Сергей Шведов

Рождение империи.

Белые волки Перуна

Часть первая

Стрела Перуна

Глава 1

Рождение Волка

Всю ночь валил снег, такой мягкий и пушистый, что казалось он готов укрыть всякого, кто рискнёт довериться его радушию. Такие простаки, случалось, находились, но далеко не всем удавалось потом подняться с мягкого ложа, устланного белым пухом ощипанных Стрибогом лебедей.

А прогулки по такому снегу - сплошное мучение, особенно если путь ваш лежит по краю яруги, и шаг в сторону может привести к обвалу, когда вам придётся катиться грязным комом на дно, ощущая собственными боками все неудобства подобного способа передвижения. Леший не всю зиму напролёт спит в берлоге, а частенько просыпается от звука шагов по скрипучему снегу, чтобы подставить ножку неосторожному путнику.

Ладомир долго вытряхивал ледяные крошки, набившиеся под кожух, и морщился от талой водички, которая заструилась тоненьким ручейком по разгорячённой долгой ходьбой спине. В довершение всех бед он повредил правую ногу. Пришлось рвать рубаху и накладывать тугую повязку, чтобы иметь возможность двигаться на своих двоих, поскольку рассчитывать на чужую помощь в этих глухих местах рассчитывать не приходилось.

С трудом, но он выбрался по откосу наверх, исцарапав при этом руки о жёсткий оледенелый кустарник, и прилёг под мохнатыми лапами зеленого исполина, чтобы отдышаться и наметить дальнейший путь к цели. А цель у Ладомира была, хотя о ней не стоило распространяться вслух. Бор ведь только кажется спящим, а на самом деле здесь тысяча глаз и ушей, выслеживающих чужую тропу и подслушивающих чужие тайны, чтобы потом ставить засеки на пути излишне доверчивых. Так говорил Бирюч, и Ладомир ему верил, потому что, во-первых, Бирюч прожил на этом свете в два раза дольше, а во-вторых, он был близким к Вадиму человеком, а уж для Перунова кудесника нет тайн в подвластном богам мире.

Над головой отрока застрекотала сорока, главная доносчица этих мест. Ладомир насторожился и, чуть пригнув зелёную лапу, выглянул наружу. Шустрый беляк, вняв предостережению, уходил, петляя по снегу, от чужой возможной стрелы. Будь у Ладомира лук, он бы попытался достать ушастого, но кроме ножа у него ничего не было под рукой. Не до забав сегодня Ладомиру, не за ушастым беляком он пришёл сюда по наметённым Стрибогом сугробам. Его заботы куда серьезнее, и предстоит ему в этом бору самая важная в жизни встреча. Ладомир подул на замерзающие руки и сунул их под кожух, нащупав на груди костяную рукоять ножа. Спорить с хищным зверем, не имея хотя бы одного железного клыка, - дело зряшное. И спор этот будет до крови, которая горяча даже на морозе, что у человека, что у животного. Но даже горячая кровь не спасала сейчас Ладомира от холода, и через вывернутую шерстью внутрь кожу он чувствовал покусывания ледяных блох. Нет, нельзя доверять ложу из пуха Стрибоговых лебедей. Стрибог ревнует Перуна и не любит его печальников.

Бор хорош летом, когда наполняется гомоном птиц, пугаемых отоспавшимися за зиму лешими. Леших, хотя они и редкостные пакостники, Ладомир не боялся. Бирюч сказал, что человеку сильному и бесстрашному они вреда не нанесут, а коли будут на ногах виснуть, то нарисуй в воздухе знак Перунов - мигом отстанут.

Иное дело - вилы, с этими ухо следует держать востро. По рассказам Войнега, вилы, лесные девы, особенно опасны в лунную летнюю ночь, когда водят свои хороводы по берегам рек, ручьёв и озёр. В это время лучше им не попадаться - закрутят, запутают, заплетут в зелёной хмари так, что не заметишь, как себя потеряешь.

Волка Ладомир не увидел, а сначала почувствовал. Холодок вдруг, пробежал вдоль хребта, и это был озноб не от талой воды, не от страха даже, а от предчувствия чего-то необыкновенного. Волк был уж как-то слишком велик, во всяком случае, матёрый, с почти белой шерстью, лишь лёгкой тенью проступающей по фону такого же белого снега.

Ладомир застонал, привлекая к себе внимание матёрого, и пополз по глубокому снегу прочь от своего ненадёжного убежища. Волк не сразу поверил в Ладомирову слабость - долго кружил поодаль, обнажая в нетерпении острые клыки.

Для верности Ладомир слегка оцарапал себе руку ножом, и несколько горячих капель упали на снег. Судорожно-быстрым движениям елозящего в страхе по сугробам тела и стонам, признаниям в слабости, должен был поверить самый осторожный хищник. Матёрый был теперь уже в шагах десяти, уверенный в своём превосходстве над ослабевшим человеком, и эта уверенность топорщилась шерстью на загривке и пеной капала с клыков.

Ладомир едва не прозевал прыжок волка, то есть рассчитал-то он всё верно, но в последний момент лезвие ножа зацепилось за отворот кожуха, и костяная рукоять капризной рыбёшкой выскользнула из занемевших пальцев. Из звериной пасти дохнуло смрадом, и острые клыки едва не вонзились в мягкое человеческое горло. Ладомир закрылся локтем и, извернувшись, нащупал таки левой рукой свой утерянный было нож. Теперь с матёрым они были на равных - один мог рвать, другой колоть. И ни тот, ни другой не хотел умирать - слишком уж буйно жизнь бродила по их жилам и рвалась наружу хриплым рыком, в тщетной надежде запугать противника и принудить его к сдаче. Но на пощаду в смертельной схватке рассчитывать нечего, и оба хорошо это понимали, а потому всё глубже и глубже зарывались в снег, не в силах разорвать смертельных объятий.

Удар Ладомир наносил, казалось, наверняка, но матёрый был готов к такому обороту дела и успел остановить в последний момент смерть зубами. Хват у него был железный, а в расчёт он не взял только одного - у человека две руки, и то, что начинает одна, вполне успешно может завершить другая.

Довольно долго они лежали на снегу, тесно прижавшись друг к другу, потом живой Ладомир поднялся и забросил себе на спину мёртвого волка. Матёрый был тяжёл, и пошевни отрока сразу же утонули в снегу, как только он сделал первый шаг.

А до родного гонтища путь был неблизкий - по насторожившемуся лесу, у которого Ладомир украл волчью жизнь, не заплатив положенной виры. Правда, он мог сослаться на собственную кровь, сочившуюся из распластанной звериными когтями щеки, но это была слишком малая плата. И лес, как мог, мстил убийце, бросая ему под ноги сучья и коренья. Не хватало ещё, чтобы обиженный дух волка призвал родичей к мщению, и обиженная звериная стая повисла бы у провинившегося отрока на пятках.

Небо уже покрылось солью, когда Ладомир, наконец, добрался до гонтища и, задыхаясь от напряжения и усталости, откинул сшитый из шкур полог. На скрип перемёрзших пошевней обернулись все сидевшие у очага. А Бирюч даже поднялся в полный рост. Маленькие его глазки почти по волчьи глянули из-под выпуклого лба на Ладомира. Белые клыки сверкнули в светлой свалявшейся шерсти - Бирюч заговорил:

- Ладомир убил нашего брата. И все остальные сразу же подхватились на ноги, а Ратибор даже всплеснул руками:

- Нет прощения Ладомиру!

- Ладомир должен заплатить виру родичам убитого, - поддержал Ратибора круглолицый Бречислав и захлопал длинными густыми ресницами, словно пытался смахнуть несуществующую слезу.

- За убийство брата Ладомир заслуживает смерти, - прогремел Бирюч и угрожающе надвинулся на провинившегося.

Ладомир осторожно снял с плеча матёрого и положил его к ногам Бирюча. Конечно, Ладомир кругом виноват, но убийство произошло нечаянно - это даже не убийство, а несчастный случай, и матёрый наверняка подтвердит невиновность Ладомира на Перуновом суде.

- Тебе нет оправдания, - покачал головой Бирюч. - И взамен пролитой крови ты должен вернуть волку свою.

- Перун не простит Ладомиру убийства друга, - завопили Пересвет и Сновид, хлопая руками по бёдрам, словно лебеди, собравшиеся в полёт.

И все остальные, стоявшие стеной за спиной Бирюча и напротив провинившегося Ладомира, стали ругать убийцу и всячески восхвалять безвинно пострадавшего матёрого. Проведший весь день на морозе отрок сомлел от тепла и, пожалуй, задремал бы под всеобщий шум неодобрения, если бы не голод, который напомнил о себе, как только ноздри уловили запах варившейся в большом котле похлёбки. Но этой похлёбки Ладомиру не пробовать, потому что впереди у него жестокое испытание, которое обязательно надо выдержать с честью.

Ладомир знал, что именно в этом глухом углу, за стеной из вековых сосен, скрывается нечто, недоступное пониманию простого смертного. И для того, чтобы проникнуть сюда, надо стать частью чего-то большого и могущественного, растворившись в нём без остатка. В этот момент он почувствует, как силы его удесятерятся, и не будет в мире препятствия, которого он не сможет преодолеть. Так говорил Бирюч, а он всегда говорил непонятно, когда речь заходила о главном и тайном, но у Ладомира от его слов перехватывало дух.

Бирюч скользил неслышно впереди, и его спина едва угадывалась в темноте. Ладомир старался ступать за ним след в след, ибо любой шаг с дороги, которую торил вожак, мог обернуться для него смертью. Эта смерть могла прятаться за любым стволом и приветить Ладомира лихим свистом оперённой стрелы. Были здесь и ещё сюрпризы вроде замаскированных на дне глубоких ям кольев, поджидающих тех, кто вздумает прогуляться по Перуновым владеньям.

Ладомир рассчитывал увидеть нечто грандиозное, но не увидел практически ничего, если не считать проступившего из темноты почти чёрного сооружения неясных и зыбких очертаний. Бирюч нырнул вниз, и Ладомир заскользил за ним следом, не раздумывая о том, куда и зачем его понесло.

Здесь, в подземелье, было ещё темнее, чем в ночном лесу и уж конечно беспокойнее, хотя от чего возникло это беспокойство, Ладомир не с мог бы объяснить. Свет мелькнул где-то впереди, и Бирюч ускорил шаги.

Помещение показалось Ладомиру огромным, во всяком случае, полыхающий в очаге огонь не захотел рассказать вошедшим, кто там прячется по тёмным углам. А подле очага сидел человек в белой полотняной рубахе и хлебал варево из глиняной чашки. Человек был стар, длинная седая борода почти целиком закрывала ero впалую грудь, вытянутое лицо резали глубокие морщины, а глаза слезились то ли от возраста, то ли от едкого дыма. На вошедших эти глаза взглянули равнодушно, словно не ждали уже от жизни ничего заслуживающего внимания.

- Он пришёл? - спросил старца Бирюч.

- Его приведут, - отозвался седобородый простуженным голосом.

Бирюч присел к очагу на большой камень в двух шагах от старца и о чём-то задумался, склонив большую лохматую голову к плечу. В такой позе он мог сидеть долго, глядя на огонь строгими глазами, а потому Ладомир кашлянул, напоминая о себе.

- Можешь пока отдохнуть, - Бирюч очнулся и кивнул куда-то в угол.

Ладомир не заставил себя упрашивать, тем более, что обнаружил здесь застеленную шкурами лежанку. Проведённый в трудах день дал о себе знать, и он уснул почти сразу, хотя поначалу и хотел послушать, о чём будут говорить Бирюч и старик. А главное ему хотелось узнать, кто же этот таинственный незнакомец, о котором спрашивал Бирюч. Где-то в голове у него это желание оставалось, поэтому он и проснулся сразу, как только услышал чужой голос, который бухал в полутьму, как в колодец, вытаскивая Ладомира против воли из сладкой и вязкой паутины сна.

- Без князя нельзя, Бирюч. Народ без поводыря, как тело без головы.

- Голова-то должна быть умной, - отозвался Бирюч, и в голосе его, как показалось Ладомиру, прозвучала насмешка.

-Лучше Владимира нам не найти князя, - возразил басовитый. Ладомир чуть приподнял голову, чтобы увидеть незнакомца. Внешность того соответствовала голосу: широкоплечий, в надвинутой на самые глаза медвежьей шапке, из-под которой торчал крупный прямой нос, да сверкали белые зубы. Незнакомец улыбался, хотя вроде бы должен был обидеться на насмешку Бирюча.

- Ты сам княжьего роду, Добрыня, так зачем тебе варяжье семя?

- Он сын моей сестры, - возразил человек, которого назвали Добрыней. - Он князь моей крови, Бирюч, и я положил много сил, чтобы воспитать его во славу Перуна.

- Тогда почему он бежит к варягам? - не сдавался Бирюч.

- Потому что сейчас Ярополк Киевский сильнее, а бояре Новгорода ценят покой выше славы.

Добрыня засмеялся, но неожиданно сверкнувшие из-под медвежьей шапки глаза заставили Ладомира зажмуриться и пригнуть голову. Впрочем, недовольство басовитого относилось не к нему, а к новгородским боярам, не проявившим твёрдости.

- Ярополков прихвостень боярин Блуд, лиса киевская, сговорился с боярином Збыславом, который и задал тон на вече. А остальные - кто посулам поддался, кто просто оробел. Одной Владимировой дружиной нам с Ярополком не совладать, оттого и уходим к нурманам. Но ненадолго. Через год-два мы вернёмся, будь к этому готов.

- Что скажешь, ведун? - Бирюч обернулся к седобородому.

Ладомиру казалось, что старец просто спит, пригревшись у очага, но это было не так:

- Княж Владимира ждут власть и слава - про это и камни говорят и птицы, а более только Перун ведает.

И вновь задумался Бирюч, зажав в руке густую бороду. А Ладомиру незнакомец понравился и почему-то захотелось, чтобы Бирюч помог неизвестному княж Владимиру. Не похоже было, чтобы такой кряжистый и весёлый человек, как Добрыня, мог звать на пустое дело.

- Что ты от нас хочешь?

- Боярин Збыслав лишний в Новгороде, его смерть для всех будет уроком, - жёстко слазал Добрыня. - А об остальном я с Вадимом договорюсь.

Добрыня поднялся - роста он был немалого, шапкой едва настила не касался. Бирюч полголовы незнакомцу уступил, но плечами смотрелся никак не слабее. Хлопнул весёлый гость лесовика по плечу десницей, а тот не шелохнулся - крепок. Медведя на рогатину брал Бирюч на глазах Ладомира, даже не охнув.

Добрыня кивнул головой старцу и ступил в темноту, растворившись в ней без следа. Бирюч вернулся к очагу и о чём-то тихо спросил ведуна, на что тот головой закивал и произнёс своим навеки простуженным голосом:

-Всё готово, Бирюч, во славу Перуна.

Сон ушёл из глаз Ладомира и не торопился возвращаться обратно. Где-то за стенами гонтища кипела жизнь, странная и непонятная. Княж Владимир спорил о власти с княж Ярополком, а сын погибшего древлянского князя Мала просил у Бирюча помощи для своего родича. Выходит, что без помощи ближников Перун не один спор на земле не обходится. Так-то вот. Кто после этого будет спорить, что Перун-бог среди всех прочих богов первый.

Проснулся Ладомир совсем не в том месте, где засыпал, да, собственно, иначе и быть не могло. Сказал же ведун, что всё готово, и эти его слова могли относиться только к Ладомиру, убившему волка во славу Перуна. И вот теперь он здесь, связанный по рукам и ногам, у подножья истукана, готовый к расплате.

Ладомир не мог повернуться ни вправо, ни влево, а главное, ему очень хотелось пить. Глаза у отрока, впрочем, не были завязаны, и, чуть скосив их в сторону, он увидел огромное лицо, покрытое трещинами-морщинами, свирепо и неумолимо нависающее из темноты. Принадлежала голова огромному и тяжелому исполину, который ушёл в землю по самую шею, расстелив волосы и бороду по деревянному настилу. Ладомир лежал на огромном камне рядом с этой бородой, обмирая от страха и боясь неосторожным движением привлечь внимание спящего Перуна. А Перун спал, и его ровное дыхание Ладомир ощущал спиной и затылком.

Сколько прошло времени, отрок не знал, мучимый жаждой и священным трепетом перед могуществом никем не моряной силы, которая могла бы, наверное, его прихлопнуть одним мановением гигантских ресниц. День, кажется, угас, и наступила ночь. Наверное, Ладомир заснул или забылся, мучимый жаждой, совершенно уже нетерпимой и сводящей его с ума.

И чудилась ему поляна, залитая алой кровью по белому снегу. А кровь та была его, Ладомирова, и с ней уходили из его жил силы, оставляя в сердце лить страх перед настигающей погоней. Он полз, задыхаясь, мучительно дёргая пересохшим горлом, пока не упал в страшную чёрную яму, которая должна была стать его могилой. А вслед ему нависающие над могилой волчьи пасти посылали проклятья низкими воющими голосами. Очнулся он оттого, что кто-то лил жидкость в его пересохшее горло, но даже наяву он не мог избавиться от волчьего воя, и, казалось, что этот вой даже нарастает, обещая отроку страшное отмщение за совершённое убийство.

- Ладомир убил волка - Ладомир должен умереть.

И тогда он понял, что это вовсе не сон, а суд Перуна. Разъярённые волки пришли сюда, чтобы требовать кары для убийцы сородича. Отрок открыл рот, чтобы сказать слово в свою защиту, но не успел.

- Ладомир убил волка в честном поединке, - раздался голос очень похожий на Бирючев, - и заслужил, чтобы его кровью насытилось чрево бога. И пусть Перун сам решает - воскрешать ли волка с кровью Ладомира и именем его.

- Пусть живёт волк Ладомир, - рыкнули волчьи пасти в сторону исполина.

И вновь уши заложило от дикого воя, а в рот отрока потекло что-то горячее и солоноватое, по вкусу напоминающее кровь. И теперь он был уже не человеком, а превращался с каждым глотком в волка, вбирая его свирепость и силу, но сохраняя мысли Ладомира и его память о прожитых днях.

- Пусть живёт волк Ладомир.

Он почувствовал, как чьи-то клыки перегрызают стягивающие тело путы, и завыл в предвкушении свободы.

- Белый волк Ладомир встал, чтобы служить Перуну.

На дикий вой нового волка отозвалась торжествующим воем десятки звериных, глоток, а из полутьмы пыхнули красными углями Перуновы глаза. Волки звали Ладомира в свой круг, и он, сделав несколько шагов им навстречу, почувствовал растопыренной рукой чьё-то заросшее шерстью плечо. Затёкшие ноги слушались плохо, но Ладомир всё-таки сделал несколько неуверенных прыжков, подчиняясь общему порыву. И словно в ответ на его старания в центре круга зажёгся огонь.

- Пусть сгорит в священном огне убийца, и пусть здравствует во славу Перуна белый волк Ладомир.

Очень весело плясать на собственной тризне, во всяком случае, Ладомир вдруг почувствовал лёгкость во всём теле, словно волчья и человеческая кровь, слившись воедино, породили новое существо необыкновенной силы и удали.

Волчья стая выла, щёлкала зубами и топала в такт Перунову сердцу, которое громко звучало в настороженных ушах. Из-под разинутой пасти мелькнула борода Бирюча, и зазвучал его глухой голос:

- Пусть сгорят в священном огне все беды Волка Ладомира.

- Пусть сгорят, - хором отозвалась стая.

Воскресший Волк отступил назад, разбежался и прыгнул, с силой оттолкнувшись от земли. Он не сомневался, что способен пройти сквозь огонь и остаться целым и невредимым. Запахло палёной шерстью, но Ладомир уже включился в дикую пляску на противоположной стороне.

Сколько продолжалась пляска, он не помнил, потеряв счёт времени и безудержным прыжкам, в которых волки раз за разом спорили с огнём во славу Перуна. Ибо нет под этим небом бога могущественнее Ударяющего, а служить ему могут только те, у кого сила в быстрых ногах и звериная злоба в сердце.

Костёр затухал, унося в небытиё прежнюю жизнь Ладомира, и ритм Перунова сердца становился все спокойнее и спокойнее, а вместе с засыпающим сердцем стихало и буйство волчьей стаи. Ладомир почувствовал усталость, жажду и непреодолимый упадок сил.

Бирюч поднял руку, сверкнули в последних отблесках затухающего огня огромные клыки тщательно выделанного волчьего черепа, и всё остановилось. Ладомир едва не сел прямо на землю, настолько плохо его держали собственные ноги. Вычищенный изнутри череп матёрого давил на виски, а чужая тяжёлая шкура гнула к земле плечи.

- Пей, - Войнег, поигрывая в темноте белками глаз, протянул ему глиняную чашу.

Ладомир выпил с наслаждением, чувствуя, как возвращаются к нему утраченные было силы. Перуновы глаза, горевшие во время волчьего пира кроваво-красным огнём, закрылись - бог заснул, насытившись принесённой жертвой. Но даже во сне его морщинистое лицо выглядело свирепым.

Ладомира дружески подтолкнули в спину, и он пошёл вслед за Ратибором в темноту за бесшумным шагом Бирючевых пошевней. Он обрёл наконец своё законное место в стае, и наука, которую в течение десяти лет вбивал в него Бирюч, должна была помочь ему стать равным среди равных в служении Перуну. А иной жизни для себя Ладомир не мыслил, да и была ли она вообще, иная жизнь.

Глава 2

Волчий напуск

Более ничего важного той ушедшей зимой не случилось. И пришедшее от Даджбога тепло смыло Стрибоговы ледяные следы до следующих холодов, оставив оголённый лес в настороженном ожидании перемен, которые непременно должны произойти если только в этом мире не случилось ничего страшного и непоправимого. Бирюч ходил в задумчивости, но службу не забывал, до седьмого пота гоняя Волков по утопающему в грязи лесу. Ладомир не роптал - дело было привычное с детства. А другой жизни отрок и не помнил, хотя, наверное, она была, да за десять лет, прожитых под Бирючевой десницей, быльём поросла. Чудились ему иной раз полохи огня и скорбное лицо женщины, застывшей над пепелищем. А более он ничего припомнить не мог, как ни пытался. Все остальные знакомые с детства лица были на виду - Бирюч, Войнег, Ратибор, Пересвет, Сновид, Твердислав, Бречислав. Причём только Бирюч не менялся, а все побратимы росли не по годам, а по месяцам. У Ратибора и Войнег уже и усы заколосились над верхней губой. Ладомир частенько теребил и свою губу, но там пока было гладко. Если верить Войнегу, то Ладомир был самым младшим в гонтище, моложе даже Сновида, потому и не пускал его так долго Бирюч в стаю белых волков.

Вообще-то ранняя весна самое скучное время в лесу - шагу нельзя ступить, чтобы не провалиться в грязь по самые уши. Только и остаётся, что плести мрежи да слушать Войнеговы рассказы о вилах и леших.

- В шаге от меня была, - стоял на своём Войнег. - Вот как Сновид сейчас – только руку протяни. - Что ж не протянул-то, - хмыкнул Пересвет. - Рассказал бы сейчас, какая она на ощупь.

- Молодой был тогда ещё Войнег, - серьезно пояснил рыжий Ратибор. - Слюни только умел пускать, а на что такой виле сдался.

Сновид с Бречиславом прямо-таки захлебнулись от смеха. А Ладомир Войнегу верил - вполне тот мог встретить вилу у дальнего озера. Там и леших видимо-невидимо, стоит только туда свернуть к вечеру, так от их уханья заходится сердце.

- А то ещё кикиморы вредные, - с казал всегда смурной Твердислав. - Рыбу из мрежи воровать для них самое милое дело.

- Ну, сравнил! - возмутился Войнег. - То вила, а то кикимора! Да и при чём тут рыба?

- Рыба тоже ничего, если её на солнышке провялить, - улыбнулся Пересвет.

Войнег в его сторону только рукой махнул - ну что с Пересвета взять, коли у него даже глаза разные: один как кора, а другой как зелёный лист. Несерьёзный человек, всё бы ему смешки да шуточки.

- А то ещё скрытые вилы бывают, - тянул своё Войнег. - По виду вроде жёнка, а по нутру - вила.

И совсем бы заскучали Белые Волки в весенней грязи, кабы не объявился однажды утром на подсохшей поляночке перед гонтищем развесёлый Бирючев дружок Бакуня. Вретище на нём только что с плеч не ползло от ветхости, жиденькая бородёнка скаталась грязными клубочками, а вместо пошевней на ногах дыра на дыре. Однако редкие пожелтевшие зубы на виду, и глаза маслятся весельем. Бакуня рассказчик хороший, что на побаску его растормошить, что на бывальщину, а уж начнет рассказывать, как живут люди в больших городах, - заслушаешься. Бывал он в Новгороде, хаживал в Киев, заносило его и в варяжские, и в нурманские земли. Бакуня долго парился в бане, а потом ел ушицу, да так усердно, что за ушами трещало. Видно, что оголодал человек в дороге. Храня обычай гостеприимства, отроки не лезли к гостю с расспросами, хотя любопытство их конечно разбирало. Бакуня косил в их сторону смешливым глазом и помалкивал, испытывая терпение хозяев. В белой рубахе да полотняных штанах гость смотрелся белым лебедем. А вретище его Бирюч спалил в огне, и без того в гонтище хватало вшей.

- В Новгороде крепко сидит боярин Привал, наместник Ярополка. Чёрный люд им не шибко доволен, но старшина терпит. Богатому хорошо при любой власти.

- А как же княж Владимир? - не удержался Ладомир.

Бакуня, дуя на горячую ушицу, глянул на него с удивлением:

- А ты откуда знаешь про княж Владимира?

Ладомир смутился, хотя и не чувствовал за собой вины. Как-то само собой залетело в его уши знание о неведомом князе.

- Слухами земля полнится, - только и сказал он, бросив косой взгляд на ухмыляющегося Бирюча.

Бирюч рад гостю, по лицу видно. Да оно и понятно, в такой глухомани тяжко без вестей, а тут пришёл свежий человек, мир повидавший. Ладомир подозревал, что ходит Бакуня по градам и весям не своей волей, а есть над ним люди большие, которые указывают ему перстом. Перуну служит Бакуня, кудесникам и ведунам, а иначе его не подпустили бы к волчьему логову, даром что Бирючев дружок.

- Княж Владимир с нурманским ярлом Гольдульфом пошёл в поход водой-морем. А куда вынесут их драккары, про то ведает разве что Стрибог.

- В своей земле дел мало? - насупился Бирюч.

- Для больших дел сила нужна, а нурманы не пойдут на службу к слабому князю, тут надо показать и удаль и удатность. А от Добрыни привет тебе, Бирюч, и напоминание, вроде как должок остался за тобой.

Бирюч догадался, о чём речь, да и Ладомир тоже. Был уговор у лесовика с сыном князя Мала. Бирюч счёл над переносицей густые брови: недоволен Добрыниным напоминанием, а может и собой недоволен - не сдержал слово. Пока хозяин хмурится, гость скалится, подмигивает отрокам, собравшимся у очага.

- А что, мечём владеть умеете или всё больше мрежей? Ушица-то у вас знатная. Вот только в Новгороде и в Киеве все мечники с золота едят, а вы - с глины.

- А разве ушица с золота слаще? - спросил Пересвет.

- Может и не слаще, зато чести больше.

Мудрено говорил гость. Ладомир так и не понял о чём речь. Какое ещё злато и какая в том честь? А в Новгороде ему хотелось побывать, но в том не Ладомирова воля, а Бирючева. Как старший решит, так и будет. Боярин Збыслав тоже, наверное, ест с золота и живёт в палатах красками размалёванных, о которых рассказывал Бакуня в прошлый раз. Вот бы наведаться к боярину в гости да облизать его золотую посуду. В том, наверное, и была бы честь.

- А ну-ка, отроки Бирючевы, покажите свою удаль, - Бакуня легко вскочил на ноги, и в руке у него сверкнул меч, невесть откуда извлечённый.

Вызов его принял Войнег. И не бросился сломя голову, а осторожно качнулся вперёд, переступая с пятки на носок. Бакуня, даром что кожа да кости, боец изрядный, редкостный боец, на хитрости гораздый. Вот и сейчас указал мечом в одну сторону, а сам ногой подсечь норовит Войнега, да только Войнег тоже себе на уме и не с нынешнего утра взялся за оружие. Так они и топчутся друг против друга, сторожа каждое движение. Дураку покажется, что неумехи перед ним, но с дураков, как известно, спроса нет.

Бакуня меч вперёд вынес, да Войнег отбил, а потом к ещё и ногой зацепил противника под колено. Пришлось матёрому показывать всю свою прыть, чтобы устоять на ногах.

- Хорош волчонок, - одобрил Бакуня. - Пора подпускать к вражьему горлу.

Зубы заговаривал Бакуня, а сам целил носком сапога в пах, да только не застал тем движением Войнега врасплох. Прыгнул отрок вверх, а потом крутнулся в воздухе и врезал матёрому пяткой в ухо. Бакуня отлетел к выходу, голову почесать на досуге. А Бирюч смеётся - доволен. Бакуня отчесал своё и тоже похихикивает. В глазах у гостя нет злобы - сам научил Войнега этому удару, вот и вернулась наука к учителю звоном в ушах. А у победителя, конечно, все зубы на виду. Шутка сказать, одолел Волка, который не одну глотку перегрыз во славу Перуна.

- Пора, пора, Бирюч, - почти пропел Бакуня. - Нельзя таких клыкастых держать на привязи.

- Ладно, - сказал Бирюч. - Выкладывай.

Бакуня взял хворостину и придвинулся к очагу:

- Вот Новгород, вот река Волхов, а здесь Рюриково городище, где сидит ныне боярин Привал. А здесь, у самого бора, Збыславова усадьба. Как дерево покроется листом, я пришлю тебе весточку, но уж ты тогда не мешкай. Боярин-то живёт всё больше в Новгороде, а в своём селе бывает наездами.

- А велика ли дружина у боярина? - спросил Ратибор.

- Дружина немалая, - ответил Бакуня. - А ты уже и забоялся?

- Я к тому, что Рюриково городище рядом, - обиделся на Бакунины слова Ратибор. - А там, сам говоришь, киевский наместник Привал сидит, бросит он своих мечников на коней, мы и ахнуть не успеем, как они повиснут у нас на хвосте.

- Да где ж рядом-то, - возмутился Бакуня. - Вёрст десять с гаком, да в том гаке ещё три версты.

- Ратибор дело говорит, - сказал Бирюч, почёсывая затылок. - Огонь издалека видно, а мы пеши. Да и смерды из сельца прибегут на пожар с топорами.

- Коней мы возьмём в Збыславовой усадьбе, - заверил Бакуня. - А смердов, коли шебаршить начнут, перехватим здесь, в низинке. Боярская усадьба стоит на горке, пустим сверху десяток стрел, враз отобьём пыл.

Ладомиру страсть как захотелось коня - верший не то, что пеший, земля сама уходит из-под конских копыт. А у них в гонтище на всех два коня, не то, что у боярина Збыслава.

Все уже угомонились к ночи, а Ладомир никак не мог уснуть. Думалось той жизни, что текла бурно, как волховская вода в ледоходную пору, за пределами родного бора. Странная жизнь и странные люди. Девок, говорят, в том Новгороде не считано. Так прямо стаями и ходят по мощёным улочкам. И чего тут думать, спрашивается, не век же Волкам куковать в лесу.

А думал Бирюч аж до самого лета, когда взошедшая по весне трава попёрла в рост. И давно уже всё было готово - мечи наточены, калёны стрелы слажены. Из доспехов только у Бирюча был колонтарь, а остальные как встали, так и пошли - доспех дело наживное.

Шли бодро, как намасленные катились. Хорош бор летом - чуть пригнулся, и нет тебя. К оленю ли подкрасться, к кабану ли - плёвое дело. Стелешься, стелешься по траве, а потом хоть стрелой бери, хоть ножом. Ножом, конечно, труднее, но и эту науку преподал им Бирюч - у волка ни стрелы, ни сулицы, а без добычи не остаётся. У человека ни клыков, ни когтей нет, зато ему дан разум, и этот дар богов многого стоит. А уж коли человеческий разум обернуть в волчью шерсть, то равных такому Перунову мечнику не найдётся на всём белом свете.

– Всемером вряд ли сладим, - засомневался Сновид, почёсывая изъеденную гнусом щеку. - У боярина полный двор мечников.

- А кто тебе сказал, что всемером, - усмехнулся Ратибор. - В условном месте нас будут ждать Плещеевы отроки.

Ладомир видел Плещея несколько раз, бывал тот у них в гонтище. Ражий мужчина с непомерно широкими плечами, оттого и прозван так. Лицо у Плещея заросло бородой по самые глаза, а на лбу шрам, видать мечом паханный. И глаза у него всегда прищурены, словно он добычу скрадывает.

- У Перуна много волков, - сказал Ратибор. - Только вокруг нашего капища почти сотня молодняка. А сколько матёрых, таких как Плещей и Бирюч, знает, наверное, только кудесник Вадим. И в землях древлянских, и в землях полянских, и у кривичей, и у радимичей тоже есть Перуновы капища, и в тех местах ему тоже служат.

- А у кривичей-то почему? - удивился Твердислав. - Ведь они нам враги?

У Твердислава глаза синие и глубокие, как лесные озёра, оттого, наверное, он соображает медленно - пока на ту глубину дойдёт, так раза два вокруг леса обежать можно.

- Все, кто Перуну кланяются, наши, - твёрдо сказал Ратибор. - А все остальные - враги.

Твердислав промолчал. Видно было, что не согласен с Ратибором, но спорить не стал. Себе на уме, даром что тугодум. А на кривичей у Твердислава зуб, дом они его сожгли. А более он ничего не рассказывал про своё детство, может просто не помнил, как Ладомир, а может, вспоминать было тошно.

- А у боярина Збыслава есть дочка?

