного ростовщика. Чандрайя, крестьянин-бедняк, взял в долг у Сурайи двести рупий.

Чандрайя не был робким и забитым, как крестьяне прежних времен. Он и суда не боялся, а ростовщиков, выжимающих соки из бедных крестьян, люто ненавидел.

Сурайя сразу почувствовал, что с этим должником он промашку сделал. Он пошел к Чандрайе и стал настойчиво требовать долг. Тлевшая в душе Чандрайи ненависть к ростовщикам вспыхнула ярким пламенем.

— Не заплачу даже медного даммиди[87], — закричал он. — Убирайся!

Сурайя впервые слышал такое от должника. Он стоял как остолбенелый.

— Убирайся! — с яростью повторил Чандрайя.

— Тебе же хуже, Чандрайя, я по суду получу, — наконец выговорил Сурайя.

— Делай, что хочешь! — крикнул Чандрайя и, грубо ругаясь, вытолкал его вон.

Ростовщик был ошеломлен. Он взывал к каждому встречному, рассказывая свою историю:

— Законный процент не отдает! Капитал не отдает! С древних времен такой процент установлен!

Вернувшись домой, Сурайя наскоро поел, переоделся и, захватив белый зонтик, собрался в город. Не потеряв надежды, что Чандрайя опомнится, он несколько раз прошел мимо его дома, обращаясь к знакомым, идущим на базар:

— Я в город иду, в суд. Если надо что-нибудь в городе, скажите. — Сурайя нарочно повышал голос, чтобы должник услышал его слова.

Но Чандрайя в ответ прокричал, не выходя из дома:

— Хоть в суд, хоть в самый ад отправляйся! Но в нашей деревне тебе теперь плохо придется, берегись!

У Сурайи от этих слов как заноза в душе засела, но в город он все-таки отправился и подал жалобу на Чандрайю в суд. Пока он, сумрачно раздумывая об этом деле, бродил по городу, начало темнеть. Вышел Сурайя из города уже поздним вечером.

На пути из города в нашу деревню дорога спускается в овраг, густо заросший лесом. Когда Сурайя дошел до этого места, стало уже совсем темно. Деревья и кусты по обеим сторонам дороги казались привидениями. Сурайя шел, бормоча религиозный гимн, замирая от страха. Когда он дошел до большого баньяна, ему почудился какой-то шум. Он остановился, прислушиваясь.

Несколько человек выскочили из-за дерева, набросились на него, жестоко избили, вытащили деньги из кармана и, осыпав ругательствами, бросили Сурайю на дороге. «Будешь знать, как подавать в суд!» — злорадно бросил один, и ростовщик понял, что это были друзья Чандрайи.

О происшествии мигом узнала вся деревня, но ни один человек не пожалел Сурайю. Плакали только его жена и дочь.

Другие ростовщики деревни явились к Сурайе и посоветовали ему подать жалобу в суд.

— А издержки поровну поделим? — подумав, спросил Сурайя.

— Нам издержки платить? Избили-то не нас, а тебя! — с изумлением ответили ему.

Сурайя пришел в ярость.

— Говорите, меня избили? Не меня — Сурайю, а в моем лице — всех богатых людей, всех ростовщиков деревни, каждого, кто дает деньги под проценты. Вы думаете, что это нападение только на меня? Но тогда Чандрайя сам бы меня избил — и все. Но они все объединились. И мы все должны объединиться и разделить издержки, — твердо заявил Сурайя.

Ростовщики не поняли и не поддержали мысль Сурайи. Молча переглянувшись между собой, они разошлись.

Сурайя стоял на своем и жалобы в суд не подал. После этого случая все должники Сурайи как будто сговорились — никто не платил ему ни пайсы. И старый, и малый осыпали ростовщика насмешками. Когда он выходил из дому, дети бежали за ним, хлопая в ладоши и распевая:

Чандрайя Сурайю отлично избил,

Проценты он палкой ему заплатил!

Когда Сурайя требовал с должников деньги, ему издевательски отвечали:

— Ты еще побоев захотел?

Или, стуча костяшками пальцев по его голове, скандировали:

— Вот тебе долг, а вот тебе проценты.

Сурайя совсем обеднел. Он стыдился даже своей жены и дочери, уходил на целый день из дому и, сидя на берегу пруда, в тени смоковницы, бросал в воду камушки.

Но на этом его беды не кончились. Неутихшая ярость крестьян против Сурайи обрушилась на его семью. Однажды, когда дочь Сурайи несла корм скотине, на нее напали несколько человек и изнасиловали. Несчастная девушка тут же бросилась в колодец. Жена Сурайи, узнав об этом, облила себя керосином и зажгла. Ее тоже не удалось спасти.

Сурайя сошел с ума. Весь день он бродит по деревне, иногда кто-нибудь дает ему горсточку риса. В жару он укрывается под смоковницей на берегу пруда. Собирает камушки и считает их, и пересчитывает, как деньги. Это уж привычка из прежней жизни. Мы терпим его из жалости…

В это время на улице раздался шум. Ватага мальчишек пробежала мимо окон, распевая песенку о Сурайе и Чандрайе. Мы вышли из дома и увидели Сурайю, который ковылял с тем же мешком в руке, преследуемый свистом и криками мальчишек. Некоторые швыряли в него камнями.

Сурайя кинулся бежать от них и вдруг остановился около какого-то дома. Мальчишки тоже остановились с камнями в руках. Сурайя, казалось, что-то вспоминал. Подойдя к колодцу, он перегнулся через край и посмотрел в воду, потом снова оглянулся на дом и с криком бросился в колодец. Когда его вытащили, он был уже мертв.

Мы с другом вернулись домой, и он задумчиво сказал:

— Это был его собственный дом. А в этом колодце утопилась его дочь…

Перевод З. Петруничевой

Манджушри

Находка

Столица, Хайдерабад. Мурти стоит на углу главной улицы города, напротив мастерской по ремонту авторучек.

Мурти держит в руке листок бумаги. На нем только имя: «Тара!» Получив из ремонта ручку, Мурти прямо в мастерской начал писать письмо, но дальше обращения дело не пошло. Теперь Мурти стоит на шумном перекрестке, глядя на начатое письмо, и Тара возникает перед его глазами, как живая. Тара, с ее длинной косой, змеящейся по спине… Поток воспоминаний… Тара, какой он видел ее последний раз, улыбающаяся сквозь слезы, утешающая его, как ребенка.

— Не забывай меня, — говорит она и прикусывает нижнюю губу, чтобы не расплакаться. Бледная улыбка на ее лице. Она берет его руку и прижимает к своей груди. — Пиши мне чаще. Этой ручкой, которую я тебе подарила…

Он отнес ручку в мастерскую, потому что копчик пера согнулся. Все это время он не мог ей писать, — ведь ручка в ремонте. А Тара сердилась, спрашивала в письмах, что с ним такое.

Мурти очень хотел ей написать, но из какого-то суеверия боялся писать другой ручкой. И вот сегодня он получил из ремонта эту ручку, ее подарок. Снова поток воспоминаний…

День его свадьбы… Друзья пришли его поздравить. Множество подарков разложено на столе. Среди них — этот, дорогой его сердцу, авторучка, подаренная Тарой. Тара шепчет ему на ухо: «Я уезжаю к родным мужа. Не забывай меня, пиши почаще». Бледная улыбка на ее губах.

Он решает, что напишет ей завтра. Но что писать? «Мне плохо, без тебя жизнь немила»? — Нет, он не будет так писать, это ее расстроит.

«Я чувствую себя превосходно. По вечерам хожу в кино. Дома вспоминаю тебя… Месяц светит сквозь занавески, на балконе расцвели бегонии. Я пишу тебе той ручкой, что ты мне подарила…» — Да, он напишет что-нибудь в таком роде. Конечно, явная ложь. Но эта ложь добра и красива. Мы все любим доброту и красивость, поэтому обожаем ложь.

Мурти поглядел на небо. Вереницы темных туч неслись, подгоняемые ветром, как стада бешеных слонов. Мурти заторопился на автобусную остановку. Но дождь уже хлынул, засвистел ветер, потоки воды полились по мостовой. Тротуар заблестел как зеркало, улица мигом опустела. Вспыхнула молния, прогремел удар грома.

Какой чудесный дождь!

Люди, укрывшиеся в магазинах, выглядывали на улицу. Дождь начал ослабевать. Уличные фонари сияли сквозь редеющую завесу дождевых капель. Пешеходы вновь заспешили на главной улице.

Небо почти очистилось от туч. Мурти решил зайти в ресторан. Но дождь, пожалуй, опять польет. «Может быть, зайти на почту, написать и отправить письмо?.. Нет, лучше завтра».

Он направился домой. Снова хлынул дождь. Мурти прибавил шаг, побежал.

Столица… Помещение аукциона плотно набито людьми — торги кончились, но всех задержал дождь. Льет и льет… Ратанлал тоже томится в душном зале.

Часы пробили шесть. Семь. Восемь. Дома его ждут — деловое свидание. Доехать бы домой на машине. Но Ратанлал не хочет покупать машину. Знакомые смеются над его скупостью. Что ж, пускай их… Машина дорого стоит. Ратанлал — ростовщик. Он дает деньги под залог вещей. Многие беспечно закладывают вещи, а выкупить в срок не могут. Вещи остаются у Ратанлала, самые разнообразные вещи — от ручных часов до каменных домов.

Да, Ратанлал не любит тратить деньги. Пайса рупию бережет — вот его правило. Над ним смеются, он не обращает внимания. Купить машину? Зачем? Кто-нибудь возьмет в долг под залог машины, а потом она достанется Ратанлалу. Да, но как сейчас добраться домой? Дождь не прекращается. Ни одного такси. Хоть бы рикшу поймать. Человек, который его ждет, предлагает выгодное дельце.

Вон едет рикша… не откликается… подъехал… Он хочет целую рупию… да, сегодня для него удачный день, а дождь не прекращается. Ратанлал торгуется, рикша не уступает.

— Что вы, господни, я весь промокну, пока вас довезу…

Сейчас Ратанлал жалеет, что у него нет машины. Он неохотно соглашается. Лицо рикши озаряется улыбкой; он слизывает капельки дождя, стекающие на его губы.

Рикша двигается быстро, расплескивая лужи. Тускло светят фонари, шумит дождь. На улице — никого.

Ратанлалу неудобно, его обувь отсырела. Рикша промок насквозь; дождь не прекращается.

Посетитель ждет уже больше часа, что делать…

Вдруг рикша останавливается. Напротив — ресторан, за ним парк и женский колледж. Рикша подъезжает к обочине тротуара и снова останавливается, нагибается. Ратанлал злится, дождь льет вовсю.

— Да что это ты застрял? Я опаздываю, поезжай скорей!

Рикша поднимает какую-то вещь с тротуара, рассматривает.

— Что это такое? — с жадным любопытством спрашивает Ратанлал. Рикша протягивает ему авторучку и снова пускается в путь.

— Какой-то бедняга потерял свою ручку, — говорит рикша.

Слова его почти заглушаются всплесками дождя. Ратанлал ничего не отвечает, но внимательно разглядывает ручку, когда рикша проезжает мимо фонаря.

— Обычная ручка, недорого стоит, — говорит он наконец.

— Да?

— И четырех рупий не стоит.

Рикша останавливается перед старым домом.

— Зайди в дом, так и льет, — говорит Ратанлал. Он осматривается кругом — машины перед домом нет, гость его не дождался. Он тушит свет на веранде.

— Эти женщины не знают цену деньгам, — ворчит он.

Рикша входит в дом вслед за Ратанлалом. Он получит рупию, целую рупию, сто пайс! Вот удачный день. Выходит жена Ратанлала, муж велит ей заплатить рикше. Рикша стоит насквозь мокрый. Он получил свою рупию, но не уходит. Он ждет ручку.

— Зачем тебе ручка? Отдай ее мне. Мне как раз надо было купить ручку сынишке. Такая ручка и новая не стоит четырех рупий. Я тебе прибавлю еще рупию.

Еще одна рупия! Удачный день. Но он не хочет отдавать ручку за одну рупию. «Вон она как блестит. Совсем новая. Дайте хоть три рупии, хозяин».

— Ладно, бери три рупии.

Рикша чувствует, что продешевил, и пытается отобрать ручку у Ратанлала.

— Да она ж тебе ни к чему. Мне для сына нужна ручка, а по магазинам ходить нет времени, а то бы я тебе столько не заплатил.

Рикша колеблется. В самом деле, три рупии, да еще рупия — за одну поездку! Он спускается с лестницы с деньгами в руке, бодро тащит свою повозку, радостно звенит колокольчик.

Дождь прекращается. Капельки медленно скатываются с листьев. Тускло горят фонари. Небо очистилось. На улице ни пешеходов, ни машин — город мирно спит, как ребенок после бурного плача.

Столица. Обветшалый дом Ратанлала, за домом — старый гараж. В этом гараже живет Рамарао. Благодаря щедрости Ратанлала он имеет крышу над головой.

Одиннадцать часов. С чего бы это хозяин явился к нему так поздно? Рамарао боится, что Ратанлал пришел за квартирной платой. Квартирную плату лучше не задерживать, тем более такому хозяину, и Рамарао всегда платит вовремя, но за этот месяц он еще не заплатил. Пришлось срочно послать деньги жене — она скоро должна рожать.

Но сияющий Ратанлал ни словом не обмолвился о деньгах; он протягивает Рамарао ручку и спрашивает:

— Как вам нравится эта ручка? Сколько она стоит, как вы думаете?

Рамарао рассматривает ручку.

— Дорогая… По-моему, сейчас такие не продаются.

— Да, верно.

Рамарао смотрит на хозяина вопросительно.

— Я нашел ее на улице! — ликующе выпаливает тот.

Рамарао кажется, что он сам потерял эту красивую дорогую вещь. Он почему-то мучительно завидует хозяину.

Ратанлал, между тем, рассказывает, как он нашел ручку.

— Вернись я домой до дождя, я бы не заполучил ее, — радостно говорит он.

Рамарао слушает его с растущим раздражением. У него начинает болеть затылок. А хозяин весь сияет, расспрашивает Рамарао о семье, о возможности повышения на службе. Наконец он уходит.

Рамарао кидается на кровать, в затылке — мучительная боль, заснуть невозможно. Зачем он узнал про эту находку? Деньги — к деньгам, удача — к удачливому. А он обречен быть неудачником. Ему снова кажется, что хозяин украл эту ручку у него. Вдруг возникает мысль: а что если написать рассказ про этот случай?

Столица. Дождь ослабел. Переулок в пригороде. Около лавки, где торгуют тодди[88] толпа народу.

Рикша, который заработал за час четыре рупии, не мог удержаться от искушения. Он пьет тодди кружку за кружкой. Вскоре он отправится домой, спьяну побьет жену, она будет плакать, причитать.

Рамарао пишет рассказ о потерянной ручке.

В другом конце столицы Мурти садится писать письмо Таре и обнаруживает, что он потерял ручку. Какая беда! Он не спит всю ночь.

Жена рикши выставляет за дверь мужа совсем пьяного и осоловелого.

Рамарао пишет свой рассказ.

Рамарао — я сам.

Перевод З. Петруничевой

Бхануманати Рамакришна

Клад во дворе

Все началось с предсказания, сделанного астрологом в детские годы моей свекрови. Астролог объявил, что ей суждено найти клад во дворе своего дома. Мечта о сокровище всю жизнь не оставляла мою свекровь. Она неустанно рассуждала о размерах предназначенного ей клада, хотя ее отец всегда подшучивал над нею. Но никакие насмешки не могли поколебать ее уверенности, что ей суждено найти клад! Конечно, кое-какие недоумения у нее были. Верность самого предсказания не подвергалась ни малейшему сомнению. Но первый астролог, который в детские годы свекрови сделал это предсказание, не совсем точно указал, когда именно моя свекровь найдет клад. Однако и он, и последующие астрологи сходились на том, что свекровь найдет клад в старости.

Ну, а что понимать под старостью? Конец средних лет или глубокую старость? Только это оставалось под вопросом, в остальном не было ни малейшей неясности. Вся банда астрологов, к которым то и дело обращалась моя свекровь, была единодушна в вопросе о местонахождении сокровища. Клад будет найден во дворе дома, построенного для свекрови в старости.

Два огромных (в человеческий рост!) узкогорлых кувшина, наполненных золотом и драгоценностями.

Надо начать копать к востоку от молельни на расстоянии двадцати ярдов на глубину в два ярда… надо копать… копать… копать… потом повернуть на юг и копать еще тридцать ярдов на глубину в три ярда… дойти до мангового дерева… под ним обнаружится яма (не ошибитесь!)… в ней не должно быть змей — змеи где-то поблизости охраняют сокровище… в десяти ярдах от ямы обнаружится полуразрушенная стена… теперь копать еще два ярда в глубину и два ярда в ширину… и вот… Раздается металлический звук — лопата или заступ ударяется обо что-то! Вот оно! Сокровище! Клад будет состоять из золота и драгоценностей в двух больших узкогорлых кувшинах. Золотые монеты времен Великих Моголов, бриллианты и жемчуга времен голкондских навабов… Владельцы не оставили наследников и поэтому зарыли сокровища и предали их заклятию, чтобы их мог вырыть только тот, чьи предки служили навабам Голконды.

— А ты ведь знаешь, — добавляла с торжеством свекровь, — что наш прадедушка служил при дворе навабов во времена Акканны и Маданны.

Вот предыстория моего рассказа.

Итак, мы купили большой садовый участок. Пальмовые деревья, насаженные по краям сада, образовывали живую изгородь. В саду имелся колодец с насосом.

— Прелестное местечко, — воскликнула я. — Давайте построим здесь дом и будем жить.

Моя свекровь не ответила мне; ее пронзительный взор обшаривал все уголки сада. Вдруг глаза ее заблестели.

— Видишь, — воскликнула она, показывая пальцем на отдаленный уголок сада, где виднелась полуразрушенная кладка каменной стены между манговым деревом и муравейником, — видишь?

Она моментально и решительно уверовала, что здесь и будет найдено сокровище. Но рядом с разрушенной кладкой было несколько манговых деревьев.

— Под каким же деревом надо искать? — спросила я.

У свекрови не было ни сомнений, ни колебаний.

— О чем тут думать! — решительно сказала она. — Заложим фундамент, начнем строить дом. Когда определится место молельни, начнем копать к востоку от нее, как предсказано.

Она не отрывала глаз от развалин стены.

— Вот, теперь предсказание скоро сбудется! — воскликнула она.

Представьте, архитектор наметил место для фундамента дома недалеко от развалин стены. Отлично! По мнению моей свекрови, это означало, что архитектор — орудие в руках богов и святых мудрецов. Их внушение заставило его сказать то, что сказал он, и сделать то, что он сделал. Теперь свекровь то и дело повторяла как будто в трансе: «Это слова святых мудрецов, это их предсказание!»

Рабочие начали закладывать фундамент дома. Свекровь сама неустанно наблюдала за ходом работ. Все твердили, что ей в ее возрасте это не по силам, советовали нанять надсмотрщика. Но она и слышать ничего не хотела.

Для помощи в поисках сокровища свекровь выбрала одного пожилого рабочего Пичи Редди.

Однажды ночью мы услышали какой-то шум около пресловутой разрушенной стены. Свекровь сочла это знамением и подняла меня с постели.