И кто, спрашивается, тянул Ладомира за язык, а вот сорвалось как-то. Пересвет чуть на зелену траву не пал от смеха, аж голыми пятками притопнул, словно собрался пуститься в пляс. С Пересвета что взять, но ведь и другие тоже ржут, как кони. Добро бы глупость какую сморозил Ладомир, а то ведь всем любопытно посмотреть на девок, и Пересвету, и Бречиславу, и Сновиду.

Бакуня объявился под вечер, когда оттопавшие вёрст тридцать по лесным дебрям лесные волки завалились отдыхать у костра. И ведь нашёл он их в этой зелёной хмари, не заплутал лешим на потеху. Был Бакуня в сапогах и жёлтой рубахе. В таких, наверное, ходят только князья да бояре. И коня он за собой вёл в поводу. Чужой, похоже, конь и седло чужое.

- Пошли, - коротко бросил Бирюч и первым шагнул в ночь.

А ночь-то выдалась не для татьбы. Светло было так, что Ладомир шагов за пятьдесят разглядел подъезжающих Плещея и его Волков. Если судить по виду, то никак не старше были те волки Ладомира, а уже на конях и в сапогах. Обидно Бирючевым отрокам. Ладомир до того огорчился на чужое богатство глядя, что даже прослушал Бакунины наставления. Одно его утешило: Плещеевы в напуск тоже пеши пошли, а коней оставили в кустах. Ладомир своё место в общем строю знал твёрдо - в затылок Войнегу и на шаг впереди Ратибора, а если в цепь, то Войнег - ошую, а Ратибор - одесную. У боярина Збыслава не усадьба, а целое городище, и тын в два человеческих роста, бревном к бревну. Псы за тем тыном прямо-таки заходятся от лая, и лай у них басовитый. Да оно и понятно, худых сторожевиков не станут держать при богатом боярине. Добра-то у Збыслава полная усадьба. А Ладомиру бы только сапоги, как у Бакуни, ну и рубаху тоже, а ещё лучше колонтарь, чтобы не каждый меч брал. И коня бы не забыть под седлом, чтобы не было стыдно пред Плещеевыми отроками. А так больше ничего Ладомиру и не надо. На вид ворота в боярской усадьбе крепки, тараном не прошибёшь. И ни щели тебе, ни зазубринки. Дубьём в такие ворота стучаться - себе дороже, враз с деревянной башенки приветят калёными стрелами. Волчья рать затаилась шагах в сорока от боярской усадьбы в неглубокой ложбинке. Лежать удобно, земля за день прогрелась Даджбоговыми стараниями, да и травка под бочком мягкая. Ладомиру любопытно, что дальше будет, но голос подавать нельзя, про то Бирючёв наказ строгий. Не малец уже, сам должен соображать, что к чему. Бакуня ужом скользнул к тыну и верёвку с крюком кинул в навершье, а потом птицей взлетел к тёмному небу, да и растворился там. Следом за Бакуней к боярину 3быславу в гости залетели ещё две ночные птицы. И вряд ли те птицы хозяевам в радость.

В башенке над воротами тишина. То ли нет там никого, то ли заснул раззява сторож. Ладомиру даже обидно стало, на кой ляд боярин держит при себе таких снулых да ещё и кормит не с глины, а с серебра да злата.

Ладомир напряг слух, пытаясь определить за собачьим лаем, не звякнет ли где железо о железо, но пока всё было тихо. Хоть бы луна, что ли, за тучку зашла, а то светло как днём, бери лукошко и грибы собирай.

Ладомир засмотрелся на небо и прозевал Бирючев знак, хорошо хоть Ратибор вовремя подтолкнул в бок. Ворота уже были распахнуты настежь, а псы почему-то замолкли. Ладомир сначала удивился собачьему молчанию, а потом сообразил, что Бакуню со товарищи не зря послали вперёд. В отравах Перуновы ведуны знали толк, что для пса спроворить, что для человека.

В воротах Ладомир едва не поскользнулся, наступив пяткой в лужу с водицей. А может, и не водица то была, но спросить не у кого. Что-то темнело в стороне, похоже, - тела человеческие. Ладомир окинул взглядом двор, а потом боярский терем с высоким крыльцом и даже под ложечкой у него засосало от страха. Челядинов и мечников под этим гонтом наберется, наверное, поболее полусотни.

В этот миг и раздался первый крик, но тут же и оборвался хрипом, а уж потом, после недолгой страшной тишины, загомонили по всей усадьбе. Какой-то человек двинулся на Ладомира из темноты, но хакнув горлом, тут же и осел на землю. Войнегов меч вошёл шатуну прямо в грудь, прикрытою одной рубахой.

Ратибор подтолкнул замешкавшегося Ладомира в спину прямо к крыльцу боярского терема и вовремя, потому что мимо волчьих ушей тут же просвистели две оперённые стрелы. От ворот Збыславовым лучникам ответили Плещеевы отроки. А в тереме кто-то кричал истошно, и из всех клетей и амбаров боярской усадьбы заголосили с ним в лад.

Первого же скакнувшего с крыльца молодца Ладомир достал мечом, и сам удивился, как легко это у него вышло. В сапогах был убитый, но снимать те сапоги недосуг.За спиной Ладомира разносилось дикое ржание - то ли сами кони вырвались во двор, то ли стараниями Белых Волков, которые погонят их теперь в заросли.

На крыльцо выскочили мечники боярина Збыслава, числом не то пять, не то семь, без доспехов, но с клинками в руках. Первого сняли стрелой, только сапожки по ступенькам замелькали. Второму Войнег смахнул голову, а та голова подкатилась Ладомиру под ноги. Белки в темноте сверкнули - страх! А третьего мечника Ладомир срубил сам. Негодящие у боярина Збыслава оказались дружинники, а может, просто ещё не очухались со сна.

Збыславовы защитники отпрянули в терем, а Волки ринулись за ними вслед по окровавленным ступенькам. Ладомир бежал за Войнегом, в затылок ему дышал Ратибор, а одесную ещё кто-то пыхтел с натугой. Так гурьбой и ввалились за чужой порог, стоптали челядинов и сыпанули в разные стороны по терему. Ладомир среди воплей расслышал вдруг голос Бакуни:

- Боярина ищите, он где-то в ложнице схоронился.

А добра-то, добра у боярина Збыслава - ни глаз не хватит всё осмотреть, ни рук, чтобы всё огрести. Ладомир присмотрел ендову, которая в свете занявшегося во дворе пожара отливала алым, но не успел хапнуть. Вынесло прямо на нёго брюхатого человека. Борода метлой, глаза выпучены, словно его сзади ткнули чем-то острым, и ревёт как бык, потерявший стадо. Отсёк ему Ладомир руку вместе с мечом, а потом ещё добавил поперёк чела. Последнее, наверное, зря сделал, просто не сумел сдержать удар. Сапог на брюхатом не было, видимо не успел обуть в спешке.

- Уходим, Ладомир, - крикнул от дверей Войнег.

А как уходим, когда без сапог. Над головой отрока что-то загудело, похоже, занялась огнём крыша боярского терема, а во дворе усилились конское ржание и крики человеческие. Подвернулся тут под руку Ладомиру ларь. Шарил он в нём шарил, да всё не то, бабьи обноски. Сунулся отрок в ближайший проём, а там вот они – сапоги!

Стоят у самого ложа, второпях брошенные. Примерил их Ладомир, в самый раз оказались. Потопал обутыми ногами по половицам и языком прицокнул - красота, ещё почище Бакуниных будут сапожки. И вдруг за пологом послышался шорох. Ладомир прыгнул прямо на звук, захватив пятернёй чужое горло.

- Ой, не могу.

Голосишко оказался до того писклявым, что Ладомир от неожиданности разжал руку. Отбросил полог, а там женщина. Тело мягкое, сдобное, лапай и лапай. Вот только пищит она больно противно, и по щекам слезы у неё катятся. Ладомиру тоже впору заплакать, потому что в горле першит и дым ест глаза. И непонятно, что с этой сдобной делать, не убивать же ни с того, ни с сего. Взвалил Ладомир жёнку на спину, а та в крик, да ещё и бьёт по ero спине кулаками.

-Замри, дура, сгоришь ведь, - огрызнулся он в ответ на её вопли.

Самое время было Ладомиру из боярского терема ноги уносить. Кровля кое-где уже начала рушиться, и жар обжигал лицо. Лицо-то уберёг отрок, а вот руки подпалило, пока сбегал во двор по пылающему крыльцу. А во дворе пристройки занялись огнём, всё вокруг горело и ревело по-звериному. Нет зверя страшнее огня, против него не устоять ни с мечом, ни с рогатиной. Огонь - это гнев Перуна и спасение при пожаре только в собственных ногах.

Скользил Ладомир чужими сапогами по крови, перепрыгивая через трупы, которыми был завален весь двор. Искал со страхом глазами своих, но никого не опознал - кругом лежали боярские мечники да челядь.

Едва успел отрок добежать до кустов, как рухнул за его спиной боярский терем, и целый сноп искр взлетел к небесам. Ладомир проводил их глазами и покачал головой. Высоко взлетели огненные стрелы. Наверное, они там, наверху, и останутся, а то откуда на небе столько светляков как ни от больших пожаров. Может, ещё долго любовался бы Ладомир зрелищем пожара, да помешала жёнка, которая никак не хотела униматься, а всё колотила и колотила его по спине кулаками. Хотел Ладомир её на землю кулем бросить да пожалел и уложил бережно.

От огня кругом светлым светло стало, так что жёнка предстала пред отроком во всей красе. Правда, красы той было не так чтобы уж слишком много. А одежёнка на ней совсем худая, да и той всего ничего. И лицо у неё всё сажей перемазано. Не поймёшь сразу, хороша жёнка или так себе, в годах или молода. По первому взгляду не похоже, что она боярина Збыслава дочь, разве что холопка. Приглядевшись, Ладомир решил, что жёнка скорее молода, чем стара. Более того, годами она вряд ли старее его самого будет. Хотя кто их девок-жёнок разберёт.

- Тебя как зовут-то? - спросил он у плачущей жёнки.

Войнег про девок говорил, что мягкие они да сдобные. Что сдобные, это Ладомир уже и сам руками почувствовал, но насчёт мягкости его брало сомнение. Эта пялилась на него с ненавистью, ещё и слюной брызнула вместе с ругательством:

- Тать!

- Ну и зря - покачал головой Ладомир. - Какой я тебе тать. Не ради наживы мы усадьбу боярина Збыслава сожгли, а другим в назидание. Не гневи Перуна и до века соколом проходишь.Зовут-то тебя как, скажешь - нет?

- Милава.

- А кем ты боярину Збыславу доводишься, из челяди что ли?

- Жена я ему. И дочь новгородского боярина Хабара.

Ладомир даже присвистнул от удивления:

- Теперь ты своего мужа разве что в стране Вырай встретишь.

- Золото хочешь? - спросила Милава.

- Зачем мне золото, - презрительно хмыкнул Ладомир.

- А чем же тебе отслужить тогда за спасение? - глянула на него исподлобья боярыня.

Ладомира даже в жар бросило от её взгляда, но подходящие случаю слова не пошли с языка. А есть, наверное, какие-то слова для таких просьб, вот только не знает он их, и спросить не у кого.

- Ты мужняя жена, сама должна знать, - бросил хмуро Ладомир.

Ему показалось, что она норовит отодвинуться, а потому и придержал её за волосы, чтобы знала своё место.

- Отпусти, - попросила Милава. - Раз обещала отслужить, значит отслужу. Только давай сначала к реке спустимся, надо же мне смыть сажу с тела.

Ладомир возражать не стал, хотя следовало бы поторопиться. Бирюч не простит ему долгой отлучки. Но ведь и до реки рукой подать - пусть поплескается жёнка в водичке, коли ей такая блажь пришла в голову.

На берегу Милаву лунным светом облило - вила и вила, такими их Войнег и описывал. От обнаженного женского тела у Ладомира перехватило дух. Всё ни как у людей. Бёдра у Милавы на удивление округлы, а груди, увенчанные сосками, смотрят врозь, как у козы.

- У тебя дети есть? - спросил Ладомир.

- Нет детей, - вздохнула Милава. - Не успела завести. А ты что, первый раз жёнщину видишь?

- Почему, - обиделся Ладомир. - Я среди людей родился и среди них жил. Только это давно было. Может десять лет назад, может двенадцать.

-Оно и видно.

Милава засмеялась и шагнула к воде. Ходила она тоже не по людски - на раскоряку, качая бёдрами.

- Плыви за мной, - крикнула она, поднимая тучу брызг.

- А я плавать не умею, - соврал Ладомир из духа противоречия.

И забарахтался в воде беспомощным щенком, то обретая, то вновь теряя дно. А Милава уплывала всё дальше и дальше от берега, трудноразличимая в неярком лунном свете, и Ладомир подумал, что делает она это не без причины. А уж когда она, ухватив его за волосы, потянула под воду, ему осталось только подивиться женскому коварству. Ну и хлебнуть речной водицы, изображая полную беспомощность. Мелькнула даже мысль - а уж не вила ли эта вытащенная им из огня жёнка, коли она так старательно пытается утащить его под воду? Ишь, как вытаращила глазищи и волосы по воде распустила. Не ровен час, действительно утопит. За эти распущенные волосы и ухватил Ладомир боярыню, окунув пару раз для успокоения. Будет знать теперь, что Белый Волк, это не кутёнок беспомощный, и способен при надобности не только с жёнкой справиться, но и с вилой.

- Пусти негодный, - завопила Милава.

- А зачем топила? - насмешливо спросил Ладомир.

- Я не топила, а играла.

Ладомир ей не поверил, но и спорить не стал, а просто выволок коварную боярыню на берег и уложил на песок. Всё-таки понять этих жёнок трудно-то топила, не утопила, а то вдруг приласкала так, что кровь Ладомирова прямо-таки заиграла в жилах.

Никто не учил Ладомира любить женщин, а вот подишь ты, в первый раз и не оплошал. Но уж больно жадна оказалась Милава до мужских ласк, а от её шёпота и стона у Ладомира голова шла кругом.

Потом они отдохнули немного, глядя на звёзды и очумевшую во чужом хмелю луну. Ладомир век бы так лежал, прижавшись к Милавиному боку. А что ещё человеку в этом мире надо? Наверное, чтобы звёзды не торопились гаснуть, и не спешила загораться на противоположном берегу заря.

Похоже, он задремал под ласковое журчание воды, но руку Милавы не выпустил из своей руки. Да она и не рвалась, честно отслужив Ладомиру и не один раз под завидущим взглядом ночного светила.

Только когда луч солнца чиркнул по воде, Милава подхватилась на ноги. Ладомир тоже поднялся и огляделся вокруг. От усадьбы боярина Збыслава остались одни головешки, от которых поднимался к небу едкий дымок. А подувший под утра ветерок донёс до реки противный запах паленого мяса.

- Жалко, если кони погорели, - вздохнул Ладомир. - Я коней люблю.

- А людей? – вспыхнула Милава. – Людей любишь?

- Тех, которые жёнки, люблю. А всех остальных - не очень.

Милава сердито фыркнула, натягивая на подрагивающее от утренней прохлады тело драную рубаху. Без этой рванины она смотрелась лучше, но не станешь же нагишом по белу свету бегать. Ладомир и сам потянулся к одежде, поёживаясь от утренней свежести. Наряд у него конечно не боярский, но сапоги в самый раз. Червлёные сапоги, в таких и князю выйти не зазорно.

- Хочешь, сарафан подарю? - прищурился Ладомир на Милаву.

Та в ответ только обречённо махнула рукой, уныло разглядывая свой подранный в клочья наряд. Ладомир, однако, не шутил и, к немалому удивлению Милавы, действительно вынул из сумы сарафан. А следом ещё и ендову, заблестевшую на солнце серебряными боками.

- Вор ты всё-таки, Ладомир, - возмутилась Милава, принимая подарок. - Зачем чужое брал?

- Так всё одно сгорело бы, - пожал плечами Ладомир. - Я рубаху искал, да не попалась рубаха, а с мертвяков снимать боязно.

-Отвезёшь меня в Новгород - получишь рубаху.

Ладомир даже на ноги подхватился от таких слов:

- Ещё чего. Со мной поедешь, в гонтище места хватит.

- Ты же обещал меня отпустить, - губы Милавы дрогнули от обиды.

И надо признать, что обиделась боярыня не зря. Действительно Ладомир обещал ей свободу, да потом передумал. Не целовала бы, не шептала бы ласковых слов, может, и отпустил. А теперь нет, с какой стати.

- Не отпущу, - твёрдо сказал Ладомир. - А будешь брыкаться - свяжу.

Женщина насупилась, но ничего не сказала, похоже смирилась со своей новой долей. Да и чем Ладомир ей не пара, скажите на милость. Не хуже он боярина Збыслслава, во всяком случае, хотя богатой усадьбы у Белого Волка пока нет. Да и какой прок в той усадьбе - Перун пыхнул гневом, и её нет.

Коня Ладомир нашёл почти на самом пепелище. Хорош был конь: вороной, как из одного куска кованый. К головёшкам вороной не шёл - жара боялся, но и прочь не уходил - ждал хозяина. Объезженный был конь и в руки сразу дался к радости Ладомира.

Вот ухватил, так ухватил! Что там ендова и сапоги - вернётся в гонтище на вороном коне да с женой, небось, все Бирючевы Волки враз прикусят языки.

- Тебе сколько лет, Ладомир? - спросила Милава, без споров подсаживаясь на коня.

- Семнадцать минуло, а может и того больше, кто их считал.

- Молод ты ещё.

- Сколько есть все мои, - беззаботно тряхнул кудрями отрок.

И зря он так расслабился. Милава вдруг пригнулась, ухватила Ладомира за ногу и сбросила на землю со спины вороного коня. А Ладомир так знатно к той земле приложился, что не только голос, но и дыхание не сразу к нему вернулось. Зевал только беззвучно ртом, ошалело глядя вслед удаляющемуся вороному.

- Нельзя никому доверять поводья, несмышлёныш, - донёсся до него насмешливый голос Милавы. – а то весь свой век в грязи проваляешься.

Так и остался лежать Ладомир дурак дураком - ни коня, ни женщины. Ноги-то у Белого Волка резвые, но у коня они ещё резвее. И поводья никому доверять нельзя, и с жёнками следует всегда быть настороже. Про это ему ещё Бакуня говорил, хитро посмеиваясь, а он пропустил советы бывалого человека мимо ушей. Обидно, хоть плач.

Глава 3

Сыновья Одина

Надоедливо скрипели вёсла ладьи, да ухали дружно гребцы в тщетной надежде заглушить крики чаек. Князь Владимир, стоявший на небольшой носовой палубе, оглянулся на корму, где кормчий Гудим размеренно бил колотушкой в металлический щит, задавая темп гребцам. Два его помощника с застывшими от напряжения лицами удерживали кормовое весло, направляя нос строго по курсу. Можно было бы поставить парус, но сейчас в этом уже не было необходимости. Серая громада скал вырастала на горизонте, внося разнообразие в уныло-беспросветный мир, состоящий из одной свинцово-тяжёлой воды, которая если и колыхалась навстречу жизни, то только с явным намерением ударить побольнее в деревянный борт. Большая ладья - шестьдесят шагов в длину, десять в ширину - способная без труда нести сотню воинов, казалась просто щепкой, брошенной бестрепетной рукой в равнодушные волны. Но люди, сидевшие на широких скамьях за спиной князя Владимира, с чужой волей были не согласны и дружными усилиями навязывали морю волю свою. До драккара ярла Гольдульфа было рукой подать, и Владимир очень хорошо видел плотную широкоплечую фигуру на носовой палубе, горделиво попирающую ногой изогнутую выю дракона, с чужими настоящими клыками в деревянной пасти и маленькими янтарными глазками под разукрашенным гребнем. Гольдульф возвращался в родной фиорд с добычей, а потому и зубы его победно сверкали в густой рыжей бороде, а гребцы его драккара неистово рвали воздух и воду, бросая озлобленного дракона к тому самому берегу, от которого ушли в поход несколько месяцев тому назад. Владимировы гребцы сдали, кормчий Гудим сбросил темп, и драккар ярла стремительно уходил вперёд, к желанной пристани. Князь на дружину не сердился, земля на горизонте не была ему родной, да и неловко вести Гольдульфа на хвосте к его же горду. Вежливость требовала пропустить хозяина вперёд. Поход был на редкость удачным, и взятая в чужой земле добыча могла бы согреть любое сердце, но Владимирово почему-то не грело. Всё время мерещился ему каменный город, который они с ярлом предали мечу, разрушив до основания чужую мирную жизнь. Ни они первые, ни они последние в этом разбойном промысле. Столетиями уходили нурманы водой-морем на поиски счастья и добычи, а случалось, садились на завоёванных землях господами. Садиться в чужой стороне князем Владимиру не хотелось, а свои земли, отцом даденные, не удержал, испугавшись Ярополковых мечей. За Ярополком Киевским и дружина числом поболее и казна побогаче. А пред сильным да богатым даже норовистые новгородцы охотно спину гнут. Не стали они за князя Владимира ратиться с Ярополком. А что брата убил князь Киевский, то не новгородское это дело спрашивать за Древлянского князя. Так рассуждали новгородцы на своём вече вслед за боярином Збыславом, а князю Владимиру оставалось только губы кусать от ненависти да сжимать кулаки в бессильной злобе. Прав Добрыня, когда говорит, что Ярополк захотел единолично править Русью, а братья мешали, оттого и пошёл он на Олега Древлянского, а другому своему брату, князю Владимиру, грозил смертью. Да только удал не тот, кто взял, а тот, кто удержать сумел взятое. Удержит ли Ярополк великий стол, про это ещё Владимира спросить надо.

В ярости вдруг прихлынувшей к сердцу князь даже сапогом притопнул по палубе, хотя какое дело до Владимирова недовольства и собой и миром просмоленной доске под ногою да холодному северному морю, которое нехотя сейчас уступает удали беспечных гребцов. Море не нравится князю - бурливо, капризно, как глупая женщина, а крика чаек он и вовсе выносить не может. Это для Гольдульфа птицы примета родного дома, а для Владимира – это режущий уши знак изгнания. Наслушался он этих криков за много месяцев, пропах рыбой и китовым жиром до отвращения, потому, наверное, и согласился идти в поход с беспокойным ярлом. А мог бы вообще не вернуться из этого похода, сложить голову на площади чужого города меж серых слепых каменных коробок от меча фряжского. Спасибо Фарлафу, мечнику Гольдульфову, который отвёл удар. Свои-то едва не прозевали княжью смерть. Хотя в той нелепице Владимир виноват больше всех: нельзя дарить милость побеждённым, но не поверженным, и уж коли вынес меч из ножен, то руби до смерти.

Хороша дружина у ярла Гольдульфа, но задириста и непостоянна - коли ты в удаче, то на руках понесут, а коли у Одина в опале, то в грязь затопчут. А гребут борзо, что и неудивительно - с веслом в руках они рождаются, а с мечом на ноги встают. И в ужасе кричат люди при появлении их драккаров по ближним и дальним берегам.

Обманчивы глаза на море: до скал вроде руной подать, гребцы рвут жилы, а ладья как-будто с места не двигается. Перегружена добычей. Тот самый случай, когда норм коню не впрок. Не велика доблесть для князя зорить чужие города. Свою землю он должен удержать в первую голову, а уж потом делать набеги в чуждые пределы, чтобы насытить алчность своей дружины. Мечники не любят слабых князей, боящихся кровенить меч на рати. А без дружины стол не удержать. Это не пень, где столетний старец может посидеть в своё удовольствие.

Самую малость опоздал Владимир за драккаром ярла Гольдульфа, десятка взмахов вёсел не хватило. Гудим подал знак, и вёсла по правому борту бессильно повисли в воздухе, а по левому грозно вспенили воду - ладья развернулась и мягко прижалась к пристани. Стоявший на носу Владимир даже не покачнулся. От засаленных досок сразу же понесло китовым жиром - запах, который князь не выносил, но это не помешало ему с удовольствием ощутить надёжную и неподвижную твердь под ногами.

До горда ярла Гольдульфа путь от моря недалёк, но Владимиру и он в тягость. По сторонам, куда ни кинь взгляд, всюду камень, а пахотная земля здесь только в долинах, да и та родит плохо - сурова сторона нурманская, оттого и рвутся сыновья Одина к чужим берегам. Многие не возвращаются, а вот Гольдульф вернулся, видно есть, что терять. И почти жаль Владимиру, что вернулся ярл с добычей, теперь его не сдвинешь с места, и скальды долго ещё будут петь про Гольдульфов поход, а дружина краденым вином распалять сердца за пиршественным столом.

Навстречу господину из горда вывалила вся челядь, во главе с старым Рекином, который служил ещё отцу Гольдульфа. Недобрыми вестями потчевал ярл преданного дружинника - пал его сын Ульф в далёких землях от вражьего меча. Одно утешение - пал с честью, а значит пить ему отныне вино в стране Одина Валгалле, участвовать в битвах наравне с богами, погибать и вновь воскресать для новых битв. Завидная участь для смертного - пасть в бою, а потому и не выказал Рекин своего горя, а принял весть с достоинством.

За старыми викингами, защитниками Гольдульфова горда, сыпанули жёны и дети. Среди прочих и Ула, теперь уже вдова Ульфа сына Рёкина, на которую Владимир давно глаз положил, но в чужом дому не живут по своему укладу. Дружина Владимира в сторонке посмеивается, пока чужие шеи женские руки обнимают. Хоть и не очень весело мечникам, но не умываться ме слезами, на чужое веселье глядючи. До родного дома и им путь ведом, а вот когда они на тот путь встанут, знает только князь.

Суровый и неприступный горд, отгороженный от внешнего мира глубоким рвом, предупредительно разинул зев навстречу хозяину и кинул под ноги прибывшим свой язык - подъёмный мост. По этому мосту уже и телеги покатили к пристани в сопровождении Гольдульфовых рабов. Добыча на драккаре изрядная, так что оборванцам придётся попотеть.

За телегами мелькнула знакомая фигура. Вот кого Владимир никак не чаял здесь увидеть. А рядом с Добрыней незнакомый князю нурман, сурового и неприступного вида, с холодными как северное море и такими же серыми глазами. Ростом Владимир догнал дядьку, а вот плечами никак не сравняется. Скалит Добрыня зубы по вечной своей привычке, но большие синие глаза на мир смотрят настороженно. Впрочем, Владимиру он явно рад - прижал крепко к окольчуженной груди, только металл о металл звякнул. - А мы по делу наведались с ярлом Скатом в Гольдульфов горд, - пояснил Добрыня причину своего здесь присутствия. - Кузнецы местные самые добрые в округе. Ярл Скат холодно кивнул Владимиру и хриплым голосом поздравил с победой. Глаза его при этом оставались неприветливыми, а на обнимающего жену Гольдульфа он и вовсе глянул со злобой. Но нурманская вежливость требовала поприветствовать хозяина, и ярл, держа прямо крупное тело, шагнул с подъёмного моста в толпу.

- Повезло вам с Гольдульфом, как я вижу, - усмехнулся Добрыня.

- Кто силён, тот и прав, - равнодушно бросил Владимир.

- Зато ярлу Скату выпала неудача. Потрепало его драккары у скалистых берегов, так что пришлось возвращаться.

- А большая у него дружина?

- Три сотни викингов. - Добрыня поплыл в улыбке навстречу Гольдульфу: -С добычей тебя, ярл, и пусть возвеличит Один твоих павших воинов.

Перед жилым домом-халлом расторопная Гольдульфова челядь уже свежевала быка. Хотя одним быком, пожалуй, не обойтись - две дружины, почти полторы сотни человек сядут за столы. Да и пир предстоит не простой, а благодарственный за дарованную Одином победу. Ну и в память об ушедших в Валгаллу героях.

- У нас в страну Вырай тоже неплохо провожают, - усмехнулся Добрыня, проходя мимо ободранного быка.

- А как там встречают? - спросил Владимир.

- Попадём - узнаем.

Горд, потревоженный возвращением хозяина, жил своей жизнью, хотя и в несколько ускоренном против обычного ритме. Всё, что нужно для жизни свободного ярла, Гольдульф производил сам, ну а то, что произвести был не в силах, брал с чужого берега, не спрашивая разрешения хозяев. Даже по случаю победы Гольдульфа кузни горда не прекратили работы, и удары тяжёлых молотов перекрывали людской ор.

Первые телеги с пристани уже простучали колёсами по опущенному мосту, и желающие могли руками пощупать ярлову добычу. Желающих было много, но среди них не оказалось ярла Ската, гордой поступью удалившегося в ближайшую кузню. Гольдульф тоже ушёл в халл, предоставив Рекину право принимать и сортировать добычу. Владимир остановился с Добрыней у входа, искоса поглядывая на красивую вдову Ульфа, которая трудилась наравне со всеми, готовя пир для вернувшихся из похода героев. Бёдра у неё были широки, а стан гибок, и одежда не могла этого скрыть от глаз Владимира.

- Молодшая твоя дружина у ярла Рулава, - сказал Добрыня. - Уговорим Ската или нет, а выступать надо. В Новгороде всё готово.

- Надо так надо, - кивнул головой Владимир, с трудом отрывая взгляд от бабьей юбки.

В халле, на возвышении, уже накрывали столы для викингов ярла и мечников князя Владимира, а старый седой как лунь скальд, повидавший в своё время немало чужих земель, теребил струны своего инструмента. Голос скальда не столько сладкий, сколько трескучий, и поведёт он песню издалека, вплетая изредка в неё новые строки, прославляющие ныне живущих, а уж насколько длинной будет та строка - зависит от щедрости дающего. Мир принадлежит тому, кто храбрее и сильнее всех - так поёт старый скальд, и захмелевший Владимир с ним согласен. Как согласны и все взошедшие за этот стол, во главе которого сидит хозяин, имея по правую руку от себя князя Новгородского, а по левую хмурого ярла Ската. Неважно, идёте вы на битву во славу Одина или Перуна, боги помогают только тем, у кого меч острее, у кого дружина больше. Помогают тем, у кого хватает отваги наперекор другим сказать - моё.

Среди прочих гостей скальд упомянул и ярла Ската, воспев его прошлые подвиги и пожелав успехов в новом походе.

- Ты идёшь в Новгород с Владимиром? - удивился ярл Гольдульф, поворачиваясь к соседу.

Ярл Скат растерянно хлопнул ресницами и бросил рассерженный взгляд на скальда. В этом году у него уже была неудача, а этот седой безумец, похоже, собирается накаркать ему другую. В Новгород ярл не собирался, во всяком случае не решил для себя этот вопрос окончательно, хотя Добрыня его звал, обещая золотые горы. Но громкие слова скальда поставили Ската в неловкое положение: нельзя отказываться от объявленного похода, это не понравится Одину и тот не пошлёт нерешительному удачи.

- Фарлаф, быть может, ты пойдёшь со мной в Новгород? - спросил Владимир, не дождавшись ответа от ярла Ската.

Изрядно хвативший за бражным столом Фарлаф с оторопью посмотрел на поскучневшего лицом ярла Гольдульфа, поскольку вопрос был в большей степени адресован ему, а не простому викингу. Как ни хмелен был ярл, а всё же не в его привычках обижать гостя, даже если тот слегка нарушил обычай. Впрочем, вина самого Гольдульфа в промахе новгородца тоже есть: не сказал "нет", а значит - обнадёжил.

- Я отпущу с тобой Фарлафа, князь Владимир, - сказал Гольдульф. - И пусть вам с ярлом Скатом сопутствует удача.

Побуревший Скат открыл было рот для возражений, но в этот рот уме смотрели глаза чужих викингов, наслышанных о его неудаче, и отказ от нового похода они встретят дружным смехом.

- Я пойду в Новгород с князем Владимиром, - прошипел злобно ярл Скат. - И горе тем, кто станет на нашем пути.

Добрыня улыбался, скорее всего, это именно он подговорил скальда объявить о новом походе ярла Ската. Во всяком случае, Владимир его в этом заподозрил, и не приходилось сомневаться, что обиженный Скат тоже отметил коварство новых союзников.

Несколько раз Владимир встретился глазами с Улой, вдовой Ульфа, которая среди прочих женщин прислуживала за столом. В последний раз она взглянула на него от дверей. Князь поднялся со своего места и сошёл с помоста. Никто не обратил внимание на его уход. Все были слишком пьяны, чтобы следить за тем, куда исчез сидевший одесную собеседник.

На дворе уже была ночь, тихая и на удивление лунная, во всяком случае, силуэт женщины Владимир различал без труда. Слабое пофыркивание за стеной указывало, что увлекла она его на конюшню. Запах свежескошенной травы ударил Владимиру в нос, как только он осторожно приоткрыл двери, а потом его рука наткнулась на упругое бедро женщины, и жадные губы потянулись к его губам. Ложе из душистого сена способно закрутить голову любому человеку, особенно если рядом с ним женщина, изголодавшаяся по любовным утехам. Много месяцев она ждала своего мужа, чтобы насладиться его теплом, а он ушёл в Валгаллу, даже не попрощавшись с той, что теперь вечно будет печалиться о несбывшихся надеждах.

- Я рожу ребёнка от тебя, - сказала Ула Владимиру. - Ты здоров и крепок, как скала.

Кажется, они провели на сеновале довольно много времени, хотя Владимиру было не до того, чтобы считать угасающие звёзды, уж слишком страстно любила эта женщина, так страстно, что её дыхание пугало настороженных вознёй лошадей.

- Поедем со мной, - предложил Владимир.

- Нет, - она поднялась, отряхивая одежду. - Мой сын должен вырасти среди этих скал.

Сказала и ушла первой, оставив Владимира в раздумье и грустном недоумении, почему жизнь человеческая так извилиста и горька, а счастье так кратковременно? Впрочем, спросить об этом он мог только у жеребца, который безнадёжно фыркал ему в лицо, беспокойно переступая передними копытами.