— Надо немедленно начинать копать!

Я тщетно протестовала:

— Сейчас, ночью?

— Сию же минуту. Пичи Редди будет рыть, а мы с тобой относить землю.

Кончилось тем, что мне пришлось отправиться с ней будить Пичи Редди.

Когда мы подходили к полуразрушенной степе, что-то прошелестело, как шелк, у самых ног свекрови.

— О боже! — воскликнула она, вздрогнув, и в ужасе отскочила.

Мы были изумлены, увидев множество змей, степенно ползущих друг за другом, как семейство, возвращающееся из кино с позднего вечернего сеанса. Моя свекровь не могла понять, откуда взялось столько змей.

— Да, — решила она, — нам ведь придется работать только по ночам, поэтому надо позвать заклинателя змей и избавиться от них.

И представьте, на следующее утро заклинатели змей были тут как тут! Как они могли узнать, что у нас появились змеи?! Моя свекровь была озадачена.

— Кто вас послал к нам?

У заклинателей был готовый ответ:

— Никто. Мы приходим туда, где есть змеи. Где змеи — там и мы.

Моя свекровь была убеждена, что это тоже было предначертано свыше.

— Все предсказано святыми мудрецами, — сказала она. — Они пришли сюда по воле святых мудрецов, это рука провидения.

Заклинатели были родом из округа Раманатхапурам и имели при себе солидные удостоверения с печатями. За каждую изловленную змею они запросили пять рупий. Но что оставалось делать! Надо было избавиться от змей до начала тайных ночных раскопок сокровища.

Заклинатели стали играть на флейте. К нашему великому удивлению, через несколько минут не меньше десятка змей заползли к ним в корзинку. Заклинатели вытащили змей из корзины и бросили прямо к ногам моей свекрови. Она отскочила в ужасе.

— Не бойтесь ничего, пока мы здесь, — сказал один из них, выдергивая какую-то травку.

Он прикоснулся этой травкой к капюшону змеи, и та мгновенно свернулась, как от удара электрического тока. Моя свекровь тотчас же пожелала иметь эту травку.

Я вмешалась и потребовала, чтобы они собрали остальных змей — я была уверена, что змей намного больше.

Теперь они захотели получить по десять рупий за штуку. Нам пришлось согласиться. Через минуту в корзинку заползли еще с десяток змей.

Я все-таки спросила, не осталось ли змей в норах.

— Будьте уверены, все у нас в корзине, — отвечали они, переглядываясь между собой.

Мы вынуждены были заплатить обещанную сумму, но моя свекровь настаивала, чтобы прежде всех змей убили в ее присутствии и сожгли с необходимыми церемониями.

— Никогда, — вскричал заклинатель и пригрозил выпустить змей из корзины.

Пришлось заплатить.

Когда наконец заклинатели змей покинули наш дом, свекровь решила, что теперь нет никаких препятствий для осуществления ее планов.

Свекровь придумала историю на случай, если ее сын что-нибудь узнает о наших раскопках. Она собиралась объявить ему, что в этом месте, по предсказанию святых мудрецов, зарыт идол Нагендра, змеиный бог, и мы хотим его откопать.

Но дело обошлось а без отговорок — мой муж уехал на неделю в командировку. Можно было вести наши раскопки без помехи.

— О, это помогли святые мудрецы, — снова убежденно повторила свекровь.

Вечером нас посетили соседи. Когда мы им рассказали о змеях, они переглянулись с улыбкой. Один из них спросил:

— А сколько было змей — штук двадцать?

— Откуда вы знаете?

— А заклинатели родом из Раманатхапурама?

— Ну да!

— Значит, вас тоже обманули!

— О чем вы? Я своими глазами видела всех этих змей.

— Да, да, они забрали от вас своих собственных змей.

— Ч-что?

Оказывается, эти ловкие мошенники оставляли своих змей в саду, а через день-два являлись к хозяевам, которые за это время успевали их обнаружить. Они приманивали змей знакомым звуком флейты, и те быстро заползали в корзину, ожидая, что хозяин их накормит.

Один из наших гостей тоже был обманут этими ловкачами. Сейчас заклинателей ищет полиция.

— Их необходимо поймать и посадить в тюрьму, — мстительно сказала моя свекровь.

«Да ведь они были посланы святыми мудрецами. Святые мудрецы не ошибаются», — хотела я сказать, но вовремя прикусила язык.

Итак, в полночь мы приступили к раскопкам. Я и свекровь помогали Пичи Редди — относили землю из ямы, которую он копал. Но скоро свекровь устала и пошла вздремнуть — вся черная работа осталась мне. Потом она вернулась, увидела, что я тружусь до изнеможения, посетовала на свою старость и пожалела меня.

Уже рассвело, и мы должны были прервать работу.

Свекровь спросила меня, задавал ли Пичи Редди вопросы. Я подтвердила это. Но мне удалось отвести ему глаза и убедить в том, что идол должен быть выкопан обязательно ночью. На следующую ночь мы продолжили наш труд. Мы копали… копали… копали… четыре фута ширины… два — глубины… Мы достигли разрушенной стены, и в самом деле лопата ударилась о металл. Дальше нельзя было рыть — что-то твердое препятствовало. Я подскочила к задремавшей свекрови и разбудила ее.

Свекровь была вне себя от радости. Прежде всего она живо спровадила Пичи Редди, объявив ему, что идола надо выкопать с надлежащими церемониями, и Пичи Редди не должен касаться его нечистыми руками.

Пичи Редди только обрадовался — после работы по ночам он все время хотел спать — и сразу ушел.

Теперь копать пришлось мне одной. Свекровь подбадривала меня, а я в душе проклинала все предсказания святых мудрецов. Вот уж не думала, что невестке из богатого дома придется орудовать лопатой!

Еще три фута в глубину, и снова металлический звук, лопата ударилась о что-то твердое. Глаза моей свекрови горели священным огнем.

— О, истинно! Истинно! — шептала она, думая о предсказании святых мудрецов.

Мы обе спустились в яму. Надо было вытаскивать сокровище — оно оказалось невероятно тяжелым. Ведь золотые монеты и драгоценности и должны быть тяжелыми!

Но в этот миг я обнаружила, что в яме кишмя-кишат скорпионы. Я закричала в ужасе:

— Скорпионы!

— Я вижу, — спокойно ответила свекровь. — Но и это предсказано святыми мудрецами. Если я дотронусь до скорпионов, они обратятся в золотые монеты.

Я не позволила ей это сделать. Ядовитые создания разбежались сами, и последними усилиями мы приподняли тяжелый предмет. С него пришлось счистить пуд грязи. И что же оказалось? Вместо сундучка с монетами и драгоценностями — каменный идол, изображение бога Нагендры — в точности, как говорила моя свекровь, чтобы отвести глаза своему сыну и Пичи Редди! Ложь оказалась правдой, а предсказание…

Моя свекровь упала без чувств рядом с ямой, вырытой согласно предсказаниям святых мудрецов. Я быстро сбегала к колодцу, набрала воды и села рядом с ней, поставив на землю большой узкогорлый кувшин с водой.

Перевод З. Петруничевой

Вакати Пандуранга Рао

Кришна-флейтист

Сури мог без конца восхищаться витриной антикварного магазина Натхумала. Его тяга к этой витрине была непреодолимой, он просто не мог глаз оторвать от нее.

Этот магазин редкостных вещей, подлинная гордость столицы, находился в центре Дели. Его нередко посещал сам вице-президент — любитель антиквариата. Иностранные послы считали необходимым хоть раз побывать в этом магазине, прежде чем покинуть страну. Министры соперничали друг с другом в приобретении бесценных сокровищ. Магазин был популярен и среди кинозвезд. Они с жадным любопытством исследовали Страну чудес Натхумала, покупая то изделие филигранной работы, то бронзовую скульптуру, то статуэтку слоновой кости.

В некотором роде магазин Натхумала походил на музей. Купить же там можно было что угодно — если не считаться с ценами. Копии лучших скульптур. Самые разнообразные ремесленные изделия. Старинные вещи. Сари с экзотическими рисунками. Драгоценности необычной формы или огранки. Великолепные кашмирские шали. Ковры с изысканными рисунками. Куклы из Кондапалли. Мраморные статуэтки захватывающей дух красоты.

Таков был магазин Натхумала — его витрина представляла собой выставку музейных редкостей.

А Сури был всего лишь членом безликого братства клерков. Он не чувствовал себя ровней даже младшему продавцу у Натхумала, в обязанности которого входила чистка антикварного серебра и других предметов. Плата продавца была выше, а труд легче.

Бедняки свободны мечтать — это ничего не стоит. Они обладают безграничной свободой мечтаний.

Провести медовый месяц на Французской Ривьере. Присутствовать на правительственном банкете. Потрясти парламент своим ораторским искусством. Написать книгу, которая будет переведена на все языки мира. Ошеломить изысканную аудиторию исполнением восточной и западной музыки, от Тьягараджи до Бетховена, дав понять, что эта блестящая игра для него не предел — ведь сегодня он далеко не в лучшей форме. Выиграть партию в крикет у чемпиона и в тот же вечер переплыть Ла-Манш. Это обычные мечты Сури и его собратьев.

В мечтах Сури владел роскошным особняком, окруженным дивным садом. В гостиной этого особняка воображение Сури создало музеи диковинок, редкостей и замечательных произведений искусства из всех стран мира.

Но влечение Сури к витрине Натхумала было реальностью. Он очарован ею навеки, до самой смерти. Серебряное блюдо, украшенное искуснейшей работы рисунком, было фокусом его страсти. Рисунок изображал Кришну, играющего на флейте. На губах Кришны улыбка. Эта улыбка зачаровывала Сури, влекла его, как магнит.

Сури был безгранично признателен Натхумалу. Натхумал, сам того не зная, дал Сури возможность заглянуть в мир искусства. Три года единственной страстью Сури была витрина Натхумала и серебряное блюдо с Кришной-флейтистом. Три года он любовался блюдом в витрине, и, как ни странно, оно все еще было там.

Но у Сури, естественно, возникло опасение. Как бы то ни было, это же магазин. Однажды кто-то заплатит и унесет серебряное блюдо, унесет Кришну, играющего на флейте.

При этой мысли все в душе Сури переворачивалось. Он чувствовал, что над ним нависли зловещие тучи. Ведь серебряное блюдо символизировало единственный оазис в пустыне его жизни. Он не уставал любоваться блюдом каждый день. Быстрым шагом доходил он до магазина, и, когда бросал взгляд на витрину, сердце его переполняла радость. Кришна был все еще там!

Каждый день Сури урывал минуту для молитвы: «О боже, даруй мне счастье всю жизнь любоваться серебряным блюдом с Кришной в витрине Натхумала!»

Когда Сури приближался к магазину Натхумала, сердце его замирало, как у невесты в первую брачную ночь, как у мелкого служащего, вызванного в кабинет директора.

Однажды вечером Сури, как всегда, остановился у витрины Натхумала. Какая-то красивая нарядная женщина вошла в магазин и кивком показала на серебряное блюдо. Лысый толстяк, наверно, муж, сидел, поджидая ее, в новеньком лимузине. Девочка-подросток звала из машины: «Ну поедем, мама, поедем!» Девчушка была такой забавной со своими волосами, собранными в «конский хвост».

Да, ошибки не было. Эта красотка интересовалась ценой серебряного блюда. Сомнения нет. Именно серебряного блюда с Кришной. Боже…

Младший продавец достал блюдо с витрины и подал даме. Она взяла его, как какую-то безделушку, и принялась рассматривать. Сури почувствовал себя глубоко несчастным, как будто был свидетелем грубого насилия.

Различные картины затеснились в его мозгу. Он представил себе, что дама выбегает из магазина с истерическим визгом, увидев, что ее дочь, выпрыгнув из автомобиля, поскользнулась и сломала ногу. Он вообразил, как муж дамы обнаруживает, что у него украли кошелек. Пусть случится что угодно, но сейчас, немедленно, и дама тогда выскочит из магазина, как ошпаренная кошка.

Все эти мысли беспорядочно роились в его голове.

Учтивый продавец назвал цену. И Сури увидел, что изящная ручка красавицы ставит серебряное блюдо обратно на прилавок.

Сури почувствовал себя счастливым, как никогда в жизни. Он сказал себе: «Иди домой, напейся на радостях и ложись спать. На сегодня волнений достаточно». Повернувшись к витрине, он попрощался с Кришной-флейтистом: «О господин Кришна! Ты спасен от вечного проклятия».

В душе его смешались радость и печаль. Радость — от спасения серебряного блюда с Кришной, печаль — при мысли о своем безденежье.

Он мысленно поцеловал изображение, запечатленное в его душе, и направился домой.

Однажды утром Сури остановился перед витриной Натхумала. Казалось бы, ничто не изменилось. Но чего-то не хватало! Сердце Сури замерло. Ему показалось, что он ослеп. Но нет, он отлично видел все вокруг — улицы, машины, полисменов. Не веря себе, он закрыл глаза и открыл их снова. Серебряного блюда с Кришной в витрине не было!

Он подошел к младшему продавцу:

— Где серебряное блюдо с Кришной? Ради бога…

Тот ответил:

— Оно было продано вчера вечером его светлости послу такому-то…

Сури перестал слышать. Он как будто потерял сознание.

Когда он почувствовал себя вернувшимся к жизни, это была уже другая жизнь — жизнь без мечты.

Перевод З. Петруничевой

Бхаскарабхатла Кришна Рао

Жена из настенного календаря

Был перерыв на обед, и мы расположились в тени густых ветвей дерева ним во дворе.

Меню клерков однообразно — мы четверо закусывали пшеничными или просяными лепешками, намазанными овощной пастой и острым манговым соусом.

Рао очень редко обедал с нами, но сегодня он подошел тоже со своей коробочкой, в которой всегда оказывалось какое-нибудь деликатесное блюдо. Он угостил всех, и мы лакомились вкуснейшей упмой[89] с солеными орешками, похваливая его жену и повторяя:

— Вот счастливчик этот Рао.

— Моя жена совсем не умеет готовить. Хоть бы твоя научила ее делать такие лакомства.

— Да, каждый не прочь иметь бы такую хозяйку.

— И как ты только ее заполучил?

— Очень просто. Взял да и женился на ней, — с довольным видом ответил Рао.

Мы рассмеялись.

Рао посмотрел на нас и сказал:

— Вы вот восхищаетесь ее стряпней. А если бы вы знали, какая она красавица и умница… Какая заботливая…

Мы вытянули шеи и слушали рассказ Рао, как весной слушают песенку дрозда.

— Утром она приносит мне в постель чашку чая. В ванне уже приготовлены полотенце, мыло, даже паста выдавлена из тюбика на щетку. Выхожу из ванной — завтрак уже на столе. Я ем и читаю утреннюю газету, потом надеваю костюм, с вечера вычищенный и отглаженный. Жена провожает меня до дверей. Когда я возвращаюсь с работы, меня ждет горячая вода для умыванья, и я сажусь пить чай с легкой закуской. Потом мы выходим погулять или остаемся дома, и я читаю книгу. Жена надевает безупречно белое сари, вышитую серебром ажурную кофточку. Веточка жасмина в ее косе наполняет воздух нежным ароматом. Это благоуханье счастья, и я засыпаю, как ребенок, и просыпаюсь утром свежий и отдохнувший…

Мы снова выразили свое восхищение и зависть. Было уже два часа, и мы разошлись по рабочим местам.

Я продолжал думать о рассказе Рао, сравнивая его жизнь и свою. У меня — нудная утомительная работа, дома — грызня и воркотня, вечные нехватки…

А ведь он такой же клерк, как я. Но он счастлив, а я — нет.

Через пару недель Рао снова присоединился к нашему обеду во дворе под деревом ним; в его коробочке было овощное блюдо с томатным соусом и специями, приготовленное на масле высшего качества.

— Пригласил бы ты нас к себе на обед, а? — беззастенчиво стали напрашиваться мы в гости к Рао.

— В это воскресенье! — тотчас добавил я.

— Уж очень вам не терпится. Придется немного подождать — моя жена уезжает погостить к своим родителям. Вот когда она вернется, я вас и приглашу, ладно?

Нам очень не хотелось откладывать.

— Вы просто не представляете, сколько хлопот у моей жены перед отъездом. Ведь она устраивает все так, чтобы дома и без нее был идеальный порядок. Кухарка и служанка подают мне завтрак, обед и ужин в точно определенные часы. Жена никогда не задерживается у родителей, я не должен напоминать ей о сроке приезда. Только я начинаю скучать о ней, тут она и является домой! Вот когда она вернется, я позову вас обедать.

Жена Рао стала для нас воплощением идеальной женщины, богини домашнего очага. Дома мы кстати и некстати попрекали собственных жен, ставя им в пример хозяйственную и очаровательную жену Рао. Каждый день мы допытывались у Рао, скоро ли его жена вернется от своих родителей. В конце концов его уклончивые ответы стали нам казаться подозрительными. Кто-то из нас предположил, что Рао не приглашает нас из боязни, что мы влюбимся в его жену. Он высказал эту мысль Рао, тот только засмеялся, но приглашение свое продолжал откладывать.

Мое терпение иссякло. Я разузнал адрес Рао и подговорил Натха явиться с визитом к Рао в следующее же воскресенье без всякого приглашения. Мы не сообщили о наших планах двум остальным приятелям, чтобы не было лишних разговоров.

Наступил воскресный день. Я был вне себя от нетерпения. Мы наняли рикшу и дали ему адрес: Чури Базар, 1–27/234.

Я уже представлял себе, как мы входим в небольшую (Рао ведь простой клерк), но идеально чистую квартирку, знакомимся с прелестной женщиной, Рао придется познакомить нас с ней — что ему останется делать?

Мы долго плутали среди узких улочек и переулков и никак не могли найти дом — номера были перепутаны. Постучав в первую попавшуюся дверь, я спросил:

— Не знаете ли вы случайно, где живет мистер Рао?

— Рао, кто он такой?

— Клерк, работает в…

— А, тощий такой. Знаю, знаю… Совсем рядом живет, в соседнем переулке. Третий дом справа.

Мы почувствовали себя у цели. Вот переулок, вот третий дом справа. Мы вошли в дом, нашли квартиру, Рао действительно жил там. Но что мы увидели? Куча грязного белья, в углу — рваные рубашки и носки. Старая плита, на ней грязная посуда с остатками еды. Неподметенная комната, на полу — старые журналы и газеты.

Рао лежал на продранном матраце, голый до пояса, укрытый ветхим одеялом. Он не поздоровался с нами, не предложил сесть. Он даже не смотрел на нас, отвернулся — так ему было стыдно.

Вдруг я заметил на облупленной стене яркую картинку календаря. Молодая, цветущая женщина с ребенком. Ребенок здоровый, веселых!. На женщине — белоснежное сари и вышитая серебром ажурная блузка. В волосах — веточка жасмина.

Я вытолкнул Натха из комнаты. Голова у меня кружилась от спертого воздуха. Перед глазами неслись в странном хороводе женщина в безупречно белом сари, вышитая серебром блузка, веточка жасмина, грязное белье, немытая посуда, рваные журналы и газеты на полу…

Перевод З. Петруничевой

Палагумми Падмаразу

Ураган

Наползавшие со всех сторон черные тучи вселяли тоску и тревогу. Поезд прибыл с большим опозданием. Шагая по платформе к вагону второго класса, г-н Рао думал о доме, где все так привычно и мило его сердцу. Он представил свой со вкусом обставленный кабинет — письменный стол черного дерева, свет лампы затенен зеленым абажуром, мягкое вращающееся кресло, повторяющее изгибы его тела. Напротив, занятые своим делом, сидят на диване его жена и дети — два сына и две дочери.