От Гольдульфова горда до великого стола путь был так же далёк, как до звёзд, что гасли сейчас над головой Владимира. Но до тех звёзд ему никогда не подняться - не за что ухватиться рукой и не на что опёреться ногой. А вот до града Киева путь известный и хоженый, а потому и помешать Владимиру до него добраться может только собственная слабость, которая есть в любом сердце и которая шепчет испуганно - не ходи, не ходи. Умереть, что ли, боязно князю Владимиру? Так ведь смерть, она для всех - и для князей, и для мечников, и для простолюдинов, и для Гольдульфовых рабов. Можно верить в Валгаллу, можно - в страну Вырай, но вряд ли там найдётся достойное место слабому духом, как нет его и на родной земле. А значит, нет Владимиру иного пути, кроме как на великий киевский стол. Либо князь, либо вечный изгнанник, приблуд за чужим столом. И князь не всегда достигает цели, в этом нет его отличья от простых смертных, но стремиться он к ней должен, чтобы, в конце концов, достичь её, если не здесь, то хотя бы в другом мире.

Глава 4

Боярин Хабар

Боярин Хабар занемог с вечера, а к утру ему и вовсе так скрутило поясницу, что ни встать, ни сесть. Оставалось только охать да стонать, призывая громы Перуновы на головы нерасторопной челяди. В последнее время боярину Хабару не везло: то зятя его пожгли, боярина Збыслова (и хоть тому уже год минул, а всё лыко в строку), то градом всходы попортило, тут уж совсем беда, такой убыток в хозяйстве, что хоть криком кричи. Неделю назад гнедой жеребец пал, ну тут ум точно не без причины - порчу навели. Сказывали холопы, что шастал какой-то мужик у подворья, косил на конюшню звероватым взглядом. Вот и сглазил. Проглядели челядины, ну нет на них никакой управы! А тут ещё поясница - ни камень горячий, ни травы пахучие, ни заговоры старой баяльницы не помогли. Хоть ложись да помирай. А какие у боярина Хабара годы - тьфу.

- Тот человек, сказывают, перунов ведун, - шепнул на ухо боярину старый Пестун, шевеля седыми густыми бровями. - Надо бы послать кого-нибудь в священную рощу с дарами, а то как бы и в наше подворье разгневанный Перун тоже молнию не метнул.

Ссориться с Перуновыми ведунами боярину Хабару не хотелось. Особенно если взять на ум горестную судьбу боярина Збыслава, которого спалили вместе с усадьбой. Поговаривали, что гордый боярин не столько Перуна прогневил, сколько князя Владимира, слишком поспешно переметнувшись на сторону Ярополка. Так ведь и боярин Хабар в этом деле не без греха, хотя и свершил сей поступок со скорбью, согнув выю перед силой и обстоятельствами. Но если Владимир-княж вернётся в Новгород, то может и спросить за нечаянную робость. Человек он молодой, горячий, а тут ещё Добрыня, древлянский леший, подскажет, что с боярина Хабара можно три шкуры снять за измену. Хорошо если только златом да серебром снимать будут, хотя и в этом ничего хорошего нет. Слушок идёт о скором возвращении Владимира, сказывают, что с дружинами нурманским. А боярин Привал, Ярополков наместник, сидит хлипко - дунет Стрибог посильнее, и полетит он пушинкой до самого града Киева. А серчает ли Перун на бояр новгородских по наущению Владимира или просто с дурного настроения - особой разницы нет.

Ещё одна забота у боярина Хабара - Збыславов наследник, которого Милава родила как раз через девять месяцев после смерти боярина. Права младенца на отцовское наследство неоспоримо, и пока боярин Хабар в силе, он постоит за внука. Но сил ведь может и не хватить, коли приткнуться не к тому берегу. Сметут Хабара, кто о младенце Яромире вспомнит! Часть Збыславовой землицы боярин под себя подгрёб, но это часть малая, а остальную боярин Глот хапнул, чтоб он ею подавился. Родич он, видите ли, боярину Збыславу, так ведь не брат родной и не братан, а при живом-то сыне Збыслава можно ли пускаться на такое!

Ныне в Новгороде неспокойно - и старшина ворчит, и чёрный люд норовит зацепить киевских мечников. С какой-де это стати Новгород должен под Киевом ходить, когда нам Святослав своего князя определил и по нашей же просьбе? Без Владимировых печальников такой вопрос сам бы не вошёл в голову, это они мутят воду в Волхове. Взять хотя бы молодого боярина Ратшу, более года был тих, как голубь, а ныне заклекотал соколом в сторону Киева.

Вборзе такой вопрос решать, конечно, нельзя, а то ведь можно крикнуть за Владимира, а потом до мучительной смерти в Ярополковом порубе куковать. Может съехать пока Хабару с Новгорода на дальнюю усадьбу да отдохнуть там от тяжких трудов? Тем более что занемог боярин, какой из него ныне ратник и какой советник - ни в поле стоять, ни кланяться. Нет, и за городом ныне опасно, как бы вслед за Збыславом не отправиться в страну Вырай Перуновым велением.

Да что же это за жизнь такая, ну негде голову покойно приложить человеку. Чуть только не в ту сторону повернул - разом снесут.

Кряхтя, стоная, но поднялся боярин. А ведь не поверят. Не поверят, что прихворнул Хабар, змеюками зашипят - хитрит-де, выгадывает.

На подворье нет порядка, да и откуда ему взяться, коли нет хозяйского догляду. Пнул боярин в сердцах подвернувшуюся под ногу вилявую собачонку, так и сам не рад был, такой болью аукнулся тот богатырский мах в спине, что хоть криком кричи.

Толстопузый Родя, поставленный боярином в тивуны за старательность, сморщился от Хабаровых стараний, словно прокисшим грибком подавился. Рожу отъел на хозяйских харчах, а работа стоит!

- Зачем сыплешь овёс коням под ноги?!

Ну, просто зла не хватает на холопью нерасторопность, бродят по двору, как сонные мухи, еле-еле ноги передвигая. Да кабы боярину Хабару их годы и здоровье - соколом бы пырхал!

- Домовой шалит, - тяжко вздохнул пузатый Родя. - Никакого сладу с ним не стало, то овёс просыплет, то солому раскидает по двору.

- Браги ему надо плеснуть, - подсказал Пестун, поддерживающий охающего боярина под локоток. - А то, неровен час, совсем осерчает.

Советчик. О-хо-хо. Нет, пока сам не возьмешь в руки витень да не пройдёшься им по ленивым задам и спинам, не будет никакого порядка. Ну, хоть бы эту корову толстозадую Ильку бери - видит же, что боярин встречь хромает, так нет - разинула пасть и потягивается так, что портище вот-вот на грудях лопнет. Не выспалась, сердешная, опять кто-то всю ночь мял на сеновале. Вон их сколько жеребцов по двору шастает, а работа стоит. Да что же это такое делается? Хлопнул Ильку по заду ладонью, вроде полегчало. Может позвать её вечером, чтобы спину попарила, вдруг боль рассосётся?

- Всякая болезнь от застоя в крови, - поддержал боярина тивун Родя.

- Ты мне зубы не заговаривай, - осерчал на чрезмерное расторопство приказного Хабар. - Почто с сеном тянешь, чем скотину зимой будем кормить?

- Так не приспела ещё трава, боярин милостивый, через две-три семидницы и начнём.

- Перестоит трава - с тебя спрошу, Родя. Будет тебе тогда семидница.

Ворота бы надо поправить, они хоть и крепенькие, но по нынешним смутным временам зевать не приходится. Эх, распустился народишко в славном Новгороде, никакого сладу с ним не стало. Нет, ворота, пожалуй, ещё постоят годик, а вот тын кое-где надо подлатать. И мечников созвать следует под одну крышу, пусть все видят, что не ослаб боярин Хабар и способен ещё собрать под рукой до полусотни верших.

- Гречанин Григорий готовит ладьи, - понизил голос Родя. - Цена на воск было подскочила, а сейчас чуть не вдвое вниз ушла.

- Что так? - насторожился Хабар.

- Слух пошёл, что Владимир-княж в двух днях пути от Новгорода. Купцы и опасаются, как бы не попасть меж Владимиром и Ярополком.

Незнамо, как там грецкому купчине, а вот новгородскому боярину бежать некуда и хочешь, не хочешь, а надо определяться, на чью сторону встать. И выбор тот труднёхонек, потому как и Владимир-княж хорош, и противу Ярополка-княжа худого слова не скажешь. А лучше бы новгородцам жить по разумению боярскому. Хотя ведь и в боярах ладу нет. Взять хотя бы Глота, разве спустит ему боярин Хабар такое его непотребство, да никогда в жизни.

Рыжеватого мужичонку в худых портках, невесть откуда и зачем забредшего на боярский двор, Хабар уже собрался гнать прочь витенями, но тот как-то странно подмигнул ему и протянул кусок полотна с загадочным знаком. Перуновых рун боярин конечно не знал, но такого посыльного гнать прочь - себе дороже.

- От Добрыни привет тебе, боярин Хабар, - сверкнул глазами из-под грязной шапки волос Перунов ближник.

У боярина в ответ на эти слова что-то екнуло внутри, а потом отдалось в пояснице болью. Древлянский леший - это ещё пострашнее Перуновых волхвов. Ворожбой порчу он наводить не будет, а при случае просто ахнет мечом, и голова с плеч. Опасный человек Добрыня, куда опаснее своего сестричада князя Владимира. Владимир по младости лет и добродушию простить может, а от Добрыниных коряг не отвертеться. Всё с ухмылочкой делает, со смешком, а в глазах лёд синий.

- Что боярину Добрыне от меня надобно?

Отошли в тенёк, не столько от солнца прячась, сколько от недобрых глаз. Власть в Новгороде пока что у Ярополковых псов.

- Помоги, боярин князю Владимиру. За это тебе простятся старые обиды, и внове князь тебя не забудет.

Легко сказать '"помоги", а коли не совладает Владимир с киевским наместником Привалом, или того хуже, сам князь Ярополк двинет свою рать на Новгород? Владимир прыгнет в ладью и был таков, а боярину Хабару куда деваться?

- Не торопится ли князь Владимир по младости лет? У Привала мечников с избытком.

- Так и Владимир тоже не по сиротски к нам идёт, - сверкнул рыжеватый из бороды редкими зубами. - Одних нурманов у него три сотни и своя дружина числом вдвое более. Ну и мы поможем.

- Кто это мы? - насторожился боярин Хабар.

- Белые Волки Перуна.

Боярин Хабар хотел кашлянуть, да как-то не откашлялось и застряло в горле пересохшим комом. Князю Владимиру, конечно, виднее, кого в сподвижники брать, но Хабару от такого соседства смурно стало. Волки Перуновы доброго разбору в делал не ведали и, случалось, казнили не только дальних, но и ближних. А главное то страшно, что тайно всё делалось, без объяснения причин - был человек, и нет человека. Налетела стая, грызнула за горло, а почему так, про то никому неведомо.

- Захворал я, как видишь, - вздохнул боярин. - Но за князя Владимира готов встать горой.

- Вот и хорошо, - сверкнул лешачьими глазами посланец. - К ночи жди нас в гости. Люди мы неприхотливые и до медов не жадные, но не обидимся, коли угостишь.

Тоже весёлый, видать, человек, как и Добрыня сын Мала - от таких весельчаков на любом хмельном пиру кровавая отрыжка. Ишь как взнуздали боярина Хабара, что ни взбрыкнуть, ни на дыбки встать, а коли впрягли тебя, так тяни воз. Можно, конечно, уйти перемётом к боярину Привалу, да только какая в том корысть, если верх в замятне наверняка будет за Владимиром. Когда это князь Ярополк Киевский подойдёт со своей ратью к Новгороду, а в те поры боярина Хабара три раза в землю зарыть успеют.

От тревожных вестей у боярина спала боль в пояснице. По утру от той боли криком кричал, а ныне впору пускаться в пляс. Да не пляшется что-то Хабару, заботы одолели.

- Скажи Косому, чтобы проверил коней и людей собрал, - кивнул Хабар озабоченнному хозяйскими печалями Роде. - Да бронь мою вели почистить, чтобы дышала на солнце.

- Неужели, боярин, на коня сядешь? - заскулил Пестун. - С твоей спиной только и ратиться.

- Замолчь, - отмахнулся Хабар от старика. - Не твоего ума дело.

Милаву слегка озаботила поднявшаяся во дворе суета. Хворавший было с утра отец к полудню до того разохотился, что взгромоздился на коня и проехался шагом по двору. С чего бы это такая прыть, хватил, что ли за обедом? Так с лица вроде хмур, даже зол. А ум когда бронь ему понесли, тут и вовсе взяло Милаву любопытство - с кем это отец ратиться собрался? Оставила малого на руках у нянек, а сама спустилась во двор.

- Илька, подойди.

У Ильки глаза круглыми сделались, и зачастила девка, затрясла подолом, с ноги на ногу переминаясь. Из её рассказа Милава поняла только то, что князь Владимир подступает к Новгороду с дружиной и нурманами.

- А кого к нам ждут?

- Так ратников и ждут, - всплеснула руками от полноты чувств Илька. - А уж чьих, про то не ведаю.

Обращаться к отцу Милава не стала. Не бабье это дело в ратные дела встревать, а захочет боярин Хабар её совета, так сам спросит.

Пир не пир, но, судя по тому, как суетились тивун Родя и ключница, гостей ждали в немалом числе. Как бы этот пир не обернулся кровавым похмельем. А Милаве следует быть готовой к всякому повороту дел - и малого спрятать, и самой не оплошать. И без того уже перенесла один раз разор с боярином Збыславом, так чтобы вдругорядь не выйти крайней.

Малому хоть бы что: смеётся навстречу матери беззубым ртом да дрыгает ножкой. А у Милавы с ним забот выше головы. Мало выкормить, мало от сглаза уберечь, так надо ещё проследить, чтобы Збыславов кусок из этого беззубого рта не вырвали.

Сыновей нет у боярина Хабара, а потому всё нажитое добро достанется дальним родовичам, а Милаве если и бросят что со стола, так только чужой милостью. Не было бы сына, так ушла бы за доброго боярина, да вот наградил её один ухарь своим волчьим семенем. Одно утешение, что ребёнок крепеньким родился, поднять бы его только на ноги, а там он и за себя постоит и за мать.

Ключница с ног сбилась, за девками доглядывая, пришлось Милаве ей помогать. Жарили-парили на добрую сотню мечников. Не на шутку, значит, ратиться собрался батюшка-боярин. Как бы пожара не слупилось в Новгороде - пожара Милава с той поры страшно боялась. Кабы не тот лохматый леший, что вынес её на руках из терема, - задохнулась бы в дыму и в огне сгорела. Так взяло тогда страхом сердце, что и пошевелиться сил не было. А как кричал боярин Збыслав, когда его резали прямо в ложнице... Старый, а кровищи в нём было не меньше, чем в быке. Милаву тати почему-то не тронули - скользнули по её лицу волчьи глаза из-под выпуклого лба, но окровавленный нож её горла не коснулся.

Всех мечников боярина Хабара Милава знала и в лицо, и по имени, зато первый же вошедший чужак заставил её вздрогнуть всем телом и отшатнуться. И не шкура на плечах её напугала, а мимолётный взгляд, брошенный из под выпуклого волчьего лба.

Если этот человек и узнал Милаву, то, во всяком случае, виду не подал. Он просто сел напротив старого отцова мечника Косого и положил огромные руки на стол. Именно эти руки сдавили горло боярина Збыслова, когда другие кололи его тело ножами. И тот, другой тоже был здесь. Милава навсегда запомнила улыбку этого обросшего шерстью щербатого рта. Первой её мыслью было - рассказать обо всём отцу, но потом она передумала. Ничего её обвинения не изменят, а только добавят боярину новых забот. Появление Ладомира Милаву уже не удивило, скорее она огорчилась бы, не увидев его среди незваных гостей. Он здорово прибавил за этот год в росте и раздался в плечах, а волчья шкура придавала обретённой мощи звериный характер, слегка Милаву взволновавший.

Свою нечаянную подругу Ладомир, похоже, просто не узнал, хотя добросовестно обшарил глазами всех находившихся в людской жёнок и девок. Впрочем, своими ухватками он не слишком выделялся в этой закованной в бронь волчьей стае. Было Волков не меньше полусотни, и в большинстве своем это были молодцы никак Ладомира не старше.

Илька даже рот разинула при виде молодой силы, нахлынувшей под гонт боярина Хабара. Милаве пришлось прикрикнуть на девок, чтобы прижмурили зенки и не забывали о деле. Гости здорово проголодались, и челюсти их не знали устали, хотя пили мало, явно не до хмельного им было. Боярин Хабар вышел к гостям, поприветствовал их и тут же удалился, сославшись на неотложные дела. А гостей потчевал Косый со старшими мечниками, да тивун Родя, волчком круживший вокруг стола. Никто не пенял боярину Хабару за небрежение. Гости, похоже, понимали, что это ещё не пир, а самый легкий перекус, дабы утолить голод по мясу в волчьих желудках. Милава подозвала Ильку и кивнула головой на пирующих:

- Видишь золотоволосого молодца одесную от щербатого? Смани его в клеть.

- Зачем?

До чего же глупая девка. Милава едва сдержалась, чтобы не залепить ей оплеуху.

- Делай, что тебе сказали, и не вздумай сама туда заявиться.

Ладомира заигрывания боярской холопки позабавили, но не станешь же отказываться, коли зовёт. Войнег только хмыкнул в спину сошедшему от стола Ладомиру, а Ратибор засмеялся. Другие же ухода Ладомира просто не заметили. Бирюч что-то доказывал старому Хабарову мечнику, а Плещей зевал во всю волчью пасть. Для сна-то, пожалуй, в сегодняшнюю ночь не будет ни времени, ни места. Разве что для сна вечного.

К удивлению Ладомира, за низенькой дверью, в которую он с трудом протиснулся, его поджидала совсем не та, что приглашала. И голос, встретившей его, звучал насмешливо:

- Я вижу, ты всё-таки раздобыл себе рубаху, Ладомир.

- Милава!

Узнал он её сразу и очень удивился, что так долго приглядывался к ней в людской. Не очень-то изменилась боярыня за минувший год. Оправдывало его только то, что видел он её тогда с непокрытой головой, да и одежонка на ней была поплоше.

- Жаль, что витень с собой не захватил, - расплылся в улыбке Ладомир. - Должок за тобой, Милава.

- Это за жеребца, что ли? Так жеребец был с мужниной конюшни. Но коли ты в обиде - отслужу.

Уста у боярыни сахарные, шея лебединая, а стан она выгибает так, что любая вила позавидует. Утопить Ладомира в клети негде, но для любви хватает места. А любит Милава жарко и целует, как в последний раз.

- Зачем бежала, коли по сердцу я тебе?

- Может мне напялить шкуру и жить с тобой волчицей? Давно бы ушла под руку нового мужа, да ребёнок у меня.

- Ты же говорила, что бездетна, - удивился Ладомир.

- Была бездетна до встречи с тобой.

-А...- начал было Ладомир.

- Нет, - прервала его твёрдо Милава. - Теперь он сын боярина Збыслава. Негоже дочери Хабара вскармливать подброшенное по случаю семя.

Большое желание появилось у Ладомира дать ей оплеуху, но сдержался, потому что, как ни крути, а права боярская дочка - признай она отцом своего ребёнка подвернувшегося молодца, то не носить ему иного имени, чем Приблуд. Да и какой из Ладомира отец: ни кола, ни двора, и семья его - волчья стая.

- Век любить буду, - горячо зашептала она ему на ухо. - Только помоги взять под малого Яромира земли боярина Збыслова.

Жаркие глаза у Милавы и жадные. Может быть, не столько о чаде она печалится, сколько о себе. Кто она без отца, боярина Хабара, - так, травинка в поле, которую любой сапог в землю втопчет.

- Ладно, - Ладомир пригладил пальцами пробивающиеся усы. - Если жив буду, то не оставлю заботами ни тебя, ни ребёнка. Но и тебе долго отслуживать придётся, боярыня.

- Отслужу, - сказала Милава и губами впилась в ero губы.

Зря она отреклась от волчьей шкуры, волчицей куда лучше смотрелась бы дочь боярина Хабара.

Глава 5

Возвращение князя

Как и предполагал Хабар, ворота, ведущие к пристани, взяты были киевскими мечниками под усиленную охрану. Видимо, и до боярина Привала дошли слухи о грядущей высадке князя Владимира. Конечно, Владимир мог высадиться в другом месте и начать разорять новгородские земли, требуя открыть ворота города, но князь ведь не тать, чтобы подобным образом возвращаться в свой удел. Весь Новгород должен видеть, что не проситель вернулся, чтобы Ярополковы сапоги лизать, и не разоритель, а законный князь в силе и славе.

Новгород спал или делал вид, что спит, чутко вслушиваясь в тишину, разрываемую лишь надрывным собачьим лаем да приглушённым позвякиванием металла о металл. Не дремали, однако, Приваловы воины, сгрудившиеся у костров на подходе к пристани, перед наглухо запертыми воротами. Боярин Привал, судя по всему, был полон решимости, не пустить Владимира в город. А новгородский люд пока помалкивает, да и не о чем кричать. То ли будет князь Владимир, то ли нет. Может, все слухи о его возвращении - брехня собачья. Или с малой дружиной идёт Владимир, понапрасну задирать киевлян, а от той княжьей распри Новгороду будут одни убытки. И без того в последние дни торг стал захлёбываться в слухах. Кое-кто уже вёслами по Волхову ударил, спасая живот свой и товар.

И боярин Хабар сомневается. Возьмут они ворота и пристань под свою руку, а Владимира к утру не будет - что тогда? Неизвестно ещё как новгородский люд себя поведёт, а ну как спросит - за что побили киевских ратников? Да выдаст татей князю Ярополку, чтобы другим неповадно было идти против слова вечевого. А слово это сказано было твёрдо - отныне Ярополку Киевскому быть судьёю в Новгороде в лице наместника его, боярина Привала, и плату за защиту платить тоже ему и дружине киевской. А боярин Хабар, выходит, против всего Новгорода выступил. Оттого и бежит по его спине холодок, отдаваясь болью в пояснице.

- Пора, - шепнул Бирюч, глядя на тускнеющее звёзды.

И сразу же боярину Хабару стало жарко. Не то, чтобы он с маху кинулся в сечу, но меч обнажил. Здесь же, на Торговой улице, смяли первую киевскую заставу, вмиг стоптав конями захваченных врасплох ратников. А потом выплеснули на площадь, от которой до пристани рукой подать.

Боярин Хабар хоть и окровенил меч о чью-то голову, но никакого опьянения победой не испытал. А по Торговой площади такой волчий вой нёсся, что в желудке ёкало и сердце брало ледком. Своих мечников боярин придержал подле себя, чтобы не разлетелись светляками в ночи: дело скользкое - то ли наши верх берут, то ли Ярополковы. А Волки они на то и Волки, чтобы купать клыки во вражьей крови, их жизней Хабару не жалко, о Белых Волках хлопочет сам Перун.

Со своего краю боярин Хабар и Бирюч потеснили киевских ратников, а вот с противоположной стороны вышла заминка. Похоже, отбились киевляне на Бронной улице от молодого боярина Шварта. Шварт-то горяч не в меру, а посоветовать ему некому.

Деваться некуда, пришлось боярину Хабару, спасая положение, кидать своих людей на киевские заставы. Нельзя давать врагу передышку, а то забьётся в щели, коих на торговой площади много и в рядах, и в прилегающих амбарах, да начнёт метать оттуда стрелы.

- С башенок сторожевых их надо сбить, - крикнул Хабар Бирючу. - А то мы здесь как на ладони.

Словно в подтверждение Хабаровых слов согнулся рядом мечник и пал с седла со стрелой в шее. Боярин враз вспятил коня и укрылся за ближайшей изгородью. Волки, в отличие от боярских мечников, рубились пешими, а потому и башенки брать им было сподручнее.

- Ладомир, - крикнул Бирюч, - твоя левая, а моя правая.

Ладомир, ни слова не говоря, скользнул налево к городскому тыну. Войнег, Ратибор, Пересвет и Сновид двинулись за ним следом, остальные пошли за Бирючом.

- Вы по стене, - сказал Ладомир Войнегу и Ратибору. - А мы пробьёмся низом.

Последнее оказалось легче сказать, чем сделать. Трое киевских ратников кинулись волкам навстречу, да не на тех видно напали - три головы враз отлетели на мощёную деревом Торговую площадь. Стук от этого был нехороший, словно не три человеческих жизни порушились, а три чурки раскололись под топором.

Ратников киевских прибавилось на площади, видимо, подошла, подмога из Детинца, который занимал боярин Привал. Боярин Хабар бросил было на киевлян свою дружину, да пугнули его стрелами сверху - вновь отошёл за изгородь. Этак, пожалуй, конные киевские мечники сомнут пеших Плещёевых Волков. Говорил же Ладомир Бирючу, что конными надо было идти в Новгород, как-нибудь проскочили бы через ворота, не привлекая к себе внимание. Спасибо хоть бронь привезли, а то пришлось бы кидаться на чужие мечи голой грудью.

Со стены, прямо над головой Ладомира, протяжно свистнули - это Войнег подавал сигнал к напуску. Ладомир первым шагнул в проём башенки, всадив меч в горло зазевавшегося копейщика. И сразу же, не мешкая, бросился вверх по винтовой лестнице. Звуки Ладомировых шагов отдавались под сводами тройным эхом - Сновид с Пересветом бежали следом. Сверху в них выстрелить не успели, там уже слышался волчий вой и звон мечей. Ладомир отбил летевший в голову меч, и кулаком свернул чью-то выскочившую прямо на него челюсть.

Башенка была небольшой, а народу там собралось изрядно, потому и бились грудь в грудь, с хрипами и руганью. Семерых убили на месте, ещё троих сбросили вниз к подножью тына, и на этом дело здесь было кончено.

- Сбивайте засов, - крикнул с правой башенки кому-то вниз Бирюч.

Ладомир окинул взглядом площадь. Приободрённый захватом ворот боярин Хабар насел на киевских всадников, а с улицы Бронной ему на помощь наконец-то пробились бояре Шварт и Ратша.

- Ладьи на Волхове, - крикнул Сновид, которые в отличие от товарища смотрел в другую сторону.

Ладомир успел снять стрелой из подвернувшегося лука киевского копейщика и только потом оглянулся.

С первыми же лучами восходящего солнца чалили к пристани в ладьи Владимира, как он и обещал своим новгородским сторонникам. Не успели ещё княжьи дружинники ступить на просмоленные доски, как перед ними распахнулись городские ворота - Бирюч тоже сдержал своё слово.

Боярин Хабар потерял уже шестерых мечников и не знал, печалиться ли ему по этому поводу сейчас или подождать до конца дела. От реки потянуло сыростью, что сразу же почувствовала спина боярина, а уж потом он сам, обернувшись назад, увидел, как в распахнутые ворота вбегают одетые в бронь люди. Не сразу и сообразил, что это Владимирова дружина, а, сообразив, вздохнул с облегчением и поспешно отвёл своих людей в сторону. Засидевшиеся на вёслах Владимировы мечники бежали быстро, так что и конные киевляне не все ушли от них.

А на смену затихающему звону мечей заговорило новгородское било, созывая людей на вече. Расторопный Хабар, куда только подевалась боль в спине, спешил своего мечника и подвёл князю Владимиру белого коня, за что его первого и облобызали в уста. И по заслугам, кто может упрекнуть боярина Хабара в том, что он прятался за чужими спинами.

Владимир, изрядно повзрослевший за эти два года, птицей взлетел в седло, поднятой рукой приветствуя подъезжающих бояр. А их на площади оказалось вдруг немало. Ну, бояре Шварт и Ратша - это ещё куда ни шло, их Хабар видел в сече, а вот где были в это время Глот и Верещага - любопытно было бы узнать. Детинец всё-таки не удалось взять с ходу, и в нём затворились киевляне. Но собравшемуся на площади люду было не до печальников князя Ярополка, все их взоры устремлены на князя Владимира, и уже никто не сомневается, что его сейчас вновь будут выкликать князем Новгородским. Волнуется людское море, но пред конём Владимира расступается, пропуская князя и бояр на лобное место.

Два года назад стоял здесь Владимир и так жё сверху вниз смотрел на толпу, но лица тогда были другие. Не то, чтобы ненависть на них была, но неприязнь, это точно. Выходит, прав Добрыня когда говорит, что только тот князь люб народу, за которым есть сила. Прошлый раз сила была за Ярополком Киевским, а ныне вот она, мощь Владимира, блещет на утреннем солнце начищенной бронью.

Боярин Глот сунулся, было сказать первое слово народу, но молодые Ратша и Шварт оттёрли его плечами. А боярин Хабар шагнул вперёд. Голос у Хабара громкий, разносится на всю площадь, и слова он говорит любезные сердцу новгородского люда. Потому и ответили ему дружно, всем новгородским вече приговорив:

- Быть отныне Владимиру князем в Новгороде.

Владимир никак не ожидал, что его возвращение пройдёт столь гладко и почти бескровно. Варягам ярла Ската мечи обнажать не пришлось - Новгород был отдан Владимиру стараниями старшины. Той самой старшины, что два года назад склоняла чёрный люд на сторону Ярополка. Конечно, здесь не обошлось без усилий Добрыни, который где лаской, а где таской подтолкнул бояр под руку сестричада, но ведь не может же власть князя держаться только на золоте и страхе. Вчера Владимира гнали прочь, сегодня Ярополка, а как дело повернётся завтра? Где та основа, на которую он может твёрдо встать, не боясь, что она вывернется из-под его ног скользкой палубой ладьи в ветреную погоду.

Всех новгородских бояр Владимир знает в лицо, с Ратшей и Швартом вырос вместе и может, кажется, не сомневаться в их верности, во всяком случае, в той степени, в какой боярин вообще может быть верен князю. А верность боярская, как и верность варяжская, на выгоде держится - качнулась удача в сторону Владимира, значит люб им князь Новгородский, а отвернётся удача – поминай, как звали.

Может не о том он думает в это солнечное утро своего несомненного торжества, проезжая по улицам города, который два года назад покидал в спешке и сраме, но не исключено, что как раз сегодня подобные мысли уместны, потому что завтра будет поздно.

Владимир покосился назад, где, тесня крутыми плечами толпу, двигались плотной группой одетые в бронь и волчьи шкуры люди. Ехавший рядом Добрыня склонился к нему и сказал негромко:

- Белые Волки Перуна.

Выходит, Перуну тоже нужны мечи для достижения каких-то целей в этом мире, и он не склонен полагаться только на седобородых волхвов и кудесников. Но в любом случае людей в волчьих шкурах объединяет не только корысть, но и служение божеству, цели которого им, быть может, не до конца понятны.

- Надо брать Рюриково городище сегодня же, - сказал Добрыня.

- Победа должна быть полной.

- Пусть боярин Привал забирает своих мечников и уходит с земли Новгородской, - предложил боярин Глот, глядя на Владимира преданными глазами, в которых однако пряталось превосходство.

В советники набивается толстый боярин, поскольку сед, а следовательно мудр. Но если бы прожитые годы хоть чему-то учили людей, этот мир не был бы столь нелеп и убог.

- С Ярополком нам ратиться ни к чему, - заметил сухой желчный старик боярин Верещага. - Ярополк пусть сидит в Киеве, а Владимир - в Новгороде, по завету Великого князя Святослава.

Новгородские бояре одобрительно загудели, Добрыня только щурился на этот гул, всем своим видом показывая, что решать Владимиру. Сила под рукой князя собралась немалая - тысячи полторы мечников, которые уже пересаживались на коней. У боярина Привала и четверти от этого числа не наберётся, да и те на две части разбиты - кто в Детинце, кто в Рюриковом городище. А после вечевого слова, на стороне Владимира и новгородское ополчение. Так что Привалу в любом случае не высидеть помощи от Ярополка, даже если князь поторопится.

- Скачи к городищу, боярин, - повернулся Владимир к Глоту. - И скажи Привалу, чтобы брал ладьи и уходил с честью.

Бояре одобрили, Добрыня промолчал, даже лицо его не изменилось, но Владимир, знавший его с малых лет, по этому молчанию понял - осуждает. За слабость, что ли, посчитал столь выгодный сговор с Привалом? Но ведь нет никакого смысла ни в разгроме городища, ни в гибели людей. Владимир крепко теперь сел в Новгороде, а Ярополку Киевскому здесь больше не править.

Боярин Глот ускакал, а Владимир, оставив малую часть дружины присматривать за Детинцем, двинулся за ним вслед с остальными, чтобы при необходимости продемонстрировать Ярополкову наместнику свою мощь. Не доезжая пятисот шагов до Рюрикова городища, встали. Владимир надеялся, что киевский боярин из ума не выйдет, а потому и не придётся зорить гнездо, где прошли лучшиё годы недолгой пока Владимировой жизни. Само городище строил ещё предок Владимира, Рюрик, и строил с большим умом, поскольку пролетевшие годы почти не оставили следов на его стенах.

Ярл Скат, прискучив стоять истуканом, присел на траву таким же истуканом. Вслед за ним и боярин Хабар стал гнуть своё жилистое тело к земле, морщась от боли и жалуясь на поясницу. Ему сочувствовали, те, что постарше, - всерьёз, а бояре Ратша и Шварт - зубы скаля. Да и что с них взять, поживут на этом свете с Хабарово, так поймут, что не всё в жизни малина.

Молодцы в волчьих шкурах расположились поодаль. Брони у, них, по наблюдениям Владимира, были хороши, не хуже нурманских.

- Своди меня в святилище Перуна, - повернулся князь к дядьке.

Добрыня в ответ лишь чуть заметно кивнул головой. Есть вещи, о которых лучше говорить шепотом, ибо в шепоте больше тайны, а значит и страха больше. Культ Перуна взращивается на крови и тайне, а что может быть притягательнее этого.