В купе было четверо пассажиров, на всех полках разостланы постели. Г-н Рао сразу понял, что они не очень-то довольны его появлением. Он хотел было перейти в другое купе, но носильщик, закинув его вещи на верхнюю полку, уже ушел. Поезд тронулся. Сидящий возле двери мужчина подвернул плед, освобождая место. Г-н Рао пробормотал слова благодарности и сел.

По всей видимости, пассажиры ехали издалека: мужчины сидели в пижамах, их ботинки вместе с носками были задвинуты под полки, брюки, пиджаки, рубахи висели на крючках. Два боковых места занимали пожилые мужчины. На длинной, во все купе, полке расположилась молодая пара. Воздух был пропитан запахом табака.

Г-н Рао не выносил табачного дыма. Он придерживался твердого мнения, что в поезде курить нельзя. Вообще у г-на Рао были свои твердые убеждения, сложившиеся в течение его пятидесятилетней жизни. С годами они не менялись, напротив, только укреплялись. В жизни у него все складывалось удачно. Адвокатом он стал благодаря ораторскому таланту и красивому голосу. Теперь он передал адвокатскую практику старшему сыну, а сам выступал с лекциями. Вот и сейчас он едет читать лекцию по приглашению Общества верующих.

Яростные порывы ветра ударяют в окно. Сразу стемнело. Сосед, читавший детективный роман, заложил пальцем страницу и закрыл книгу — свет еще не включили, и читать стало трудно.

— Который час? — обратился он к г-ну Рао.

— Около трех, — ответил тот, посмотрев на часы.

— А как темно!

Г-ну Рао не хотелось вступать в беседу, он молча разглядывал мужчину. На вид тому тоже было около пятидесяти. «В таком возрасте получать удовольствие от детективных романов?! Некоторые люди до старости остаются детьми».

В свои пятьдесят лет г-н Рао никогда не жаловался на здоровье. Жена выглядела гораздо старше: ее можно было принять за его старшую сестру или даже мать. Никто не верил, что у него двадцатипятилетний сын. А сын уже получил степень магистра и вел всю адвокатскую практику отца. Немногие в пятьдесят лет оставили бы такую хорошую практику.

Закрыли окно. Ветер бился о стекло и яростно ревел, начал сеять мелкий дождь. Вода просачивалась сквозь щели в окне, и через некоторое время от намокших вещей потянуло сыростью. Молодой человек придвинулся ближе к женщине, она, бросив взгляд на пассажиров, отстранилась от него.

— Ну и ураган! — проговорил молодой человек.

Сосед г-на Рао поднял глаза, будто собираясь что-то ответить, но ничего не сказал и снова уткнулся в книгу.

Молодой человек закурил сигарету, женщина поморщилась и отодвинулась еще дальше. Юноша улыбнулся и сделал глубокую затяжку. Г-н Рао посмотрел на женщину. У нее были гладко зачесанные волосы, на лоб спадали две кокетливые прядки. Он подумал, что такая прическа пойдет его дочерям. Обычно он сам решал, что им носить, чем заниматься, что читать, с кем водить знакомство.

Пассажир напротив достал из портпледа фланелевую рубашку и натянул ее. Теперь в полосатых пижамных брюках и фланелевой рубахе он был похож на клоуна. Сняв крышку с термоса, он стал, звучно прихлебывая, пить из нее горячий кофе. Г-н Рао вспомнил, что у него в термосе есть овалтин[90]. Он очень любил овалтин, но никогда не пил его больше двух раз в день, а если пил, то только одну чашку.

Дождь лил сплошной стеной. В реве ветра тонул гудок паровоза.

— Вот это ураган! — сказал юноша, обращаясь к своей спутнице. Она поежилась и плотнее закуталась в шарф.

Г-на Рао стало охватывать беспокойство, как всегда во время грозы.

Поезд остановился на какой-то маленькой станции. Хлопнула, отворившись, дверь, ветер и дождь ринулись внутрь, и вместе с порывом ветра в купе ворвалась вымокшая до нитки нищенка. Пассажиры в один голос закричали, что мест нет, но она, не обращая на них внимания, закрыла дверь и стала в углу. С ее одежды стекала вода, и там, где она стояла, образовалась грязная лужа.

— Разве ты не видишь, что это плацкартный вагон? — спросил мужчина, сидящий напротив.

— Знаю, папаша, знаю. Но разве вас убудет, если приютите несчастную женщину? Люди добрые, подайте кто сколько может. Со вчерашнего дня крошки во рту не было… Не дайте умереть с голоду.

Г-н Рао внимательно посмотрел на женщину. Глаза насмешливые и хитрые. Ей было лет тридцать, может, чуть больше. Непохоже, чтобы она умирала с голоду, хотя и упитанной назвать нельзя. Во взгляде ее не было той мольбы и униженности, которая слышалась в голосе. Убогие и нищие никогда не вызывали у г-на Рао жалости. Он был твердо убежден, что нищенство — дурная привычка, и когда женщина приблизилась к нему, он резко сказал:

— Отвяжись!

Она молча повернулась и, быстро склонившись, припала к ногам пассажира напротив. Он нервно засмеялся, поджал под себя ноги и сказал:

— Иди, иди!

— Голубчик, дорогой, не дай помереть! Ты ведь не такой бессердечный, как вон тот господин. Разве у него есть жалость к таким несчастным… Я говорю: «Не дай помереть с голоду», а он: «Отвяжись!»

«Какая наглая, еще передразнивает», — подумал г-н Рао, изучающе оглядывая ее.

Мужчина явно не знал, как поступить. Дать денег, чтоб не приставала? Но как к этому отнесутся другие пассажиры? А если не дать, она, пожалуй, не отстанет. Он так и не пришел ни к какому решению, а нищенка присела на корточки посреди купе и запричитала:

— О господь мой Нараяна! Зачем ты надоумил меня сесть в этот вагон? «Там господа богатые, не дадут бедной женщине умереть с голоду», — вразумлял ты меня. Как ты надул меня, господи! Да, у бедняков и то жалости больше, чем у этих господ. Деньги в кармане, а сердце как камень! Зачем я пришла сюда, о господи? Теперь и не выйдешь отсюда, поезд уже тронулся… Что же будет, что будет?

Пассажиры смотрели на нищенку. Сосед г-на Рао оторвался от книги и спросил:

— Ты откуда? Где твой дом?

— И-и, господин хороший! Дома да дворцы у таких господ, как вы, а у ворот сторожа да псы — нас несчастных гонять…

— Замолола языком, — заметил по-английски сосед г-на Рао.

— Зачем обижаешь бедную женщину, господин? Англиски ругаешь.

За окном стало совсем темно. Ветер ревел все сильнее. Поезд полз как гусеница. Подъезжали к станции, на которой г-ну Рао надо было выходить. Он надеялся, что кто-нибудь из Общества верующих встретит его. В такой ливень и носильщика не найдешь — все попрятались… Было слышно, как под ударами ветра ломались и падали деревья.

Все, кроме г-на Рао, дали нищенке какую-то мелочь. Мысли г-на Рао были заняты тем, как он будет добираться дальше. Ураган бушевал, а до станции было уже совсем недалеко.

Поезд остановился. Г-н Рао не сразу заметил это. Потом заторопился, поспешно распахнул дверь и раскрыл зонт, но порыв ветра чуть не вырвал его из рук. Нищенка успела подхватить зонт и сказала:

— Выходите, я возьму вещи.

Он не стал отказываться. Осторожно вышел из вагона, следом за ним, согнувшись под тяжестью чемодана и пошатываясь от порывов ветра, брела нищенка. Г-н Рао вымок до нитки, пока шел от поезда к зданию станции. Нищенка поставила вещи в комнате ожидания и, прежде чем он успел вынуть кошелек, исчезла.

Ни одна лампочка в здании станции не горела. Г-н Рао совсем растерялся. Одежда вся промокла и прилипла к телу. Он открыл чемодан и стал на ощупь искать вещи. Рука наткнулась на фонарь. Он и не помнил, как положил его в чемодан. Сейчас он находился в таком состоянии, что ничего не мог вспомнить. Он снял мокрую одежду и переоделся. Поверх рубашки натянул шерстяной свитер, обмотал голову фланелевым шарфом. Стало теплее. Оставив открытым чемодан, устало опустился в кресло. Глядя на проплывавшие мимо огни поезда, попытался забыться.

Вдруг он увидел в окне силуэты двух мужчин, идущих по платформе. Г-н Рао вышел из комнаты и окликнул их, ему пришлось напрячь голос — в таком реве его никто бы не услышал. Они остановились. Один из них оказался начальником станции, другой — носильщиком.

— Мне надо добраться до города, — сказал г-н Рао.

— Невозможно. Деревьями завалило дорогу. Порвало провода. Поезда будут стоять всю ночь. Нам сообщили, что ураган усиливается. Придется вам как-то устроиться на ночь в комнате ожидания, — ответил начальник станции.

— Но я здесь буду совсем один, — сказал г-н Рао.

— Ничем не могу вам помочь, сэр.

Они ушли. Расстроенный этим сообщением, г-н Рао вернулся в комнату и повалился в кресло. Он не догадался закрыть дверь — порывом ветра выбило стекла в двух окнах. Г-на Рао охватил страх. Кругом ни одной живой души, только давящая темнота и дьявольское завывание ветра… Как в кошмарном сне, у нош сдавило грудь и перехватило дыхание.

Вдруг в проеме двери появились неясные очертания человека. Г-н Рао посветил фонариком и увидел насквозь промокшую и дрожащую нищенку; одежда ее была в беспорядке, с прилипших к лицу волос стекала вода.

— Надо закрыть дверь, будет теплее, — прокричала она, чтоб он мог услышать ее сквозь вой ветра.

Г-н Рао поднялся и попытался закрыть дверь. Она помогала ему одной рукой, другой придерживала сари. Вдвоем им удалось накинуть крючок. Ветер вновь ударил с бешеной силой, крючок сорвало, дверь распахнулась. Они оба снова закрыли ее. Затем привалили к двери все вещи, которые находились в комнате: большой круглый стол, два кресла, вешалку, туалетный стол с зеркалом. Теперь в комнате стало теплее и не так жутко. Г-н Рао немного успокоился. Снаружи, где-то совсем рядом, раздался грохот. Но ему уже не было страшно, как прежде.

— Наверное, обвалилась часть дома. Ну и ураган! В жизни такого не видела.

В ее голосе не было ни страха, ни тревоги, г-н Рао подивился ее спокойствию. Посветив фонариком, он увидел, что она сидит в углу, сжавшись в комок, и дрожит. Он открыл чемодан, достал панче[91] и бросил ей.

— Переоденься.

В вое ветра она не разобрала слов, но поняла его. Сняла мокрую одежду, завернулась в длинное панче и опять села в свой угол.

Г-н Рао почувствовал, что голоден, вынул из чемодана пачку печенья, подумав, бросил взгляд на неясную фигуру в углу. Бедняжка, она, наверное, тоже хочет есть.

— Печенья хочешь?

— Чего? — прокричала она, не разобрав его слов.

Он подошел к ней и протянул несколько штук.

— Больше ничего нет, — сказал он извиняющимся тоном и вернулся на свое место.

Ее самообладание действовало на него успокаивающе. Он был рад, что судьба свела его сегодня с этой нищенкой. Она не проявляет никакого беспокойства, будто ураган — нечто совершенно обычное. Наверное, ей не впервой попадать в такую переделку. Г-н Рао посмотрел на часы — еще только девять. А ему казалось, что прошла вечность с тех пор, как он сидит тут. Он подумал, не надо было сходить здесь. Ехать бы вместе с другими до следующей станции. Следующая станция большая, не то что эта — какой-то заброшенный полустанок. И до города оттуда было бы дальше всего на каких-нибудь две-три мили.

Вдруг его снова охватил страх: в этой комнате тоже могут рухнуть стены, тогда из нее и не выберешься — одну-единственную дверь завалили вещами. В смятении он подбежал к женщине.

— Как ты думаешь, это здание может обвалиться? — спросил он.

— Не знаю, господин. Но если ураган усилится… — И хотя слова ее не вселяли надежды, голос звучал успокаивающе. Он опять вернулся к своему чемодану. Она подошла и примостилась рядом.

— Так легче разговаривать, — объяснила она.

— Я никогда не видел такого урагана, — сказал он.

— Не бойся! Ты ведь не один. Тот контролер пришел и ссадил меня с поезда, когда он уже тронулся. Что было делать? Промокла до нитки. Ну да, ничего. Слава богу, вот накормили, дали теплое панче. Если б я на той станции сошла, может, и не послал бы мне господь бог всего этого. Надо быть довольным тем, что есть, а чего нет… о том зачем горевать…

Ее голос раздражал г-на Рао, весь ее вид вызывал брезгливое чувство, но он был благодарен судьбе, что она тут, рядом.

— У тебя есть родные, семья? — спросил он. И тут же подумал: «Зачем я завел с ней этот разговор?»

Чтобы не кричать, она придвинулась к нему ближе.

— Есть, господин. Да какой с того толк? Отец был пропащий пьяница. Говорят, мать мою зарезал. Мужа у меня нет. Завела себе дружка. Детишек двое. Он пьянчужка, все пропивает да в карты проигрывает. Семья на моей шее висит. Детишек кормить надо, вот и прошу милостыню. Сколько наберу — все идет, как в прорву, этому пьянице. Скажешь, зачем? Он меня любит. Когда трезвый, не смеет глаз поднять. Может, потому и пьет.

— Сколько же ты за день собираешь?

— Бывает и пять рупий. Уж если я попрошу, то ни один мужчина не откажет. Я знаю, как кого зацепить.

Г-н Рао машинально направил ей в лицо луч фонарика. Она улыбалась. «Эта, не раздумывая, за полрупии продастся», — подумал г-н Рао, пристально глядя на нее.

— Что смотришь? Полиняла моя красота, а прежде…

— Не смотрю я на тебя, — сердито ответил г-н Рао. Ее голос был ему противен, омерзителен. — Просто забыл выключить фонарь.

Вдруг раздался такой грохот, будто разверзлась земля. Вещи, приваленные к двери, разлетелись словно листки бумаги. Двери распахнулись. Одна створка сорвалась с петель и упала к ногам г-на Рао. В страхе он прижался к нищенке, словно ища у нее защиты. Он тут же отпрянул, но первый шаг был сделан. Теперь она схватила его за руку и потянула в угол. Ветер не добирался туда. Она усадила его, обняла и села так близко, что ее теплая грудь касалась его коленей.

— Обними меня и придвинься ближе — тебе будет теплее, а то весь дрожишь, бедняга.

Ощутив тепло ее тела, он снова почувствовал успокоение.

— Ветер здесь не достанет… Что у тебя на уме, скажу… О жене и дочках думаешь. Твои дочки, небось, как канареечки, не то что мои замарашки. Соседи приглядывают за ними. А от мужика толку никакого. Пьянчужка проклятый… Напьется и падает замертво. Хоть дом гори, хоть ребятишки пропади — ему все нипочем…

Г-н Рао не слушал ее болтовню, только ощущал тепло ее тела.

Захлестнутый волной смятения и страха, он прижал ее к себе так крепко, что у нее перехватило дыхание. Она прильнула к нему и гладила его колени, стараясь успокоить.

Ураган бушевал, ревел с яростной силой.

Постепенно нервное напряжение стало ослабевать, по телу растекалась приятная усталость.

Он проснулся от того, что затекли ноги. Вытянул их, стараясь не разбудить женщину. Посветил фонариком — во сне ее лицо было спокойно и беззаботно, как у ребенка.

Ураган бушевал по-прежнему, но он уже не испытывал страха. Он снова заснул.

Когда г-н Рао проснулся опять, ливень стихал, хотя ветер завывал еще сильно. Женщины рядом не было. Светало. Г-н Рао посмотрел на часы — около пяти. Он поднялся, потянулся, машинально полез в карман. Кошелька не было. «Проклятая воровка», — пронеслось в голове. Но где-то в глубине души он не хотел верить, что она могла украсть. Наверное, кошелек выпал в ночной суматохе.

Он обыскал всю комнату, перерыл весь чемодан — кошелек исчез.

Г-н Рао вышел на платформу. Картина была ужасающей. Вдалеке по железнодорожному полотну брели какие-то люди. На платформе, громко стеная, лежали раненые. Не осталось ни одного дерева, ни одного целого дома. Он не мог себе представить, что человек так беззащитен перед стихией.

Та часть здания, где находилась касса, обвалилась. Он подошел ближе, заглянул внутрь. В комнате валялись обломки столов и шкафов. Несколько минут он стоял в оцепенении, глядя на эти разрушения. Когда глаза его привыкли к темноте, он увидел человека, лежащего под столом. Он посветил фонариком.

Нищенка! Он пошатнулся, будто от сильного удара. Подошел ближе, наклонился. Потрогал ее лоб — он был холодным. Нижнюю часть ее тела придавило столом. В одной руке был зажат его кошелек, в другой — несколько бумажек и мелочь, очевидно, деньги из кассы.

Все события этой ночи до мельчайших подробностей пронеслись у него в голове. Г-н Рао коснулся губами ее лба. Эта женщина спасла его от кошмаров, дала силу пережить ужас урагана. А сама стала его жертвой. Он не мог обвинять ее в том, что она стащила его кошелек и украла деньги из кассы. Ему казалось, что он понял эту натуру, и оправдал ее поступок. Он мог простить ей все, что бы она ни сделала.

Она согрела его своей человечностью. Никто — ни жена, ни дети — еще ни разу в жизни не дал ему столько душевного тепла, как эта нищенка.

Снаружи послышались шаги. Еще мгновение он сидел, склонившись над ней, раздумывая. Потом стал действовать решительно. С трудом разогнул ее закоченевшие пальцы, вынул деньги и бросил их в открытый ящик стола. Протянул руку за своим кошельком, но внутри у него все запротестовало. Он должен был оставить ей что-то на память. Ей захотелось взять его кошелек. Она имела право взять у него все, что угодно. Но ему была невыносима мысль, что о ней могут подумать, будто она воровка. Он наклонился, вынул из кошелька карточку со своим именем и адресом, еще минуту постоял, глядя на нее. Потом медленно вышел.

Перевод С. Дзенит

ЛИТЕРАТУРА КАННАДА

Басавараджа Каттимани

Шрам на щеке

И что я нашла в этом учитилишке Шиванне? Как подумаю, самой смешно становится.

Ну хоть бы красивый был! А то смотреть страшно. На левой щеке огромный шрам, уродующий все лицо.

Фигурой, может, взял? Куда там. Так, плюгавенький мужичонка, — худой, как щепка, и ростом де вышел.

Или одевается хорошо? Тоже нет. Застиранное анги[92], выцветшее дхоти, старая-престарая шапчонка наподобие той, какую носил Ганди.

Вечно потупленная голова. Прикованный к земле взгляд. Невеселое, хмурое лицо. Неторопливая походка. И такой молчун, слова не добьешься.