Боярин Привал ждать себя не заставил и, забрав своих людей из Детинца, покинул Новгород к исходу дня. Ушёл с глаз долой на трёх ладьях, ударив с обидой вёслами по волховской воде.

Победу праздновали в Рюриковом городище, больше нигде князь Владимир не захотел пировать. А пир задался хмельной и сумбурный - оголодавшие за день бояре быстро теряли разум, благо было в чём его утопить. Столы ломились от мяса, а медовая брага висела сосульками на усах и брадах. Засыпали тут же, падая лицом на стол. Спящих не тревожили, отливали водой только буйных, вздумавших ни к месту показывать удальство. Боярин Хабар вцепился в бороду боярину Глоту, еле-еле их друг от друга отодрали. Сколько Владимир их помнил, всё не было меж ними мира, ни на пиру, ни в совете, всё норовили они облаять друг друга на потеху соседям.

- О чем спор? – спросил Владимир.

Первым нашёлся боярин Хабар, которому в схватке меньше досталось, и пока боярин Глот приводил сбитое дыхание в порядок, заговорил срывающимся от возмущения голосом:

- Ты сам посуди, княж Владимир, у сгинувшего в огне боярина Збыслава остался сын, а боярин Глот обобрать хочет малого, не имея на то никаких прав.БикЮ - Как это никаких, - обрел, наконец, вместе с дыханием и голос боярин Глот. - Разве Збыслав ни одного со мной корня, коли наши деды были братанами. Так какого рожна наши родовые земли должны в чужие руки переходить. Мало ли от кого Хабарова девка могла принести приблуда.

Боярин Хабар, не находя слов от возмущения, пустил в облыжника кость с изрядным шматом мяса, но промахнулся, угодив в служку, который растянулся на полу к общей потехе.

- То же самое можно сказать и про тебя, боярин Глот, - вмешался в спор молодец в волчьей шкуре. - Никто из нас не видел твоего зачатья.

Слова эти были встречены громом смеха и гулом одобрения, а боярин Глот едва не лопнул от натуги, вызванной обидой.

- Мечник прав, - сказал боярин Ратша, нависая над столом крутыми плечами. - На свадьбе Збыслава и дочки Хабара все мы пили меды. Свидетелей сколько хочешь.

Спор между дядьями и племянниками за наследство - давний спор, и выигрывает чаще не тот, кто прав, а тот, у кого рука тяжелее. Тут даже слово князя не всегда указ - часто режут по живому.

- Треть доходов с земель боярина Збыслава - боярину Глоту, треть - боярину Хабару, и ещё треть - в казну княжескую, - распорядился Владимир. - До той поры, пока сын Збыслава войдёт в возраст и своим умом начнёт жить. А теперь - братину по кругу.

Большинство присутствующих решение Владимира одобрили - если не по справедливости рассудил, то хотя бы поровну. А ребёнок, может, и года не проживет на этом свете, так стоит ли боярам раньше времени аки псам глотки рвать друг другу.

Боярин Хабар, кинув умом, пришёл к выводу, что треть всё-таки лучше, чем ничего, и уж коли эта третина попадёт в его руки, то выживет младенец или нет, он её не выпустит. А потому братину принял Хабар хоть с лицом постным, но с сердцем спокойным.

- За князя Владимира, мудрого судью в боярских спорах.

До Глота братина дошла через бояр Ратшу и Шварта, и уклониться от питья, значит, обидеть не только боярина Хабара, чтоб ему пусто было, но и князя Владимира, и всех сидевших за столом бояр и мечников.

- За князя Владимира, и пусть будет его слово камня тверже.

Добрыня доволен, как князь рассудил бояр. Может быть, впервые за сегодняшний день просветлел лицом. А хмель не берёт древлянского лешего - из братины пил, ни капли на бороду не упало. Тверда у Добрыни рука и силы в ней на троих хватит.

- Кто он, этот золотоголовый в волчьей шкуре? - спросил Владимир.

- Ладомир из рода Гастов. Старый это род, древлянский, сошедший почти на нет в кровавых усобицах.

Не стал Владимир допытываться чьими стараниями этот молодец из древлянских земель очутился в лесах новгородских. Знатно в своё время прошлась рука Владимировой бабки княгини Ольги по древлянским родам. И в первую очередь рубили те головы, которые торчали выше прочих.

- Зачем Перуну Волки, Добрыня?

- А зачем князю мечники?

- Так ведь князь не бог, молнией сверху не ударит.

- Всё в мире связано, - возразил Добрыня. - И всё друг друга питает. Коли князь сердцем крепок, то и мечники его удалы и удатны, а в силе мечников власть князя. Так и с богом: чем больше людей ему служат, чем больше крови льют в честь, тем силы в нём больше.

- Выходит, оплошал я сегодня с боярином Привалом?

- Оплошал, - Добрыня взял кость и ударил ею по серебряному блюду, выбивая мозги. - Перун даровал тебе победу, а ты забыл ему отплатить. Ярополк решит, что ты слаб, оттого и отпустил с честью боярина Привала, а слабых бьют.

- А как же слово князя, которое, если верить боярину Глоту, твёрже камня?

- Так ведь Привала могут задрать волки, - ухмыльнулся в бороду Добрыня.

- За волков я не ответчик, - хмуро бросил Владимир.

Пили до утра, а по утру, продрав глаза, многих не досчитались. Среди боярских мечников все вроде были в наличии, до княжьих Хабару дела не было, а вот молодцы в волчьих шнурах исчезли, как в воду канули. Боярин этому обстоятельству не огорчился, но с другой стороны ничего худого о Перуновых Волках он не сказал бы. Припомнилось, как златоголовый Волк тремя словами срезал боярина Глота, весь пир зашелся от смеха. А ведь многие сразу подумали, что боярин Хабар с Перуновыми ближниками в сговоре. И боярин Глот сразу стал покладистым. Какая жалость, что Хабар с пьяных глаз не сумел воспользоваться такой оказией.

Мечники Хабаровы разбрелись кто куда, и пришлось боярину долго блуждать по городищу, построенному Рюриком варяжским обычаем много лет тому назад. Городище-то какое огромное, а говорят, что он пришёл к нам с малой дружиной. Все Владимировы мечники вместе с нурманами и новгородскими боярами разместились здесь без труда. Рюрик так и не увидел киевских стен, а вот его родович Олег добрался до полянских земель. У Владимира тоже глаза рано или поздно замаслятся на великий стол.

Хабар долго спотыкался о чужие руки и ноги, опрокидывая тяжёлые скамьи, пока не наткнулся на спящего Косого. Подвернувшийся под руку служка вылил на голову мечника чуть не целый крин холодной воды. Славно попотчевал гостей княж Владимир. У Косого аж борода от мёда слиплась, да и остальные лежат вповалку.

- Шевелитесь, лодыри, - прикрикнул Хабар на мечников, которых хмель никак не хотел выпускать из своих объятий.

Наверное, у самого боярина вид не лучше: и в голове тяжесть, и в желудке нехорошо, вот только в спине, кажется, отпустило. Соколом не соколом, а в седло пал. Владимировы стражи опустили подъёмный мост - тоже погуляли молодцы, но то добро, что хоть на ногах стоят.

Вступившее в свои права лето сыпануло на славянскую землю разнотравьем, и от запаха буйствующей жизни у Хабара закружилась голова и без того еще не протрезвевшая после хмельного пира. В седле боярин, впрочем, держался твердо, да и годы его ещё не те, чтобы мешком валиться под ноги собственного коня. И рука, как это подтвердил минувший день, ещё способна удержать меч назло недругам. А коли меч в руке, то можно и о правах своих крикнуть в полный голос. Одна незадача: не дал Даджбог, отвечающий за плодородие на славянских землях, боярину крепких сыновей, а те, что появлялись ночными стараниями, больше года на этом свете не задерживались. Можно было, конечно, завести молодку и попробовать с нею всё сызнова, но будет ли от этого толк, никто не знает. А годы Хабара далеко не молодые. Остаётся, правда, внук Яромир, хотя и от дочери, но всё одно Хабаровой крови.

Один вопрос с вчерашнего дня мучил боярина - с чего тот кудрявый молодец вздумал вмешиваться в их с боярином Глотом спор? Приметил его Хабар ещё прошлой ночью, когда тот расторопно рубил головы Ярополковым ратникам. Знатные Волки вырастают ныне под сенью Перуновой рощи. И ударила боярину вместе с запахом разнотравья в голову мыслишка - а не ходил ли этот молодец в напуск на Збыславово городище? Слух о том, что горделивого боярина задрали Волки сразу пошёл по Новгороду. Вся Збыславова челядь полегла, а Милава выскочила из огня живой и невредимой, уж не с помощью ли Белого Волка? И ровно через девять месяцев родила малого с волосёнками золотистого цвета. А боярин Збыслав был черноват, как и вся его жуковатая порода.

Даджбог тебе не помог, боярин Хабар, несмотря на все твои дары и жертвы, так, похоже, Перун поспособствовал волчьим семенем. Милава правды не скажет, хоть на куски ее режь, да и что толку жёнку казнить - понесла и понесла, а для боярина Хабара это, может быть, знак Перунов. Отметил его Ударяющий среди всего прочего люда и ждёт теперь ответного дара. Послать надо тивуна Родю за баяльником, пусть разъяснит Хабару суть воли Перуна, а то неровен час поклонишься да не туда. А Перун бог мстительный и подобных ошибок не прощает.

Глава 6

Порука на крови

Боярин Привал двигался из Новгорода неторопко. Битые киевские ратники вяло загребали вёслами против течения. Спешить было некуда. Вряд ли князь Киевский скажет им спасибо за утерянную новгородскую землю. Конечно, не мечнику Вилюге отвечать за тот промах, а боярину Привалу, но всё равно хорошего в этом мало. Тем более что Вилюга славно прижился в Новгороде: и жёнки были, и брага. Кто мог подумать, что принесёт князя Владимира, как снег на голову. Хорошо ещё, что не убили Вилюгу во время бойни на Торговой площади, когда на помощь боярским мечникам подошли Белые Волки. А Перуновых ближников, говорят, ни стрела, ни меч не берут. Якуня рассказывал, что видел своими глазами, как Волки не только рубили мечами, но и клыками рвали несчастных киевлян. Вилюга ничего подобного ни подтвердить, ни опровергнуть не мог - его гнали по площади мечом, и уцелел он только потому, что завалился в щель между двумя амбарами.

Боярина Привала Вилюга не винил - кто бы устоял против княж Владимира, коли сам Перун на его стороне? Уже то хорошо, что по добру по здорову ушли из Новгорода. Теперь можно вволю налюбоваться лесистыми волховскими берегами, а весло, как и меч, для ратника дело привычное.

Более суток уже гребут киевляне по чужой реке, пора уже и к берегу пристать, чтобы дать рукам волю. Устали все, хоть и гребут с подменой. Якуня свернулся калачиком на дне ладьи меж лавок и храпит так, что в Новгороде слышно, а Вилюгу в этой большой зыбке не укачивает - мерещится что-то, а от того и сон его некрепок. Предчувствие его мучает нехорошее, хотя, казалось бы, все неприятности уже позади.

К вечеру боярин Привал всё-таки выбрал место для большого стана. Вилюга первым прыгнул на пологий берег и сразу же бросился собирать хворост. Страсть как горячей похлебки захотелось.

- Подстрелить бы какой-нибудь дичинки, - прицокнул языком Якуня. - А то от солонины в животе бурчит.

Раздобрел Якуня на новгородских харчах, солониной уже брезгует. Но и Вилюга тоже непрочь отведать дичины, а потому и кивнул на слова товарища головой.

- Вы тут костром займитесь, а я пошарю по зарослям до полной темноты.

Про Вилюгу всем известно, что зверобой он не из последних. Пусть и родился, он в киевских стенах, но белку, если подворачивался случай, стрелой в глаз бил без промаха. Жизнь, она всему научит, а для Вилюги поход в Новгородские земли далеко не первый. Ходил он и в леса древлянские с князем Ярополком, и превозмогли они тогда дружину Олега. Этого Олега Вилюга потом с товарищами извлекал из рва. Бежал князь Древлянский в Овруч, но не добежал - то ли конь его оступился с подъёмного моста, то ли подтолкнул кто-то по ночному беспросветному делу, да только задавили Олега в том глубоком рву. Извлекли его уже мёртвым. Князь Ярополк огорчён был смертью брата, но огорчением покойника на ноги не поднимешь.

Новгородские леса ничем не хуже лесов древлянских, и дичи здесь хватит не на одну дружину, вот только потемну здесь не разгуляешься. Ткнёт леший веткой в глаз, вот и отохотился на всю жизнь киевский мечник Вилюга.

Поначалу ему показалось, что это лось мелькнул меж кустов, а как подкрался ближе, так сердце у него упало - кони это были, и кони под седлом. А рядом двое мечников в волчьих шкурах стерегут тех коней. Поднял Вилюга лук, но выстрелить побоялся, потому что шум послышался в кустах, а потом громкие вопли на берегу. Вилюга опрометью бросился назад, хотя и с глупа бежал, наверное, под чужие мечи голову подставлять.

До берега, он, впрочем, не добежал, схоронился в зарослях. Прозевал боярин Привал волчий напуск. Из только что поставленного шатра воевода выскочил в одной рубахе, да так и не успел мечом взмахнуть. Прыгнул на него сверху Белый Волк и замял на траву. А по берегу пели оперённые стрелы, сея ужас и смерть. Киевляне-то у своих костров как на ладони - бей любого на выбор. Якунину жизнь взяли сразу две стрелы, даже ногами взбрыкнуть не успел старый Вилюгин товарищ. А потом выскочили из кустов всадники, и пошла рубка, от которой Вилюге сделалось тошно.

Воевода Кречислав успел пробиться к ладье с десятком ратников, но не успел отчалить. Из-за борта выскочили голые люди и повязали киевлян. Расплох, он и есть расплох - не столько отбивались, сколько по кустам ховались. Но и там их уже поджидали волчьи пасти. Вилюга даже глаза закрыл, чтобы не видеть берега, усыпанного трупами, а очнулся, когда почувствовал остриё меча меж лопаток и услышал над собой спокойный голос:

- Вставай, мечник, в другом месте отоспишься.

Уцелел в страшной бойне не только Вилюга. Еще человек двадцать пять во главе с боярином Привалом и воеводой Кречиславом стояли связанные на берегу. К ним и толкнул мечника Волк с золотистой шерстью.

- Грузи их в ладьи, Ладомир, - услышал Вилюга хриплый голос. - И сплавляй вниз.

Вилюга с ужасом покосился на этого самого Ладомира, но тот лишь белые клыки оскалил в ответ. А зелёные глаза в свете затухающих костров смотрели на пленника холодно, насмешливо и безжалостно.

Озадачил боярина Хабара баяльник, да так озадачил, что он два дня ходил смурной и задумчивый, а на третий отправился в гости. И подарок прихватил со смыслом - греческий меч, украшенный по ножнам и рукояти золотом и серебром. Оно, может велик дар, но ведь дорого уважение.

Добрыня боярина встретил на крыльце - тоже внимание оказал. Но и Хабар, не хухрышка какая-нибудь, себя не ронял, пока всем четырём углам не поклонился, за стол не сел.

Добрыня мечом любовался и сдержанно благодарил. Ни хозяин с вопросами не лез к гостю, ни гость хозяина не злил торопливостью.

- Сон я видел, воевода, - приступил, наконец, к делу Хабар после доброго глотка во здравие.

- Сны разные бывают, но бывают и вещие.

Добрыня пребывал сегодня в хорошем настроении, а крепкие белые зубы легко рвали мясо и столь же легко его перемалывали на зависть боярину Хабару, который засмотревшись на хозяина едва не утерял нить разговора.

Алый кафтан на Добрыне расшит золотыми птицами - подарок купцов из-за моря, поспешивших приветить сильного человека. На Хабаре кафтан поплоше, не так в глаза бьёт цветом зелени, но тоже из доброго полотна:

- Привиделось мне, будто моя жёнка родила девку, а та девка обернулась волчицей и спуталась с волком, а уж от той вязки родился под молнией Перуна волчонок. И сказано мне было, что волчонок люб Ударяющему, и всем моим делам он наследник.

Добрыня смотрел на боярина с интересом, но по глазам трудно было понять, поверил или нет. А Хабар самому себе неожиданно поверил - боярину вдруг ударило в голову вместе с фряжским вином, что такое видение ему действительно было, просто в слова вылилось только сейчас.

- С баяльником говорил?

- Баяльник подтвердил, что сон этот - вещий. Но хотелось бы услышать и слово кудесника Вадима.

Добрыня задумчиво почесал затылок жирными пальцами:

- Ладно, боярин, окажу тебе услугу. Завтра на рассвете будь у старых ворот, я провожу тебя к святилищу Ударяющего.

Ещё посидели и ещё выпили. Боярин Хабар сказал с вздохом, что уж если ратиться, то об эту пору, а если спохватиться под конец лета, то тогда и начинать не стоит. Добрыня скалился в ответ, подливал боярину фряжского вина, швырял выжлецам обглоданные кости, хвалил гостю их собачьи стати, но ничего путного не сказал. То ли не доверял Хабару, то ли вопрос о походе ещё не решился.

- Слышал я стороной, что Приваловы ратники сгинули где-то в болотах.

- Да ну, - поразился Добрыня. - Не иначе как леший над ними посмеялся.

- А то, может, волки загрызли, - вздохнул Хабар. - Их ныне по лесам развелось видимо-невидимо.

- И от волков бывает польза. Не след только болтаться по чужим землям и гневить Перуна.

Из города выехали, чуть только первые лучи солнца позолотили крыши. Собралась группа верших человек в тридцать. Сам Владимир - на коне вороном, а Добрыня - на коне белом. Из дружины только самые ближние к князю, а остальные - бояре новгородские, среди которых и вечных Хабаров недруг Глот. Древлянский леший, похоже, надул вчера Хабара, хотя с другой стороны, в большой компании сподручнее кланяться Перуну. Вот только в чью сторону тот общий поклон будет, уж не в сторону ли града Киева?

Ехали долго, кони и те успели притомиться, да и солнце, взобравшись на самую макушку неба, изрядно оттуда припекало спины. Боярин Хабар заскучал было о своей пояснице, но в это время въехавший на окраину бора Добрыня остановил коня и спешился. Все остальные с охотой последовали его примеру. Боярин Хабар уже раскатал губу на кусок припасённого в седельной сумке мяса, но дожевать ему не дали - в трёх шагах словно из-под земли вырос всадник.

- Здрав будь, Ладомир, - громко произнёс князь Владимир, поднимаясь с поваленного дерева и ставя ногу в стремя подведённого мечникам коня.

- Рад быть твоим вожатым к Перунову дому, княж Владимир, - отозвался Белый Волк.

Лесом ехать было полегче - не так жарило солнце, да и лошади шли шагом по звериным тропам, где для резвости не было места. О священной роще Перуна знали все, но допускались туда лишь избранные, в сопровождении ближников Ударяющего. И эти вожатые, как подозревал Хабар, не столько дорогу показывали, сколько путали.

Перуна в Новгороде почитали, волхвов его одаривали, но в делах домашних больше полагались на чуров, хранителей очага. В делах торговых подмогой или помехой был Стрибог, а об урожае просили чаще Даджбога. Перун помогал земледельцам дождём, но больше жаловал ратников, тех, кто искал добычу с мечом в руке.

У лесного жилища спешились. Уставших коней тут же расхватали молодцы в волчьих шкурах, многих из которых Хабар уже различал в лицо - гостили они у него на подворье в ночь перед возвращением князя. Не то, чтобы боярин боялся ночного леса, но как-то не по себе ему стало от уханья – похоже лешие расшалились в чащобе. Томили сердце Хабара предчувствия то ли неслыханной удачи, то ли печального конца.

Потому и шел он следом за кряжистым Добрыней без легкости в ногах, путаясь в выступающих из-под земли кореньях. Узенькой была тропочка, ведущая в святилище Перуна, такой узенькой, что об нее можно было порезаться, как о лезвие ножа. В затылок Хабару дышал молодой Шварт, худой и легкий на ногу. Торопился, видимо. Ухватить за хвост золотую птицу счастья. Отец его тоже был рисковым человеком, оттого, наверное, и сгинул в радимецких землях, удалью своей похваляясь. Ратное счастье – неверное счастье, а Перун-бог через раз смотрит на своих печальников.

Совсем стемнело, когда бояре вышли, наконец, к высокому тыну, который словно вырос вдруг из-под земли перед утомлёнными путниками. Ворота дрогнули и открылись без видимого человеческого участия. Прямо навстречу гостям от гонтища двинулись старцы в белых одеждах и при белых же длинных бородах, которые чуть ли не в коленях путались - волхвы Перуновы. Много о них шептались по углам, но вслух судить их никто не осмеливался. Перун в гневе за обиду, учиненную своим ближникам, мог сжечь и амбар, и дом охальника. Да и сами волхвы умели беду напророчить - случалось и скот дох, и посевы вымокали на корню. Среди Перуновых ближников выделялся один, и не бородой даже - глазами. Так и стригли они чужие лица, путая мысли и вызывая невольную дрожь в коленях. Боярин Хабар догадался, что это и есть главный Перунов кудесник Вадим.

Боярину доводилось видеть Перуновых идолов, но этот был особенно величественен. Посреди капища возвышалась огромная голова бога, вырезанная из ствола гигантского дерева. Страшен был лик Перуна, брови над глазницами насуплены, а в тех глазницах горят красные огоньки. Вокруг идола стояли молодцы в волчьих шкурах, с мечами в руках, готовые выполнить любую волю грозного бога.

Перед золотой Перуновой бородою лежал камень, рунами украшенный, и каждая руна - завет Ударяющего бога, а про что те заветы знают только волхвы, а о самом главном - кудесник Вадим.

Первым братину поднесли боярину Шварту - начали с молодшего. Отпил боярин глоток, а остатки вылил на камень. Что ему сказал седобородый кудесник, Хабар не слышал (не для чужих ушей предназначались те слова) но отошёл Шварт от камня с просветлённым лицом.

После хмельного на любом пиру закуска - боярин Ратша прямо здесь же на камне прирезал подсвинка. Кровь жертвы Перунов камень вобрал в себя полностью, не оставив на поверхности и малой капли. Красные огоньки в глазах Ударяющего бога засветились ярче, а пламя зажженного костра жадно вспыхнуло, принимая в себя обескровленного подсвинка. Вкусив мяса, Перун разохотился - огонь пошёл уже и по бороде, изрядно напугав боярина Хабара, который то ли от неожиданности, то ли от страха прикрыл глаза. А когда открыл их, то у Перунова камня Волки держали уже другую жертву. Не вдруг Хабар признал в обнажённом по пояс человеке боярина Привала, наместника Ярополка, с которым было выпито - съедено немало, а когда признал, то похолодел сердцем. Вёл себя Привал смирно, только обезумевшие круглые глаза страшно смотрели прямо в лицо княж Владимиру. А тот хоть и выглядел бледным, но твёрдо стоял на широко расставленных ногах, и только длинные пальцы нервно теребили рукоять тяжёлого варяжского меча.

Боярина Привала опрокинули навзничь на камень, и кудесник Вадим, сверкнув очами, рассек ему грудь широким ножом. Кровь боярина брызнула прямо в лицо кудеснику, но тот даже не мигнул и лица не вытер, а склонился над поверженным телом и рванул из груди трепещущий кусок мяса. Боярин Хабар отшатнулся, поражённый чудовищным зрелищем, а из глоток стоящих вокруг бояр вырвался то ли вздох, то ли беззвучный вопль. Брошенное на Перунов язык сердце завертелось, зашипело и исчезло в пасти идола. Владимир, повинуясь руке кудесника, шагнул вперёд и стал столбом в шаге от Перунова камня.

- Твоя воля и твоя власть, - сказал Вадим неожиданно густым голосом. - И никто не сможет тебя остановить на избранном пути, как нельзя остановить огненную стрелу Перуна.

Где-то в тёмном углу капища ударили в било, и сразу же вздрогнули стоящие истуканами вдоль стен Белые Волки. Било гудело всё громче и громче, и подчиняясь заданному ритму задвигались вокруг Перуна его печальники. Было в этом танце что-то завораживающее. Боярин Хабар и сам не заметил, как стал частью хоровода, а ноги его задвигались в такт Перунову сердцу. Где-то за спиной боярина обиженно взвизгнул рожок, ему басовито ответил другой, потом подключился третий, хохотнувший над обидой первого, и всё это вместе слилось в дикую, подхлёстывающую сердце музыку, которой просто нельзя было не подчиниться. И уже без всякого смущения смотрели все ещё на одну жертву у Перунова камня, и взмах Владимирова меча не заставил дрогнуть распалившиеся сердца. Боярин Хабар тоже смахнул чью-то голову, когда пришёл его черёд угодить Перуну и услышал голос Вадима у своего уха:

- Береги волчонка, в нём будущее твоего рода.

А всего на Перунов камень пало в ту ночь двадцать пять киевских мечников.

Путь от святилища Владимир проделал как во сне. Не то, чтобы пролитая кровь была первой в его жизни, но никогда даже после самой злой сечи он не чувствовал столь тяжкого похмелья. Перунова десница, опустившаяся на его плечо, была слишком тяжела. Так тяжела, что он едва на ногах устоял и с трудом успокоил взбесившееся сердце. Перун был злым богом, богом кровавым, но сулил власть и славу. А что такое князь без власти – изгой! Владимир уже пил из горькой чаши изгнания и ему хотелось верить, что осушил он её до дна.

Бояре, ступая след в след за князем по лесной тропе, помалкивали, переживая каждый в себе то, о чём довелось узнать в сегодняшнюю ночь на хмельном от крови Перуновом пиру. Обернувшись Владимир увидел в чуть забрезжившем свете довольное лицо Добрыни, который прикрывал сестричаду спину. В эту ночь древлянский леший повязал новгородских бояр кровью, и теперь уже можно не бояться их перехода на сторону Ярополка Киевского. Ну а дальше что? Пролететь Перуновой стрелой до самого града Киева? Кудесник Вадим обещает Владимиру победу. В печени боярина Привала увидел он идола Перуна на самом высоком Киевском холме. А Владимир увидел горы окровавленных трупов, скрывающих под собой камень, украшенный священными рунами, и самого себя с отливающим алым мечом в руке. И чем больше крови, тем крепче власть князя. Всё в этом мире взаимосвязано. И связь Владимира-князя с Перуном-богом отныне нерушима, если, конечно, не дрогнет сердцем князь, разочаровав своего бога.

Бояре, добравшись до лесного гонтища, хлебнули поднесённой Бирючом медовой браги и повалились на лежанки - отсыпаться. Владимир собрался было последовать их примеру, но Добрыня осторожно тронул его за плечо:

- Есть разговор, князь.

От гонтища они отошли разве что шагов на пятьдесят-семьдесят, а там на лесной опушке уже поджидали Владимира несколько человек, среди которых был и кудесник Вадим. Старец сидел на замшелом пне и смотрел мимо подошедшего князя и мимо людей. В пяти шагах от кудесника стоял человек с перекошенным от страха лицом и зыркал по сторонам круглыми глазами.

- Вилюга, - пояснил Добрыня. - Последний из Ярополковых ратников.

- А почему жив?

- Потому что видок и смерти Привала, и боярской поруки на, крови. Ему Ярополк поверит.

Уж слишком хитро играл Добрыня – мало ему столкнуть Владимира с Ярополком, так надо ещё, чтобы Ярополк выступил первым, а Владимира считали пострадавшей стороной.

- Не о том ты думаешь, князь, - неожиданно сказал Вадим. - Пусть Ярополк содрогнётся от твоей решимости и с разбитым сердцем бежит прочь. Пусть знает, что пущен ты к цели Перуновой десницей, а пущенная стрела не знает жалости.

Странные у кудесника глаза, то серые, почти бесцветные, то вдруг заполняются такой синью, что больно становится в них смотреть. Чего хочет этот человек от Владимира, чего добивается в этой жизни?

- Хочу, чтобы стал Перун одной стопой на берегу Волхова, а другой на берегу Днепра и простёр свои длани над всеми землями в округе. Тебе Владимир вести Перуновы рати на град Киев, и пока не просохнет кровь на ваших стопах, Ударяющий будет с вами.

Этот человек умел вселять уверенность в чужие сердца, во всяком случае, Владимир, глядя в сияющие синевой глаза чувствовал необыкновенный прилив сил и твёрдую уверенность в успехе. Сомнения появились потом, когда он оторвался от этих глаз и реально оценил собственные силы и грандиозность стоящих перед ним задач. Можно отобрать у Ярополка стол киевский, собрав вокруг себя всех жаждущих добычи, но вот как потом утвердиться на том столе? С помощью Перуновой длани, в которой сила и страх? Велика утроба Ударяющего бога, и много потребуется крови, чтобы насытить её. Но ведь прав Добрыня - там, где кончается страх, начинается измена.

- Хорошо, - кивнул головой Владимир. - Отправляй ратника к Ярополку - пусть знает.

К ратнику, которого Добрыня назвал Вилюгой, подошёл мечник в волчьей шкуре и слегка тряхнул за ворот. Роста мечник был не слишком высокого, да и шириной плеч не отличался, но в каждом движении его небольшого тела чувствовались уверенность и сила.

- Бакуня, - назвал его Добрыня. - Сквозь стену пройдёт, если понадобится. Он проводит Вилюгу до Киева. У волхвов везде есть свои люди, так что без вестей не останемся.

Вадим поднялся, а следом поднялись и сопровождающие его седобородые ведуны. Все четверо кивнули белыми головами княж Владимиру и скрылись за зелёной завесой. И там, куда они ушли, смолкло птичье пение.

- Союзники нужны, - вздохнул Владимир. - Один в один нам Ярополка не одолеть.

- А Рогволд Полоцкий чем тебе не союзник, - усмехнулся Добрыня.- И дочка у него есть, говорят красавица.

Красавица та дочка или нет, но Рогволда повидать Владимиру надо - идучи на Киев, Полоцка не миновать. А пример Рогволда и на бояр и на князей удельных подействует отрезвляюще. Ну а коли, не захочет князь Полоцкий дружбы Владимира, то тем хуже для него.

Глава 7

Полоцкий торг

С Владимиром в путь отправились два мечника его дружины, Шолох и Нур, варяг Фарлаф, отличающийся бычьей силой и недалёким умом, и три Белых Волка, Ладомир, Ратибор и Войнег, получившие от Бирюча наказ пуще собственной шкуры беречь князя.

Чтобы не привлекать внимание на пристани, торговую ладью перехватили уже в пути, окриком и княжьим велениём заставив приблизиться к берегу.

Гречанин Анкифий, хитроватый мужичонка невеликого роста, с быстрыми тёмными глазами, князя Владимира узнал сразу, но соседству, кажется, не обрадовался.

- Бери нас в дружину, купец, - усмехнулся Владимир. - Пути ныне не безопасны.

В ладье человек за пятьдесят: гребцы и приказчики Анкифьевы. И почти все с оружием - у кого меч, у кого сулица, у кого лук и стрелы. Добра-то на ладье с избытком, а охотников ощипать бела лебедя на путях дорогах из варяг в греки хватает. Храброе сердце у этого мужчонки, коли он с такой малой силой шастает по чужой стороне. Впрочем, удельные князья берегли торговых гостей, поскольку польза от них немалая.

Одежда на князе Владимире простая, бронь скромная, да и люди его одеты ему под стать. Не знай купец в лицо князя, за ровню бы посчитал и в охрану бы нанял без раздумий. Семь молодцов, один к одному, кто ж станет отказываться.

- Про то, кто я такой, никому в Полоцке ни слова, - понизил голос Владимир. - И людям своим накажи, которые меня знают.

Гречанин в растерянности только головой закивал и смешно рукой перед собой затряс.

- Это он чего? - спросил Ладомир князя.

- Крестится, - усмехнулся Владимир. - Вера у него такая. У каждого народа свои боги, Ладомир.

- А какой лучше всех? - спросил Ратибор.

- Тот, который тебе в помощь, - сдвинул брови у переносья князь.

Хитро ответил Владимир. Но на то он и князь, чтобы бога выбирать по выгоде, а Ладомир свой выбор сделал, и отныне пойдёт по той дорожке, на которую ему укажет Перун.

Ладья у грека была поменьше той, что Белые Волки отбили у киевских ратников, но бортами повыше, чтобы вместить побольше товара, и не такая ходкая, несмотря на старательность гребцов. А вообще-то Ладомир весло не любил, от него на ладонях сплошные мозоли. То ли дело конь, свистнул, гикнул и полетел ветром. А тут спина одеревенеет, пока тяжёлой деревяшкой от Волхова отмахнёшься.

- Привыкай, - усмехнулся княжий мечник Шолох. - Воинская удача не только от меча зависит, но и от весла.

Шолох, если верить его словам, успел побывать с князем Владимиром и в землях варяжских, и в землях фряжских, хотя годами он не многим старше Ладомира. Статей мечник не богатырских, но ухватист и в движениях быстр. Нур, тот годами постарше и лицом посмурнее, если и сронит слово, то исключительно в дело. Нурман Фарлаф и вовсе чурка-чуркой, если и бормочет что, так всё равно не понять, но с веслом управляется лихо и способен грести сутки напролёт не разгибаясь.

Князь Владимир гребёт наравне со всеми, и видно, что он к этому делу привычен, а в разговоры вступает редко, всё шарит по берегу глазами, словно потерял там что-то и старается отыскать. Глаза у Владимира синие, волосом он темнорус, в плечах поуже Ладомира, но ростом чуть выше. И по виду не скажешь, что князь - мечник и мечник. Разве что когда сведёт брови у переносья, то лицо у него делается жёстким, почти деревянным, как у идола Перунова.

Шолох с Войнегом, два сапога пара, как начнут на передыхе у костра болтать, один о землях фряжских, другой о леших и вилах, так все Анкифьевы гребцы собираются вокруг, разинув рты. Князь Владимир тоже Войнеговы рассказы слушает и улыбается - не верит похоже.

- А я говорю, есть, - стоит на своём Войнег. - И среди жёнок их не отличишь.

- Так если не отличишь, то чем же они вилы, - возмутился Шолох. - Жёнки и есть.

Князь Владимир засмеялся, а Ладомир не удержался и поддержал Войнега:

- Я такую вилу знаю, едва не утонул с её помощью.

- Коли не утонул, то это не вила, - стоял на своём Шолох.

- Как же не вила, когда она меня топила, - поразился его упрямству Ладомир. - Можно сказать, чудом всплыл.

- А вила нак же? - ахнул кто-то из темноты.

- Вытащил на берег. Помял маленько.

- Жёнщина порой сама не знает, что она вила, - разъяснил произошедшее с товарищем Войнег. - Oна это только в полнолуние у воды чувствует, ну и держись тогда, а то и сама уйдёт и тебя утащит.

- А откуда они берутся? - спросил сидящий одесную от Войнега гребец, поблёскивая круглыми от удивления глазами.

- Может жёнка какая погуляла с лешим, - пожал плечами Войнег. - А то сами вилы нагуляют и подбросят в зыбку. По виду-то не отличишь - дитё и дитё.

Самое трудное в пути даже не веслом по воде хлюпать, а тащить ладью волоком из реки в реку. Семь потов сойдёт с тебя, пока сладишь дело. Смерды из ближайших весей кормятся на тех волоках, иначе с одними Анкифьевыми гребцами застряли бы где-нибудь на перепутье.

Как из жуковатого грека дух ещё не вышел – мотается туда-сюда, по словам приказных, не первый уже десяток лет. Ладомир бы своей волей этим путем не пошёл, да ещё с товаром, будь он неладен, обломал все плечи.

Двина-река не краше Волхова, и вёсла по ней бьют не мягче, но за недели пути, да намаявшись на волоках, Ладомир греблю за труд уже не считал и почти в своё удовольствие помахивал веслом. Владимир сказал, что больше волоков не будет до самого Полоцка, и на том спасибо.

А сам Полоцк уступал Новгороду размерами, и городской тын был пониже да пожиже. Через неглубокий ров был переброшен мост, а дальше накатанная дорога вела прямо к пристани. На воротах стыли истуканами полоцкие стражники. Покрикивали на Анкифия, косились недовольно на его ладью – набивали цену, как понял Ладомир. Купцу, надо полагать не впервой договариваться с городской стражей, а у князя Владимира свои заботы - перекинулся словом с греком о встрече в городе и пошёл в открытые ворота. Поскольку шли они без товара, то никто им препятствий не чинил. Стражникам и без них работы хватало - Полоцк город торговый, а потому на входе-выходе бойкий. Улочки в Полоцке были теснее новгородских и вымощены не везде, а только те, которые ближе к Детинцу, нависшему серой хищной птицей над Торговой площадью.Дома в Полоцке тоже победнее, чем в Новгороде, в основном в один ярус, хотя загороды крепкие, бревно к бревну. А вот Детинёц хорош, невелик размерами правда, но крепок - лесины в два обхвата, и видно, что построен недавно.

Гостиный двор размещался на противоположном от Детинца конце Торговой площади. И пока Анкифий суетился с товаром, князь Владимир успел с мечниками горло промочить после долгой дороги. Столы, по правде сказать, были грязноваты, но медовую брагу в Полоцке варили не хуже, чем в новгородских землях. Закусили свининой - расторопный хозяин тут же на глазах гостей приколол кабанчика.

- Есть города и страны, где свинину не едят, - сказал Анкифий, подсаживаясь к столу.

- Так есть, говорят, и люди с пёсьими головами, - усмехнулся Шолох. - Вот Фарлаф может рассказать, его родович плавал в ту страну.

Ладомир даже рот раскрыл от изумления на такие слова. Вон какие чудеса бывают на белом свете, а Шолох в вил не верил, которых на наших землях с избытком.

- А кто тебе сказал, что я не поверил, - удивился Шолох. - Я вон и князю Владимиру говорю - осторожней надо быть с жёнщинами, а то он прямо удержу не знает, как увидит длинные волосы, так и бьёт в землю копытом.

Владимир отмахнулся от Шолоха, другим, видать, занята его голова, а глаза всё время смотрят в проём, где видна стена Детинца.

- А что, Анкифий, - встрепенулся вдруг Владимир, - с дарами-то к князю Рогволду пойдешь?

- А как же, - кивнул головой грек. - Коли прибыл в город, то нельзя обнести князя.

- И дочь его увидишь?

- Не знаю. Дары ведь и приказный принять может.

- А ты напросись, - подсказал Шолох. - Девки ведь страсть как любопытны. Есть же у тебя ткани заморские?

- Не бойся, Анкифий, - усмехнулся Владимир. - Я пойду с тобой. Очень уж хочется взглянуть на Рогволдову дочку прежде, чем просить её в жёны.

Грек растерянно провёл рукой по куцей бородке и по привычке вильнул глазами в сторону.

- Не знаю, как и сказать тебе, князь Владимир, - понизил он голос до шёпота. - Мне знакомый купчина поведал, что сговорили её за Ярополка Киевского, и послы ещё не успели уехать из города.

Не по вкусу пришлись эти слова Владимиру, он враз посмурнел, ликом, но оскаленные зубы оставил на виду. Эту привычку он, видимо, перенял у своего дядьки Добрыни, тот как гневается, так клыки наружу.

- А кто во главе посольства?

- Воислав, ближний боярин Ярополка.

Синие глаза Владимира насмешливо сверкнули из-под темно-русой шапки волос:

- Тем более следует глянуть на девушку - стоит ли из-за неё спорить с Ярополком.

Анкифий помялся немного, но перечить князю не рискнул. Купецкое дело скользкое, и во многом зависит от сильных мира сего. Да и что в том плохого, коли молодец взглянет на девку. Рогволду Полоцкому не будет от этого ущерба, а потому и совесть Анкифия чиста.

- Вот, - Владимир достал из-за пазухи золотую птичку. - Покажешь девушке, если понравится, то дари.

Неизвестно как Рогволдовой дочке, а Ладомиру поглянулась птичка-невеличка. Была она как живая, пёрышко к пёрышку, и вот-вот собиралась порхнуть с раскрытой Владимировой ладони.

В Детинец отправились втроём - Анкифий впереди, а Владимир с Ладомиром следом и для почёта, и для охраны. Про Ладомира князь сам сказал:

- Возьму, чтобы вилу не подсунули вместо девки.

Ладомир на те слова не обиделся - пока не обжегся человек, пусть веселится. Да и любопытно ему было взглянуть на Рогволдову дочку - шутка сказать, целых два князя за неё сватаются.

Время полуденное, а потому Торговая площадь запружена народом, и все орут, толкаются плечами и локтями. Ладомир к людской толпе не привычен, ему чужие плечи мешают. Раз толкнули, два толкнули, а в третий раз он не стерпел, поддал локтем. Полочанин улетел на чужой товар. Гвалт поднялся невообразимый, а Ладомир только удивлённо поднял бровь, словно и не было в происшедшем его вины. Кулаки сучили полочане, а тронуть гостей не посмели - строг князь Рогволд и за пустую свару спросит.

В Детинец пустили без пустых вопросов. Анкифий и хорошо всем здесь известен. А в самом Детинце тишина и покой не то, что Торговой площади, хотя люди и здесь есть, но все при деле. С башенки над воротами вслед пришельцам зевают сторожа. Зевать зевают, но и глаз не спускают, пока гости идут до Рогволдова дома. Дом обширный, в два яруса, и крыльцо резное. В Детинце кроме княжьего иных домов нет, зато хватает всяких пристроек, необходимых для ведения хозяйства. Ну и запасец продовольствия тут должен быть, для долгого сидения в осаде.

Князь Рогволд встретил купца Анкифия, как старого знакомого. Тивун и служки держаться погорделивее, а Рогволду напрягаться незачем, про то, что он князь Полоцкий знает здесь каждая собака. Одет был Рогволд в рубаху, пояском подвязанную, а от князя на нём только червлёные сапоги. Удельник Полоцкий уже сильно трачен сединой, но по ухваткам видно, что ещё в силе. Дар от Анкифия он принял, клинок обнажил и полюбовался его синевой.

- Что ж ты таких молодцов, Анкифий, держишь в приказчиках, - усмехнулся Рогволд в сторону купцовых спутников. - Им бы в княжьих мечниках ходить.

Грек лицом порозовел, но нашёлся быстро:

- Так ведь дело торговое - опасное дело, без таких молодцов и носа не высунешь за порог.

Рогволд опустился в кресло, но Анкифию сесть не предложил - не того ряда человек, чтобы чествовать.

- Слышал я, что князь Владимир посёк боярина Привала?

Анкифия вопрос этот застал врасплох, по спине было видно, как хочется ему обернуться, да удержался грек, не выдал себя ни голосом, ни движением.

- При мне боярин Привал уходил из Новгорода с честью, А что далее было, я не знаю. Позволь, князь, преподнести подарок твоей дочери.

Рогволд глянул на золотую птичку равнодушно и столь же равнодушно кивнул служке - зови.

Кажется, Владимир не особенно взволновался красотою Рогволдовой дочки, а Ладомиру девушка понравилась. Что там под сарафаном, сказать было трудно, а на лицо Рогволдовна румяна и поступью величава - не шла, а плыла, словно белая лебедь. На Анкифия она взглянула благосклонно и дар приняла, а в сторону его спутников даже бровью не повела - горделива у князя Полоцкого дочка.

- Ну и как? - усмехнулся князь Владимир по выходе из Детинца. - Похожа эта девка на вилу?

- Если топить не будет, то непохожа, - в тон ему отозвался Ладомир. - А и без того хороша княжна.

- Как бы она нас всех в крови не утопила, - посмурнел лицом Владимир.

Торг шумел по-прежнему, надрываясь криком зазывал и руганью обманутых посулами растяп. Анкифий, довольный, видимо, удачным завершением дарений полоцкому князю, мягко улыбался встречным, а иным даже кланялся.

Одному, разодетому в алый кафтан, особенно долго и низко. А тот, окружённый пятью мечниками, на него только глаза таращил, силясь припомнить.

- Боярин Воислав, - негромко сказал Анкифий спутникам. - В Киеве его двор один из самых богатых.

Владимир и Ладомир обернулись, как по команде. Киевский боярин направлялся в Детинец, в гости к князю Полоцкому. Шёл он пешим, видимо остановился где-то неподалеку, важно отстукивая жёлтыми сапожками по мощёной деревом площади. Был он не стар, грузноват, с тёмной, почти как у грека, бородою. Анкифия он, кажется, вспомнил, во всяком случае, уходя закосил глазами, но почему-то в сторону Владимира.

- Не узнал ли тебя случаем боярин? - спросил озабоченный Ладомир.

- Это вряд ли, меня совсем мальчонкой увезли в Новгород, с тех пор много воды утекло и в Волхове, и в Днепре.

Был Владимир почему-то задумчив, и даже смешные байки захмелевшего Шолоха, от которых дрожали животы у всех сидевших за столом, на его лице не вызывали улыбки. Дочка Рогволда, что ли, зацепила князя за живое? Эка невидаль девка, вон их сколько в Полоцке - хватай любую и тискай, сколько душеньке угодно.

- Давай выкрадем девку, - предложил Ладомир загрустившему Владимиру. - И оставим князя Ярополка с носом.

- А что, - расправил плечи хвативший браги Войнег. - Ладомир дело говорит.

- Дело не в девке, - наставительно поднял палец Шолох. - Князья уводом жёнок не берут, а в этой игре ставки куда выше, чем бабий подол.

Владимир никак не отозвался на слова Шолоха, но немного погодя сказал Ладомиру, который был трезвее всех за столом:

- Узнай, где остановился киевский боярин.

Ладомир, которому уже наскучило сидеть за столом и слушать пьяную болтовню Шолоха, с удовольствием откликнулся на предложение князя. Ухватив за ухо железными пальцами ближайшего служку, он выяснил без труда, что киевлянин остановился на подворье богатейшего полочанина Вельямида, ближнего родича князя Рогволда.

Полоцкие бояре богатство своё берегли не хуже, чем новгородские. Подворье боярина Вельямида было обнесено высокой загородью из брёвен, прижатых друг так плотно, что как ни старался Ладомир, щели ему обнаружить не удалось. Только псов переполошил.

Два Вельямидовых челядина высунулись из ворот и уставили зенки на незнакомого мечника:

- Чего собак пугаешь, деревянная голова.

Не говоря лишнего слова, Ладомир ткнул челядину кулаком в зубы, после чего толпившаяся на Вельямидовом подворье холопья рать сочла себя обиженной и кинулась мять бока охальнику. Ребята были ражие, и Ладомиру пришлось нелегко. Спасла его Бирючева выучка по части тычков, подножек и ударов кулаками и ногами.

На поднявшийся шум с крыльца спустился сам боярин Вельямид, и от его громкого окрика челядь разом остыла и отхлынула прочь от удалого мечника.

- Почто холопов своих распустил, боярин, - возмутился Ладомир. - Говорят, что псов потревожил, так я ведь шёл по улице, а не по твоему двору. Плати за рваную рубаху, боярин, и за обиду. Так-то вот в Полоцк-граде обходятся с гостями.

Пострадали в драке больше боярские холопы, но собравшаяся у ворот толпа была на стороне Ладомира. Ни за что человек понёс убытки. Шёл себе мимо, а Вельямидовы челядины набросились на него как цепные псы.

Гостя обидеть - грех, a уж безвинно - тем более, тут боярину Вельямиду деваться некуда, надо платить, чтобы не уронить себя окончательно.

- Рубаху получишь, - важно кивнул головой боярин. - Челядинов своих я накажу, а тебе за обиду - пять гривен.

- Здраво рассудил, боярин, - крикнули из толпы. - По правде.

Ладомир тоже одобрил суд Вельямида, после чего был приглашён в терем, а любопытствующую толпу утеревшие кровь холопы вытолкали со двора.

Красивое крыльцо у боярина, чудными птицами изрезано, а хоромы и того краше, с расписным конём на крыше, а тот конь Даджбогу люб, потому и не скудеет его рука, наполняя Вельямидовы клети и амбары.

- Кому служишь, мечник? - боярин Вельямид смотрит на молодца с удовольствием. Хорош боец, челядинов кидал как кули с просом.

- Гречанину Анкифию подрядился, - Ладомир принял из рук девки чарку.- За твоё здоровье, боярин, и за прощение обид.

Хорош мёд у боярина, а дочка ещё краше, да и не одна у него дочка - вон их сколько посыпалось, как горошин из стручка.

- Сыновей двое, - вздохнул боярин. - А дочерей полны горницы.

Боярин в своём тереме одет по-простому - распоясанная рубаха до колен, да белые порты, ну и сапоги конечно. Нельзя боярину ходить босым даже в собственных палатах, всё же не простого звания человек. Сам Вельямид сидит на лавке у стола, а гость стоит у порога, с ноги на ногу переминаясь.

- И не надоело тебе мотаться с купцом взад-вперед?

- Так я подрядился только до Киева. А там попрошусь к князю Ярополку, ему мечники скоро понадобятся.

- С чего это ты взял? – удивился боярин.

- С новгородского торга. Князь Владимир уже готовится к войне. Боярина Привала с дружиной он посек, а их тела побросал в Волхов.

Боярин Вельямид посмурнел лицом, почесал бороду, что рыжим блином лежала на груди. Беспокойство боярина понятно – гибель Привала не сойдет с рук ни Владимиру, ни новгородцам. Князь Киевский непременно начнет войну с князем Новгородским, и сия беда вряд ли минует Полоцк.

- Много ратников у князя Владимира?

- Много. И своя дружина, и с нурманской стороны привел он ярла Ската. Чудь еще позвал на помощь.

Вот тебе и князь Владимир! А ведь ни Ярополк, ни Рогволд его в расчёт не берут - держат за несмышлёныша. Боярин Воислав грозил давеча в сторону Новгорода, а князь Рогволд супил брови, да только проку от тих угроз никакого. Пока они кулаки сучат, Владимир уже собрал войско.

- Слышал я, что воевода Добрыня собирается в Полоцк, ждите со дня на день, - сказал Ладомир.

Боярина Вельямида озаботило не на шутку это известие. Не иначе как союз будет Добрыня предлагать полочанам против Ярополка Киевского. Хитёр древлянский леший, но в этот раз он припозднился однако - посланец Ярополка уже побывал в Детинце с дарами и поклонами. Вовремя принесло мечника к Вельямидову порогу - за такие вести не жалко пяти гривен.

- Принеси молодцу рубаху взамен драной, - кивнул боярин ключнице.

Ладомиру рубаха пришлась впору. Девки по углам хихикают, на него глядя, то одна из-за спины няньки выглянет, то другая. А особенно Ладомиру старшая Вельямидова дочка понравилась -синеглазая, а волос тёмен. Так и заалела вся под взглядом гостя.

- Как зовут-то тебя?

- Ждана.

- Ну, жди тогда, коли Ждана, может, свидимся.

- Разве что в Киев-граде, - отмахнулась девка рукавом. - Меня уже сговорили за боярина Воислава.

И сразу же набежали мамки, няньки, холопки, стали толкать в спину. Не дали словом перемолвиться с девкой, вывели на крыльцо и спровадили за ворота. Ох, и челяди в боярских домах. Взять бы в руки витень да пройтись по толстым задам. Ладомир почесал затылок, оглядывая неприступную боярскую усадьбу. Хороша Ждана да не нам дана. А боярин Воислав, по всему видно, хват, не только князю своему, но и себе жёнку спроворил.

Глава 8

Знак Перуна

Гостиный двор угомонился по ночному времени. Загостился у боярина Вельямида Ладомир, все дружки-приятели уже спали вповалку. Один Владимир сидел на лавке и жёг попусту лучину.

- Где разжился рубахой? - удивился он, через огонь разглядывая Ладомира.

- Боярин Вельямид подарил и ещё дал пять гривен серебром за обиду.

Владимир не сдержал смеха:

- Кто ж тебя обидел, сирота?

- Кто обидел, тот уже зубы сплюнул, - оскалился Ладомир. - А у боярина двор крепок, мечников тоже хватает: и свои, и Воиславовы. Нахрапом их не возьмёшь.

Лицо Владимира и без того в полумраке плохо различимо, а тут он и вовсе откинулся к стене, словно спрятался от чужих глаз.

- Боярин Воислав собирается в обратный путь, спешит обрадовать князя Ярополка.

Ждал Ладомир, что князь как-то отзовётся на его слова, но тот промолчал. Сказал же Шолох, что не в девке тут дело, и, похоже, сказал правду. Стрелой Перуна назвал кудесник Вадим князя Владимира и его рать, а Полоцк для этой стрелы цель вполне подходящая. Да и нельзя оставлять Рогволда у себя за спиной, идучи на Киев. Именно об этом думает, наверное, сейчас Владимир, хоронясь в тени.

Ладомир пожевал оставшееся от вечернего пира холодное мясо и растянулся на лавке у стола, положив под кудрявую голову руку. Мысли у него были попроще, чем у князя Владимира - о Вельямидовой дочке. Хороша девка, кровь с молоком, жалко отдавать такую пучеглазому боярину.

- А у греков бог один, - сказал вдруг князь Владимир.

- Да ну, - удивился Ладомир. - Как же это он со всем управляется?

- Когда власть в одних руках, тогда порядка больше.

- Это точно, - согласился Ладомир. - Под любым гонтом должен быть старший, а иначе в раздорах рухнет весь уклад.

Владимир больше ничего не сказал, но Ладомир знал точно - не спит. Вон какие мысли у него, оказывается, ворочаются в голове. Один князь на всех – это, конечно, не худо, вот только судил бы он по правде, а не по прихоти. Но такое вряд ли под силу человеку. А Ярополк Киевский не пойдёт под руку Владимира. И Рогволд Полоцкий не пойдёт, и иные прочие князья и удельники тоже не пойдут. Каждый жить норовит своевольно, потому так мало порядка в этом мире.

По утру в Полоцк через главные ворота въехал на вороном коне воевода Добрыня, во главе десятка всадников, среди которых выделялись шитыми золотом кафтанами бояре Хабар и молодой Шварт. Это было новгородское посольство. Оно можно было, конечно, и пеши войти, но вершим почтения больше, а ронять себя в чужих глазах нужды нет. Древлянский леший прогарцевал по площади и остановился в гостином дворе, послав боярина Хабара в Детинец, сговариваться с князем Рогволдом о встрече.

Ладомир, продравши по утру глаза и сполоснув лицо у колодца, без труда опознал старых знакомцев. Воевода Добрыня о чём-то разговаривал с князем Владимиром в стороне, боярин Шварт с интересом оглядывал мигом собравшуюся толпу, выискивая глазами жёнок лицом покраше и станом постройнее, благо таких в Полоцке хватало. Хамоватые мечники старшей Владимировой дружины задирали купецких служек и приказных, скаля при этом зубы. Ещё один знакомец, боярин Хабар, приехал из Детинца с доброй вестью - князь Рогволд зовёт новгородское посольство.

- Торопится что-то князь Полоцкий, - прищурился Добрыня. - Гостям надо бы отвести место для отдыха после долгой дороги.

- Рогволд уже договорился с Ярополком, - хмуро бросил Владимир. - В Полоцке сидит ближник киевского князя, боярин Воислав.

Добрыня не огорчился этому известию. Владимиру показалось, что дядька будет рад неудаче посольства, мелькнула даже мысль о том, что воевода неспроста направил его стопы к Рогволдову дому в поисках суженой - знал уже, наверное, о сватовстве Ярополка.

Новгородское посольство князь Полоцкий встретил сухо, хотя честь оказал, приняв в Детинце в кругу ближних бояр. Дело-то было великое, как догадывались многие. Ярополк с Владимиром вот-вот ратиться начнут, а полочанам придётся решать, за кого встать.

Боярин Вельямид уже успел рассказать князю и боярам об участи киевского наместника Привала и о новгородской рати, собранной для большого похода. Рогволд только брови насупил на Вельямидовы слова, а бояре заволновались. И было о чём беспокоиться.

У Вельямида на душе муторно: князь Полоцкий упрям и не захочет отказаться от слова данного Ярополку, хотя это слово надо бы ещё обсудить всей старшиной. Не одному князю Рогволду придётся в случае чего драться с новгородцами.

Послы, войдя в терем, поклонились с уважением четырём углам. Пятый поклон князю, шестой - полоцким боярам. Верный знак того, что пришли не с войной, а с миром. Князь Рогволд поднялся с дубового кресла и поклон гостей принял стоя, как и положено по древнему чину.

- Хотим мира с Полоцком и его старшиною, - сказал Добрыня, обращаясь к князю и боярам. - А потому и просим у тебя, князь Рогволд, дочь в жёны за князя Владимира.

Меж бояр полоцких гул пошёл, а Рогволд насупил брови, хотя не было в словах новгородского воеводы ничего худого, а уж тем более бесчестного. Положение у полоцкого князя не из лёгких - с Ярополком сговор самый предварительный, а потому и Владимир вправе посвататься за девушку.

- Моя дочь сговорена за Ярополка, - сверкнул глазами Рогволд. - А потому не взыщи воевода и князю своему передай, что опоздал он со своим словом.

Боярину Вельямиду не понравился ответ Рогволда, среди полоцких бояр тоже не было единства. Незачем было спешить с ответом и становиться на сторону Ярополка. Пусть бы Киев с Новгородом спорили за Великий стол, а полочанам всё одно не сидеть на том столе. Им по большому счёту что Ярополк, что Владимир - все едино.

- Пусть твоя дочь сама скажет, чьей она хочет стать женой, - улыбнулся приветливо полочанам Добрыня.

И здесь был прав новгородский воевода, так и дедами завещано: коли за девку спорят два молодца, и оба они родителям её подходящие, то последнее слово остаётся за посватанной.

- Пусть скажет, - поддержал новгородцев боярин Вельямид. - А коли сразу не решит, так пусть подумает.

И боярин Вельямид не пошёл против обычая - вправе девушка подумать о своей судьбе. Да и спешить ей некуда, не перестарок какой-нибудь. Месяц будет думать или год, на то её воля и воля родителя. А за год многое может измениться на свете.

Полоцкие бояре поддержали Вельямида, потому что все уже догадались: не о девке речь, а о будущем союзе вопрос, за Ярополка встать или за Владимира. Разумный боярин предлагает пока постоять в стороне, почесать затылок, и, наверное, это самый лучший для полочан выход.

- Приведите дочь, - кивнул Рогволд служкам.

Боярин Вельямид вздохнул было с облегчением, но, глянув искоса на киевского боярина Воислава, вновь впал в задумчивость. Воислав улыбался, и в выпуклых глазах его, уставленных на Добрыню, было торжество. Похоже, решение Рогволд уже принял, и решение это в пользу Киева.

Владимир с интересом разглядывал полоцких бояр. Были, здесь ярые сторонники Ярополка Киевского, но немало было и тех, кто готов был переждать бурю на обочине. А сторонников князя Владимира в Полоцке не было, да и откуда им взяться. Про Ярополка боярам всё известно, а Владимир - загадка. Его даже в лицо никто не знает, а потому и держат за простого мечника, спутника Добрыни. На месте Рогволда Полоцкого Владимир с выбором бы не спешил, хотя в любом случае он потребует от него веского слова, если не сейчас, то позже, когда подойдёт к стенам города с войском.

Рогволдова дочь на новгородских послов глянула сверху вниз, благо говорила с помоста:

- Я пойду за князя, а не за сына рабыни.

При тех словах рука Владимира сама дёрнулась к мечу, но стоявший рядом Хабар придержал князя. Впрочем, никто на его движение не обратил внимания, все бояре полоцкие смотрели на Добрыню, который той рабыне, дочери князя Мала, доводился братом.

Страшен был новгородский воевода чёрном гневе, и ответ, его запал многим не только в уши, но и в души:

- Не будет тебе пользы, Рогволд, в хуле на Владимира сына Святослава.

- Святослав на врагов шёл открыто, предупреждая их о том, -выкрикнул князь Полоцкий. - А твой Владимир вернулся в Новгород татем и посёк киевскую дружину обманом, слово своё нарушив.

- Жди, Рогволд, знака Перуна, - холодно сказал Добрыня, поворачиваясь к выходу. - В том знаке твоя судьба.

Ушли новгородцы не кланяясь, а это уже без всяких примет война. Боярин Вельямид едва удержался от злого слова в сторону князя Рогволда. И старшина полоцкая призадумалась. Никто не знал, какую силу собрал князь Новгородский, но по всему выходило, что сила та немалая, коли он осмелился на Великого князя хвост поднять.

- Князь Ярополк не оставит Полоцк без помощи, - сказал боярин Воислав. - Киевская рать вот-вот двинется на новгородского татя.

Хорошо если так, но у боярина Вельямида не было большой веры ближнику Ярополка. Киевская дружина может и запоздать, а Владимир мешкать не будет.

- Сил у нас хватит, - твёрдо сказал Рогволд, - И тын полоцкий не прошибёшь с наскоку. А под рукой сына рабыни мне не ходить и на рати рядом не стоять. В этом решении твёрд я как камень.

Посольство новгородское скоро началось, скоро и закончилось. Вышедшие на Торговую площадь Волки с интересом смотрели, как распахнулись ворота Детинца, и оттуда горделиво выехал воевода Добрыня в сопровождении надутых и смурных от обиды новгородских бояр. Без чести отпустил посольство князь Рогволд - это поняли не только белые Волки, но и разом взволновавшиеся полочане. Против дружбы с Киевом никто не возражал, но и с Новгородом ссориться не след.

Князя Владимира Ладомир видел только издали, зато от группы окружающих Добрыню всадников отстал Шолох и подъехал к насторожившимся Волкам:

- Князь Новгородский поссорился с князем Полоцким, а воевода Добрыня пригрозил полочанам. карой Перуна. Поняли вы о чем речь?

Шолох даже надулся от важности, передавая слова воеводы. Кара Перуна - это гибель Рогволда и всех его близких. Белые волки переглянулись: не втроём же им идти на Детинец?

- Перунов ведун вам подскажет, что надо делать, - прошептал Шолох. - Ждите его сегодня к вечеру на гостином дворе.

Шолох ткнул коня коленом в бок и поскакал сквозь толпу, догонять новгородское посольство, которое поспешно покидало притихший город. Мелькнул у городских ворот алый плащ Добрыни и расписные боярские кафтаны, а следом по-простому одетая в бронь спина Владимира - на том пока и расстались новгородцы с полочанами.

А про то, что вышло между князьями Полоцким и Новгородским, Волкам рассказал Анкифий, вызнавший правду через знакомых купцов. По мнению грека, Рогволд напрасно облаял Владимира. Будет ли, нет ли помощь полочанам от князя Ярополка это ещё вилами по воде писано, а новгородцы не стерпят оскорбления своему князю нанесённое, и вот-вот ударят в полоцкие ворота.

Анкифий, конечно, сообразил, что Владимировы мечники остались в Полоцке неспроста, но выдать он их, конечно, не выдаст, потому что лишние хлопоты ему ни к чему.

Ведуна Гула Ладомир узнал сразу, хотя был тот не в белом, как это положено ближнику Перуна, а в самом обычном портище, в каких ходят простолюдины. Хозяин гостиного двора уже собрался гнать старца прочь, но Ладомир вмешался вовремя. Гул на обидчика щурился подслеповато, но злых слов не говорил и Перуновым знаком не отмахивался, видимо не считал обиду важной. Да и не волхва гнали со двора, а простого странника, грязновато одетого, от которого никакого прибытку кроме вшей.

От еды ведун отказался, выпил только меду, да и то самую малость, а говорил долго, в подробностях разжёвывая Волкам, что от них потребуется на следующий день. Ладомир на его слова только головой кивал. Волхву виднее, а дело Белого Волка рвать глотки по слову Ударяющего бога.

Без брони и меча на боку Ладомир чувствовал себя неловко, хотя толпа на пощади приняла его как родного. Одеждой он в той толпе не выделялся, а валенный колпак надвинул на всякий случай на самые глаза. Хоть и жарковато в колпаке, но уж больно приметная внешность у Ладомира. Боярин Вельямид, проходя к Детинцу вместе с боярином Воиславом, скосил глаза в его сторону, но, похоже, не признал в нём знакомца.

Войнег и Ратибор держались поблизости. Войнег изображал горбатого нищего, и это ему вполне удавалось. Ладомир давился смехом, на него глядя. В руках у Ратибора была средних размеров корчага, которую он бережно прижимал к груди, проталкиваясь сквозь толпу. В корчаге что-то булькало, видимо вода, но если бы Ладомиру захотелось пить, то он поискал бы другой источник утоления жажды. Ведун Гул сидел в уголке у рыбного ряда, не привлекая к себе внимания, и казался совершенно равнодушным к окружающей его шумной действительности. Войнег, отпугивая окружающих своим чудовищно грязным вретищем, переместился ближе к Детинцу и уже оттуда стал задирать толпу ехидными замечаниями. Полочанам сразу понравился весёлый горбатый нищий, и на его шутки собравшийся люд отвечал весёлым смехом.

Войнег достал из складок вретища сосновую шишку и показал окружающим. После недолгих манипуляций шишка исчезла, испарилась в воздухе прямо на глазах изумлённых зрителей. Ладомир все Войнеговы штучки знал наизусть, но стоял в первом ряду, демонстрируя открытым ртом крайнюю степень изумления. Из его одежды горбатый нищих и извлёк пропавшую было шишку. Ладомир изобразил смущение, толпа захохотала, довольная свершённым на её глазах чудом. Войнег не остановился на достигнутом.Затребовав с Ладомира гривну, он тут же превратил её в кусок меди, чем поверг присутствующих в панику. Все сразу же начали шарить по мошнам, проверяя своё серебро. Войнег "сжалился" над Ладомиром и превратил кусок меди в две серебряные гривны, чем прямо таки потряс окружающих.

Толпа, привлечённая интересным зрелищем, росла как снежный ком. Ратибор со своей корчагой тоже протолкался вперёд и стал рядом с Ладомиром. Задние напирали, сгорая от любопытства, и в какой-то момент толпа захватила в свою утробу весёлого нищего. А когда, опамятовав, подалась назад, то на месте чудотворца стоял Гул всё с той же сосновой шишкой в руках. От такого неслыханного превращения изумлённые полочане просто ахнули, тем более, что Войнег, успев уже избавиться и от горба, и от вретища, разыгрывал теперь из себя добродушного зеваку.

- Слово Перуна, - поднял руку седобородый старик и толпа расступилась, образовывая проход, по которому Гул двинулся вперёд.

А навстречу ему шли боярин Воислав с боярином Вельямидом, в сопровождении пяти киевских мечников. Возвращались они из Детинца, и их встреча с волхвом не была случайной, хотя вряд ли бояре об этом догадывались.

- Князь Ярополк Киевский братоубийца, - громко провозгласил ведун, взмахнув над головой руками. - Полоцк оскорбил Перуна, встав на его сторону. Горе Полоцку, кара Ударяющего бога обрушится на вас.

- Ты что мелешь, старик, - угрожающе надвинулся на Гула боярин Воислав, хватаясь в раздражении за рукоять меча.

Но вынести меч из ножен он так и не успел. От рук ведуна полыхнуло огнём, и этот огонь попал прямо в лицо боярину, который завопил от ужаса и боли. Какой-то стоящий рядом зевака плеснул водой на вспыхнувший боярский кафтан, но и вода не смогла потушить Перунова гнева. Воислав вспыхнул факелом и покатился по площади. Мечники бросились было на ведуна, расталкивая зевак, но когда толпа отхлынула, поражённый невиданным зрелищем Вельямид обнаружил рядом с горящим трупом ещё пять неподвижных тел, и кусок полотна, брошенный здесь же. В растерянности боярин его поднял и тут же отринул от себя. Начертанный кровью Перунов знак поверг его в ужас.