Утром, умывшись, наскоро выпьет чашку чая, поданную Маллеши, и отправится в свою школу. В одиннадцать — обед и снова школа. В пять возвратится и больше носа не покажет из своей комнаты. Другие учителя выйдут прогуляться, заглянут в чайную, соберутся у кого-нибудь в карты поиграть или просто поболтать, а он — никуда.

— Такого благовоспитанного учителя у нас еще не было, — говорят о нем в деревне.

— Смирный, как телок, — подмигивая мне, смеются женщины.

— Скоро год, как учитель у тебя живет. И чего ты теряешься? — спрашивают подруги.

А я только улыбаюсь в ответ.

Да и в самом деле, скоро уже год, как он приехал в деревню и поселился у меня в доме.

Его перевели к нам из какого-то дальнего талука[93]. Поначалу он совсем никого не знал в деревне, и первые два-три дня жил, говорят, в заброшенном храме. Вот тогда-то Маллеши и познакомился с ним.

Позднее Маллеши рассказал мне, что очень удивился, увидев учителя в пустующем храме.

— Почему вы ночуете здесь, господин учитель? Вы же не байраги[94]? Разве нельзя снять дом или комнату?

— Дом или комнату? — улыбнулся учитель. — К чему мне?

— Как так? Разве у вас нет жены, детей?

— Нет, братец. Один я.

— Все равно. А где вы еду готовите?

— Мало, что ли, места во дворе. Развожу огонь и готовлю.

— Но ведь вы все время заняты в школе, когда же вам готовить?

— Встаю пораньше и готовлю. Да много ли мне надо? Горстку вареного риса и овощей.

— Вот потому-то вы и тощий такой, как спичка.

— Что ж, по-твоему, лучше быть толстым, как бочка? — улыбнулся учитель.

После этого разговора Маллеши решил во что бы то ни стало подыскать учителю жилье. Когда он предложил сдать ему небольшую комнату, давно пустующую в нашем доме, у меня почему-то встрепенулось сердце.

— А сколько ему лет, твоему учителю? — спросила я.

— Так, лет тридцать… или немного больше…

У меня снова забилось сердце. Примерно таких же лет был и мой муж, умерший два года назад.

— Если учитель поселится у нас, он будет помогать мне в учебе, — уговаривал меня Маллеши.

— Да, это верно. Только… — я не договорила, задумавшись.

Старый жестяной сундучок. Свернутая постель. Вот и все пожитки.

Когда учитель пришел к нам, я стояла на веранде. А он даже не взглянул в мою сторону. Не поднимая головы, прошел в свою комнату и до вечера не выходил оттуда.

Вечером я послала ему с Маллеши хлеба и овощей.

— Он очень неохотно принял еду, — рассказывал мне потом сын.

Всю ту ночь я не сомкнула глаз. Какие-то видения преследовали меня. И все глупые-преглупые. Будто учитель женится на мне, вдове, и каждый месяц аккуратно отдает жалованье. Он любит Маллеши, как родного сына, и отдает его учиться в среднюю школу. А у нас с учителем вроде бы еще двое детей… В общем, чепуха одна…

Когда я на следующий день повела буйволицу купать на пруд, Сингари, стиравшая там белье, сказала мне, улыбаясь:

— Хорошего постояльца ты нашла себе, Савитри. Того и гляди, учительшей станешь.

Я прикинулась обиженной и разделала насмешницу на все корки. Но в глубине души была довольна.

Я думала, что со временем учитель преодолеет робость, станет ухаживать за мной — и тогда моя мечта сбудется.

Но проходили месяцы, а в поведении учителя ничего не менялось. По настоянию Маллеши он начал питаться вместе с нами. За это он платил тридцать рупий в месяц.

Я поливала ему из кувшина, когда он умывался. Я же потом подавала чай. Но это близкое общение, казалось, совсем не трогало учителя. Не знаю, поднял ли он хоть раз голову и посмотрел ли на меня как следует. Спрошу о чем-нибудь — кратко ответит. И больше ни звука.

Я все удивлялась: с чего он такой, этот учитель? В его-то ли годы быть монахом? И, похоже, не женат до сих пор.

Может быть, все дело в шраме? Наверное, он думает, что за человека с таким уродливым лицом вряд ли какая девушка пойдет. А если и пойдет, то скоро почувствует к нему отвращение…

Однажды, когда он, умывшись, вытирал полотенцем лицо, я спросила:

— Откуда у вас этот шрам, господин учитель?

Раскрасневшееся от умывания лицо учителя вдруг побледнело. Ничего не ответив, он повернулся и ушел к себе.

Должно быть, я причинила ему боль. Не надо было мне задавать этот вопрос.

Наступил праздник Ганеши[95]. В школе, как обычно, занятий в этот день не было. Наевшись пирожков с повидлом, Маллеши с утра ушел с друзьями в Белагави. Вечером в Белагави будут показывать кино, и они решили остаться там ночевать.

С тех пор как учитель поселился у меня, мы еще ни разу не оставались вот так, совсем одни. Я надеялась, что сегодня он преодолеет робость и станет вести себя смелее. Большой старый дом. В нем только я да учитель, один на один. Что хочешь, то и делай — никто ничего не узнает.

Целый день меня не покидало предчувствие чего-то необычайного. К обеду я напекла пирожков с горохом. Аккуратно причесалась, надела шелковое сари. Долго вертелась перед зеркалом. Щеки у меня разрумянились, должно быть, от волнения. С бьющимся сердцем я подошла к его комнате, толкнула дверь. Учитель читал, сидя в кресле. Услышав шум, он обернулся. Вероятно, сегодня он в первый раз как следует разглядел меня. На его губах мелькнула улыбка.

— Пойдемте чай пить, — пригласила я. Не знаю, удалось ли мне справиться с дрожью в голосе.

— Иду, — сказал он и, отложив книгу, пошел за мной.

Я принесла в кухню маленький столик и поставила на него блюдо с пирожками. Расхаживая по кухне, я старалась пройти как можно ближе к учителю и, словно нечаянно, коснуться его рукой или плечом.

— Может, еще раз умоетесь? — ласково спросила я.

— Да, освежиться надо бы. Дочитался до того, что глаза заболели, — ответил он и направился в ванную.

Я поспешила за ним. Поливая ему из кувшина, не упускала возможности коснуться его руки своей. Он, казалось, немного оттаял. Я сбегала за полотенцем и, подавая его, почти прижалась к нему всем телом. Глаза учителя стали какими-то хмельными.

«Ну, кажется, дела идут на лад; еще немного, и он — мой», — обрадовалась я.

Я положила ему на тарелку целую гору испеченных утром пирожков с горохом и пончиков и добавила к ним большую ложку масла.

— Куда же столько? — с улыбкой сказал учитель. — Я еще не проголодался после обеда.

— Нет уж, чур, что подано, съесть без остатка, — пошутила я, надув губы.

— С тех пор как умерла моя мать, меня никто не баловал так едой, — сказал учитель.

Я села рядом с ним. Подкладывая в его тарелку еще масла, спросила:

— А давно умерла ваша мать, господин учитель?

— Восемь лет назад, — ответил он и, как-то странно глядя на меня, продолжал: — Когда я смотрю на тебя, Савитри, я вспоминаю мать. Ты заботишься обо мне, как о ребенке. Чем я отблагодарю тебя за твою доброту, Савитри?

— Ну о какой доброте вы говорите?! Вы так мало едите. И деньги каждый месяц даете.

— Деньги? При чем тут деньги, Савитри? Разве на них купишь внимание и заботу?

Когда мы пили чай, я спросила:

— И долго вы собираетесь жить вот так, бобылем, господин учитель?

— Бобылем?! Да, действительно, я совсем один. Ни семьи, ни родных. Никто не встречает, никто не провожает. Но ведь и семья и родные — ложь, Савитри. Никому я не нужен.

— Ну зачем вы так? Ведь есть я, есть Маллеши. Разве наше внимание к вам, забота о вас тоже ложь?

— Нет, конечно. Но переведут меня в другое место — и всему конец. Все в руках Шивы, Савитри. Он дает, он и отнимает, — серьезно сказал учитель и, резко поднявшись, вышел.

Я не знала, радоваться мне или печалиться. Так старалась: одевалась, причесывалась — и все впустую.

Оставалась еще слабая надежда, что мне удастся добиться своего вечером.

Наступил вечер.

Учитель вошел как-то нерешительно. Увидев блюдо с вермишелью, посыпанной сахаром, сказал:

— Опять приготовила сладкое, Савитри?

— А что?

— Просто я не привык есть так много сладкого.

— У вас, вероятно, желудок болит от всего, приготовленного руками женщины, — с вызовом сказала я и рассмеялась.

— Да нет, я в самом деле не люблю сладкого, Савитри.

— Вообще никакого сладкого не любите? — игриво спросила я.

Другой на его месте сразу же поднялся бы и, заключив меня в объятия, отведал сладости моих губ. А он — бог мой! — даже не шевельнулся. Молча поел и вышел.

Я осталась одна, на душе у меня кошки скребли. Я быстро поела и сделала последнюю, отчаянную попытку. Взяв чашку с молоком, я смело направилась к нему в комнату. Он уже постелил себе и собирался ложиться.

— Так рано спать? — спросила я.

— Сегодня хочу лечь пораньше.

— Счастливец! Можете спать, а меня вот сон стороной обходит.

— Почему же?

— Вы еще спрашиваете — почему! Будто ничего не замечаете!

Я притворно зевнула и потянулась, представляя ему для обозрения свою пышную грудь. Распустила волосы, потом опять собрала их в пучок. Учитель тяжело вздохнул.

— Замечаю, Савитри. Все замечаю… Но…

— Что но?..

— Разве ты не догадываешься, видя этот шрам у меня на щеке?

— О чем я должна догадаться? Откуда он у вас?

— Этот шрам, Савитри, знак того, что для меня вся любовь сгорела и превратилась в прах. Я был женат. И моя жена, женщина, с которой я связал жизнь, спуталась с соседом и ушла к нему, оставив у меня на щеке отметину раскаленным половником.

Закончив это грустное повествование, учитель растянулся на постели, словно выбившись из сил. Я заботливо, как ребенка, укрыла его одеялом и ушла к себе.

Долго лежала без сна, обдумывая, как я утром скажу ему, что не все женщины дурные, что есть и верные, любящие, как я, например.

Когда я утром встала, комната учителя была пуста.

Она пустует до сих пор.

Перевод М. Дашко

К. Ашватха Нараянанрао

Его любовь

— Мама! Мамочка! Ты только послушай… — взволнованно закричал двадцатидвухлетний Рахиман, вбегая в дом.

— В чем дело, сынок? Чему ты так рад? — спросила старушка мать.

— Восемнадцать рупий жалованья…

— Жалованье? Какое жалованье? За что?

— И не только жалованье — обмундирование, питание, жилье…

— И кому же платят?

— По всей деревне объявления расклеены. И снимки. А какие снимки!

— Ну, какие же?

— Солдаты на них, в форме. Если начнется война… — Он не успел договорить: на кухне — дзинь — разбилась тарелка.

— Война? О господи! Да что ты говоришь?! Осторожнее с посудой, Унниса! Надо беречь то, что есть. От добра добра не ищут, сынок, — сказала мать.

— Да где добро-то? Нужда беспросветная… Живот есть чем набить — надеть нечего, купишь одежду — зубы на полку клади. Ну что проку от этой работы дровосека? — стоял на своем Рахиман.

— Что ж, идти под пули?

— Так ведь никто не знает, что его ждет. От судьбы не убежишь. Повезет — и на войне останешься цел и невредим. А жалованье мое тебе ой как пригодится. А если не повезет — беды все равно не избежишь. Болезнь свалит или что другое случится…

— Что ни говори, не дело ты задумал, сынок.

— Я твердо решил, мама.

— Нас бы пожалел.

— Такой случай нельзя упускать.

— Тебя угонят куда-то, а мы тут как? Даже подумать страшно…

— Не расстраивайся, мама. Ведь даже если я не вернусь… Карим с вами останется. Семнадцать лет парню. Надо будет — позаботится о вас.

— И все-таки брось ты это, сынок…

— Да сколько можно так мучиться? Ведь без риска и счастья не видать.

Мать еще долго отговаривала сына. Потом сдалась.

Вечером к нему приступилась жена. Унниса расстелила на полу поистершуюся циновку, положила на нее подушки, одеяло. Рахиман лег, вытянул ноги и, положив голову на руки, задумался.

— К чему такое упрямство? — тихо спросила жена.

— Какое упрямство? — вздрогнул Рахиман.

— Вы так стремитесь в солдаты!

— Подойди сюда и сядь, поговорим.

Она расправила одеяло и села рядом с мужем. Рахиман обнял ее и, притянув к себе, спросил:

— Ты слышала, как я говорил с матерью?

— Слышала. Да только оставьте, пожалуйста, эти мысли, — она устремила на мужа молящий, проникающий в самую душу взгляд.

— Я долго думал, — ответил Рахиман и тяжело вздохнул. Видно было, что он твердо решил пойти на эту жертву.

Несколько минут оба молчали. Руку Рахимана обожгла слеза.

— Что ты, глупышка? — Рахиман привстал и, наклонившись, посмотрел в лицо жене.

— А еще говорите, что любите меня, — сказала Унниса прерывающимся от волнения голосом.

— Люблю! Ты что, сомневаешься в этом? Как раз во имя этой любви, чтобы ты не видела нужды и была счастлива…

— Счастье такой ценой?

— Не надо так говорить. Ты потом все поймешь. Из-за этой проклятой бедности ничего не сделаешь по-людски. Скоро роды… А где денег взять? И потом…

— Как-нибудь обойдемся. Только бы вы были рядом.

— Нет, я не согласен. Подвернулся случай поправить положение, а я должен упускать его? Это было бы неразумно. Сидеть рядом и расточать ласки — это еще не любовь. Настоящая любовь та, когда, как тебе это ни тяжело, разлучаешься с любимой, чтобы сделать все, что в твоих силах, для ее счастья. Разве не так?

— Мне страшно. — Унниса заплакала навзрыд.

Рахиман обнял жену, и, стараясь успокоить ее, спросил:

— Чего ты боишься? Думаешь, со мной что-нибудь случится?

— Перестаньте, пожалуйста. Еще беду накличете, — прошептала она.

— Молись богу, Унниса. И не теряй надежды. Даже если со мной что случится, ну зачем тебе уж так убиваться?

— Что это вы говорите? — изумленно спросила Унниса, перестав плакать.

— Все мы под богом ходим. И если разобраться, что хорошего я тебе дал? А сколько было других, с которыми тебе жилось бы лучше!

— Перестаньте, пожалуйста…

— А что? В самом деле, сколько было охотников, готовых дать тебе кров и любовь! И теперь найдутся…

— И не стыдно вам! Почему вы так жестоки?! У меня даже в голове не укладывается то, о чем вы говорите, — рассердилась Унниса.

— Я не хотел причинить тебе боль. Но я считаю, что всегда надо рассчитывать на самое худшее. И не витать в облаках, а подходить к делу по-серьезному. Вот почему…

— Довольно. Я не хочу и слышать об этом! Вот если я умру, вы наверняка снова…

— Ладно, оставим это. Не надо было мне заводить такой разговор. Обидел я тебя, прости. Пока мы так любим друг друга, разве может судьба быть жестокой к нам? Вот увидишь, я добьюсь успеха, получу чин и вернусь. Тогда тебе эти страхи покажутся глупыми.

Они еще долго говорили и уснули только за полночь.

С того дня их дом словно погрузился во мрак. Мать то и дело задумывалась и тяжело вздыхала. У жены от непрерывных слез распухли веки. Рахиман, загнав тревогу внутрь и взяв себя в руки, молчал, стараясь не выдать затаенных мыслей, и лишь иногда нарушал молчание, чтобы успокоить или подбодрить мать и жену. И смеялся: мол, не о чем печалиться.

Наконец подошел день расставания. Мать и жена собрали вещи Рахимана, упаковали их. Унниса наготовила еды и дала ему с собой большой узелок. Карим вырезал и обстругал старшему брату палку на дорогу. Мать благословила сына. Рахиман заранее обдумал, что скажет при расставании. Но когда настало время уходить, спазмы сдавили горло и все слова вдруг вылетели из памяти. Он с трудом выдавил из себя: «До свидания!» Унниса тоже не могла произнести ни слова, только терла мокрые от слез глаза. Потом она кивнула головой и, отвернувшись, судорожно сжала губы. У Рахимана не было больше сил выносить эту сцену, и он торопливо зашагал прочь. «Что же я сделал? — думал он. — Ни слова не сказал в утешение. А сколько хотел сказать! Растаял — как масло на огне. Кого теперь попросить написать ей обо всем?»

Рахиман проходил подготовку в лагере для новобранцев в Бангалуре, а всеми своими помыслами был дома. Перед его глазами стоял образ заливающейся слезами жены, в сердце горьким упреком отдавались тяжелые вздохи матери. На душе у него было неспокойно. «Правильно ли я поступил? А может, вернуться, пока не поздно?» — терзали его сомнения. Он корил себя за то, что поторопился и не подумал как следует, прежде чем решиться на этот шаг. И тут же снова успокаивал себя: «Разве не сам я убеждал их в необходимости этого? А теперь казнюсь… Правильно я поступил или нет — дело сделано. Вернуться домой — просто стыдно!»

Прошло три месяца. Теперь Рахиман только и думал об отпуске. Когда он наконец сможет поехать домой, повидать своих? Да и жене уж подходит время родить… Как они там справятся без него? Только строгий режим в лагере и напряженная военная подготовка, отнимавшая почти все время, удерживали его от побега.

Человек предполагает, а бог располагает. Рахиман ждал отпуска, а судьба распорядилась по-своему. Япония вступила в войну. Рота, в которой служил Рахиман, получила приказ готовиться к выступлению. Рахиман умолял отпустить его хотя бы на один-два дня, но все отпуска были отменены. Их отправили в Мадрас и там погрузили на пароход. Новизна путешествия по морю, постоянный страх: вдруг нарвутся на японские корабли или налетят вражеские самолеты, паника вокруг, мысли о предстоящих боях, — все это отвлекало Рахимана от горьких раздумий. Но стоило ему остаться одному, как на него тяжестью наваливалась тоска.

Через несколько дней они прибыли в Рангун, а затем получили приказ двинуться в джунгли Малайи. Тяжелые переходы, военная подготовка… У Рахимана совсем не оставалось времени для мыслей о доме.

Прошло еще несколько месяцев. Японцы овладели Сингапуром и подходили к Рангуну. Рота Рахимана вела бои в болотистых джунглях Малайи. Сначала Рахиман посылал письма домой каждый месяц. Но непрерывные бои, спешные отступления, постоянная готовность к маршу, смертельная опасность на каждом шагу, голод и холод так изматывали солдат, что теперь он не мог просить товарищей писать его письма. Он только подал рапорт с просьбой пересылать жалованье семье.

В сражении у Мульмена Рахиман и его товарищи дрались до последнего патрона, но сила была на стороне японцев. В живых осталась горстка людей. Рахиман получил сильные ранения в этом бою. Здесь его, потерявшего сознание, и взяли в плен японцы.

Долго Рахиман оправлялся от ран. Голова, лицо, руки — все тело было забинтовано. Несколько месяцев ему пришлось проваляться в лазарете. В эти дни, когда он был предоставлен самому себе, больше, чем раны, терзали его беспрерывные видения родной деревни. Теперь он не мог даже приблизительно сказать, когда ему вновь доведется увидеть близких. Разрывал сердце призывный плач новорожденного, не давала покоя мысль: как они там? Но что он мог поделать? Как может пленник в чужой стране помышлять о возвращении на родину? Кто знает, сколько еще будет продолжаться война… Вся Бирма была уже в руках японцев. Рахиман не сомневался, что плен его продлится долго. Он потерял всякую надежду и только беззвучно плакал, уткнувшись лицом в подушку.

Наступил день, когда повязку с лица Рахимана сняли. Он впервые после ранения увидел себя в зеркале — перед ним стоял совсем другой человек. Он просто не мог узнать себя: так обезображено было его лицо. Он снова взглянул в зеркало. Узнают ли теперь его близкие? Вряд ли. Ведь даже ему самому его лицо кажется чужим. Как расстроится мать, увидев его! Как будет убиваться Унниса! О злая судьба!..

После выписки из лазарета Рахимана отправили на строительство бирманско-сиамской железной дороги. Каторжная работа, недоедание, жестокость охранников и надсмотрщиков совсем сломили его. Не узнать теперь в этом тощем — кожа да кости — уродливом человеке прежнего красавца Рахимана.

Прошло три года с тех пор, как Рахиман оставил родную деревню. В редкие минуты, когда он оставался один, он задумывался на тем, как ему вырваться из плена. И отчаянье сменилось бледной тенью надежды.

Мысли о доме преследовали его не только наяву, но и в снах. Чаще всего он сидел рядом с матерью и спрашивал, спрашивал… Мать что-то вязала и, ласково улыбаясь, отвечала. Жена стояла в дверях кухни и тоже радостно и счастливо улыбалась. В другой раз он обедал в кухне. Жена подавала на стол, они говорили и не могли наговориться. Он досыта наедался, и вдруг у него начинались рези в животе. Он просыпался… в лагере для военнопленных… терзаемый голодом.

Как-то был такой сон: он только что вернулся домой. Родные столпились вокруг. Все рады его возвращению. Мать щелкает пальцами от сглазу. Он кланяется матери в ноги. У жены глаза сияют от счастья, щеки алеют. На руках у нее ребенок. А какой хорошенький! Он не знает отца и пугается. У него круглое, как у матери, лицо, такие же, как у нее, светлые курчавые волосы. Да, он похож на нее. Вот разве глаза… Только глаза отцовские. Он нежно гладит малыша по пухлым щечкам. Карим приносит его вещи. Рахиман торопливо развязывает мешок, достает разную снедь, игрушки, вручает подарки матери, жене, брату. Родные не спускают с него глаз. Но вот они с женой одни в кухне. Он берет у нее ребенка и, быстро оглянувшись — не видит ли кто, — крепко обнимает ее. Он снова дома, снова счастлив. Все в нем ликует. И тут кто-то барабанит в дверь и громко кричит. Он в испуге отпрянул от жены… И пробуждение: он в лагере… рассвело… пора идти на работу… Охранники, грубо ругаясь, будят пленных. Рахиман поднимается.

Был и такой сон. Он сбежал, добрался до дому и затаился там. Родные не нарадуются. И в то же время боятся — вдруг, кто пронюхает. Думали, думали и решили: уходить ему нужно в такое место, где никто его не знает. А тут откуда ни возьмись полиция. Он забился в темный угол — авось пронесет. Начался обыск. Нашли все-таки! «Лучше убейте меня, но в армию больше не отправляйте!» И весь затрясся. Полицейские, злобно усмехаясь, повели его. Он упал на колени: «Молю вас, не разлучайте меня с ними! Отпустите, век буду бога молить за вас!» Полицейские только засмеялись в ответ. Рахиман проснулся. В бараке темно. Соседи по нарам покатываются со смеху. Это они его разбудили.

— Чего это ты визжал, словно тебя режут? — спросили его.

— Просто что-то приснилось, — ответил он.

Шли дни, а тоска Рахимана по дому все росла.

Он все чаще и чаще стал задумываться: не отважиться ли ему на побег? Но охранники — что звери. Чуть шагни в сторону — палят, ни во что не ставят жизнь человека. И Рахиман решил дождаться удобного момента.

И такой момент наконец наступил. Однажды вечером, когда пленные работали на строительстве железной дороги, в небе появилось несколько самолетов. Сыпались бомбы, грохотали взрывы, кричали охранники, стонали раненые. В этой суматохе никто и не заметил, как Рахиман пустился что было духу к находившемуся неподалеку лесу. На поверке, которая проводилась перед тем как вести пленных в лагерь, исчезновение Рахимана было обнаружено и в погоню послали группу солдат. Рахиман шел, стараясь держаться леса или кустарника. Раза два, когда он лежал затаившись, совсем рядом послышались шаги солдат. Но его не заметили. В постоянной тревоге и опасности прошло три дня. Днем Рахиман лежал в лесу или кустарнике, а ночью шел. Спасаясь от хищных зверей, забирался на дерево. С неделю перебивался фруктами, клубнями и корешками.

Однажды ночью Рахиман увидел в бледном свете луны несколько хижин. «Деревня, — обрадовался он, — там, наверно, можно будет добыть хоть немного еды». Ну, а если в деревне японцы — его тут же схватят. Однако голод был невыносим, и Рахиман решил: днем он понаблюдает, а вечером пойдет в деревню и попросит помощи. С рассвета до наступления темноты следил Рахиман за деревней и окрестностями. Но удивительное дело: как он ни всматривался, никаких признаков жизни не заметил. Вечером крадучись он пошел к деревне. Пять-шесть лачуг. Тишина. В первой хижине дверь раскрыта настежь. Рахиман вошел. При слабом свете луны, проникавшем через щели в черепичной крыше, он увидел на полу черепки разбитой посуды, немного смешанных с землей и пылью зерен риса, разбросанные в беспорядке вещи.

Рахиман пошел к другой хижине. Дверь выломана. Заглянув внутрь, он увидел лежащего на полу человека. Человек не шевелился. Рахиман вошел и наклонился над ним. Это был труп женщины. Одежда разорвана, рядом лужа черной запекшейся крови. Рахиман в панике бросился из хижины. Он начал одну за другой обследовать остальные хижины — везде разгром и трупы. Только в последней ему наконец повезло: там он обнаружил немного очищенного от шелухи риса в небольшой ямке в углу. Часть риса он тут же съел, а остаток завязал в тряпицу и вышел. «Деревня, через которую прошла война», — пробормотал Рахиман и двинулся дальше.

С того дня Рахиман стал смелее. Теперь он шел и днем, заходил в деревни, заговаривал с крестьянами. Рахиман брался за любую работу: помогал обмолачивать рис, рыл канавы для орошения, рубил дрова и за это получал еду и приют на несколько дней. Иногда перепадало и немного денег. Несколько месяцев понадобилось ему, чтобы пройти пешком всю Бирму.

Рахиман уже шел по родной земле, но ни страхов, ни трудностей не убавилась. Он боялся, что его схватят и снова отправят на фронт. Это заставляло его обходить стороной города и большие деревни. О железной дороге он даже не помышлял. Денег на билет не было. В Индии Рахиман вел себя так же, как в Бирме: держался маленьких деревень, кое-где останавливался на день-другой, чтобы заработать на еду и ночлег, и затем отправлялся дальше — в крестьянской повозке или пешком. Расстояние постепенно сокращалось.

Когда наконец после шести месяцев дороги Рахиман был совсем близко от родной деревни — всего один день пути, сердце его готово было выскочить из груди от радости. Он тысячи раз переживал в воображении встречу с близкими. Как они обрадуются, увидев нежданного гостя! А Унниса, сколько лет она ждала его… Должно быть, потеряла уже всякую надежду и решила, что он погиб, все глаза выплакала, вся извелась… Да и узнает ли она его с таким изуродованным лицом? А потом… Ну да потом все пойдет как надо. Он никогда больше с ней не будет расставаться. Теперь ему и малого достаточно, и рубкой дров можно кормиться. Его счастье и его рай — Унниса. Как она отговаривала — не послушался! Теперь он повинится и попросит у нее прощения. Она добрая… И такая спокойная, уравновешенная. А как она его любит! Нет, она просто не может не простить. Ведь почти четыре года ждала его и теперь будет вознаграждена..

А его ребенок… Интересно, девочка или мальчик, на кого похож… Он его, верно, бояться будет… и близко не подойдет. Только через несколько дней, когда привыкнет… А может, и сразу осмелится, ведь он несет ему сласти и игрушки — давно припас. Знать бы, как зовут… А может, еще никак не назвали, ждут его. Сколько ему теперь? Три? Больше, три с половиной, должно быть. Небось, уже бегает и лопочет вовсю. Ребенку-то он обязательно даст образование, урежет себя во всем, а его-то выведет в люди.

А его бедная мать, наверное, высохла за эти годы от горя… Ну куда его, дурака, понесло. Да ладно, он возвращается. А Карим уже совсем взрослый… Может, и жениться успел… Да нет, не мог он этого сделать без согласия старшего брата… Ну что ж, если есть хорошая девушка на примете, надо женить парня — влезть в долги, а женить. Пора и ему обзавестись семьей…

Рахиман хотел прийти в деревню ночью. Но ему так не терпелось поскорее попасть домой, что он за полдня прошел дневной путь и к вечеру был уже у пруда перед деревней. Он посмотрел на свое отражение в воде. Да, совсем непохож на прежнего Рахимана. Багровые шрамы, длинные волосы под высоким тюрбаном и спутанная борода делали его лицо совершенно неузнаваемым. Да и одет по-другому. Вместо брюк и пиджака, которые он носил раньше, на нем теперь дхоти и рваная рубаха.

Чем ближе подходил он к деревне, тем быстрее шел, забыв о всякой осторожности. Когда вдали показался его дом, он уже почти бежал. Пот струился с лица. Вот он у двери! Но почему она на замке? Куда они все могли уйти? Он так спешил… Нужно заглянуть в окно. Но что это? Пусто, только пыль да паутина. Что же тут произошло? У кого узнать? Рахиман был в полном отчаянии. Его трясло, и он прислонился плечом к стене. Откуда-то доносился шум раздуваемых мехов. Да это же сосед, кузнец Кенчаппа. Его и спросить. Но надо быть осторожным и стараться не выдать себя.

Рахиман направился к дому кузнеца. Кенчаппа колдовал у наковальни над раскаленным куском железа.

— Послушайте, папаша, — окликнул его Рахиман.

— Что там? — кузнец поднял голову.

— Да вот работу ищу. Может…

— Нет тут работы, — Кенчаппа снова принялся стучать молотком.

— Жаль. Я еще и жилье приглядываю. Вот дом, рядом с вашим, пустой, что ли? Замок на двери.

Кенчаппа еще постучал, потом, отодвинув в сторону готовый топор, спросил:

— А что, снять хотите?

— Да, снял бы.

— Ключ у меня. Подождите немного, я сейчас.

— А где люди, которые жили там? Уехали куда?

— А зачем вам?

— Просто интересно, почему дом пустует. Ведь я собираюсь его снять.

— Дом как дом. А чтоб вы не сомневались, я вам расскажу. Жила там одна семья. Ладная семья, на редкость. Муж, жена, старушка-мать, младший брат мужа. 11 так согласно и дружно жили… Но если свалится беда на голову, куда от нее денешься?

— А что случилось?

— Да пошел хозяин на войну и погиб.

— Погиб?..

— Ну да, убили его, горемыку.

— А откуда вы знаете, что убили?

— Как откуда? Года три тому будет, как пришла им бумага…

— Какая?

— Пропал, мол, без вести. Погиб, значит.

— Ошибка! — вдруг вскрикнул Рахиман.

— Так что ж, он жив? — спросил удивленный Кенчаппа.

— Откуда мне знать? Но пока точно не установлено, нельзя утверждать, что человек погиб.

— Да, поначалу и мы так думали. Но сами посудите: прошло столько лет, и ни весточки от него. Нет, видно, правда то, что в бумаге прописано.

— А родственники его где?

— Родственники? Мать так сохла по сыну, что не прошло и года со дня его отъезда, как она умерла.

— Умерла! О всевышний!

— Вы что, их знаете? Может, какой дальний родственник?

— Да нет. Я сам недавно потерял мать. Вот и расстроился, — Рахиман заплакал.

— Да, мать всегда дорога. Сколько бы лет тебе ни было.

Они немного помолчали.

— А жена? Брат? — спросил Рахиман. Его сердце гулко билось в ожидании ответа.

— Что с ними станется! Живут и здравствуют.

— Живы? Слава богу! Где же они теперь? — нетерпеливо спросил Рахиман.

— Тут недалеко, в Хосахалли.

— Знаю эту деревню. А почему они туда перебрались?

— Карим, брат погибшего, там издольщиком.

— Хороший, видно, он человек.

— Хороший, ничего не скажешь.

— Все в холостяках ходит?

— Какой там! Больше года как женат. И ребеночек уже народился.

— Вот как! Вообще-то чему тут удивляться? Жизнь идет. Доброе у него, похоже, сердце. Ведь вот и сам обзавелся семьей, а семью старшего брата, наверное, не бросил на произвол судьбы, — Рахиман покачал головой.

— Семья брата теперь и его семья.

— Вот и я о том же говорю. Уверен, что он заботится об обеих семьях, как если бы это была одна семья.

— Как если бы? В том-то и дело, что одна. Разве я не говорил вам? Нет, видно. На своей невестке он и…

— Что? Что вы сказали? На своей невестке?..

Чтобы не упасть, Рахиман ухватился руками за столб.

— Не может быть! Это ошибка! Ложь! — закричал он.

— Да вы что, лучше меня знаете? — рассердился Кенчаппа.

Рахиман сел.

— Но ведь старший брат и его жена очень любили друг друга… Так вы, кажется, сказали? — задумчиво спросил он.

— Нет, не говорил. Но именно так оно и было. Поэтому никто не думал, что она опять пойдет замуж. И когда она сделала это, все очень удивились.

— Подлая измена!

— Ну как сказать? Что ей оставалось делать, без кормильца-то?

— Да лучше побираться или умереть. Если любовь настоящая…

— Бросьте. Вечного ничего нет. Время все меняет, — грустно сказал Кенчаппа.

— Ну нет, я с этим не согласен. Если любовь настоящая, измены быть не может.

— Это только красивые слова. В жизни по-разному бывает.

Кенчаппа снова принялся за работу.

Рахиман все еще не мог прийти в себя. Беспорядочные мысли сменяли одна другую. Перед его глазами, как кадры киноленты, мелькали картины последних четырех лет его жизни. Ради кого он рисковал жизнью? Ради кого полумертвый от усталости и голода одолел пешком столько тысяч километров? Ради нее… А она отплатила черной изменой… И Карим… родной брат… Ну что ж, если так…

— Мне нужен топор. Не продадите ли?

— Почему не продать? Для того и делаю. Две рупии.

Рахиман вытащил из-за пояса мелочь, отсчитал две рупии, а оставшиеся две аны затолкал обратно.

Кенчаппа выбрал один из готовых топоров.

— Туповат, — сказал Рахиман. — Мне бы поострее.

— Что вы такое говорите? — возмутился Кенчаппа. — Куда острее? Дрова же рубить.

— Все-таки поточите еще.

— Воля ваша.

Кенчаппа подточил топор.

Рахиман поднялся.

— Дом будете смотреть? — спросил кузнец.

— Сегодня нет. Поздно уже. Завтра приду.

Когда Рахиман ушел, Кенчаппа в недоумении покачал головой: «Чудной какой-то. Расспрашивает, расспрашивает, а скажешь — не верит. Тронутый, что ли? И топор, говорит, тупой. Топор как топор. Не головы же им рубить — дрова. Олух царя небесного!»

За деревней был лесок. Рахиман срубил подходящий сук и приладил топорище. Вроде ничего. Он ударил топором по свисавшей вниз толстой ветке раскидистого дерева. Ветка с треском рухнула на землю. Рахиман усмехнулся. Вот это да! Топор что надо. И в руках сила есть.

В Хосахалли Рахиман, расспросив встречных, нашел дом Карима. Дверь была открыта. По дороге Рахиман решил, что сразу же войдет, но теперь вдруг остановился у порога. Карим, изображая лошадь, бегал по комнате на четвереньках. Всадниками были дети, девочка и мальчик. Рядом, поддерживая малышей, чтоб не упали, бегала Унниса. Девочка погоняла лошадь, а мальчик, совсем крошка, весело смеялся. Карим, когда его понукали, звонко ржал и, топоча ногами, припускал еще быстрее. Унниса покатывалась со смеху.

Вдруг игра приостановилась. Унниса подхватила мальчика, а девочку прикрыла краем сари. Карим вскочил на ноги. С минуту все молчали.

— Что вам нужно, дядя? — спросила Унниса.

У Рахимана будто язык отнялся.

— Может, дров нарубить или какая другая работа найдется, хозяюшка? — наконец выговорил он.

— Что вы! Мы люди бедные. Где нам нанимать других! — ответил Карим.

— А-а! — только и выдохнул Рахиман и на негнущихся ногах пошел прочь. Едва он вышел, как дверь закрыли на задвижку.

«Как она счастлива! Как им всем хорошо! Боже, почему ты так жесток ко мне?!» — беспрерывно повторял Рахиман. У пруда он поднялся на насыпь и швырнул топор в воду. Потом сел и, положив голову на руки, закрыл глаза.

На следующий день в пруду недалеко от деревни Хосахалли нашли труп. Никто из жителей не опознал его. Решили, что это бродяга, и так его и похоронили.

Перевод М. Дашко

Т. Р. Суббарая

Земля-кормилица

1

Нежная и легкая, как пух, как истертый в порошок мускус, земля. Стоит только подуть ветру, и летит она легкой пылью, — так при малейшем дуновении сыплется пыльца с облитого вешним цветом дерева. Возьмешь в горсть — мягкая, как птичий пух. Богатая земля!

Для Ханумаппы это не просто клочок земли в три акра, перешедший к нему по наследству от отцов и дедов, это сама мать-кормилица. Умирая, его отец, Сураппа, сказал сыну:

— Ханумаппа, эта земля — мать для нас. Пока она наша, у детей всегда будет рис и молоко. Что б ни случилось, не расставайся с нею.

И прав был Сураппа, знал, что говорил. Пройдет хороший дождь — и можешь не беспокоиться. На полгода обеспечен рисом. А как красива земля во время уборки хлопка! Черная обычно, она покрывается белой кипенью, и только там-сям клочки тяжелых туч, припав к ее груди, клубятся на ветру. А что за огурцы растут на этой земле. Все жители деревни утоляют ими жажду в летний зной. Хлопок, чечевица и горошек, выращиваемые Ханумаппой, славятся во всей округе. В базарные дни от похвал Ханумаппа прямо раздувается от гордости, как коробочка хлопка в пору созревания.

Но, конечно, земля землей, а само собой ничего не приходит. Ханумаппа гордится землей, но и заботится о ней. Это неустанный труд его отца и дедов сделал ее такой мягкой. Рой вглубь хоть на два-три фута — ни камешка не встретишь. И навоз сослужил немалую службу. Три пары волов состарились, работая на ней и унавоживая, чтобы сделать ее пухлой и нежной, как ложе из цветочных лепестков. Рассказывают, что как-то еще при жизни деда — его тоже звали Ханумаппой — случился сильный падеж скота и волы подохли, а как раз пришло время бороновать. Тогда Ханумаппа с сыном впряглись в борону вместо волов и взрыхлили землю. Такие воспоминания наполняли сердце Ханумаппы еще большей гордостью за свою землю.