А вокруг творилось невообразимое, люди в страхе разбегались в разные стороны, топча и калеча друг друга. По Торговой площади словно смерч пронёсся, оставив после себя разбитые ряды и с десяток тел, затоптанных в поднявшейся суматохе.

Огонь Перунов угас, превратив бодрого киевского боярина в почерневший огарок. У Вельямида не было сил на него смотреть, а потому, сняв кафтан, он прикрыл им останки.

Из Детинца на помощь боярину уже спешили Рогволдовы мечники, но их порыв остался невостребованным. Торговая площадь была уже пуста, а киевляне, поверженные гневом Перуна, не нуждались в помощи.

Рогволд прискакал немного погодя. Хотя от Детинца было рукой подать до места события, но не мог же князь прийти пешим.

- Что произошло? - спросил он, строго глядя на Вельямида.

Боярин молча указал ему на кусок полотна. Князь без страха взял в руки знак Перунов, даже не взглянув при этом на сожжённого Воислава.

- Огонь неугасимый, - сказал Вельямид треснувшим голосом. - Хотели его залить водой, а он только вспыхнул ярче.

- Так, может, заливали не водой? - криво усмехнулся князь. - Ты об этом подумал, боярин?

А Воиславовых мечников попросту прирезали ножами, когда они бросились в толпу. Князь Рогволд осмотрел их лично и указал на раны Вельямиду и своим людям. На боярина это простое объяснение чудесных событий подействовало успокаивающе, в своей долгой жизни он видел много ран, нанесенных человеческой рукой.

- В любом случае здесь не обошлось без ближников Перуна, -вздохнул Вельямид, глядя на обуглившееся тело Воислава.

- Без древлянского лешего здесь не обошлось, - резко возразил Рогволд. - Он всегда был горазд на такие забавы.

Что верно, то верно, о Добрыне шла худая молва, но Перунов знак даже он не осмелился бы оставить вопреки воле волхвов, а значит те волхвы встали за Владимира-княжа и будут теперь народ мутить против Ярополка.

От Западных ворот застучали копыта. Всадник, промчавшись через опустевшую площадь, остановил коня в трёх шагах от полоцкого князя:

- Ладьи на Двине, князь Рогволд, в одном дне пути от города.

Вслед за Перуном-богом своё слово сказал и Владимир-князь.

Глава 9

Полоцкий пир

Князь Рогволд с старшим сыном Улебом объезжал городские стены, высматривая непорядок. Боярин Вельямид трусил следом в свите полоцких бояр. Настроение у всех, за исключением князя, было подавленное. Князь Новгородский вот-вот должен был ударить мечом в полоцкие ворота, чему уж тут радоваться. Про Перунов знак никто вслух не говорил, не желая раздражать Рогволда, но в головах многих он чернел обугленным телом киевского боярина Воислава. Воислава многим было жаль, но тот хоть был ближником Ярополка Киевского, а полоцким-то боярам на кой ляд во чужом пиру похмелье. Изволь теперь воевать с Владимиром за горделивую Рогволдову дочку.

На стены боярин Вельямид поднялся нехотя, а поднявшись ахнул, и его возглас утонул в хоре встревоженных голосов - Владимировы ладьи стаей белых лебедиц скользили по красавице Двине. И было их никак не мёнее пятидесяти. Самое время полочанам хвататься за голову. Князь Рогволд и тот посмурнел лицом, такую силу пересилить, так спина переломится.

Владимировы ладьи шли ходко, вёсла так и сверкали весёлыми брызгами на солнце. Полочане глазом моргнуть не успели, как новгородцы уже причалили к пристани. Из ближайшей ладьи прилетела стрела и ударила в закрытые городские ворота. Со стен ответили дружно, но ни одна стрела не достигла цели - дурной знак.

За Вельямидовой дружиной в пятьдесят мечников князь Рогволд оставил Торговые ворота, при двух вежах, которые эти ворота прикрывали. На сторожевые башенки боярин послал лучших лучников, а остальным приказал пока отдыхать. Новгородцы с напускном на стены не спешили, дав полочанам возможность изготовиться к обороне. Вдоль стен уже кипели котлы с варом, подарок для мечников князя Владимира. Вокруг тех костров крутились ребятишки да бабы, а городское ополчение стояло на стенах, ругая сверху вниз чужую рать. Новгородцы отвечали вяло, видимо, ждали темноты, чтобы развернуть таран перед воротами.

Впрочем, часть ладей от пристани отошла и высаживала теперь ратников для удара с южной и северной сторон. До темноты они при большом желании начать не успеют, а потому боярин Вельямид, оставив за себя ближнего мечника Синягу, отправился к дому через обезлюдевшую площадь, чтобы сменить пропотевшую за день рубаху да перекинуться словом с домашними. Очень может быть, что в последний раз. Сила на Полоцк ломила нешуточная, и когда только Владимир успел её собрать? Ярополк с Рогволдом только-только начали шевелиться, а у этого уже всё готово. Вот тебе и рабич, вот тебе и щенок - не успели облаять, а он уже стоит у ворот.

Никто боярина не встретил у крыльца, лишь собаки завиляли при виде хозяина хвостом. Всю свою челядь боярин Вельямид отправил на стены. Кто не управится с мечом и луком, будет на подхвате. Ну а бабы и девки, видать подолы прижали в ожидании грядущей беды.

Крыльцо на шаги боярина даже не скрипнуло - крепко было ставлено, а дверь хоть и тяжёлая, дубовая, но подалась легко, впуская хозяина, уверенного в надёжности родного жилища. Эту уверенность Вельямида пресёк меч, вынырнувший вдруг из полумрака к горлу, а чужие руки махом опрокинули тяжёлое тело на половицы.

- Здравствуй, боярин, - услышал он вдруг над ухом знакомый голос. - Не взыщи, что наведались без спроса.

Подняться боярину не позволили, но голову повернули так, чтобы он мог видеть говорившего во всей красе. Мечник Анкифьев. Вельямид узнал его сразу, но не удивился и не испугался, а только усмехнулся в рыжую бороду:

- Решил на чужой беде погреть руки?

- Мне твоё добро ни к чему, боярин Вельямид, вот разве что девок твоих полапаю, но ты не взыщи - дело молодое.

Боярин дёрнулся было, но держали его крепко, да и остриё чужого меча смотрело прямо в глаза. Хотел Вельямид обругать татей злыми словами, но и в этом уже не было проку, разве что сердце облегчить.

Кроме знакомого мечника в палатах было ещё двое, плечистые и с длинными руками, силу которых боярин сейчас ощущал на себе. А дальнем углу сидел скромно знакомый Вельямиду старец, тот самый, что сжёг по утру боярина Воислава.

- Добрыне служите, псы?

- Не псы мы, боярин, а Волки, - усмехнулся Ладомир. - Белые Волки Перуна, слышал о таких?

Только сейчас Вельямид разглядел, что молодцы действительно в волчьих шкурах, а на головах у них выделанные искусниками волчьи морды с изогнутыми клыками. То-то, наверное, напугали охальники звериным видом жёнок да девок.

- Ты уж не суди нас строго, боярин. Сам знаешь, на рати не бывает правых, а бывают только сильные, которые бьют слабых.

- Так то на рати. А на разбой не сильные идут, а подлые.

- Открой, боярин городские ворота. Пощадим и тебя и твоих близких.

- На куски рвать будете? - зачем-то спросил Вельямид.

- На куски, - подтвердил Ладомир. - Начнём с сыновей, а потом уж девку за девкой. Перунова воля, боярин, а мы всего лишь его послухи.

- И не стыдно тебе, мечник, кровенить железо о безвинных?

- А мне и не придётся, на это у нас есть умельцы.

Никого кроме этих троих боярин Вельямид вокруг себя больше не видел, но волчьи слова могли быть правдой. Боярский терем велик, и не один десяток людей здесь может укрыться. А умирать боярину не хотелось. На рати ещё худа ни шло, но быть прирезанным на родных половицах, как подсвинку, да ещё и детей пропустить вперёд себя - на это надо иметь железное сердце. Но с железным сердцем на белом свете не живут.

- Всё равно Владимир возьмёт город. Зачем из-за глупой девки и Рогволдова упрямства губить себя и своих детей. Какое дело полочанам до свары за великий стол Киевский - не вам на том пиру пить меды, не вам о верховной власти печалиться.

Как ни плотно прикрыты ставни в тереме, а все же поднятый снаружи шум дошел до ушей Вельямида. Князь Владимир пошёл на штурм, в этом не было никаких сомнений.

- Быстрее думай, боярин, - поторопил Ладомир. - Нам недосуг.

- Я соглашусь открыть ворота, но мечники могут воспротивиться.

- Засов мы сами собьём и мост опустим, а твоё дело - придержать своих, коли мешать вздумают.

На дворе было темным темно, а как за ворота вышли, так вроде посветлее стало. От костров видимо и от факелов, которые мелькали на стенах. Боярин Вельямид через площадь шёл как на казнь, с трудом переставляя ноги. А следом гремели сапогами молодцы в волчьих шкурах. Жизнь их зависит от одного вскрика Вельямида. Одно только слово крикнуть, и изрубят молодцов мечники, вот только сам боярин уже не увидит их смерти. Это слово в его жизни будет последним, да и детям оно аукнется дорого, а потому и молчит Вельямид.

Мечники Вельямида сгрудились перед воротами, ждут его сигнала.

- В вежи бегите, не подпускайте их близко.

На белых волков никто не обратил внимания. Мало ли людей вышло на стены, чтобы противостоять новгородцам. А мимо проскакал князь Рогволд, погрозив боярину витенем:

- Держи ворота, Вельямид, с тебя будет спрос.

Может и почудился боярину полоцкий князь, а может действительно мелькнул тот по Торговой площади. Во всяком случае, между Детинцем и воротами люди были, на случай если новгородцы вышибут ворота или слишком густо полезут на вежи. Пока шума больше было у Южной стены, а здесь ещё только готовились к напуску.

Дружный рёв новгородских ратников заглушил скрип цепей, подъемного моста. Огромное колесо, расположенное в левой веже, смазанное свиным жиром, провернулось, послушное сильным рукам. А на стенах уже кричали страшно, теряя вместе с заполошным криком жизнь. Напуск новгородцев был силён, но и полочане, похоже, не дрогнули сердцем.

Вельямид, стоящий истуканом у колеса, видеть этого не мог, но прожив на свете сорок лет и побывав во многих битвах, он способен был даже по крикам людей и звону железа понять суть происходящего.

- Мост, - крикнули сверху. - Мост опустился!

Гремя сапогами, скатился по ступенькам сверху мечник Синяга и выпучил глаза на бледного Вельямида:

-Боярин...

Но договорить ему не дали. Ладомир без замаха сунул мечом снизу вверх под короткую Синягину бронь и обернувшись крикнул Войнегу и Ратибору:

- Сбивайте засовы на воротах.

Волки скользнули из вежи прочь, а оставшийся у колеса Ладомир принял на себя удары опомнившихся Вельямидовых мечников. Рубился он лихо, нанося удары стремительные и почти всегда точные. Да и лестница была узка - не давала полочанам развернуться в ряд.

У боярина Вельямида был случай ткнуть молодца засопожником в шею, но не поднялась рука. Нашло на него непонятное оцепенение, потому и стыл на месте не в силах пошевелиться.

Войнег с Ратибором всё-таки справились с тяжёлым засовом и распахнули окованные железом полоцкие ворота. И сразу же по опущенному мосту хлынул в город серый поток одетых в волчьи шкуры мечников. А следом бежали, громыхая бронёй, нурманы ярла Ската.

- Бросайте мечи, если хотите жить, - крикнул Ладомир Вельямидовым мечникам.

Боярин Вельямид давно уже потерял свой меч, а у его дружинников тоже не было выбора. Коли ворота открыты настежь, тут уж не сеча будет, а резня, потому как сил у новгородцев втрое больше.

Ворвавшись в город Владимировы воины ударили в разные стороны по всем улочкам и закоулочкам. А серьёзное сопротивление встретили только на Торговой площади перед Детинцем, где отчаянно дралась дружина князя Рогволда, защищая ворота последнего оплота полоцкой обороны. Сам старый князь ускакал к южной стене, не приняв в расчет возможной измены.

Ладомир поначалу бился пешим, а потом, посадив на меч снизу вверх полочанина, утвердился в его седле.

- Не дайте зеву Детинца захлопнуться, - крикнул Бирюч, размахивая окровавленным мечом и посверкивая на Ладомира волчьими глазами.

Справа мелькнуло круглое лицо Сновида, окруженного сразу двумя конными полоцкими мечниками, и Ладомир бросился ему на подмогу. Одному он успел смахнуть голову, а второго завалил сам Сновид.

- Прыгай в седло, - крикнул товарищу Ладомир.

Конь его едва не оступился в крови, которая рекой текла по Торговой площади, но Ладомир не дал себя спешить под ноги полоцких мечников, которые как раз в это мгновение, собравшись с силами, ударили на новгородцев. Новгородской рати пришлось осесть назад, давая место подскакавшему с сотней дружинников князю Рогволду. Но к пешим Перуновым волкам уже спешила на помощь конная Владимирова дружина. Ладомир успел увидеть в неровном свете факелов деревянное лицо князя, перекошенный азартом рот Шолоха и насупленные брови Нура, а дальше его увлёк наступающий поток.

Рогволд успел отступить в Детинец с остатками своей дружины, но прикрыть за собой ворота ему не дали. Войнег прыгнул на подъёмный мост и зарубил двух потянувшихся к цепям мечников. Кованая решётка, перекрывающая вход в Детинец, так и не была опущена. И в этот проём ворвались конные Сновид с Ладомиром, с налёту ударив тяжёлыми мечами в щиты Рогволдовой дружины, не дав тем самым лучникам из-за спин щитников метнуть стрелы в атакующих.

- Рогволда взять живым, - крикнул Владимир, и Ладомир поразился ненависти, прозвучавшей в этом охрипшем голосе.

В Детинце набралось столько новгородских мечников, что в темноте они мешали друг другу, поэтому и успел Рогволд затвориться в тереме. Ладомир прыгнул с коня на крыльцо, ухватился за толстый комель невесть откуда взявшегося бревна и направил его на скреплённые железом дубовые доски. Дверь треснула после первого же удара, но не поддалась.

- Дружнее, - крикнул Ладомир, оборачиваясь назад.

За спиной были Войнег с Ратибором, а дальше у вершины бревна Сновид с Бречиславом. У Сновида лицо в крови от резаной раны, но глаза горят торжеством.

- И раз, и два, - на счёт "два" дверь вынесли с косяками.

Вновь опоздали с луками Рогволдовы ратники, а потому и пришлось браться за мечи. Рубились они отчаянно, скользя сапогами в собственной крови, но уж слишком неравными были силы.

- Живым возьмите Рогволда, - вновь услышал Ладомир голос Владимира.

Седой Рогволд, в помятой ударами броне и рогатом шлёме, повреждённом чьим-то удачливым мечом, отмахивался умело, но уже староват был князь, и прожитые годы отдавались свистом в широкой груди. Ладомир прижал своим мечом меч княжий, а Сновид подсёк носком сапога Рогволда под колено. Князь взмахнул шуйцей, пытаясь удержать равновесие, и тяжело опрокинулся на спину. Войнег с трудом вырвал меч из цепких стариковских пальцев. После чего князя подняли и поставили на ноги. Никогда ещё Ладомир не видел таких бешеных глаз, как у Рогволда, а смотрел князь не на пленившего его Белого Волка и даже не на Владимира, а на только что вошедшего Добрыню. И ругательства, вырвавшиеся из глотки Рогволда, предназначались именно древлянскому лешему.

- Не ко мне твоё слово, князь Рогволд, - оскалился Добрыня. - Не я предал твой город мечу, а князь Владимир сын Святослава.

Узнал ли Рогволд мечника, который приходил к нему с греком Анкифием, сказать было трудно, но смотрел он на своего победителя долго и даже, как показалось Ладомиру, с любопытством. Во всяком случае ненависть в его глазах неожиданна угасла, да и напряжённое тело, удерживаемое двумя мечниками ослабло.

- Как бы наших девок не перепортили, пока мы прохлаждаемся в Детинце, - шепнул Войнег Ладомиру.

Речь шла о Вельямидовых дочках, и Ладомир встрепенулся. Князя Рогволда передали Нуру, а сами попадали на подвернувшихся коней и ринулись на Торговую площадь. Кроме Войнега и Ратибора за Ладомиром привычно увязались Сновид с Пересветом, а у самых ворот присоединились к товарищам Бречислав с Твердиславом.

А в Полоцке ещё дрались по усадьбам, но к звону железа и хрипам умирающих добавились женские крики. Ратники князя Владимира, распалённые сечей, спешили утолить и иные прорезавшиеся потребности.

Кое у кого не хватало терпения дотащить жёнку до ближайшей клети, а потому насиловали прямо на улицах среди окровавленных трупов. Какая-то растрепуха выскочила прямо под ноги Сновидову коню в чём мать родила. Сновид не растерялся и подхватил её в седло, оттолкнув сапогом опоздавшего ратника. Ратник, если судить по выговору, был из чуди, но на его ругательства Волки не обратили внимания. И только Пересвет погрозил ему окровавленным мечом.

Ратник с конными связываться не стал, хотя добыча, по мнению Ладомира, того стоила - лет шестнадцать было девке, в самом соку. Сновид завернул её, трясущуюся от холода и страха, в свою волчью шкуру и насмешливо подмигнул товарищам.

К Вельямидову терему прискакали в самый раз, там уже хозяйничали Скатовы нурманы, шаря по клетям и амбарам. Ладомир прыгнул из седла на крыльцо и рассерженным соколом влетел в палаты.

Нурманы, похоже, ругались меж собой, деля девок, которые испуганно жались за спиной ведуна Гула. Широкоплечий нурман тянул Вельямидову Ждану к себе, а его противник держал её за волосы и лаялся по чём зря. Девка орала от страха и боли, царапая широкоплечего когтями, но спорщики не обращали на неё внимания. Ладомир, ни слова не говоря, врезал плещеистому в челюсть, а уж у того был выбор, отлетать к стене или мешком валиться на пол. Второго облагодетельствовал Войнег, ударив ребром ладони по кадыкастой шее да так удачно, что нурман захрипел побитым псом на половицах. Третий, самый покладистый нурман, поджидавший конца спора своих товарищей на лавке, схватился за меч, но был остановлен Ратибором и Пересветом, а потом спущен вниз с крыльца. Следом полетели его не успевшие оправиться от ударов товарищи.

Шарившие по клетям и амбарам нурманы мигом скучковались во дворе и ощетинились мечами. Было их не меньше десятка, готовых отомстить за обиду нанесённую товарищам.

- За что моих людей побил, мечник, - выдвинулся вперёд один из них. - По слову княжьему, кто добычу взял, тот ею и владеет.

- Добычу первым взял я, - крикнул с крыльца Ладомир. - Ведун сказал тебе об этом, а ты его облаял непотребно. По правде новгородской за это с тебя будет большой взыск.

- Меня зовут Рулав, - сказал рослый нурман, довольно бойко изъясняющийся на славянском языке. - А кто из нас прав, пусть решает князь Владимир.

- Согласен, - кивнул головой Ладомир.- Зови на княжий суд Белых Волков из гонтища Бирюча.

На том и разошлись без драки и большого лая. Волки отправились в Вельямидов дом, а нурманы - со двора. Хапнули они немало по боярским закромам. Ладомир был уверен, что на княжий суд они не придут, не станут из-за девок связываться с Волками Перуна. Тем более, что сами кругом виноваты.

Покорённый Полоцк полыхнул было кое-где мстительным огнём, но промчавшиеся по улицам мечники во главе с воеводой Добрыней усмирили огненный вихрь в самом зародыше. Грабёж и насилие не удалось бы остановить даже древлянскому лешему, да он и не пытался. Закон любой войны суров - победителям достаётся всё.

Ладомир ещё некоторое время постоял на крыльце, любуясь звёздным небом и слушая крик отчаяния поверженного города. Было в этом зрелище нечто страшное и чарующее и даже более торжественное, чем жертвоприношение в святилище Перуна. Ударяющий бог должен быть доволен - целый город брошен к его стопам, а крови, пролитой на улицах, хватит для утоления самой дикой жажды. Во всяком случае, так кажется Ладомиру, но кто знает, какая глотка у бога.

Белые Волки уже расположились за столом в ожидании ужина. Холопки Вельямидовы суетились вокруг, соревнуясь в желании угодить своим спасителям, а три дочери боярина жались в углу, видимо не были уверены, что не попали из огня да в полымя. Ждана была холодна-то ли от испуга, то ли просто по неопытности. Только и сумела вскрикнуть от боли да уронить две слезы.

- Бросишь меня? - Ждана лежала распластавшись на ложе и даже голову не повернула в сторону Ладомира.

- Коли захочешь со мной жить - живи. Только я ведь Волк Перунов - ни кола, ни двора.

- Мне всё равно, - сказала Ждана. - Порченой жёнкой ещё хуже.

- Так ведь не люб я тебе, - удивился Ладомир. - А непорченых в Полоцке не осталось.

- Полюблю. Не бросай только.

За столом Войнег кормил свою изошедшую на слёзы красавицу. Было ей лет пятнадцать, а потому мужские ласки оказались для неё слишком большой встряской.

- Я Светляну с собой возьму, - сказал Войнег Ладомиру. - Она согласна.

- Ещё до Киева не дошли, а уже обросли подолами, срамники, - вздохнул ведун Гул.

- Без жёнок тоже нельзя, - возразил Войнег. - Кто-то должен рожать Перуновых печальников.

- Ладно, - махнул рукой Ладомир. - А теперь нам надо об отце их, боярине Вельямиде похлопотать, а то придётся брать за себя сирот.

В Детинце пир шёл горой. Князь Владимир хватил лишку медов и вин фряжских, во всяком случае, в глазах его плескала злоба, чтобы не сказать безумие. Ладомир, сопровождаемый Войнегом, занял освободившееся неподалёку от князя место толстого боярина Изяслава, не рассчитавшего своих сил и благополучно сползшего под стол.

Сидели вперемешку: нурманы и славяне, княжьи мечники и верхушка чуди. Как дрались, захлёбываясь чужой и своей кровью, так и меды принялись хлебать, рук не отмыв. Золотая и серебряная посуда соседствовала с убогой глиной, невесть какими путями попавшей на этот стол. Но на подобные мелочи никто уже не обращал внимания, отмывая жирные от сала губы в сладком меду.

Напротив Ладомира сидел ярл Скат, пьяный уже до такой степени, что не в состоянии был прожевать кусок захваченного зубами мяса, а потому и стывший с набитым ртом и выпученными от изумления глазами.

Крови вокруг было с избытком, как и трупов, которые никто не убирал, и они так и лежали на полу в лужах медовой браги и красного фряжского вина. Ладомиру это зрелище не понравилось - просто в привычку ещё не вошло, пиршествовать среди не только свиного, но и человеческого мяса. Ещё меньше ему понравилось то действо, что сейчас разворачивалось на его глазах стараниями почти что трезвого Добрыни.

Захваченные в плен полоцкие бояре стояли у стены под присмотром мечников. Здесь же были князь Рогволд с сыновьями и смертельно бледный Вельямид, которого Ладомир с трудом опознал, поскольку был тот без брони и рубахи, в кровоподтёках и синяках.

- Ты уж не взыщи, князь Рогволд, что девку я под себя беру против твоей воли, - протянул Владимир, пьяно ухмыляясь.

Рогволд не ответил, только сверкнул в сторону пьяного мальчишки синими глазами. Взгляд этот привёл Владимира в бешенство - было в нём непокорство и вызов судьбе. Такими глазами побеждённые не смотрят на победителей, а если смотрят, то в последний раз.

- А что, бояре полоцкие, кто из вас присягнёт князю Владимиру на Рогволдовой крови? Тому, кто снесёт голову Рогволду или одному из его сыновей, жалую полное прощение. Ибо Рогволд, встав на сторону братоубийцы Ярополка, пошёл против славянской правды, а потому и заслуживает смерти. Разве я не прав, бояре?

- Прав, княж Владимир, - недружно, но громко отозвались сидевшие за столом.

Предстоящее зрелище заставило многих встряхнуться, и даже ярл Скат, очнувшись от забытья, зашевелил каменными челюстями, пережёвывая мясо.

Двое мечников подхватили упирающегося сына Рогволдова Улеба и, стянув с его плеч рубаху, опрокинули лицом в блюдо с остывшим мясом. Полные ужаса и боли глаза полоцкого княжича уставились прямо на Ладомира, и тот, вздрогнув, невольно отшатнулся.

- Ты, боярин Володарь, - князь Владимир указал пальцем на ближайшего к нему полочанина.

Нурманской громила Фарлаф протянул несчастному тяжёлый меч, а все остальные затаили дыхание в предвкушении события. Лицо полоцкого боярина сразу стало мокрым, вспотела даже рыжеватая борода. И задышал Володарь тяжело, словно взвалили ему на плечи непомерную тяжесть, и под этой тяжестью ломались его ноги, пока он, шаркая ими па залитому кровью и мёдом полу, приближался к поверженной жертве. А удар он всё-таки нанёс сильный и точный. Была сила в руках полоцкого боярина, да и умения хватило для злого дела.

- Чарку боярину Володарю и место за столом, - крикнул Владимир.

Смерть сына не погасила горящих ненавистью Рогволдовых глаз, и Владимиру на мгновение стало не по себе. Он покосился на Добрыню и получил в ответ насмешку с толстых почти упрятанных в густой шерсти губ. Прав новгородский воевода - любое начатое дело следует доводить до конца, иначе все решат, что князь боится крови и сомневается в своей правоте, а с дрожащим сердцем не служат Перуну.

Боярин Вышеслав отказался рубить голову второму сыну Рогволда, и был зарублен сам расторопным Добрыниным мечником. Удар мечника был хорош, его одобрили все сидевшие за столом, а князь одарил лихого рубаку наполненной до краёв вином золотой чаркой. Снёс голову княжичу Игорю другой полоцкий боярин, имени которого Ладомир не расслышал, а убитого княжича даже пожалел - было тому никак не больше шестнадцати, а смерть он принял как подобает воину, без кринов и слёз.

Князь Рогволд остался верен себе и глаз не спрятал, а когда его повалили на стол, то он и здесь сумел развернуть голову так, чтобы не упустить лица своего врага.

Эти горевшие ненавистью зенки следовало погасить во что бы то ни стало, они раздражали князя Новгородского и мешали ему ощутить во всей полноте радость одержанной победы.

Троих полоцких бояр зарубили подле князя Рогволда, прежде чем пришёл черёд боярина Вельямида.

- Не робей, родич, - неожиданно произнёс Рогволд, до селе не проронивший ни слова. - Довершай начатое.

Боярин Вельямид отшатнулся от протянутого Фарлафом окровавленного меча. А голову Рогволду снёс неожиданно вставший из-за стола Войнег, спасая тем самым боярина от верной смерти.

- Не взыщи за удар, князь, - холодно произнёс Войнег. - Боярин Вельямид отец моей жены, а потому и прошу сохранить ему жизнь.

Глаза Владимира вспыхнули гневом, а лицо исказила гримаса пьяного бешенства. Дорого обошёлся бы Войнегу этот удар, кабы не вмешался Ладомир.

- Опомнись, князь, - сказал он поднимаясь с места. - Боярин помог нам открыть полоцкие ворота - так-то ты ценишь верную службу.

Владимир с трудом повернул голову в сторону говорившего - то ли мешала захлестнувшая разум ярость, то ли пьян был сверх меры.

- Неужели и тебе, Ладомир из рода Гастов, боярин Вельямид родственник?

- А как ты угадал, князь? - удивился Ладомир.

Удивление было деланным и прозвучало как насмешка, а потому и просипел Владимир севшим от ненависти голосом:

- Выходит, я плохой родственник князю Рогволду, коли снёс ему голову, а Волки?

- Так ведь ты не успел им стать, князь Владимир, - добродушно улыбнулся Ладомир, - а мы успели. Сначала ложница, а патом мёд.

Первым захохотал Добрыня, откидывая назад заросшую лохмами голову, а уж во след ему рассыпался смехом весь пир. Владимир какое-то время пересиливал себя, а потом всё-таки сумел усмехнуться в отрастающие усы. Князь не вправе терять голову от хмеля и ронять себя при всех несправедливостью, а потому и сказал Владимир громко, желая подчеркнуть свою власть:

- Ты, Ладомир, заслуживаешь награды не за испорченную Вельямидову дочь, а за открытые полоцкие ворота. Проси, что хочешь.

- Третину земель боярина Збыслава, которую ты взял под себя, князь Владимир, отдай внуку боярина Хабара, и мы будем с тобой квиты.

Боярин Хабар, сидевший неподалёку, едва не захлебнулся медовой брагой. Спасибо молодому Шварту, который вовремя приложился к его спине ладонью, а то пришлось бы боярину отправляться в страну Вырай до поры. Боярин Глот, стремительно буревший от волчьего нахальства, открыл было рот для протеста, но сил обронить слово уже не нашлось, влитая в обширное брюхо медовая брага отозвалась весёлым бульканьем, которое никто из присутствующих не разобрал к великой его обиде.

- Бескорыстный ты человек, Ладомир, - криво усмехнулся Владимир. - Ну да быть посему. Добрыня, распорядись.

Князь поднялся из-за стола и двинулся, набычив голову, по ускользающему из под ног полу к лестнице, ведущей на второй ярус Рогволдова дома.

- Ты куда? – удивился Добрыня. - Надо же исправить ошибку, за которую упрекнули меня Белые Волки, - громко произнес Владимир, оборачиваясь к пирующим. - Рогволда мне уже не вернуть из страны Вырай, но внука ему сделать я ещё в силе.

Слова князя вызвали бурю восторга у пирующих, во всяком случае у тех, кто ещё способен был слушать, а таких, по наблюдениям Ладомира, было меньше половины. Боярин Шварт вызвался было посветить князю Владимиру, но на ногах не устоял и, ткнувшись меж ног какой-то жёнки, мгновенно уснул на полу к всеобщему ликованию.

- Пошли, что ли, - толкнул Войнег Ладомира. - Пьяные проспятся и без нас.

Ладомир только плечами пожал в ответ - пир как пир, трудно ждать пристойного поведения от людей только что обнимавшихся со смертью. Но с другой стороны, и Войнег прав - хмель очень часто делает человека похожим на свинью, а в свинстве приятного мало.

А на дворе уже светало, и занимавшаяся над городом заря сулила день ясный и солнечный. Хотя какую радость этот день мог принести униженному Полоцку, знал, наверное, один Даджбог.

- Киев больше Полоцка? - спросил Ладомир у Вельямида.

- Много больше, - нехотя отозвался тот.

- Тогда на Киев, - усмехнулся Ладомир. - А то куда ж ещё.

Вельямид вздохнул и покачал головой, грустно глядя на родной разоренный город.

Глава 10

Ожидание

Ярополка Киевского весть о взятии Полоцка застала врасплох. По его разумению, князь Новгородский никак не мог собрать в столь кроткий срок силу, способную совладать с князем Рогволдом. Боярин Мечислав, которого за коварство и хитрость прозвали Блудом, сочувственно вздыхал по поводу княжьего промаха. По мнению боярина, нельзя было верить новгородской старшине, об этом он не раз предупреждал воеводу Привала, да не икнется ему за ротозейство в стране Вырай. А Рогволда Полоцкого Владимир захватил неподпоясанным. Как рассказывают свидетели, князь Новгородский подошёл к городу столь стремительно, что полочане не успели даже прикрыть ворота.

- Владимир за Рогволдову дочь сватался, а девка ему ответила по наущению отца - пойду за князя, а за сына рабыни не пойду.

Князь Ярополк криво усмехнулся на Блудовы слова - за ту срамную речь в лицо Владимира девка уже не раз, наверное, умылась слезами. Не отказал конечно рабич себе в удовольствии потоптать белую лебедицу, предназначенную для Ярополка. А Рогволду князь Киевский не мог простить беспечности. Владимир, может, и щенок, но за его плечами древлянский леший и целая стая Перуновых волхвов, принявших сторону князя Новгородского. Последнее особенно неприятно - Перун воинственный бог, его многие почитают.

- Как звали мечника, который принёс нам из Новгорода дурные вести?

- Вилюга, - подсказал Блуд. - Мечник хороший. Я его не первый год знаю.

- Его Владимир подослал, - Ярополк подозрительно покосился на боярина.

- Так ведь мечник этого и не отрицал. Князь Новгородский хотел тебя напугать, оттого и прислал свидетеля своих бесчинств.

И напугал. Во всяком случае, у Ярополка от того Вилюгина рассказа подстыла кровь в жилах и сердце сошло с места. Сразу понял князь Киевский, что не остановится теперь Владимир, а пойдёт до конца. Двум князьям на Руси стало тесно. Змеёныш! Говорила же отцу Святославу бабка Ольга - не грей древлянского выкормыша на груди, но Великий князь Киевский слишком уж был беспечен. Совсем иные заботы его занимали, а земли новгородские далеко - хотят князя его крови, так вот им Владимир. Зачем брал рабыню в жёны, неужели боярынь ему было мало? Хороша уж очень, говорят, была древлянка Малуша, самая красивая из отцовских жён и сына родила крепенького, а князю Святославу только того и надо. Олег тоже был крепок да сгинул во рву собственного города на беду Ярополка. Ни к месту случилась та смерть, да и ратиться они начали не ко времени. Кой ляд понёс в тот проклятый день на охоту Люта сына Свенельда, да ещё в чужие земли?! Хотя дело не только в Люте. Мешал князь Древлянский Ярополку, торчал как заноза в сердце. Смерти его не хотел, князь Киевский, но с удела бы согнал. Ну, хоть в Туров, что ли. Вечная угроза исходит из земли древлянский великому киевскому столу. А Владимира древляне примут - свой. Жди теперь и с этой стороны беды. Не с Олегом надо было воевать в ту пору, а с Владимиром. Но рабич тогда казался совсем щенком, да и бежал он от киевской дружины в нурманские земли. А Ярополк остался единственным сильным князем на Руси.