В этом году мать-земля — одна щедрость. Каждая веточка на кустах хлопка обернулась пушистыми белыми комками. Какой богатый урожай! Рвешь, рвешь — рука устает, а хлопка на кусте не убавляется, словно и не собирал вовсе. Веселое щебетание женщин, убирающих хлопок, их мелодичный смех переполняют сердце Ханумаппы радостью. Уже выросла огромная гора собранного хлопка. Опередив других сборщиков на два шага, идет сын Ханумаппы — крепкий и сильный, как Бхима[96]. Его широкая спина блестит на солнце. Сидя в тени акации и жуя бетель, Ханумаппа смотрит во все глаза и насмотреться не может. Хлопок и сын, сын и хлопок. Что еще надо для полного счастья? Отяжелевшие от зноя и переполнявшей его радости веки Ханумаппы прикрываются, и он, словно испив божественного нектара, погружается в сладкую истому. Ничто на свете не может сравниться с пьянящим напитком счастья!

Не менее счастлив и еще более опьянен и сын, Рамаппа, но счастлив другим счастьем и опьянен другим хмелем. Его руки споро обрывают хлопок, а сердце его — с Ситалакшми, работающей рядом. Когда она смеется какой-нибудь шутке, ее переливчатый смех отдается в сердце Рамаппы серебряным перезвоном колокольчиков.

Иногда она бросает в его сторону быстрый, как молния, взгляд, и он перестает видеть кусты вокруг — будто кто-то взмахнул перед его глазами мечом, вобравшим в свое отточенное лезвие всю слепящую силу солнца. Руки его рвут хлопок. А в сердце только она — чудесный лотос, красующийся на тихих водах хлопкового моря. И сам звук ее имени ему сладостней мелодичных звуков вины[97].

Вдруг Ситалакшми вскрикивает, отдергивает руку от куста и кладет палец в рот. На ее пухлых губах блестит алая капелька крови.

— Что случилось? — испуганно спрашивает Рамаппа.

Ситалакшми молча вынимает палец изо рта и показывает его Рамаппе.

Рядом с кустом хлопка притаилась колючка, и Ситалакшми нечаянно уколола палец о ее острые шипы.

— Подумаешь, колючка, — смеются женщины-поденщицы.

Но Рамаппе не до смеха. Шип, вонзившийся в палец Ситалакшми, впился ему в сердце. Но разве скажешь это? Он только с затаенной нежностью смотрит на Ситалакшми. Цвета спелой пшеницы лицо, раскрасневшееся от работы, влажные, прилипшие ко лбу волосы; в вырезе кофточки видна полная грудь. Рамаппа вздыхает. Ситалакшми бросает на него внимательный взгляд и опять нагибается. Время от времени ее взор снова украдкой устремляется на стройное, словно выточенное из слоновой кости тело работающего рядом Рамаппы.

Но Ханумаппа ничего этого не видит. Перед его полузакрытыми глазами только огромное поле хлопка и крепкий, как Бхима, сын.

2

Ситалакшми нездешняя, из соседней деревни. Из касты наинда[98]. Никто не знает, что заставило ее покинуть родную деревню. Говорят всякое. Ситалакшми — вдова. Но разве может вдовство погасить яркий свет молодости? К тому же она хороша собой. Отсюда всякие слухи. Одни говорят, что после смерти мужа она вступила на дурной путь, и за это каста отвернулась от нее, в деревне ей было отказано в воде и огне, и она вынуждена была уйти. Другие плетут, что муж бросил ее за распутство и ушел куда-то. Третьи в своих домыслах идут еще дальше и уверяют, что, полюбив другого, она отравила мужа каким-то зельем и ей пришлось бежать из родной деревни. Где здесь правда, где вымысел — никто не знает. Сама Ситалакшми ничего не отрицает и ничего не подтверждает. Если к ней слишком уж пристают с расспросами, она только отвечает смеясь: «Язык без костей». Не известно, умеет ли она готовить зелья, но одна улыбка ее уже обладает колдовской силой.

Первой ее жертвой стал Рамаппа. Когда Ситалакшми поселилась в их деревне, ему было двадцать шесть. Ханумаппа давно хотел женить сына, но то по одной, то по другой причине свадьба откладывалась. Отец медлил со свадьбой, а сын сох по женской ласке. И тут прекрасная Ситалакшми покорила сердце Рамаппы. Слухи о том, что ее поведение не безупречно, только разжигали его страсть.

Первое время по прибытии в деревню Ситалакшми ни с кем не зналась. Жила случайными заработками и держалась особняком. Но сколько это может продолжаться в деревне? Проходили дни, и ей, хотела она этого или нет, приходилось все больше общаться с людьми. Постепенно она освоилась на новом месте, крепко встала на ноги.

И тут попался ей на глаза Рамаппа, и Ситалакшми воспылала к нему желанием. Но если Ситалакшми возжелала одного Рамаппу, то на нее имели виды и другие. С первого дня ее появления в деревне с нее не спускал глаз шанубхога[99] Нагаппа. Не сегодня-завтра одинокая женщина попадет в его сети, — надеялся он. Дафедар[100] Амир Саби тоже ждал случая прибрать Ситалакшми к рукам. Дафедар косился на шанубхогу, боясь, что тот унесет у него из-под носа лакомый кусок, а шанубхога опасался дафедара. Но Ситалакшми предпочла Рамаппу. И первыми в деревне об этом узнали шанубхога и дафедар, недаром они следили за каждым ее шагом. Для них это было полной неожиданностью. И они объединили усилия, чтобы убрать досадное препятствие, вдруг вставшее на пути их похотливых устремлений.

Ситалакшми и Рамаппа думали, что об их связи никто не знает. Но долго ли может что-нибудь оставаться тайным в деревне? Вскоре по деревне поползли слухи. Люди, знавшие о намерениях шанубхоги и дафедара, стали смеяться над ними. Местный пуджари[101] как-то отпустил колкую шутку в присутствии шанубхоги. Шанубхога буквально вскипел от гнева.

Расползшийся по деревне слух дошел и до Ханумаппы. Сначала он не поверил ему, решив, что это выдумка человека, имевшего по какой-то причине зуб на его сына. Но вскоре они с женой убедились, что это правда. Ханумаппа пробовал поговорить с сыном, но тот лишь отмахнулся от него, а потом и вовсе замкнулся в себе.

Тогда Ханумаппа решил, что, если поскорее женить сына, он остепенится, и обратился к родителям девушки, которую прочили в жены Рамаппе, с просьбой назначить день свадьбы. Но те ответили, что год неблагоприятный и надо подождать следующего.

У Ханумаппы совсем опустились руки. Сознание собственной беспомощности угнетало его. Сын ничего слышать не хочет, а потолковать напрямик с Ситалакшми духу не хватает. Как-никак чужачка, лучше не связываться. Еще за метлу схватится. Ханумаппа не скандалист, ему это ни к чему.

Как рассорить Рамаппу и Ситалакшми? Не в меньшей мере, чем Ханумаппу, эта мысль мучила и шанубхогу Нагаппу. Он пробовал припугнуть Рамаппу. Но это не подействовало. Пригрозить Ситалакшми он не решался — вдруг поднимется и уйдет из деревни. Тогда он решил поговорить с Ханумаппой — пусть приструнит сына.

— Что привело вас в такую даль, почтеннейший? — спросил Ханумаппа, встретив шанубхогу у ворот и сложив руки в знак приветствия.

Шанубхога поговорил о том о сем и только потом приступил к делу:

— Послушай, Ханумаппа. В деревне только и разговоров, что о твоем сыне. А ты сидишь и в ус не дуешь. Ведь так он и вовсе от рук отбиться может.

Ханумаппа попробовал уклониться от разговора — он не хотел обсуждать эту тему.

— Говорить-то говорят, да правда это или нет, только сын знает.

Но не в интересах шанубхоги было заканчивать на этом разговор.

— Что ж, ты так ничего и не будешь предпринимать? Все, что говорят, чистая правда. Позавчера вечером дафедар видел твоего сына вдвоем с Ситалакшми у леса и сказал мне: «В деревне такое творится, а старшие будто ничего не видят».

В деревне шли разговоры не только о любовной связи Рамаппы, говорили и о причине, по которой шанубхога принимает это близко к сердцу. Так что Ханумаппа не оставался в неведении относительно намерений шанубхоги. И, рассерженный на шанубхогу за то, что тот с такой настойчивостью преследует свои корыстные цели, Ханумаппа сказал:

— Если бы старшие сами вели себя как подобает, с парнем не случилось бы этого. А то в чужом глазу соломинку видят, а в своем бревна не замечают.

Эти слова задели шанубхогу за живое.

— Ах, ты так. Хорошо же. Ты об этом еще пожалеешь. И ты, и твой сынок, вы еще поплачете, — сказал он и с видом глубоко оскорбленного человека удалился.

А Ханумаппа еще долго сидел, обхватив голову руками и задумчиво глядя вслед гостю.

3

Шанубхога Нагаппа — не человек, а змея. В деревне его больше боялись, чем уважали. Он ни перед чем не остановится, чтобы отомстить неугодным ему людям. В его колчане всегда наготове стрела против любого из односельчан. Стоило кому-нибудь не потрафить ему, как он, ссылаясь на закон, которого никто в деревне не знал, обрушивался на жертву, как грозный меч Брахмы. Наученные горьким опытом и зная, что как бы Нагаппа ни бесчинствовал, управы на него не сыщешь, односельчане старались не становиться ему поперек пути. Но некоторым из крестьян дурной нрав шанубхоги был на руку. Помогая ему в мошеннических проделках, они и сами наживались. Наличие таких пособников делало шанубхогу семиглавым змеем.

Теперь Нагаппа готовился расправиться с Ханумаппой. И правой рукой ему в этом был дафедар Амир Саби.

В один прекрасный день Ханумаппа получил извещение, что за ним числится задолженность по налогу за прошлый год. Ханумаппа заявил, что уплатил налог. Шанубхога потребовал расписку. Расписки у Ханумаппы не было: он ее просто не взял, так как, по простоте душевной, верил в честность шанубхоги. И теперь ему пришлось в этом раскаяться. Ведь что значат слова крестьянина против пухлых учетных книг шанубхоги? Не уплатишь недоимку — участок продадут с молотка. Ханумаппа, смирившись, продал золотой браслет жены и еще раз уплатил налог.

Но Нагаппа не успокоился. Это был лишь первый агнец на жертвеннике его мести. Первая удача только вскружила ему голову и еще больше разожгла злость.

Вскоре после этого Рамаппа как-то в сумерки возвращался с поля домой. На него набросились несколько человек и жестоко избили. Не один день пришлось ему проваляться в постели. Рамаппа понял, чьи это проделки. Но настойчивость шанубхоги еще больше привязала Рамаппу к Ситалакшми, и он решил не расставаться с ней никогда.

Упрямство Рамаппы только подхлестнуло шанубхогу. Что ни день коровы Ханумаппы стали попадать в загон для бродячего скота, и каждый раз это, естественно, влекло за собой штраф. Как ни крепка была изгородь, то здесь, то там вдруг стали появляться дыры, чужие коровы преспокойно проходили через них и хозяйничали в огороде Ханумаппы. Шанубхога рассчитывал, что это образумит Ханумаппу и заставит его пересмотреть свое отношение к связи сына с Ситалакшми.

И он не ошибся. Ханумаппа был уже сыт по горло всеми этими напастями. Он-то хорошо знал, кто это подстраивает. Однажды Ханумаппа попробовал пожурить сына:

— Нехорошо, сынок. Брось ты эту потаскуху. Один позор от нее.

Но Рамаппа, твердо решив не расставаться с Ситалакшми, опять лишь отмахнулся. «Ну что ж, будь что будет, авось бог не выдаст», — подумал Ханумаппа и больше разговора на эту тему не заводил.

Видя, что мелкие происки не дают результата, Нагаппа пошел на большую подлость. «Пока у этого сукина сына есть три акра земли, он будет задирать нос. Подожди же. Я не буду Нагаппой, если не пущу тебя по миру», — дал он себе клятву. С того дня мелкие неприятности, прежде досаждавшие Ханумаппе, прекратились. Страшный удар был уже уготован для него.

4

Ведя наступление на Ханумаппу, Нагаппа не оставлял в покое и Ситалакшми. Раза два он намекнул ей через других, чтобы она прекратила связь с Рамаппой. Но на нее это не подействовало.

— Собака на сене этот шанубхога, вот кто, — смеясь сказала Ситалакшми Рамаппе.

Рамаппа не понял, что она имела в виду. Да и Ситалакшми сначала не догадывалась, что шанубхога хочет заполучить ее для себя. Поэтому и назвала его «собакой на сене». Но вскоре она поняла тайные намерения шанубхоги. И поняв их, призадумалась. Рамаппа нравился Ситалакшми. Но что он в состоянии дать ей, кроме своей любви? А шанубхога как-то прислал с одним из своих друзей сари. Ситалакшми заколебалась. А тут еще дафедар подлил масла в огонь.

Как-то, улучив момент, когда Ситалакшми была одна, дафедар накинулся на нее:

— Что-это происходит у тебя в доме? Говорят, там собираются все распутники деревни. В карты играете, что ли? Смотри у меня.

Ситалакшми испугалась:

— Что вы, господин дафедар. Я бы никогда не позволила такого.

— Не знаю, не знаю. Это жалоба шанубхоги. Пойди повинись перед ним. Не пойдешь — пеняй на себя.

Напуганная дафедаром, Ситалакшми пошла к шанубхоге. А шанубхога в таких делах собаку съел.

— Ты, говорят, путаешься со всякими голодранцами в деревне. Ну и плохих же дружков ты себе выбрала. Зналась бы с почтенными людьми, никаких слухов не было бы. Решайся, ведь ты не робкого десятка, — заявил шанубхога.

Ситалакшми прекрасно поняла намек Нагаппы. У нее хватило ума сообразить, что, куда бы ни подул ветер, она в проигрыше не останется, и то, чего так домогался шанубхога, случилось.

Хотя шанубхога и добился благосклонности Ситалакшми, он не оставил мысли о мести. Подобно тому как клин вышибают клином, он решил теперь достичь цели руками самой Ситалакшми.

Рамаппа же, казалось, ни о чем не догадывался. Он по-прежнему был частым гостем в доме Ситалакшми. А Ситалакшми, боясь скандала или по какой-то другой причине, не решалась прогнать его. Шанубхоге и дафедару это было как нож в сердце. Однажды они вдвоем припугнули Ситалакшми и потребовали, чтобы она положила конец этим посещениям.

Прошло несколько дней, и Рамаппа вдруг слег. Накануне вечером он ужинал в доме Ситалакшми, а утром не мог подняться с постели. Какая-то болезнь подтачивала его силы. Ханумаппа перепробовал все известные ему средства. И Басавва — какими только отварами из трав она не поила сына. Но ничего не помогало, Рамаппа таял на глазах.

Ханумаппе посоветовали отвезти сына в город и показать докторам.

Но в город с пустыми руками не поедешь. Прежде Ханумаппа жил в достатке — во всяком случае, в еде и одежде нужды его семья не испытывала. Теперь же из-за происков шанубхоги они совсем обнищали. Даже украшения жены пришлось продать. Все, что у него осталось, — сын да земля. «Крепкий, как Бхима, сын — огромное богатство», — гордился раньше Ханумаппа. И вот теперь, измученный болезнью, сын высох как щепка. Где взять денег на лечение? Наконец Ханумаппа решился — будь что будет! — уложил сына в повозку и повез в город.

Доктор, осмотрев Рамаппу, сказал, что на лечение уйдут месяцы, и будет это стоить не одну сотню рупий.

— Выбирайте, что вам дороже: деньги или сын, — прямо заявил доктор, не дождавшись от него ответа.

Что было сказать на это Ханумаппе? Он растерянно взглянул на жену. Та — в слезы.

— Ничего не пожалеем. Только бы он выжил. Займем у кого-нибудь. Поправится — выплатим, — сказала она.

После долгих мучительных раздумий и Ханумаппа решил, что заем — единственный выход из положения.

Он обратился к ростовщику Шивалингайе. Тот согласился одолжить денег — но под залог земли. У Ханумаппы совсем опустились руки.

Заложить землю, которую ему вручили отец и дед и наказали беречь и любить, как родную мать! Неужели нельзя без этого? Словно прочитав его мысли, Шивалингайя объяснил:

— Тебя беспокоит то, что придется заложить землю? Но ведь заложить — не значит продать. У меня нет никакого желания, воспользовавшись твоей бедой, прибрать к рукам землю. Но я деловой человек и не могу поступать иначе. Выздоровеет сын — в один год рассчитаешься с долгом.

Басавва сказала то же. Не видя другого выхода, Ханумаппа приложил большой палец к составленной ростовщиком бумаге и получил деньги. Доктора начали лечить Рамаппу.

5

Ханумаппа совсем забросил дела по дому и участку. Через каждые два-три дня приходилось ездить за десять миль в город за лекарствами. Время от времени он возил туда и сына показать докторам. Так прошло несколько месяцев. «Дело идет на поправку», — уверяли доктора. Но Рамаппе становилось все хуже. Он лишился речи и только смотрел на отца бессмысленным взглядом. Его тяжелое дыхание было слышно издалека.

А шанубхога тем временем возбудил в суде дело против Ханумаппы за то, что тот якобы срубил на своем участке два сандаловых дерева. Насколько помнил Ханумаппа, ни при отце, ни при деде таких деревьев на участке не было. А в книгах шанубхоги они числились. Пришел дафедар, составил акт, свидетели поставили под ним подписи.

И вот к заботам о сыне прибавилась судебная волокита. Дело тянулось больше трех месяцев. Хочешь не хочешь, пришлось нанять защитника, а чтобы заплатить ему, снова идти к Шивалингайе. Теперь долг удвоился. Ханумаппе грозила тюрьма, он отделался штрафом в пятьдесят рупий.

Теперь шанубхога начал подговаривать Шивалингайю. Тот вначале не поддавался. Тогда шанубхога пошел на обман:

— Говорят, что Ханумаппа хочет перезаложить свой участок другому ростовщику, Иранегере Чандрегауде. Чандрегауда сам сказал мне об этом. Потребуй вернуть долг, не то останешься в дураках, — посоветовал он Шивалингайе, как бы дружески предостерегая его.

Шивалингайя человек бесхитростный, интриги и обман ему не свойственны. Не догадываясь о замыслах шанубхоги, он потребовал у Ханумаппы уплаты долга.

От обрушившихся на него несчастий Ханумаппа начинал терять рассудок. Как-то, после очередного категорического требования Шивалингайи, он, выйдя из себя, крикнул:

— Нечем мне платить, нечем! Делайте со мной что хотите!

Услышав это, Шивалингайя убедился, что шанубхога сказал ему правду, и к шанубхоге же обратился за советом.

— Подавай в суд, — отрезал тот.

И снова началась тяжба. Умирающий сын и выскользающая из рук земля. Суд и сын — Ханумаппа просто разрывался на части. Состояние больного все ухудшалось. Встревоженный этим, Ханумаппа пропустил два судебных заседания, и суд принял решение продать его участок с аукциона. Защитники, зная, что Ханумаппе печем платить, отказались вести его дело.

6

Жаркий полдень. Ханумаппа сидел у постели больного сына. Сегодня продавали с торгов его участок. На душе было тяжело: поле, доставшееся ему от отцов и дедов, уходит в чужие руки. Басавва с раннего утра забилась в угол и тихо плакала там. А перед самым домом Ханумаппы, возвещая всей деревне об аукционе, бесновались бубны. Ханумаппе, неподвижно, как изваяние, сидевшему у изголовья больного сына, этот звук казался похоронным боем барабана. Ханумаппа сжал кулаки и до крови закусил губу. По его заросшим щетиной щекам катились слезы. «Дум-дум», — продолжали реветь бубны.

От их беспрерывного завывания находившийся в беспамятстве Рамаппа вдруг очнулся.

— Что это, отец? — еле слышно прошептал он.

— Это продают участок, — так же тихо ответил Ханумаппа.

— Чей участок? — озабоченно спросил Рамаппа.

— Наш, сынок, — едва выговорил старик.

— Ох, — вздохнул Рамаппа и попытался приподняться, но тут же уронил голову на подушки. Его ослабевшее сердце не вынесло потрясения.

И Рамаппы не стало.

— Рама! — вскрикнул Ханумаппа.

— Умер! Умер! — в голос зарыдала Басавва.

«Дум-дум», — бесновались бубны, заглушая вопль Басаввы.

7

Была у Ханумаппы семья и не стало. Вслед за сыном угасла и Басавва — не перенесла удара. Ханумаппа остался совсем один. Снова созрел хлопок. Ханумаппа сидел в тени дерева, чуть поодаль от участка, с которого столько лет сам убирал хлопок, и наблюдал, как теперь его убирали другие. Земля, которую его отец и дед неустанным трудом своим сделали мягкой и нежной, как пух, попала в чужие руки. Щедрая, как всегда, она снова красовалась в богатом и тяжелом наряде. И Ханумаппе вспомнились слова, которые, умирая, сказал ему отец:

— Эта земля — родная мать, сынок… Береги ее.

От этого воспоминания старику стало не по себе: живот свело от острой боли, к горлу подкатил комок. С поля доносился смех женщин, убирающих хлопок, и среди них — Ситалакшми. Любивший ее и веривший ей сын ушел навсегда. А она осталась, наложница и рабыня шанубхоги.

— У, потаскуха, — злобно сплюнув, проворчал Ханумаппа.

Перевод М. Дашко

Справки об авторах

АМРИТРАЙ (род. в 1921 г.) — младший сын Премчанда. Окончил Аллахабадский университет. Амритрай был одним из активных деятелей Ассоциации прогрессивных писателей Индии и редактором журнала «Ханс», основанного Премчандом. Начало творчества Амритрая относится к 1936 г. Его перу принадлежат романы «Семя» (1952), «Джунгли» (1969), повести «Страна кактусов», «Бивни слона» и «Счастье и горе» (1969). Рассказы Амритрая объединены в сборниках «Один день в пригороде», «Трехцветные саваны», «История», «Капли крови», «Аспекты жизни» (1945), «Мокрая глина», «Красная земля» (1952), «Перед рассветом» (1956) и «Эскиз» (1972). Произведениям Амритрая свойственна острая социальная направленность.

АНАНД, Мульк Радж (род. в 1905 г.) — один из виднейших представителей индийской литературы, создающий свои произведения на английском языке. Окончил Пенджабский и Кембриджский университеты. Дебют М. Р. Ананда в литературе, ознаменованный выходом в свет романов «Неприкасаемый» и «Кули» (в 1935 г.), выдвинул его в число крупнейших мастеров слова Индии. М. Р. Ананд принимал активное участие в создании и деятельности Ассоциации прогрессивных писателей Индии. Жизни пенджабских крестьян посвятил писатель трилогию «Деревня» (1939), «За черными водами» (1940), «Меч и серп» (1942). М. Р. Ананд — автор многочисленных рассказов и очерков. М. Р. Ананд — член Литературной Академии Индии, издатель журнала «Марг».

Произведения М. Р. Ананда — крупный шаг на пути развития реализма и гуманистической мысли в Индии.

На русский язык переведены романы «Кули», «Два листка и почка», рассказы.

АХИЛАН (П. В. Ахиландам Четтияр, род. в 1923 г.) — тамильский новеллист, романист и драматург послевоенных лет. С 1966 г. Ахилан один из ведущих редакторов мадрасского отделения Всеиндийского радио, постоянно сотрудничает в прогрессивном мадрасском литературно-художественном журнале «Дибам». Ахпиан — автор нескольких романов, книг для детей, литературно-критических статей и эссе. Среди наиболее известных романов Ахилана — «Новое наводнение» и роман-эпопея «Взволнованное сердце», в котором нашел отражение решающий этап национально-освободительной борьбы в Индии накануне, во время и после второй мировой войны. Роман «Взволнованное сердце» признан «лучшей тамильской книгой 1953 года», за книгу «Сын тигра» Ахилан был удостоен премии Литературной Академии Индии. Рассказы Ахилана объединены в сборниках «Мужчина и женщина» (1950; 4-е изд. 1966), «На берегу Амаравати…» (1961), «Три сытные трапезы» (1965) и др.

БАШИР, Вайком Мухаммад (род. в 1910 г.) — один из наиболее крупных современных малаяльскнх прозаиков реалистического направления. Активный участник национально-освободительного движения в Индии, он неоднократно подвергался преследованиям со стороны английских колониальных властей, был репрессирован. Перу В. М. Башира принадлежит свыше 20 книг — сборники рассказов, романы, драмы.

Литературная деятельность В. М. Башира начинается в 30-е годы. В 1937 г. вышли в свет сборники «Бесценный миг» и «День рождения» (2-е изд. 1944). Сразу после завоевания независимости был издан сборник сатирических рассказов «Уличный рай» (1948). За ним последовали сборники «Воспоминания», «Проститутка для бедных», «Голод» и некоторые другие, отличающиеся социально-критической направленностью, обличительным пафосом. Из романов и повестей В. М. Башира, написанных с позиций критического реализма, наиболее известны «Подруга детства») (1944, в 1961 г. повесть вышла 13-м изданием, переведена на русский язык), «Дочь своего отца» (1951), «Козел Паттуммы, или Женский ум» (1959), «Слон моего дедушки» (1951). В настоящее время В. М. Башир занимается издательским и книготорговым делом.

БОШУ, Шомореш (род. в 1923 г.) — известный бенгальский прозаик. Активно сотрудничает в журналах «Деш», «Бхаротборшо» и других. Ш. Бошу — автор социально-психологических романов «Ганга», «Северная окраина» (1951), «В поисках бессмертия», «Земля, полная слез» (1952), «Шестое время года», «По дороге, покрытой асфальтом» (1953), «Где мне искать его?», «Госпожа из кафе» (1954), а также многочисленных рассказов, вошедших в сборники «Дождь безвременья» (1954), «Гостеприимная» (1955) и ряд других.

ВАРКИ, Понкуннам (род. в 1910 г.) — известный прозаик и поэт, пишущий на языке малаялам, литературовед и литературный критик. В литературу вступил в довоенное время, к тому периоду относится сборник его поэтической прозы «Подношение» (1938), проникнутый грустным лиризмом. П. Варки — мастер короткого рассказа, но популярностью пользуются и его романы, пьесы, «литературные портреты». Рассказы П. Варки представлены в двухтомном сборнике «Борьба страстей», в сборниках «За сценой», «Вечерний свет», «Сад», «Униженные» и некоторых других. В творчестве писателя большое место занимает тема индийской деревни. Им показаны различные стороны жизни крестьян, их тяжелый труд, вечная борьба с нуждой.

ВИДЬЯЛАНКАР, Чандрагупта (род. в 1906 г.) начал печататься с 1925 г. Известен как новеллист и драматург. Рассказы Ч. Видьяланкара объединены в сборниках «Лунный свет» (1930), «День новолуния», «Царство страха», «Три дня» (1954), «Возвращение» (1959), «Первый безбожник» (1961) и «В глубокой тьме» (1969). Ч. Видьяланкар — автор пьес «Ашока» (1934), «Боги и люди» (1956), «Ночь справедливости» (1958) и одноактных пьес сборник «Космополитический клуб» (1945).

В произведениях Ч. Видьяланкара нашла отражение жизнь различных слоев индийского общества. Являясь редактором «Серии мировой литературы», Ч. Видьяланкар многое сделал для ознакомления индийского читателя с лучшими образцами зарубежной, в частности советской, новеллы.

На русский язык переведены рассказы Ч. Видьяланкара «Кули» и «Родился еще один индиец».

ГОПИЧАНД, Трипуранени (1910–1962) — видный прозаик Андхры, один из основоположников критического реализма в литературе телугу. Окончил Университет Андхры и Мадрасский университет, сотрудничал в хайдарабадском отделении Всеиндийского радио. Т. Гопичанд — автор 20 книг: романов, повестей, рассказов. Среди его романов наиболее известны «Жизнь никудышника» (1947) и «Завещание нандита Парамесвары Састри» (1961), социально-бытовые по своему содержанию. Новеллы писателя собраны в двухтомнике «Рассказы Гопичанда» (1953, 1956).

ДАНДЕКАР, Гопал Нилакантх (род. в 1917 г.) — известный индийский прозаик, пишет на языке маратхи и на языке хинди.

Дандекар — автор свыше 50 книг: романов, пьес, сборников рассказов. На маратхи им созданы романы: «Сказ о Бинду» (1947), «Шиту» (1955), «Цепочка шагов» (1956), пьеса «Колесница Джаганнатха» (1957), поэтическое переложение «Рамаяны», сборники рассказов «В небе расцвел цветок» (1958); на хинди — «Сказание о чьих-то странствиях» (1957).

ДЖЕЯКАНДАН, Дандапани (род. в 1934 г.) — тамильский прозаик среднего поколения, вступивший в литературу в начале 50-х годов. В середине 60-х годов Джеякандан был одним из инициаторов создания прогрессивной Ассоциации искусства и литературы Тамилнада.

Д. Джеякандан — автор сборников рассказов «Мужчина и женщина» (1953), «Восход» (1954), «Пригоршня риса» (1958), «Сладость и соль» (1960), «Бог придет?» (1961), «Карманный фонарик» (1961), «По ком плачешь?» (1962), «Бремя помощи» (1962, 1965), «Новые отливки» (1965); повестей — «Жизнь зовет» (1963; русский перевод 1965), «Такой же, как ты». По последней поставлен фильм о неприкасаемых, единодушно оцененный индийской критикой как значительное явление в тамильском кино. В романе «Разное время, разные люди», написанном на основе новеллы «Испытание огнем» (1967), автор затрагивает морально-этические проблемы, подвергая резкому осуждению традиционные предрассудки в отношении семьи и брака. Роман отмечен премией Литературной Академии Индии в 1973 г. Многие рассказы и повести Д. Джеякандана переведены на русский язык.

КАТТИМАНИ, Басавараджа (род. в 1919 г.) — известный прозаик, пишущий на языке каннада, автор более двадцати книг — романов, сборников рассказов. Начал выступать в печати в 40-х годах с короткими рассказами. В 1946 г. увидел свет первый сборник его новелл — «Караван». Из повестей и романов Б. Каттимани наиболее известны: «Погибшие в борьбе» (1950), «На вулкане» (1951), в которых нашли отражение события национально-освободительной борьбы индийского народа, и социально-бытовые — «В сетях любви» (1952), «Земля и женщина» (1953). Б. Каттимани — автор пьесы «Городская девушка» (1955).

КАУР, Аджит — современная индийская писательница, создающая произведения на пенджаби. Перу Аджит Каур принадлежат многочисленные новеллы, вошедшие в сборники «Очарование умерло», «Идолы и морщины», «Низвергатель монументов».

КРИШНА РАО, Бхаскарабхатла (1918–1965) — один из видных прозаиков телугу, новеллист и романист, основатель первой литературной организации писателей Андхры — Андхра Сарасвата Паришад. Образование получил в Калькуттском и Османском университетах, в последние годы жизни сотрудничал в хайдарабадском отделении Всеиндийского радио. Кришна Рао — автор романов «Связь века», «Соломинки в потоке» и нескольких сборников новелл.

До настоящего времени произведения этого писателя на русский язык не переводились.

КУДДУС, Голам (род. в 1917 г.) — известный бенгальский прозаик и поэт. Окончил историческое отделение Калькуттского университета. Широкой известностью пользуются повесть Г. Куддуса «Рабыня» и роман «Золотыми буквами не записано» (1974), повествующий о восстании в индийской армии после окончания второй мировой войны. Поэтические произведения Г. Куддуса представлены в сборнике «Разорванный», очерки — в сборнике «Вместе».

КХАНДЕКАР, Вишну Сакхарам (род. в 1898 г.) — выдающийся маратхский писатель, творчество которого сыграло решающую роль в становлении жанра новеллы в маратхской литературе и оказало большое влияние на прозаиков младшего поколения.

В. С. Кхандекар — президент Ассоциации маратхской литературы, член Литературной Академии Индии. Ему принадлежит свыше 50 книг — романы, сборники рассказов, литературоведческие исследования. Наиболее значительные его произведения — романы «Два полюса» (1934), «Убийство цапли» (1942), «В поисках любви» (1952), сборники рассказов «Бутон» (1943), «Дарственный хлебец» (1957).

Произведения Кхандекара отличаются глубоким психологизмом. Романы и многие рассказы В. С. Кхандекара неоднократно переводились на другие языки Индии.

МАДГУЛКАР, Вьянкатеш Дигамбар (род. в 1927 г.) — индийский прозаик, пишет на языке маратхи. В. Д. Мадгулкар — автор романа «Деревушка Вангарвади» (1955), явившегося большим событием в литературной жизни Махараштры. Перу В. Д. Мадгулкара принадлежат многочисленные рассказы о жизни индийской деревни, вошедшие в сборники: «Следующий шаг» (1950), «Угощение для всей деревни» (1951), «Ситарам Экнатх» (1951), «Земля-кормилица» (1954) и др.

Произведения Мадгулкара проникнуты симпатией к труженикам земли.

МАНДЖУШРИ (псевдоним Аккираджу Рамапати Рао, род. в 1936 г.) — молодой современный прозаик, пишущий на языке телугу. Начало литературной деятельности относится к 50-м годам. Первый роман Манджушри вышел в 1958 году.

Лучшие его рассказы, отличающиеся тонким психологизмом, представлены в сборнике «Снежная ночь».

МАРКАНДЭЙ (род. в 1931 г.) — поэт и прозаик, пишущий на языке хинди. Окончил Аллахабадский университет. Литературная деятельность Маркандэя начинается с 1948 г. Маркандэй — автор многочисленных рассказов из жизни индийской деревни, объединенных в сборниках «Свадебный подарок» (1954), «Дерево махуа» (1955), «Уплыл лебедь одинокий» (1957), «Бхудан» (1958), «Махи» (1962) и «Простой и счастливый» (1964), повести «Цветы семала» (1956), одноактных пьес — сборник «Тени от камней» (1956) и стихов — сборник «Мечты о тебе». В основе большинства рассказов Маркандэя лежит острый драматический конфликт. Для Маркандэя характерно сочетание реалистической манеры письма с романтически взволнованными описаниями.

На русском языке опубликован сборник рассказов Маркандэя «Коробочка с синдуром».

МИТТРО, Премендро (род. в 1905 г.) — известный бенгальский прозаик и поэт. Перу Премендро Миттро принадлежит свыше 50 книг — романы, сборники стихов и рассказов.

Премендро Миттро вступил в литературу в начале 30-х годов, его первый поэтический сборник «Первенцы» вышел в свет в 1933 г. П. Миттро с группой молодых поэтов выступил зачинателем «новой поэзии». До конца 40-х годов в творчестве этих поэтов звучали гражданские мотивы, а сам П. Миттро объявлял себя «певцом труда и пота». Однако с конца 40-х годов его произведения все более проникаются пессимистическими настроениями. Бессмысленность и быстротечность жизни — таков лейтмотив многих стихов, вошедших в сборник «Возвращение с моря» (1956), удостоенный в 1957 г. премии Литературной Академии Индии.

МОХАНТИ, Упендропросад (род. в 1899 г.) — известный поэт и прозаик литературы ория. Принадлежит к старшему поколению индийских писателей. Окончил Патнинский университет. До выхода на пенсию занимался преподавательской деятельностью. Перу У. Моханти принадлежат поэмы «Нектар любви» (1923), «Медовый настой» (1927), романы «Отвергнутый» (1934) и «Харишанкар» (1946), многочисленные рассказы, вошедшие в сборники «Гирлянда рассказов» (1938), «Стихотворения в прозе» (1955).

НАРАЙАН, Разипурам Кришнасвами (род. в 1906 г.) — один из крупнейших индийских писателей, создающий свои произведения на английском языке. Окончил Майсурский университет. Пять лет после окончания университета преподавал английский язык и литературу, затем целиком посвятил себя литературной деятельности. Р. К. Нарайан создал десять романов, рассказы, объединенные в несколько сборников, путевые очерки, скетчи и фельетоны, а также книгу «Боги, демоны и другие» — краткий художественный пересказ древних легенд Индии. За роман «Гид» в 1961 г. Р. К. Нарайан удостоен премии Литературной Академии Индии.

На русский язык переведены романы Р. К. Нарайана «Гид» (под названием «Святой раджу»), «Людоед из Мальгуди», «Продавец сладостей», книга «Боги, демоны и другие», рассказы, очерки.

НАРАЯНАНРАО, Ашватха К. (род. в 1912 г.) — индийский прозаик, пишущий на языке каннада. Окончил технический колледж Майсурского университета, преподаватель Бенаресского университета. Нараянанрао — автор нескольких сборников новелл, романов и пьес, не сходящих со сцены на его родине. Известность ему принесли четырехтомник избранных новелл «Короткие рассказы» (1947–1957), романы «Дворец морали» (1951), «Актриса» (1953), пьесы «Ребенок» (1949), «Гордость» (1955) и другие.

НАУТИЯЛ, Видьясагар (род. в 1933 г.) — свой первый рассказ опубликовал в 1953 г. Окончил юридический факультет Бенаресского университета. Рассказы молодого писателя, написанные на темы из жизни горцев, сразу же обратили на себя внимание читающей публики. «Создав совсем немного рассказов, — писал в 1959 г. журнал „Кахани“, — Видьясагар Наутиял занял прочное место среди писателей нового поколения. В его рассказах чувствуется сила и горячее дыхание современности». Рассказы Видьясагара Наутияла периодически появляются на страницах журналов «Кахани», «Кальпана» и др.

В переводе на русский язык опубликован рассказ «Буйволенок».

ПАДМАРАЗУ, Палагумми (род. в 1915 г.) — крупнейший из новеллистов, пишущих на языке телугу, признанный мастер психологического портрета. Образование получил в Бенаресском университете. Его перу принадлежат сборники новелл «Рабочие» (1943), «Река рассказов» (1955) и некоторые другие. Многие рассказы П. Падмаразу переведены на английский язык. Рассказ «Ураган», включенный в сборник, был удостоен второй премии на международном конкурсе новеллы, проводившемся в Нью-Йорке газетой «Нью-Йорк геральд трибюн» в 1952 г.