Почему переметнулась новгородская старшина? Почему поддержал её чёрный люд? Ведь не утесняли их ни князь Ярополк, ни его наместник воевода Привал. А стоило рабичу объявиться у ворот города, так сразу же Ярополк Киевский стал не люб. Слово он, что ли, какое-то знает? Дружба с Киевом выгодна Новгороду, Ярополк обещал им безопасность на пути до греческих земель и держал своё слово. Так почему встали за Владимира, чем не угодил Ярополк?

- Вели, князь, воеводе Отене собрать войско, - посоветовал Блуд. - Владимир борзо ходит, что по земле, что по воде.

Князь Ярополк головой кивнул в знак согласия, но по всему видно, что мысли его об ином. Странный он человек, князь Ярополк, сызмальства его боярин Мечислав знает, а не может его нутра понять. И станом прям, и ликом приятен, и в обхождении прост, и в суде справедлив, а что-то в нём недостаёт и не только боярину, но и люду киевскому, который не то чтобы не любит князя Ярополка, а почему-то сомневается. Хотя уже почти восемь лет сидит он на великом столе. Но как-то боком, словно не хватает ему решимости угнездиться здесь ясным соколом. И не то плохо, что Перуновы волхвы винят его в смерти брата, а то плохо, что сам он эти слова признаёт за правду.

По Киеву весть о взятии Полоцка пробежала быстро, оттого и смотрит настороженно черный люд в спину ближнего боярина, который возвращается из Детинца на своё подворье. А людей в Киеве прорва, и как их всех прокормить, коли прижмёт Владимир, уму непостижимо. Проехал боярин Мечислав к киевским воротам, которые к Днепру ведут - крепки ворота, и стража подле них добрая, а на сердце нет покоя. К пристани чалит ладья, а боярину чудится, что не гость это торговый, а князь Владимир. Грек Анкифий говорил, что ладей у новгородского князь три десятка, да ещё и конница идёт берегом. Войско хоть и большое, но отбиться от него можно - крепки стены Киева. Да только какой в тех стенах будет толк, если сердца дрогнут. В поле встречать надо Владимира. Коли спрятался Великий князь за стены, значит, испугался врага и уронил свою честь.

Про это Блуд сказал воеводе Отене, а тот только крякнул недовольно в ответ. Оплыл Отеня салом, лень ему садиться на коня, прохлаждается в тенёчке у красного крыльца, распустив рубаху по пузу, да щурится на дворовых девок. Не созрел годами ещё воевода, чтобы вековым старцем посиживать на лавке, когда беда стучится в ворота.

- Не пойдёт Владимир на Киев, - отмахнулся Отеня то ли от надоедливых мух, то ли от беспойного гостя. - Сил у него маловато.

- Да как же маловато, - возмутился боярин Блуд. - Полоцк взял за один день.

- Киев - это не Полоцк, - лениво протянул Отеня. - Добром он древлянского волчонка не примет, а силой-тем более. Да и осень на носу, боярин Мечислав, кто воевать будет в грязь, а скоро уж и зима. Упадёт снег, встанут реки, не станет корма для лошадей.

Боярин Блуд едва не выругался вслух на рассуждения воеводы. Что это - глупость или тайный расчёт? Может неспроста медлит Отеня? Может, к нему уже наведывались печальники Владимира? Ярополк-то не проявил твёрдости, не бросился собирать войско, узнав о падении Полоцка, для того, чтобы наказать убийцу князя Рогволда, а ударился в заумь по поводу собственной вины. Как ни ругай Владимира рабичем, а всё же он из рода Рюриковичей, сын Святослава, отцовой волей посаженый в Новгородчине, а значит вправе спросить Ярополка за смерть брата Олега. И не только простой люд впадает по этому поводу в сомнение, но, похоже, заколебались и ближники князя Киевского.

От воеводы Отени Блуд отправился к боярину Ставру, чтобы отвести в душу в дружеском разговоре. Уже отъезжая со двора воеводы, он столкнулся на углу с человеком средних лет, показавшимся ему знакомым. Но как ни морщил боярин лоб, так и не смог припомнить, где он видел этот щербатый рот и насмешливо-нагловатые глаза.

В усадьбе боярина Ставра жаркая пора - чистят амбары под зерно нового урожая. До жатвы-то рукой подать. Соберёт боярин зерно с подвластных земель, свезёт в Киев и будет ждать, пока качнутся цены на торгу вверх, чтобы не прогореть с продажей. В прошлый урожай Ставр угадал с ценой, а боярин Блуд опростоволосился, понадеялся на тивунов и приказных, и остался в убытке. В любом деле нужен хозяйский догляд. Вот и боярин Ставр пырхает по двору соколом, заглядывает в каждую щель, сторожит холопей и приказных, а то и витенем грозит нерадивым. Худ боярин Ставр, но жилист, ростом не вышел, но на коне удал. И на ложе, видимо, тоже не промах - полны горницы детей. Три жёны у боярина Ставра, и все три плодятся без продыху, в праздности не пребывая.

Боярин Ставр оказал уважение гостю, хотя и взопрел от трудов на подворье. Звал в палаты и угощал мёдом, а Ставровы меды славились по всему Киеву.

- Побил князь Новгородский полочан, - боярин Блуд прищурился на молодшую жену Ставра, которая услужила ему чаркой.

- Да неужели, - ахнул хозяин. - У князя Рогволда крепкая была дружина.

- Грек Анкифий пригрёб ныне по утру в Киев, он и рассказал, как было дело, - вздохнул горестно гость. - Рогволду и двум его сыновьям снесли головы. И ещё с десяток бояр казнили прямо на Владимировом пиру.

Ставрова жёна ойкнула от испуга и тут же спохватилась, прикрыв рот ладошкой. Посмурневший боярин отослал её прочь, хотя конечно не охи его огорчили, а скорбные вести, принесённые боярином Блудом.

- А я с дальнего села вчера воротился, - покачал головой Ставр. - Спал ныне чуть не до обеда, так что все новости проспал. Жалко Рогволда. За что же его так Владимир наказал?

- За дочь, которую князь Полоцкий за Ярополка решил отдать и при этом срамил Владимира прилюдно, обзывая сыном рабыни. А потом Рогволду был знак от Перуна, предсказавший смерть всему его роду. Боярин Воислав, твой родич, решил поднять тот знак и вспыхнул огнём неугасимым на глазах всего Полоцка. Осталась от него, говорят, одна головёшка.

У боярина Ставра от таких вестей выступили на лбу капли пота. А уж с чего бы потеть боярину - на теле ни жирники, сухой как солома.

- Перун, выходит, взял сторону Владимира? - вскинул глаза на гостя хозяин.

- Владимир всех бояр новгородских кровью повязал пред Перуновым священным камнем. Мне об этом рассказывал один чудом уцелевший в той резне мечник. Вот и рассуди сам, боярин.

Ставр запустил обе пятерни в светлую шевелюру и навис над столом, как сокол над добычей. Только сокол зависнув бьёт потом без промаха, а на лице боярина сомнение и даже испуг, да и мудрено не испугаться, коли такие страшные вещи творятся на свете. А воеводе Отене, видишь, недосуг оторвать задницу от лавки. Киев - не Полоцк. Рогволд тоже был уверен в своей силе, когда лаял новгородского щенка, а закончил тем, что на чужом пиру захлебнулся кровавой брагой.

В это мгновение боярин Блуд припомнил, где он видел щербатого удальца, встреченного у Отениных ворот. С мечником Вилюгой он его видел, мельком правда, оттого и не узнал сразу. Да и внешность у щербатого не слишком приметная - таких много ходит по Киевским улицам. А Вилюга, помнится, тогда сказал, что это попутчик его из Новгорода в Киев. А уж не от Добрыни ли тот попутчик? И не после его ли слова отнялись и ноги и разум у воеводы Отени?

- Выходит, на Киев собрался князь Владимир? – очнулся, наконец, от задумчивости боярин Ставр.

- В этом разве что один Отёня сомневается, - усмехнулся Блуд.

- А воевода сомневается? - искоса глянул на гостя Ставр.

Не первый год они вот так распивают меды за столом, а потому и научились понимать друг друга без слов. Про Ярополка никто худого слова в Киеве не скажет, но и хорошего тоже. Задумчив старший сын князя Святослава, а отец-то его был быстр и в решениях, и в действиях. Царьграду грозил мечом. А у Ярополка всех заслуг пред старшиной и дружиной, что побил брата Олега Древлянского. Новгород было встал под его руку, но и Новгород он не удержал, младший брат оказался проворнее.

- В землях греческих один бог на всех, хотя и в трёх лицах, - вздохнул боярин Ставр. - Оттого и живут они спокойнее и справнее нас.

- Так уж и спокойнее, - с сомнением покачал головой Блуд.

- Их бог устами своих служителей учит смердов старшину почитать, а у ближников славянских богов заботы иные.

- В Киеве немало тех, кто верует в греческого бога, - задумчиво протянул Блуд - Взять хоть мою старшую жену.

- От княгини Ольги это пошло. Но князю Ярополку не хочется чужой веры.

- Никакая вера не спасёт, ни наша, ни греческая, коли сам не похлопочешь за себя, - махнул рукой боярин Блуд. - Об этом Ярополку думать надо.

И не только Ярополку, но и его ближним боярам, а то неровен час постигнет участь несчастного Воислава, сгоревшего в Перуновом огне. Впрямую об этом за столом не говорили, но в таких разговорах не было пока нужды. Так и просидели до темноты, распивая меды да похваливая за щедрость Даджбога. С такими медами чужого бога не захочешь.

Вывалился боярин Блуд от боярина Ставра уже под звёзды. А град Киев к ночи притих, разве что надрывались собаки за высокими изгородями на всём пути боярина из остей к своим чурам, да перекликались сторожа, защищавшие город от разбоя. От усадьбы Ставра до усадьбы Блуда рукой подать, а потому и не спешит боярин, смотрит на небо хмельными глазами - нет ли там знака, который предскажет его будущее. Три мечника подрёмывают за его спиной - тоже не обнёс их чаркой щедрый боярин Ставр.

Сам боярин вздрогнул от неожиданности, а задремавшие было дружинники схватились за мечи. Блуд хоть и плохо видел в темноте говорившего, а всё одно догадался, что перед ним щербатый.

- А в чём разница-то?

- Так из большого и хлебнуть можно побольше.

- А из какого ковша ты воеводу Отеню поил? - построжал голосом Блуд.

- Он и без моей помощи разглядел, где больше мёда. А тебе требуется подсказка, боярин Мечислав?

- Обойдусь без твоих советов, смерд, - Блуд огрел коня плетью и поскакал к белеющим в темноте тесовым воротам.

Не спится Ярополку в эту ночь на лебединых пуховиках. Чудится что-то по углам ложницы, а что чудится, он и сам не разберёт. То ли наяву, то ли во сне привиделось Олегово лицо, залитое кровью, и от этого видения бросило его в пот. Встал, выпил ягодного квасу, а все одно не полегчало. Возжёг светильник, прошёлся по углам - нет никого. Чадит светильник прогорающим жиром, а от той гари тени разные на стенах. Есть тени схожие с ликами человеческими, но звериных рыл всё-таки больше. А вживе в ложнице с Ярополком только жена Всеслава. Разметалась по ложу русыми косами и спит ни о чём не заботясь, ни о чём не ведая. Уже то хорошо, что непраздная она, а значит останется на земле Ярополково семя, чтобы с ним не случилось в ближайшие дни. А предчувствия томят князя, и даже встреча с Даджбоговыми волхвами не принесла ему утешения. Молчит Солнечный бог, не даёт ответа о судьбе Ярополка Киевского. Да и что ему в княжьей судьбе. Даджбог за всю землю в ответе, за всех людей, а до отдельного князя, боярина или смерда ему дела нет. Люди сами должны думать, как удержаться на земле и воспользоваться дарами Солнечного бога, который даёт всем. А уж сколько кому взять, каждый решает по силам своим. Иным ведь даже руку протянуть лень, чтобы взять даруемое, а не бросивши зерно в землю, не полив эту землю потом, не получишь и наливного колоса. Так устроен этот мир, и Даджбог непреложно следует установленному порядку вещей, принимая дары от своих печальников, но ничего не обещая им сверх того, что они способны взять трудами своими.

У Даджбогова кудесника Щура голос слабый, тихий, а глаза из-под седых бровей цепко держат Ярополка. А тому за Щуровой тихостью чудится большая сила, сила неодолимая, с которой бороться бесполезно, поскольку никому не дано опрокинуть надолго и всерьёз порядок в этом мире.

- Волхвы Перуновы взалкали власти. Кровью жертв пытаются они взрастить своего бога до неслыханных размеров и тем разрушить неизменное течение времени, где всё просчитано вперёд на века. Но эта попытка обречена на провал, а возвеличенного Перуна время сломает так же легко, как ломает сухую былинку расшалившийся ветер.

Долго говорил кудесник Щур тихим бесцветным голосом, но так и не сказал, что же делать Ярополку. Принять ли с достоинством всё, что выпадет на его долю, либо следует оседлать коня и бросить вызов Владимиру. Даджбог даёт только тому, кто способен взять и удержать. Способен Ярополк удержать киевский стол - значит быть посему, а не способен, так Щур и его волхвы перейдут на сторону победителя. Не видят ближники Даджбога смысла в том, чтобы противится течению времени и пытаться изменить ход событий давно предопределённых. Выходит, что Ярополк тоже должен принять всё, как оно есть, и не пытаться сделать больше того, что он может сделать, дабы не уронить себя в княжеском и человеческом достоинстве, а там время рассудит?

Однажды он уже пытался спросить брата за вину, казавшуюся несомненной, а на самом деле восстал против порядка, завещанного отцом, вероятно по наущению Даджбога. Это не Владимир мстит Ярополку, а взбаламученный порядок вещей, который непременно вернётся в своё прежнее состояние, если не мешать ему своим чрезмерно глупым усердием.

Так рассуждал кудесник Щур, если, конечно, князь его правильно понял. Но будет ли в той, вернувшейся в прежнее русло реке времени место для Ярополка, про это неведомо никому, даже Щуру. Легко предсказать то, что происходит с установленным волей Даджбога порядном, как-то: смена дня и ночи, смена времени года, рождение и непременную смерть всего живого, но разве Даджбоговы волхвы обязаны отвечать за безумных, которые своим бунтом корёжат и себя и других. И чем больше такие люди упорствуют в своих заблуждениях, тем неизбежнее будет их гибель в мире этом, и в мире том, который существует над нами и вместе с нами. И совершенно напрасно мы пытаемся по неразумию изменить свой мир, не понимая того, что менять придётся настолько великое, что неподвластно даже богам, а не только людям. А потому надо ждать - ждать пока Даджбог подаст знак князю Ярополку, если, конечно, на то будет его, Даджбогова, воля.

Не убей, не ударь, не растряси - иначе всё это неизбежно отразится на твоих детях, если им суждено родиться в взбаламученном потоке. А Ярополк убил, а потому виновен, и вина его перейдёт на потомков, если к тому времени всё не войдёт в нормальное русло. Исправить содеянное Ярополку не по силам, но по силам не усугубить положение, не громоздить плотину из трупов, не убивать без нужды, а остаться человеком и князем, пьющим полной чашей горечь за свершённые прежде ошибки. Что выпадет на его долю, то и выпадет - не должен он ни гневить судьбу, ни прятаться от неё.

А выпало Ярополку рано по утру увидеть Владимировы ладьи у киевской пристани и содрогнуться всем телом и за себя, и за брата, вставшего по неразумию и молодости на скользкий путь, чреватый большой кровью. Киев успел закрыть ворота перед чужим князем, но и своего князя благодарить было не за что. Город не был готов к долгой осаде: прошлый урожай съеден, а новый ещё на полях. А потому не услышал Ярополк доброго слова от киевлян, пока ехал по возбуждённым улицам в к воротам, чтобы полюбоваться чужими ладьями на Днепре.

Боярин Блуд даже крякнул, увидев с высокого киевского тына силу новгородскую. И по гулу, пронёсшемуся за его спиной среди ближних бояр, Ярополк понял - осуждают. Да и мудрено было не осуждать князя, поднявшего бурю и не озаботившегося средствами к спасению. Войско-то давно следовало собрать, как только пришли вести о возвращении Владимира в Новгород, а Великий князь Киевский медлил, непонятно чего ожидаючи. Уже и киевского воеводу Привала посекли новгородцы, и Полоцк взяли, а киевляне, по милости Ярополка, сидели дурнями на лавках да чесали затылки. Боярин Басалай принялся считать Владимировы ладьи, но скоро бросил - то ли разумения не хватило для точного счёта, то ли сила к Киеву подошла неисиислимая.

Владимировы ратники ставили шатры вокруг киевского тына чуть ли не на расстоянии полёта стрелы, всем своим видом показывая, что киевлян они не боятся.

- Варягов у князя Владимира более четырехсот, - прикинул всё тот же Басалай, который силился пересчитать подошедшую рать, словно она от его усердия могла растаять в одночасье.

- Где же четыреста, - возразил боярин Блуд. - Никак не менее шестисот. Да своя дружина, да Волки Перуновы. Старшина новгородская тоже вся с ним. А тут ещё чудь призвал, говорят, князь Владимир и кривичей.

- Коли прорвутся за тын, то...- боярин Боримир, стоявший одесную от Ставра не договорил и махнул рукой.

О таком обороте дела никому думать не хотелось, но думать было надо - город, взятый на щит, предаётся разграблению. Долгая осада, между прочим, тоже отразится на боярской мошне. Блуд подсчитал в уме убытки, которые уже понёс, и которые ещё предстояло понести, и покачал головой от огорчения. Надо полагать, что не только бояре, но и простые киевляне прикидывают сейчас, во что им обойдётся княжья усобица.

- Может откупиться? - негромко предложил боярин Ставр.

- Владимир пришёл не за жиром, а за великим столом, - холодно произнёс князь Ярополк, и слова его неожиданно громко прозвучали в наступившей тишине.

Ярополк был хмур, но растерянности в нём не чувствовалось, скорее уж присутствовала решимость отстоять свой город. Надолго ли только хватит этой решимости? Да и киевская старшина не разделяет настроение князя, пребывая в смущении. Воевода Отеня подозрительно, по мнению боярина Блуда, проморгавший стремительный ход Владимировой рати, пыжится и выпячивает живот, а остальные задумчивы и не рвутся в сечу.

Киев, встревоженный слухами о предстоящем Владимировом напуске, гудел как улей, и в этом гудении тоже не было уверенности, а имеющий уши мог услышать и упрёки в сторону князя Ярополка, который не только подпустил новгородцев к киевским стенам, но и не принял мер на случай осады.

Ярополк пристально вглядывался в лица высыпавших на улицы горожан, но не находил в чужих глазах ответа на свои вопросы. Пока что явно преобладала растерянность, наверное, даже понятная в первый день осады, но во что превратится эта растерянность через день, через неделю, через месяц, можно только гадать.

- Надо переговорить с Владимиром, - предложил боярин Блуд, глядя на князя честными глазами ближника, чьи интересы во всём совпадают с его интересами. И нет повода у Ярополка усомнится в преданности Блуда, потому что Владимир не меньший враг боярину, чем Великому князю Киевскому. Это Блуд два года назад уговорил новгородскую старшину взять сторону Ярополка. И если об этом помнит Ярополк, то не забыл, конечно, и Владимир.

Ближники собрались в княжьих палатах к вечеру, когда стало ясно, что Владимир не пойдет в немедленный напуск на стены. Кроме Блуда у княжьего стола сели: Ставр, Басалай, Боримир, Всеслав, прозвищем Одинец, Путна и воевода Отеня, которому живот мешал придвинуться поближе, а потому он тянулся к блюду не стан выгибая, а плечи. Плечами же воевода широк и в молодые годы был удал. Но сегодня на заплывшем лице ни удали нет, ни уверенности, а глаза воеводы всё больше мимо Ярополка смотрят.

- Худой мир лучше доброй ссоры, - сказал боярин Ставр, облизывая языком жирные пальцы.

- Я за вылазку, - хрипит боярин Путна, давясь мясом. - Ночью откроем ворота и ударим, пока стан спит.

- Ударить-то ударим, - возразил соседу Басалай, - да вот сумеем ли потом ноги унести? Вдруг Владимирова рать на наших плечах ворвётся в Киев?

- Я за торг с новгородцами, - боярин Боримир чуть скосил глаза в сторону князя. - В любом случае, прежде чем кидаться в сечу, надо бы перемолвиться словом. Если Владимир бьётся только за Новгородский удел, то он в своём праве, этот удел ему завещан отцом.

Боярин Боримир человек осторожный, лишнего слова не скажет, и если уж он попенял Ярополку, хотя и не впрямую, значит чувствует за собой поддержку старшины.

- Вряд ли Владимир согласится уйти добром, даже если мы признаем его права на Новгородский удел, - вздохнул Ставр. - У него войско, а волки, не подрав овец, не уходят от стада.

- Но мы не беззащитные овцы, - возразил Боримир. - И в случае нужды постоим за себя.

- Я это к тому, что дешевле откупиться, чем сидеть в осаде, - пояснил боярин Ставр.

Последнее слово остаётся за Ярополком, но каким будет это слово, зависит не только от него. Князь не может не считаться с настроениями старшины, а в боярах твёрдости нет. Нет желания биться с Владимиром до последнего, не щадя живота своего, потому что и бояре не во всем вольны. За боярами мечники и народ. А в народе шатание - чай не чужой Владимир, а сын Святослава. И мечникам без оглядки растится нет резону: прибытку в такой сваре никакого, зато запросто можно потерять голову.

- Я не против, - спокойно сказал Ярополк. - Пусть боярин Мечислав встретится с Владимиром.

Блуд после слов князя глаза вскинул, словно собирался перечить, но потом передумал. Ярополку показалось, что он своим решением о переговорах с Владимиром, снял тяжесть с души Блуда. Зато в своём сердце посеял сомнение. Против воли старшины и чёрного люда князь не пошёл, но ещё большой вопрос - была ли та воля общей и явной? Может быть твёрдость Ярополка и стала бы той основой, которая объединила бы колеблющихся в несокрушимую силу?

Князь Владимир согласился на переговоры с киевлянами и даже отвёл чуть в сторону дружины, чтобы дать осаждённым возможность без страха приоткрыть ворота и выпустить за тын боярина Блуда. Киевский боярин выехал из города вершим в сопровождении пяти мечников, дабы не уронить своей и княжьей чести. Ворота за ним сразу же захлопнулись, и подъёмный мост со скрипом поднялся, и от этого скрипа у боярина холодок пробежал по спине.

Навстречу киевскому боярину выдвинулись всадники, тоже числом шесть, во главе с боярином Хабаром, которого Блуд хорошо знал ещё с времён приезда новгородского посольства в Киев во времена Святославовы, да и два года назад они неплохо ладили в Новгороде. Тогда Блуду удалось уговорить бояр отвернуться от Владимира и стать под руку Ярополка. Теперь всё переменилось - не киевские рати грозят Новгороду, а новгородцы стоят у киевских стен.

- Здрав будь, боярин Мечислав, - добродушно улыбнулся Хабар.

- Здрав будь, боярин Яромир, - в тон новгородцу отозвался Блуд.

Хабар попятил коня, давая дорогу киевлянину. Дальше поехали уже рядом, обдумывая слова для предстоящего трудного разговора. Мечники, перемешавшись, трусили следом, обивая конскими копытами крепкие брёвна киевской пристани. Вблизи новгородская рать смотрелась даже грознее, чем со стен. И порядок в Владимировом стане был образцовым. Никто не бросил в сторону посланца Ярополка худого слова, хотя и смотрели все на него без особого дружелюбия. Боярина Блуда особенно почему-то поразили молодцы в волчьих шкурах и тяжелой броне, вольно расположившиеся на пожухшей травке подле своих шатров.

- Волки Перуновы, - пояснил Хабар.- Первыми ворвались в Полоцк, за что и обласканы княж Владимиром.

Среди сгрудившихся у Владимирова шатра боярин Блуд признал полоцкого боярина Вельямида, который, надо полагать, не был единственным полочанином в новгородском войске. У побеждённых выбор невелик - либо лишиться жизни, либо переметнуться на сторону победителя. Наверноё боярин Блуд на их месте поступил бы точно так же. Во всяком случае, упрекать полочан в измене собственному князю, а уж тем более Великому князю Киевскому, он не собирался – где тот киевский князь и где Владимир. Ярополк-то пальцем не пошевелил, чтобы помочь полочанам.

Княж Владимир не спешил с выходом навстречу посланцу, а потому и возникла пред его шатром небольшая заминка. Боярин Блуд спешился и остался стоять подле своего коня, не зная, что делать дальше. Хабар торчал столбом рядом и тоже помалкивал. Новгородские и полоцкие бояре переглядывались. Знакомцев среди них у Блуда было немало, но кланяться гостю никто не спешил.

Блуд покосился на таран, сооружаемый чуть в стороне расторопными смердами. Присматривал за ними рослый нурман с витенем в руке и мечом на боку мечом на боку. Нурманам чужие гнезда зорить не привыкать стать, а таким тараном не только ворота прошибить можно, но и двойную киевскую стену.

Боярин Блуд не сразу признал Владимира в рослом молодце с сведёнными у переносицы бровями. Давно ли бегал сопливым мальчишкой на великокняжеском подворье. Никто его в расчёт не брал, и князь Святослав казался вечным дубом, и сыновья его, Ярополк и Олег, являлись надёжной преградой поползновениям рабича. Приворожила древлянская вила князя Святослава. И княгиня Ольга была против, но Святослав самоуправно поднял дочь убийцы своего отца до княжьего ложа. Малушу извели отравою, а змеёныш вырос под присмотром дядьки Добрыни. Ну и новгородцы ещё помогли младшему сыну Великого князя встать на ноги. Говорили же Святославу - не потакай новгородцам, а уж за Добрыней и вовсе глаз да глаз нужен.

- Князь Ярополк, восстав на братьев, пошёл против правды и отцовской воли, - громко произнёс Владимир. - А потому виновен. И коли он, свою вину признав, отдаст великий стол добром, то с него не будет взыску, а будет ему город Туров с уделом. А что до киевских бояр, которые встали на сторону братоубийцы, то если возьму город силой - взыщу по правде, а если они склонят головы в признании своей вины, то прощены будут все, без изъятья. А больше мне говорить с тобой не о чем, боярин Мечислав.

Князь развернулся и скрылся в шатре, под одобрительные возгласы стоящей поодаль старшины. Добрыня остался, храня сахарную улыбку на обросших светлыми волосами устах. Сколько Блуд его помнит - эта улыбка не сходила с его уст. Даже когда шпыняли его в годы отроческие все кому не лень. Не сразу и разобрались, что прячется за этим оскалом.

Лет четырнадцать было Добрыне, когда он вот так же улыбнулся Святославову мечнику Шостаку за нанесённую обиду, а потом того Шостака с перерезанным горлом нашли на скотном дворе. Вины Добрыни доказать не сумели, а князь Святослав только плечами пожал, назвав обвинения наветом. Шостак-то детина ражий, побывавший на многих сечах, где ж мальцу, что на две головы ниже, с таким справиться. С князем согласилась дружина, а вот Блуд, который тогда был не старше годами древлянского лешего, точно знал - Добрынино это дело. И не только Шостока тот порешил, но и Ольгиного холопа Лепка, который по княгининому наущению глаз положил на Малушу, чтобы не досталась она Святославу нетронутой. То, как резал Добрыня Лепка, тогдашний Мечислав видел собственными глазами на пару с совсем малым в те годы боярином Ставром. Хоть и замутило их тогда от вида крови, но ни Мечислав, ни Ставр не подали голоса, а поджав хвосты, смотрели, как расправляется Добрыня с холопом. Сделал он это просто - хватил по голове сзади Лепка дубиною и полосонул по горлу ножом. Никто не спросил с Добрыни за убийство холопа. Мечислав с Ставром промолчали с испуга и, наверное, зря. Расскажи они про этот случай княгине Ольге, не стоял бы сейчас древлянский леший перед шатром сестричада с улыбкой на устах.

- Заходи ко мне в шатёр, боярин, - кивнул головой Добрыня. - Не хочу, чтобы ты воротился в Киев, усы не замочив.

Кроме Блуда под полотняный гонт вошёл и боярин Хабар, а более никого не позвал с собой воевода - разговор предстоял тайный, не требовавший лишних ушей.

В припасах у новгородцев недостатка не было, знатно, видимо, почистили сёла вокруг Киева. И очень может быть, что боярин Блуд кушает сейчас свинину с своего подворья.

- Помню, боярин Збыслав, да не икнётся ему сейчас в стране Вырай, тоже знатно угощал нас в Новгороде, - отёр жирные губы рукавом Хабар. - Ты, боярин Мечислав, тогда чуть не подавился костью.

Разумеется, Блуд помнил. И помнил не только разносолы боярина Збыслава, но и собственные слова, которые говорил тогда новгородской старшине.

- А сказал ты тогда, боярин Мечислав, что только тот князь хорош, за коим сила, а кто за хлипкую спину встал, тому придётся ответить за глупость, собственной шкурой, - ласково улыбнулся киевлянину боярин Хабар.

Блуд от улыбки взъярился, но виду не подал, а отплатил вилявому новгородцу той же монетой:

- Так и ты, боярин, был с моими словами согласен и всё кивал головой.

- Отчего же не кивнуть на умную мысль, - задумчиво протянул Добрыня. - Это князья меняются, а истина остаётся.

Для Блуда слова Добрыни не были неожиданными. Уже из слов Владимира ему многое стало ясно. На стол киевский рабич предпочёл бы сесть мирно, не утесняя старшину и черный люд. По праву сесть, а не по силе. Была возвышению Владимира только одна помеха - князь Ярополк. Всё сейчас зависит от киевской старшины, под чью руку она встанет, тот и Великий князь. Пока она стоит за Ярополка, но неизвестно, что завтра будет. У Добрыни в Киеве имеются свои люди и обхаживают они в нужном направлении не только воеводу Отеню.

- Князь Рогволд тоже бахвалился своей силой, - вздохнул Хабар. - Срамил прилюдно князя Владимира. Да только и в Полоцке нашлись разумные головы, которые открыли ворота перед Великим князем. За что были обласканы.

Впервые Хабар назвал Владимира Великим князем, а боярин Блуд не рискнул ему возразить, хотя, наверное, должен был, но для такого протеста нужна сила, а её ни у Ярополка, ни тем более у самого боярина нет.

- Подумать я должен, - сказал Блуд. - Посоветоваться с боярами. А крови я не хочу.

- Думай, боярин, - согласился, Добрыня. - Думай, как спасти свою голову.

Глава 11

Ближники

Требование Владимира, переданное через боярина Блуда, князь Ярополк выслушал молча. И так же молча внимали посланцу собравшиеся на совет ближние бояре. Ну а когда отзвучало слово князя Новгородского, тут уж хочешь не хочешь, а говорить надо.

- Не Владимиру судить Великого князя, - не очень уверенно начал Басалай. - А с Олега следовало спросить за убийство Люта сына Свенельда. В остальном вмешался случай. А Владимира не мы согнали с стола, а новгородское вече. Новгород добром под руку Ярополка перешёл, а не силой.

- Ратью-то мы им грозили, - негромко поправил его боярин Ставр.

- Так наша рать стояла не под стенами, - возразил боярин Путна. - А Владимир как тать ворвался в наши земли.

Высказывались вроде против Владимира, а получалось как-будто против Ярополка. Что ни говори, а силой прибрал к рукам Ярополк Древлянский удел брата Олега и другого своего брата согнал с Новгородского удела. И выходило - если Ярополку можно, то почему Владимиру нельзя? И если сейчас созвать киевское вече, то неизвестно, что оно скажет на виду у Владимировых дружин.

- Владимиров напуск мы отразим, - бодро сказал Отеня. - Сил хватит.

- Так же говорил и Рогволд Полоцкий,- вздохнул боярин Боримир. - А где он теперь?

- Хабар рассказывал, что головы Рогволду и его сыновьям рубили полоцкие бояре, а кто рубить не хотел, тот за строптивость своей головы лишался, - вздохнул тяжко Блуд. - Так-то вот, бояре.

А более никто ничего не сказал и даже не глянул открыто Ярополку в глаза. Князь тоже молчал и щурился на ближников, прикидывая в уме, смахнул бы ему голову тот или иной боярин или подставил бы под меч свою? Страшный это был прикид и страшный выбор, но среди полоцких бояр всё-таки нашлись такие, кто не поднял меч на князя, а найдутся ли такие среди киевских? И не было за столом боярина, в котором не усомнился бы Ярополк. Нет, будь Ярополк в силе, все они стояли бы за него горой. Но слабых князей, похоже, не бывает – коли ты слаб, то уже не князь. И здесь трудно рассчитывать на преданность, а можно только на жалость. Но это уже не боярский выбор, а человеческий.

Из Детинца боярин Блуд возвращался рука об руку с боярином Ставром, а одесную от Ставра трусил на гнедке боярин Басалай. Широка киевская улица - три верших в ряд и ещё одна повозка проехать может. И мощена не деревом, как в Новгороде, а камнем. Камень крепче дерева. Случалось боярину Блуду бывать в землях дальних и любоваться каменными палатами, а всё же дерево сердцу приятней. И для здоровья полезней жить в деревянном тереме, а камень впитывает сырость, и от этого у живущих в тех палатах ломит кости.