ПАНДУРАНГА РАО, Вакати (род. в 1930 г.) — индийский новеллист психологического направления, пишущий на языке телугу. Приобрел известность после выхода в 60-х годах сборника рассказов «Непобежденная», откуда взят помещенный в данной книге рассказ «Кришна-флейтист» (он входит также в антологию рассказа телугу, 1968) об убогой и однообразной жизни бедного клерка.

ПАРСАИ, Харишанкар (род. в 1924 г.) — один из ведущих писателей-сатириков в современной литературе хинди. Первый рассказ Х. Парсаи был опубликован в 1950 г. Перу Х. Парсаи принадлежат многочисленные рассказы, очерки и аллегории, вошедшие в сборники «Смеющиеся и плачущие» (1953), «Тогда другое дело было» (1956), «У дьявола лапы сзади» (1962), «Время кривых тропок» (1966), «Амулет благопристойности» (1967), «Дневник бездельника» (1968), «В конце концов» (1968), «Вкривь и вкось» (1968), «Говорящие линии» (1969), «У меня тоже жалоба» (1970), «Дрожащая республика» (1970). За неоднократные выступления в печати, направленные против сил реакции, Х. Парсаи подвергался нападению молодчиков из РСС («Раштрия сваямсевак сангх» — «Союз служителей нации», профашистская молодежная организация), что вызвало бурю протеста со стороны прогрессивной общественности Индии.

ПАТЕЛ, Панналал (род. в 1912 г.) — известный гуджаратский писатель. В своих произведениях П. Н. Пател изображает жизнь индийской деревни, нередко прибегая к местному диалекту для речевой характеристики героев. Перу П. Н. Пателя принадлежит свыше 30 книг. Наиболее известны романы «Кроткое существо» (1942), «Страсти человеческие» (1947), сборники рассказов «Друзья в горе и радости» (1940), «Ората» (1954), «Сердечное слово» (1956).

ПОТТЕККАТ, Санкарана Кутти (род. в 1913 г.) — известный индийский писатель, новеллист и романист, пишущий на языке малаялам; активный участник движения прогрессивных литераторов Кералы. Вступил в литературу в предвоенные годы как романтический поэт, его ранние поэтические опыты собраны в книге «Рассвет» (1936). Наибольших успехов С. К. Поттеккат добился в прозе, где романтизм его ранних произведений вскоре уступил месту реализму.

Им издано свыше 20 сборников новелл: «Павлиний цветок» (1945), «Рубин», «Горный жасмин», «Храмовой помост» и др. Среди лучших романов — «Деревенская любовь» (1942), «Ядовитая красавица» (1949) и более поздние — «Покрывало», «Наказание любви», «Рассказ об одной улице». Большое место в творчестве писателя занимает тема индийской деревни.

С. К. Поттеккат стал одним из основоположников жанра путевых записок в керальской литературе, издав «Нильский дневник» (1954), «Индонезийский дневник» (1954), «Советский дневник» (1955) и ряд других книг.

На русском языке издан сборник рассказов Поттекката — «Новеллы», рассказы «Маленькая хозяйка», «Бешеная собака», «Верблюд», «Распутство», «Золото и цветок», «Почтальон».

РАМАКРИШНА, Бханумати (род. в 1932 г.) — известная писательница-новеллистка и киноактриса. Живет и работает в Мадрасе.

Б. Рамакришна — автор популярной у читателей серии «Рассказов о свекрови», за которую была удостоена премии Литературной Академии штата Андхра-Прадеш.

Рассказы Б. Рамакришны, пронизанные мягким юмором, свидетельствуют о тонкой наблюдательности и глубоком знании жизни своих соотечественников. Они являются лучшими образцами семейно-бытового жанра новеллы в литературе телугу.

РАМ ЛАЛ (род. в 1914 г.) — современный прозаик, пишущий на языке урду. Рассказы Рам Лала вошли в сборники «Новая земля — старые песни», «Голос узнать бы», «Переулки, переулки», «До прихода революции», «Зеркала», «Узники ожидания», «Странствие светильников», «Дела вчерашние» и др. В произведениях Рам Лала нашли отражение многие проблемы современной Индии: положение женщины, необходимость проведения социальных преобразований после достижения страной независимости и преодоления колониального наследия в области национальных и религиозно-общинных отношений.

РЕНУ, Пханишварнатх (род. в 1921 г.) — получил образование в Бенаресском университете. За участие в национально-освободительном движении был арестован и находился в тюрьме с 1942 по 1945 г. По выходе из заключения стал одним из руководителей крестьянского движения в Бихаре.

С 1953 г. отходит от политической деятельности и посвящает себя писательскому труду.

Первый рассказ Рену был опубликован в 1946 г. Перу Рену принадлежат романы «Грязное покрывало» (1954), «Сказание о пустоши» (1957), «Процессия» (1965), сборники рассказов «Мелодии» (1959), «Аромат ночи» (1967), «Похититель огня» (1973), повести «Многострадалица» (1963) и «Бесчисленные перекрестки» (1965). Произведения Рену написаны в традициях критического реализма.

На русский язык переведен роман «Грязное покрывало» и несколько рассказов.

САРНА, Махиндар Сингх (род. в 1925 г.) — современный пенджабский писатель. М. С. Сарна — автор романов «Путь страдания», «Волны и берега», а также сборников рассказов «Утро добрых примет», «Люди из камня», «Где кончаются сны», «Калинга».

СИНХ, Шивапрасад (род. в 1929 г.) — окончил в 1953 г. Бенаресский университет. В 1957 г. получил степень доктора философии. Ш. Синх — автор ряда исследований по средневековой литературе. Первые рассказы Ш. Синха были опубликованы в 1951 г. в журнале «Пратик». Перу Ш. Синха принадлежат сборники рассказов «Гряда» (1955), «Поражение Карманаши» (1958), «Они также в ожидании» (1961), «Мертвый сарай» (1966) и романы «Ад здесь и там» (1967), «Поворот впереди» (1974). В творчестве Ш. Синха нашла отражение одна из актуальных проблем современной Индии — необходимость проведения глубоких социальных преобразований в деревне, отягощенной мертвым грузом феодальных пережитков. На формирование мировоззрения Ш. Синха определенное влияние оказали идеи гандизма.

В переводе на русский язык опубликованы рассказы Ш. Синха «Поражение Карманаши» и «Заклинатель змей».

СУББАРАЯ, Т. Р. (псевдоним — Та Ра Су, род. в 1920 г.) — индийский прозаик, пишущий на языке каннада. Т. Р. Суббарая — автор почти ста книг, реалистически описывающий жизнь и быт крестьянства и представителей средних слоев общества. Он решительно вскрывает в своих рассказах и романах причины и корни социальной несправедливости, бичует пороки современного общества, затрагивая насущные для индийского государства проблемы раскрепощения женщины, вопросы семьи и брака.

Перу Т. Р. Суббараи принадлежат романы «Цветок из пепла» (1953), «Приемная дочь» (1955) и другие.

На русский язык произведения Т. Р. Суббараи до настоящего времени не переводились.

СУКХБИР (род. в 1926 г.) — известный пенджабский писатель и журналист, автор многих стихов и рассказов, выходивших отдельными сборниками. Среди них наиболее известны поэтический сборник «Подножка» (1952), сборник рассказов «Заходящее и восходящее солнце» (1957) и др. Сукхбир продолжает традиции прогрессивной пенджабской литературы. Его произведениям присущ подлинный демократизм, глубокая симпатия к людям труда.

ЧАНДАР, Кришан (род. в 1914 г.) — крупнейший представитель современной литературы урду. Окончил колледж в Лахоре. Произведения, написанные в конце 30-х годов, отражают стремление Кришана Чандара сочетать романтическую идеализацию действительности с реалистическим изображением. В творчестве писателя исследователи отмечают элементы социалистического реализма. Кришаном Чандаром создано свыше 50 книг — романы, повести, сборники рассказов. Первый сборник рассказов «Талисман мысли» вышел в 1937 г. За ним последовали «Картинки» (1939), «Кашмирские рассказы» (1939), роман «Поражение» (1939) и другие. Кришан Чандар принимал активное участие в деятельности Ассоциации прогрессивных писателей Индии.

На русский язык переведены многие рассказы Кришана Чандара, роман «Поражение», повесть «Когда пробудились поля».

ЧАНДПУРИ, Каусар (род. в 1910 г.) — индийский прогрессивный писатель старшего поколения, пишет на языке урду. Автор ряда произведений, созданных с позиций критического реализма. В романах «Каменная роза» и «Насилие» большое место занимают идейно-психологические искания героев. К. Чандпури — активный пропагандист индийской прогрессивной литературы. Его рассказы, а также очерки о деятельности Ассоциации прогрессивных писателей Индии объединены в сборнике «Наш караван».

ШАРАТ, Сатьендра (род. в 1929 г.) — получил известность главным образом как новеллист и автор одноактных пьес. Начал писать еще в студенческие годы, первый рассказ Сатьендры Шарата был опубликован в 1946 г. В 1949 г. окончил Аллахабадский университет. С. Шарат активно сотрудничал в журнале «Пратик». После того как журнал прекратил свое существование, С. Шарат в 1950 г. переезжает в Бомбей — центр индийской кинопромышленности. За четыре года пребывания в Бомбее снял два фильма. С 1954 г. живет в Дели, работает на Всеиндийском радио.

С. Шарат — автор рассказов, вошедших в сборники «Голубой лотос» (1946), «Туман и луч солнца» (1957), одноактных пьес — сборник «Телеграфные столбы» (1949), повести «Жених, избранный невестой» (1962) и др.

Сатьендру Шарата волнуют социальные проблемы его родины: подъем благосостояния народа, безработица и преступность, охрана детства.

На русском языке опубликован рассказ «Рентгеновские лучи».

Составление и справки об авторах В. Макаренко и В. Чернышева

Примечания

1

Произведения, включенные в настоящий сборник, опубликованы на языке оригинала до 27 мая 1973 года.

Произведения, отмеченные в содержании знаком *, были ранее опубликованы в русском переводе.

2

Дебу — уменьшительно-ласкательная форма от Деваврат: в разговорной речи «в» меняется на «б». — Здесь и далее примечания переводчиков.

3

Сер — мера веса, около 900 г.

4

Тола — мера веса, около 12 г.

5

Тхакур — крупный землевладелец.

6

Бабу — вежливая форма обращения.

7

Хузур — форма обращения к представителю власти.

8

Уттар Прадеш — крупнейший штат в Индии, население которого превышает 80 млн. человек.

9

Кхаддар — грубая ткань ручного производства.

10

Чарпаи — легкая деревянная кровать с веревочной сеткой.

11

Панчаят — орган общественного самоуправления, состоящий из пяти человек.

12

Шраван — месяц индийского календаря, соответствует июлю-августу.

13

Куар — месяц индийского календаря, соответствует сентябрю-октябрю.

14

Натх — украшение для носа в форме большого кольца.

15

Тхекедар — подрядчик.

16

Лакшми — богиня богатства и процветания.

17

Лакх — сто тысяч.

18

Сахиб — почтенный, уважаемый, господин.

19

Сунар — золотых дел мастер.

20

Кахар — член касты носильщиков паланкина.

21

Рама — легендарный герой индийского фольклора, земное воплощение бога Вишну. День рождения Рамы отмечается в первой половине месяца чайт (с середины марта до середины апреля).

22

Наты — члены бродячей касты танцоров, фокусников, укротителей змей.

23

Рустам — могучий богатырь, герой персидско-таджикского фольклора.

24

Ульха и Удаль — герои индийского фольклора, олицетворение супружеской любви и верности.

25

Заминдар — помещик.

26

Джетх — месяц индийского календаря, соответствует маю-июню.

27

Лота — низкий бронзовый сосуд с широким горлом.

28

Замужние женщины проводят красную полоску на проборе.

29

Названия населенных пунктов в Гархвале — горной области Северной Индии, расположенной на границе с Непалом и Китаем.

30

Названия населенных пунктов в Гархвале — горной области Северной Индии, расположенной на границе с Непалом и Китаем.

31

Кос — мера длины около 4 км.

32

Грам-патхшала — деревенская школа.

33

Апсара — в индийской мифологии полубогиня, обладающая чарующей красотой.

34

Дульхани — невеста.

35

Намбардар — староста.

36

«Бабуль» — название свадебной обрядовой песни, которой провожают невесту из родительского дома.

37

В индийских семьях женщина обычно не называет мужа по имени, а говорит «он» или называет его по имени одного из детей, например, «отец Виджая».

38

Гамча — кусок хлопчатобумажной ткани, используемый как шарф или полотенце.

39

Сетх — ростовщик.

40

Шетджи или шет — почтительное обращение к купцу, торговцу.

41

«Соляной поход» — одно из антиколониальных выступлений в 30-е годы.

42

Имеется в виду известный деятель индийского национального движения Балгангадхар Тилак.

43

Ситар — струнный инструмент.

44

Топи — шапочка типа пилотки.

45

Рамоши, манги — представители низких в социальном отношении каст.

46

Бабхал — местное название камедного дерева.

47

Урус — мусульманский праздник, во время которого совершаются приношения к гробницам святых.

48

Ривали — мучные шарики.

49

«Палка Рамы» — местное название травянистого растения с трубчатым стволом.

50

Бхабхи — жена брата, обращение к замужней женщине.

51

Бхаи — брат, обращение к лицу, равному по положению.

52

В некоторых индийских судах обвиняемого во время судебного заседания помещают в металлическую клетку.

53

«Рамаяна» — древнеиндийская эпическая поэма о подвигах мифического царя Рамы. Здесь — в переносном смысле: полная суровых испытаний жизнь.

54

Желтым порошком посыпают головы новобрачных во время свадебной церемонии.

55

Чомасу — букв. четыре месяца. В Гуджарате год делится на три периода: шиялу — зимний, уналу — летний и чомасу — период муссонов.

56

Бхадар — месяц индийского календаря, соответствует августу-сентябрю.

57

Ман — мера веса, около 40 кг.

58

Бханг — опьяняющий напиток.

59

«Гита» («Бхагавадгита») — глава древнеиндийской эпической поэмы «Махабхарата».

60

Джамадар — сторож, охранник.

61

Тион — овощное блюдо.

62

Нандарани (Ясода) — приемная мать бога Кришны, которую его возлюбленная Радха чтила больше родной матери.

63

В индийских деревнях зубы чистят веточками акаций.

64

Чапкан — сюртук.

65

То сердита, то довольна, сердита и довольна поминутно (санск.).

66

Бриндабон — священная роща на берегу Джамуны, где, по преданию, бог Кришна предавался любовным утехам с Радхой.

67

После раздела Индии в 1947 г. на два государства — Индию и Пакистан — из страны в страну началась миграция беженцев, которым приходилось испытывать тяжелые лишения.

68

Калиюга — железный век.

69

Тахсильдар — сборщик налогов.

70

Бирияни — мясное блюдо.

71

Джибба — куртка наподобие кителя.

72

Вешти — мужская одежда.

73

Индийцы в жару носят с собой полотенце, чтобы вытирать пот.

74

Ажахаммаль — красавица.

75

Рани — царица.

76

Таи — месяц тамильского года, соответствующий январю-февралю. По традиции, время свадеб.

77

Ачча — хорошо, ладно (хинди).

78

Ана — денежная единица, равна 1/16 рупии.

79

Тика — кружочек, рисуемый на лбу замужней женщины.

80

Биди или бири — дешевые сигареты, скрученные из листьев темного табака.

81

Саньяси — аскет, отшельник.

82

Каньджи или каньджихам — кислый рисовый отвар, используемый обычно в деревнях Южной Индии как пойло для скота. Чатни — острый пряный соус.

83

Баджра — распространенная в Индии просяная культура, обладающая питательными свойствами.

84

Пан — распространенная в Южной и Юго-Восточной Азии тонизирующая жвачка из кусочков арекового ореха с известью, завернутых в листья бетеля.

85

Ваянад — один из районов Малабара, земли в котором отличаются сравнительной дешевизной из-за трудности обработки и тяжелых природных условий.

86

В широком смысле слова «дхарма» — это высший кодекс морали, которому человек подчиняет свои мысли, слова, поступки; означает также долг и честь.

87

Даммиди — мелкая медная монета.

88

Тодди — вино из пальмового сока.

89

Упма — манная каша с пряностями.

90

Овалтин — напиток, приготовляемый из солода, сливок, какао и яиц.

91

Панче — длинный кусок ткани, который обертывают вокруг бедер наподобие юбки.

92

Анги — длинная рубаха.

93

Талук — административный район Индии.

94

Байраги — аскет, отшельник.

95

Ганеша — один из богов индуистского пантеона; согласно верованиям индусов, предотвращает несчастья.

96

Бхима — персонаж древнеиндийского эпоса «Махабхарата», отличающийся высоким ростом и силой.

97

Вина — струнный инструмент.

98

Наинда — каста цирюльников.

99

Шанубхога — деревенский счетовод.

100

Дафедар — сержант полиции.

101

Пуджари — священник.

Content

Современная индийская новелла

Предисловие

ЛИТЕРАТУРА ХИНДИ

Амритрай Черный лимузин*

Чандрагупта Видьяланкар Бремя совести

Маркандэй Дела деревенские*

Видьясагар Наутиял Сона — золото*

Харишанкар Парсаи Пустующий флигель*

Пханишварнатх Рену Общественный фонарь*

Шивапрасад Синх Заклинатель змей*

Сатьендра Шарат Той ночью*

ЛИТЕРАТУРА УРДУ

Кришан Чандар Бумажное родство

Каусар Чандпури Трудная радость

Рам Лал Рассеявшийся аромат

БЕНГАЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Шомореш Бошу Переправа

Премендро Миттро Змея

Голам Куддус Чаша

ПЕНДЖАБСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Аджит Каур «Продано»*

Махиндар Сингх Сарна Согласно номеру*

Сукхбир Замершее воскресенье

МАРАТХСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Гопал Нилакантх Дандекар Пастухи и золото

Вишну Сакхарам Кхандекар

Заход солнца

Дождь

Вьянкатеш Дигамбар Мадгулкар В школу

ГУДЖАРАТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Панналал Пател

Крик в ночи

Узелок с желтым порошком

ЛИТЕРАТУРА ОРИЯ

Упендропросад Моханти Все возвращается на круги своя

ЛИТЕРАТУРА НА АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Мульк Радж Ананд Власть тьмы*

Разипурам Кришнасвами Нарайан Сладости детям*

ТАМИЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ахилан Костер любви

Дандапани Джеякандан

Педаль

Спасибо за доброту

Логика жизни

МАЛЬЯЛЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Вайком Мухаммад Башир Стены

Понкуннам Варки Родная душа

Санкарана Кутти Поттеккат Поборник дхармы

ЛИТЕРАТУРА ТЕЛУГУ

Трипуранени Гопичанд Законный процент

Манджушри Находка

Бхануманати Рамакришна Клад во дворе

Вакати Пандуранга Рао Кришна-флейтист

Бхаскарабхатла Кришна Рао Жена из настенного календаря

Палагумми Падмаразу Ураган

ЛИТЕРАТУРА КАННАДА

Басавараджа Каттимани Шрам на щеке

К. Ашватха Нараянанрао Его любовь

Т. Р. Суббарая Земля-кормилица

Справки об авторах

Примечания