- Зато горит дерево веселей, - вздохнул боярин Ставр. - Как пыхнет, так не враз потушишь.

- Горит от небрежения людского, - возразил Басалай. - Само по себе не пыхнет.

- А гнев Перунов? - напомнил Ставр. - Как ударит молния, так займется всё жаром.

И сразу притихли все трое, вслушиваясь в собачий лай, что нёсся с каждого киевского подворья. Да ещё и не в один голос лаяли, а целыми сворами - который бухает как в било, а который с повизгиваниями.

- Если Владимир надолго встанет под стены, так придётся собачатину есть,- нарушил молчание Басалай.- На голодное брюхо любое мясо в охотку, - поддержал его Ставр.

Боярин Блуд пока что не смотрел на собак с этой точки зрения, но если уж придётся есть собачатину, то на пир он непременно поедет к боярину Ставру, его собаки самые жирные в округе.

Посмеялись Блудовой шутке все трое, но сдержанно. Слишком уж эта шутка была похожа на правду и вполне могла икнуться собачьим мясом.

Ночь была на удивление тёмной, и даже десятка факелов, зажженных мечниками, не хватало, чтобы выхватить из темноты изрядный кусок дороги. Добро ещё, что эта дорога была всем знакома, а то неровен час и заблудились бы после пира. Вслух об этом Блуд говорить не стал, чтобы не обидеть боярина Басалая, который однажды по хмельному делу полез в чужую усадьбу, как в свою собственную, переполошив соседей.

- Быть в эту ночь дождю, - сказал Блуд, поднимая глаза к небу, на котором не было ни одного светлого пятна.

- Как бы ни с грозою, - согласился Ставр. - Страшен Перун в гневе.

А на родном подворье Блуда уже ждали - расторопный щербатый бродяга даже придержал боярина за локоток, дабы в темноте не оступился. Оно, конечно, можно было бы кликнуть мечников да прогнать наглеца со двора, но это если уж совсем быть без ума, а если тем же самым умом кинуть, то принять надо щербатого пусть и не дорогим гостем, но во всяком случае по-доброму.

Держался Добрынин посланец с достоинством, хотя портище на нём было драное, а на ногах не сапоги, а лапти. Крикнул Блуд ключнице, чтобы принесла гостю браги. Чарку тот принял, смочил редкие усы, но отпил без жадности - ума пропивать не захотел щербатый.

- Кости что-то ломит, - вздохнул Блуд. - Видимо к дождю.

Бакуня в ответ только кивнул головой. Противу своего прозвища был он молчалив, а может просто давал возможность высказаться хозяину.

- Я к тому, что как бы огненной стрелой не ударило в амбары на торговой площади. А то припасов в Киеве и без того не густо. Взбаламутится народ - не остановишь.

Если судить по глазам, то щербатый не тянул на глупца, и слова Блудовы он понял верно, а потому не стал больше томить боярина у крыльца, уступил дорогу и словно растаял в темноте. Надо полагать, не один он в Киеве печальник Перунов, найдётся достаточно охотников помочь Ударяющему богу, если тот не попадёт стрелой в амбар.

Заснул боярин почти сразу же, как только возлег на ложе, потеснив слегка горячую жёнку. Прямо огнём пышет его младшая в эту и без того душную ночь. Но как-то недосуг было боярину гасить тот огонь, а потому и притихла обиженно Славна и отвернулась к стене. Людмила, жёна старшая, та много спокойнее будет, а эту Блуд похоже напрасно взял на седой волос.

Спал боярин беспокойно, а проснулся от того, что Славна толкнула его в бок.

- Горим, боярин, - крикнул от порога холоп Пятеря. - Как есть горим.

У Блуда захолодело в груди, ухватился за сапог, а нога не идёт, в глазах темно, хотел крикнуть жёне, чтобы подсобила, а крик тот застрял в горле.

- Да не у нас горит, - зевнула Славна, - а на Торговой площади.

Боярин с облегчения большого запустил сапогом в лохматого Пятерю, да промахнулся малость, разнеся вдребезги корчагу, привезённую из греческих земель. От таких убытков Славна схватилась за голову и завыла в голос.

- Запорю, - заорал Блуд на Пятерю и ринулся оттаскать его за волосы.

Да забыл впопыхах, что одна нога наполовину в сапог обута. Даже половицы ложницы взвизгнули жалобно, принимая на себя тело боярина. Ну и лбом смачно приложился Блуд обо что-то твёрдое. Так смачно, что искры из глаз посыпались, как молнии из зениц Перуновых.

Сбежавшаяся челядь подняла боярина с половиц под белы рученьки и усадила на ложе. Блуд долго пучил глаза и тряс головой, пока наконец догадливая Славна не поднесла ему чарку фряжского вина, после которой боярину полегчало. Срамить Пятерю не было сил, а махать витенем, тем более. Начатый со столь скорбного события день не сулил Блуду ничего хорошего, но рассиживаться было недосуг.

- Вели седлать коня, - рыкнул боярин на перепуганного Пятерю.

Долго боярин кряхтя надевал порты, а потом уже с помощью Славны пристроил на ноги проклятые сапоги. Расторопная жёнка трясла грудями прямо у Блудовых колен, а оттого боярину стало томно. Кабы не этот пожар, может и приласкал бы по утру белую лебёдушку, а так только покрякал селезнем да махнул рукой.

К приезду Блуда пожар уже потушили, но запах гари резко бил в ноздри, а от едкого дыма слезились глаза. Выгорело до десятка амбаров с припасами, а отчего да почему выгорело, никому, как водится, неведомо.

- Прогневили мы Перуна, - сказал кто-то в задник рядах, и толпа отозвалась на его слова испуганным гулом.

А потом наступила вдруг мёртвая тишина - князь Ярополк в сопровождении своих мечников прискакал на пепелище. Был он мрачнее тучи и смотрелся усталым гавраном на чёрном как сажа коне.

Киевляне косились на князя не то, чтобы враждебно, но с подозрением - у стен чужая рать, а в городе беда за бедой. По Киеву уже давно полз слух, что гневается Перун-бог на Ярополка-князя за убийство Олега Древлянского, а это пепелище посреди Киева лишь доказательство тем слухам.

- Говорят, молния ударила в амбар, - пояснил Блуд князю. - Так-то вот.

Ярополк на Блудовы слова лишь щекой дёрнул и, не сказав притихшим киевлянам ничего в поддержку, развернул коня и ускакал прочь.

- Вороной конь на пепелище – к несчастью, - сказал всё тот же голос из толпы. - Жди теперь большой беды. Взмахнёт чёрный Перунов коршун своими крылами, и весь град Киев покроется чёрным пухом.

Боярин Блуд грозно брови супил на толпу, но языкастого молодца ему встречь не вытолкнули - не испугались киевляне гнева Ярополкова ближника. Кинул было сгоряча на толпу боярин мечников с витенями, да те заробели людского ора и вспятили коней. А Блуду едва не засветили камнем в глаз. Лаяли ещё срамно вслед, когда он отъезжал от пепелища, и князя Ярополка поминали нехорошим словом.

Боярин Блуд поскакал прямо в Детинец, завернув на ходу Ставра и Басалая, которые вяло трусили к месту событий.

- Ближнего боярина бить камнями, как пса шелудивого, - это что? - Блуд даже сплюнул от возмущения.

- Да неужели, - ахнул Ставр, укоризненно качая головой.

- Не советую вам ехать туда, - предостерёг Блуд. - Только что кричали - хотим Владимира, а Ярополка не хотим.

Ставр с Басалаем переглянулись и, ни слова больше не говоря, пристроились в хвост к направляющемуся на княжье подворье Блуду. А туда спешили уже и другие бояре, а Боримир крикнул, не доезжая десяти шагов:

- Что же это делается, коли честных людей лают на улицах непотребно.

- Велика важность - облаяли, - фыркнул Басалай. - Боярин Мечислав чуть живой ушёл, так его камнями приветили.

Мрачный Ярополк принял ближников сидя, шагу навстречу не сделав, только уставился с прищуром на Блуда:

- Что это с лицом у тебя, боярин?

Блуд лица своего не видел, но на ощупь шишка на лбу была изрядная, да и под глазом припухало и чем дальше, тем больше. Боярину даже показалось, что его действительно зацепили камнем, а он в горячке этого не заметил.

- Против тебя, князь, кричали, - вздохнул горестно Блуд. - А Владимиру - здравие. Я было сунулся с своими, так мечников посрывали с коней, а меня одарили.

- Боярина Боримир тоже чуть не спешили, - сказал Ставр.- И грозили смертью.

- Еще и в осаде всего ничего, а уже злобится народ, - покачал головой Басалай. - Много припасов, говорят, сожрал огонь, а их в Киеве и без того не густо. Вот и думай тут.

Ярополк сесть боярам не предложил, сам с кресла поднялся и прошелся по блистающему полу. Хороши палаты у великого князя, знатные резчики и мазилы украшали ему стены. А потолки в княжьем тереме повыше, чем, скажем, в Блудовом. Уж на что боярин Боримир удался ростом, а и ему до потолка ещё тянуться надо. О чём думает Ярополк неведомо, но невеселы думы у князя, если по лицу судить. Да и откуда веселью взяться, не те нынче времена, чтобы скалиться да задавать пиры, до которых Ярополк прежде был такой охотник. Вот и допировались.

- Народишко покрикивает - гнев Перуна, - продолжил свой печальный пересказ событий Блуд.

- Не молния это, а поджог, - возразил боярин Путна.

- Коли так, то ещё хуже, - заметил Ставр. - Перуна умилостивить можно, а эти каждую ночь будут нам подбрасывать угольки. Город полон печальниками Владимира.

Ждали бояре воеводу Отеню, да тот что-то не спешил к князю с поклоном, а когда явился с опухшей со сна рожей, так разом всем еще тоскливее стало. Одна радость, что голос у воеводы бодрый.

- Всё ладом идёт, княж Ярополк. Владимировы рати ночью не двинулись с места, пребывают в покое и бездействии.

- Да как же в покое? - ахнул Блуд. - Таран уже сладили, я его видел собственными глазами, того и гляди ударят в ворота. А амбары слизнуло огнём - какой же в том лад?

- Какие амбары? - не понял воевода и уставился на бояр поросячьими глазками.

Никак не может понять Блуд, то ли из ума выжил воевода на старости лет, хотя годы его не такие уж преклонные, то ли действительно сговорился с Владимиром. Ну мыслимое ли это дело, чтобы воевода проспал пожар в городе во время осады!

И князь Ярополк смотрит на Отеню пристально, а по лицу видно - не верит. Да и боярам, наверное, тоже - не глупец ведь Великий князь и не младенец. Колеблется старшина, как камыш на ветру, не хочет ратиться с Владимиром, потому что старшине рабич не враг, а враг он только Ярополку Киевскому.

Ушли бояре, а душа Ярополка не встала на место. Бродил по палатам, щурился на челядь, пугая холопок своим мрачным видом. Отвёл одну девку в ложницу, помял бока, да что-то не сладилось. Не до утех ныне князю Ярополку - ослаб. И телом ослаб, и разумом - напала какая-то хмарь, от которой как ни потряхивай головой не избавиться. Может сглазили Ярополка? Хотел было обратиться за советом к Даджбоговым волхвам да рукой махнул - ничего нового они ему не скажут. Если бы ударили сейчас новгородцы на Киев, так сразу бы стало легче, но Владимир медлит - ждёт, когда гнилое яблочко само упадёт с ветки. И великий стол ему достанется, и эта холопка, которую Ярополк пробовал да не распробовал - зуб сломался. А девка хороша, смотрит огромными глазищами и ждёт, когда Ярополк соберётся с силами. Широки бёдра у девки, рожать легко будет, и груди велики - корми да корми чадо за чадом. А семя в этот огород Ярополк так и не вбросил и, наверное, всё это неспроста. Может быть в этом и есть знак Даджбогов, о котором его волхвы говорили? Бессильный князь не нужен народу.

- Как зовут-то тебя?

- Светляна.

А больше сказать нечего - отослал прочь. На крыльцо вышел, кинул взгляд: челядь суетится, мечники звенят бронёй и ждут княжьего слова. Сел колодой в седло, чтобы не стоять истуканом и выехал за ворота. В эту пору Киев людским гомоном обычно полон, а тут тишина. Вместо голоса человеческого - собачий лай.

С киевских стен Владимиров стан как на ладони. В самом центре возвышается шатёр рабича, а у бояр шатры попроще. Думал Ярополк, что от этого зрелища шевельнётся злоба в его сердце - не шевельнулась. Разве что слегка удивился на Владимировых мечников, которые ходили под стенами без опаски, а иные справляли нужду в киевский ров. А потом понял, что нечего бояться ни князю Новгородскому, ни мечникам его. Не ударят киевляне со стен стрелою и мечи для вылазки не вынесут из ножен, потому что слабы, и слабость эта от князя Ярополка.

И в следующую ночь опять полыхнуло, а потам среди белого дня разыгралась нешуточная гроза, от которой у боярина Блуда закололо в боку, а вбежавшая со двора Славна заорала благим матом:

- Пропадём все, как есть пропадём из-за князя Ярополка.

Хотел боярин её оттаскать за волосья, чтобы не болтала при челядинах чего ни попадя, но потом только рукой махнул. Такой страшной грозы в эту пору никто не помнил. Так что не только дурёхе Славне просятся на язык слова:

- Прогневил княж Ярополк Перуна.

Торговый ряд выгорел чуть не дотла, а с того пепелища до Блудовой усадьбы руной подать. А коли полыхнёт усадьба, то с кого спрашивать - с Перуна или с его печальника щербатого Бакуни?

Сорвался боярин из усадьбы, а вслед ему ропот несётся из киевской толпы:

- Прогневил княж Ярополк Перуна.

С тем и прибыл боярин Блуд в Детинец и прямо с порога, углам не поклонившись крикнул:

- Бежать надо, князь, иначе беда - откроют киевляне ворота Владимиру, а то ещё пожгут старшину, кто супротив новгородцев скажет слово.

У Ярополка и без того лицо смурное, а от слов Блуда он и вовсе тёмен стал. Сидел в своем кресле князь нахохленным гавраном, бессильно опустив руки-крылья, и боярину вдруг отчего-то ударило в голову – не жилец. Нечем жить князю Ярополку, а не то что властвовать. Выгорело у него всё нутро, а пепел от пожарища проступил на лице. И стоять под рукой Ярополка теперь смертельно опасно, рано или поздно, но рухнет он на земь истлевшим дубом, поломав кости своим ближникам.

- Бежать тебе надо в Родню, княж Ярополк, там и стены надёжные и припасов хватит, чтобы пересидеть лихолетье. А тем временем народ опамятует под рукой Владимира, которая только на расстоянии ласкова, а уж как доберётся до горла, то мало не покажется.

Боярин Блуд о себе хлопочет, жалко терять нажитое. Но это не большая вина, ведь и князь Ярополк тужит о себе, а не о киевлянах. Ярополкова вина в страданиях народа начальная, а значит главная. Он толкнул камень, который покатился с горы, собирая за собой всё, что без этого толчка оставалось бы в равновесии, а потому и не вправе Ярополк с других спрашивать. Пусть поток времени всё расставит по своим местам. Не исключено, что Владимир, взяв чужое, этим чужим поперхнётся, а Ярополку зачтено будет его смирение. Не каждый способен уйти с великого стола, осознав свою вину.

- Скажи Одинцу, пусть готовит дружину. В ночь выступим через Южные ворота. Ты боярин, со мной поедешь в Родню. Не могу тебя оставить на съедением волнам, а остальные ближники пусть решают сами.

У Блуда от княжьей заботы заурчало в животе - неужели догадался Ярополк, что ближник мыслями не чист? Хотя в чём же вина боярина, коли князь слаб и не может править. А Блуд ещё в здравии и силе, и этой силы ему хватит на добрых два десятка лет, если, конечно, его не лишат жизни чьей-нибудь злой воле. И принесла же нелёгкая его в Детинец с советами. Как-нибудь и без боярина Блуда сообразил бы Ярополк, что пришла пора уносить ноги.

Одинец, ражий детина, с длинными чуть не до колен руками, глянул недружелюбно на Блуда из-под мохнатых бровей, но княжьему приказу перечить не стал. Блуд надумал было попрощаться с жёнами да наказ дать челядинам, как вести себя в отсутствие хозяина, но всё тот же длиннорукий Одинец только глазами резанул в его сторону:

- Не велено.

Хотел было боярин удариться в крик, но потом, кинув умом, передумал. Если князь сказал, то Одинец не выпустит. Как бы ещё не вздумалось Ярополку назвать боярина Блуда изменником, да распорядиться напоследок по своему.

Полдня промаялся боярин, места себе не находя под княжьим кровом, а к вечеру выступили - Блуд одесную князя, Одинец ошую, а впереди и сзади притихшая дружина. Князь бежит с великого стола, так чему тут радоваться. Вслух никто не роптал, но по напряжённым лицам ощущалось - не одобряют. Беглый князь - нищий князь, а дружина, как волчья стая, всегда ищет добычу.

Видели или не видели новгородские дозоры исход из Киева Ярополка, сказать трудно, но никто не воспрепятствовал бегству и не послал вслед погони. Ночь была тиха и звёздна, разве что ветерок долетавший с Днепра тревожил гривы борзых коней, да чудились впереди неясные тени грядущих бед. А Ярополк так ни разу и не обернулся на покинутый город, словно ничего важного и дорогого для себя в Киеве не оставил.

Глава 12

Открытые ворота

Киевские ворота дрогнули по утру, когда проскучавший всю ночь в дозоре Ладомир готовился уже к дневному отсыпу. Войнег не слишком любезно толкнул его в бок:

- Никак киевляне решились на вылазку?

Пересвет сунул пальцы в рот и пронзительно свистнул, и тут же в стане новгородском ударили в било. Белые Волки уже вскочили на коней, а из киевских ворот никто носа не высунул.

- Похоже, что они нас зовут в гости, - сверкнул зеленым глазом Пересвет.

Ладомир оглядел придирчивым взглядов своих побратимов: всемером, конечно, города не берут, но ведь за плечами целое войско, помогут в случае киевского коварства.

Выскочивший из шатра при звуках била князь Владимир с удивлением увидел, как на опущенный, киевский мост въезжают молодцы в волчьих шкурах. По приметным волосам в одном из них он опознал Ладомира из рода Гастов, а потом уже обернулся к подоспевшему Добрыне:

- Что происходит, воевода?

- Князь Ярополк этой ночью бежал из города, оставив великий стол пустым.

Прав был, выходит, Добрыня, когда удерживал Владимира от напуска на Киев - покняжил Ярополк да и вышел. Об этом мгновении думал когда-то Владимир в Гольдульфовом горде, и дорога до киевского великого стола казалась тогда почти такой же долгой и трудной, как дорога до звёзд. А вот долетел он стрелой Перуна до киевских ворот и сломил Ярополка, меча не обнажив.

- Войдём победителями? - спросил князь у Добрыни.

- Нет, - покачал головой воевода. - Пусть киевская старшина попросит - в том чести больше.

И в этом прав умный Добрыня - не по силе следует войти в стольный град, а по правде. Не в одной чести тут дело - татей да разорителей народ только терпит, а любим народом только тот, кто с ним хорош. Ни гостем пришёл в Киев Владимир сын Святослава, ни завоевателем, а законным князем, и с этой минуты кто из киевлян к нему с добром, к тому и он с открытым сердцем.

Въезжали Волки в ворота с опаской, и у входа едва не обнажили мечи. Показалось им вдруг, что двинулась на них вся киевская рать, и только потом, приглядевшись, поняли, что не ратиться едут эти люди, а кланяться. Впереди старшина при мечах, но, без доспехов, а следом выборные от чёрного люда, эти и вовсе безоружны.

Худой боярин выдвинулся вперёд и остановился в двух шагах от Ладомира:

- Здравы будьте, мечники.

- Спасибо на добром слове, боярин, - усмехнулся Ладомир. - И тебе здравия, коли ворота открыл добром.

- Мой дом на Широкой улице, спроси боярина Ставра, чаркой тебя не обнесут.

- Ну коли званы, то непременно будем, - кивнул головой Ладомир и тронул коня, давая посланцам Киева дорогу.

Старшина блистала кафтанами из земель чужедальних да и люд киевский смотрелся побогаче люда полоцкого. Пока ехали от городских ворот, успели присмотреться и к обличию обывателей, и к обустройству киевских усадеб. Тем более что в тех усадьбах ворота открыты настежь, а перед крыльцом хозяева с чадами и домочадцами, голов не покрывая, ждут с наполненными чарками дорогих гостей.

- Где девушки краше, там и остановимся, - сказал Пересвет.

- Дались вам девушки, - пробурчал Твердислав. - Уже целый воз нахватали, а всё никак угомониться не можете. Стряпух надо выбирать.

Ратибор, небрежно помахивая витенем и кося в сторону киевлянок хмельным дерзким глазом, поддержал Твердислава:

- Пуховики тоже надо проверить, а то я бока отбил на Полянской земле.

- Ищите дом побогаче, - посоветовал Бречислав. - Коли уж выпала такая удача, первыми хапнуть, так чтобы не прогадать.

- С хапаньем попридержись, - предостерёг Ладомир. - Не катай губу раньше времени. Князь Владимир не даст грабить Киев, ему здесь сидеть на столе.

Усадьбу всё-таки выбрали побогаче, и не для грабежа даже, а просто понравился им этот дом в два яруса с резным высоким крыльцом в десять ступенек. Ну и хозяйка на том крыльце тоже понравилась и гибким станом, и приветливой улыбкой. Расторопный Пересвет первым ссыпался с коня и принял чарку из рун хозяйки вместе с здравием. Белый Волк выпил мёд, а остатки его троекратно размазал по губам жёнки, чтобы жилось всем в этом доме долго и счастливо.

- Чья усадьба-то? - спросил Ладомир у подвернувшегося челядина.

- Боярина Мечислава.

- А сам боярин где?

- Про то нам не ведомо, - конопатый вильнул глазами в сторону, из чего Ладомир заключил, что дело здесь нечисто.

- Тебя как зовут?

- Пятерей кличут, - почесал заросший редким волосом затылок челядин.

Ладомир поднёс витень прямо к его носу:

- Будешь врать - шкуру спущу.

- Так ведь, милостивец, - ахнул Пятеря. - Я ведь холоп, разве ж станет боярин со мной турусы разводить. Съехал со двора и съехал.

- Ох смотри, Пятеря, - покачал головой Ладомир. - Узнаю, что правду скрыл про своего боярина - не взыщи.

- С Ярополком-княжем он ушёл, но хозяйка запретила об этом говорить, - зашептал конопатый.

- С хозяйки и будет спрос,- похлопал Ладомир холопа по загривку.

А спрос тот не иначе как Пересвет собрался чинить - так и бьёт в половицу копытом, словно застоявшийся жеребец. А хозяйка молода, бела, румяна, и от жаркого шепота молодца прикрывается рукавом.

- Неужели это твои дети? - удивился Войнег, разглядывая выводок боярских чад, годами от пяти до десяти.

- Это от старшей жены, а я молодшая. Второй год как за боярином и пока праздна.

- Ну, это дело поправимое, - усмехнулся Ладомир. - Добрые люди помогут пока боярин в отлучке.

Славна с лица слегка побледнела и испуганно глянула в сторону старшей Блудовой жены. Та годами лет на семь-восемь молодшей постарше, а потому и станом полновата, и свежести той уже нет в лице - четверо детей даром не даются. Глаза, правда, хороши -большие карие глаза на пол-лица.

- Вели топить баню, - сказал ей Ладомир. - А то нанесём вшей в боярские ложницы.

С улицы послышался шум - Владимировы дружины вступали в город. Ладомир вышел на крыльцо и подозвал конопатого Пятерю:

- Прикрой ворота, а если кто начнёт ломиться, позови меня.

Испуганный холоп бросился выполнять приказ сурового мечника в волчьей шкуре. Тяжёлые ворота затворились со стуком. А засову, чуть ли не в полобхвата толщиной, позавидовали бы и городские ворота. С опаской жил боярин Блуд. Видно было, что скрывать от чужого глаза.

- За водой бы надо отправить холопов, - тихо сказала за Ладомировой спиной старшая Блудова жена.

-А в Новгороде бани ставят прямо у Волхова, - Ладомир чуть обернулся назад, так удобнее.

- И у нас бани у Днепра стоят, но это для чёрного люда, а старшина строит в усадьбах.

- Твердислав, - крикнул Ладомир товарищу, - проводи челядинов к Днепру, а то как бы у них не отобрали лошадей.

Твердислав, неспешно спускавшийся с крыльца, кивнул в ответ головой. Роста он был среднего и в движениях на первый взгляд развалист, но когда дело доходило до драки - удержу ему не было. Вертелся в седле ужом и разил без промаха. А ещё Твердислав жалел всякую живность, вечно у него ходил кто-нибудь под опёкой - то птенец, выпавший из гнезда, то лисёнок, отбившийся от мамки. Бирюч иногда поругивал Твердислава за пристрастие к живности, но беззлобно. Войнег говорил, что Твердислав знает звериный язык, оттого все лесные жители липнут к нему, но сам Твердислав помалкивал, предпочитая слушать других.

-Тебя как зовут? - обернулся Ладомир к Блудовой жёне.

- Людмила.

- Твой муж, Людмила, ушёл к князем Ярополком.

- Он мне ничего не сказал, - испуганно хлопнула ресницами жёнщина.

Была Людмила в просто сарафане, не богаче холопьих. То ли яркого цвета не любила, то ли вырядилась так специально, чтобы не привлекать чужих взоров. Женщина была широкозада и грудаста, и по числу детей видно, что плодовита. Худого слова о её внешности не скажешь, но и слюной не изойдёшь.

-У Владимира на твоего мужа большой зуб. Боярин Блуд согнал его с новгородского стола.

- Я знаю, - кивнула головой Людмила.

- Потому и обхаживаешь нас, чтобы слово за тебя замолвили перед князем?

- Не за себя хлопочу, а за детей. Коли прогонят со двора, куда я с ними пойду?

Это ещё хорошо, если просто прогонят, а то по характеру Владимира можно ждать и чего похуже. Старого Рогволда с сыновьями он казнил без жалости, а вины-то всего было на них, что девка назвала князя рабичем. А боярин Блуд не угодил не только Владимиру, но и Добрыне, так что действительно есть чего бояться этой жёнщине. Но есть ли Ладомиру смысл вступаться за неё - это ещё большой вопрос. После выходки Войнега на полоцком пиру, когда тот снял голову Рогволда, не дав Вельямиду замарать меч и честь кровью родича, князь Владимир косо смотрит на Ладомира и на весь выводок Бирючева гонтища. Злопамятен Владимир и горд, не любит, чтобы его слова пропадали попусту

- Пока мы здесь, никто не тронет твоих чад, - хмуро бросил хозяйке Ладомир.- А что будет дальше не знаю. Мы живём волей не своей, а Перуновой.

В граде Киеве всё было тихо - ни полохов огня, ни бабьего визга. Да и то сказать - не на щит князь Владимир взял город, а добром был впущен. Не всем ратником это, может быть, по нутру, но ведь кровь они не лили за город, а потому и чист перед ними Владимир.

В Блудовы ворота тоже стучались и простые воины, и бояре, но, завидев волчьи шкуры во дворе, в свару не ввязывались и разворачивали коней.

Просторная баня боярина Блуда без труда вместила семерых Волков и полдюжины холопок, вызвавшихся попарить им спины. Пересвет звал с собой и Славну, но та только посмеивалась в рукав, искоса при этом поглядывая на жену старшую. Славну Людмила не пустила, а сама пошла, рассудив видимо, что до её тела, поражавшего и изрядно располневшего, охотников не будет. Благо в Блудовом доме хватает молодых челядинок. А Славна всё же мужняя жена, ее для боярина поберечь надо, а то изотрут по ларям пришлые люди.

Как успел заметить Ладомир, тихую Людмилу все домочадцы и челядины слушались беспрекословно, хотя она ни на кого ещё при нём не повысила голос. И здесь в банном чаду она зорко следила, чтобы челядинки не баловали, а справляли свою работу, как положено.

- Ночью за ними догляда не будет, тогда и сговаривайте, - сказала она негромко. - А в бане люди грязь смывают не только с тела, но с души.

Волки посмеивались, но не перечили. Отчего-то неловко было под взглядом её больших строгих глаз тискать девок.

- Строга ты очень, - сказал Ладомир, подставляя ей под удары спину.

- В доме должен быть порядок. Коли челядь избалуется - беда.

Волос у Людмилы был тёмен, и без платка лицо её уже не казалось таким строгим. Разве что брови чаще чем нужно сходились у переносицы, но это уже скорее для острастки Ладомиру, который и без того лежал себе тихо, не мешая чужим рукам выпаривать из тела въевшуюся за время похода грязь. Руки у Людмилы были крепкие, и мять мужское тело ей, надо полагать, не в диковинку. Ладомир только покряхтывал от удовольствия в ответ на её старания.

- Мужа-то сама паришь?

- Он никому больше не доверяет - холопки ленивы, а Славна молода ещё.

- Ты тоже не старуха, - скосил Ладомир на неё глаза.

Она промолчала, но взгляд её он перехватил. Судя по всему, Людмила тоже получала удовольствие от своей работы и, очень может быть, не прочь была бы получить и больше.

- Что это у тебя за штучка на шее болтается? - спросил он просто для того, чтобы скрыть своё смущение.

- Это крест – знак христианский. Греческого Бога знак.

- У нас что, своих богов мало? - удивился Ладомир.

- Про это не в бане надо разговаривать, - быстро проговорила Людмила и окатила Ладомира ушатом холодной воды.

Сделано это было так неожиданно, что он даже вскрикнул от испуга, под дружный хохот своих побратимов. Людмила тоже улыбнулась, может быть впервые с минуты их знакомства, и на щеках от той улыбки появились ямочки, сделавшие её лицо совсем юным.

- Ты мне всё-таки расскажи про своего бога, - негромко попросил Ладомир, - интересно, чем же он для тебя лучше богов славянских.

Меды у боярина Блуда были хороши. И насчёт стряпух Твердислав тоже беспокоился зря. Были блюда, которых Волки ещё не едали, а названия их Ладомир спросить постеснялся. Хозяйка за стол не села. Не положено жёнщине с мужами пировать, а о том, чтобы челядинок сажать рядом, никто не заикнулся даже. Как-то незаметно и без нажима Людмила заставила пришлых подчиниться укладу своей усадьбы, и Ладомиру осталось только подивиться её умению.

Чинное застолье потревожил конопатый Пятеря, прибежавший со двора с перекошенной страхом рожей:

- В ворота ломятся, пожечь грозят.

- Да что же это такое, - кинул руки в стороны Войнег. - Посидеть за столом не дают спокойно.

Ладомир не стал одевать бронь, но меч на всякий случай прихватил. Время было позднее, ночное, мало ли кого могло занести во двор Блудовой усадьбы. По словам Пятери, народу за изгородью собралось немало.

- Отворяй, - приказал ему Ладомир.

Рассчитывал он припугнуть простых ратников, но в проём всунулись мечники старшей Владимировой дружины во главе с Шолохом. И если судить по хмельным лицам, то настроены они были на весёлый лад.

- Не поздновато ли гостевать удумали? - спросил насмешливо Войнег у прибывших.

- А ты здесь уже за хозяина? - криво усмехнулся Шолох.

- Хозяин или не хозяин, но в дом зван.

Шолох постучал мягким сапожком по настилу двора. То ли сбивал киевскую грязь, то ли пробовал крепость тесин, не сгнили ли без хозяйского догляду. Владимировых мечников было около десятка, и они уже начали растекаться потихоньку по двору. Бледная Людмила стояла у крыльца и на ее лице был ужас.

- Есть у нас донос, что изменник княж Владимиру, боярин Блуд, прячется на своём подворье. Вот мы и пришли проверить.

- Я уже проверил, - холодно сказал Ладомир, глядя прямо в лицо княжьему любимцу. - Боярин Мечислав либо сгинул, либо ушёл с Ярополком в Родню.

Шолох вильнул глазами влево, вправо - видимо количество видоков, высыпавших на подворье его смущало. Потом, приблизившись к Ладомиру, он шепнул ему на ухо:

- Это усадьба врага Владимира, коли и пограбим, так никто слова против не скажет.

- Коли боярин Мечислав князю Владимиру враг, то пусть про его вину объявят всему Киеву, - громко проговорил Ладомир. - А зорить его усадьбу без слова князя я не дам.

Говорил Ладомир не для Шолоховых ушей даже, а для собравшихся у ворот киевлян, которые настороженно ждали, чем закончится спор между новгородскими мечниками. Один дом разграбят, другой, а потом войдут в раж, так что их не остановит сам князь Владимир.

Шолох смотрел на Ладомира с ненавистью, но и задраться повода не было. Да и небезопасно ссориться с Волками. Князь Владимир в отношении боярина Блуда слова своего не сказал, а киевским выборным твёрдо обещано, что ратники город зорить не будут, и коли кто против его указа пойдёт, то с того спросят по всей строгости. Шолох рассчитывал пограбить втихую, а при стольких глазах затевать свару - себе дороже.

- Ладно, Ладомир, - сказал он глухо, - попомнишь ты Шолоха.

Владимировы мечники, недовольно переговариваясь и злобно кося глазами на ухмыляющихся Волков, потянулись за ворота Блудовой усадьбы вслед за своим предводителем. Собравшаяся у изгороди толпа не издала ни звука, а только проводила глазами павших в сёдла мечников, пока они не скрылись в ближайшем переулке.

- Закройте ворота, - приказал Ладомир челядинам и не оборачиваясь пошёл в дом.

Наверное, за эту защиту чужого гнезда и выпала Ладомиру честь провести ночь в ложнице хозяина. А боярин Блуд любил, видимо, поспать с удобствами, во всяком случае, такого роскошного ложа Ладомиру ещё видеть не доводилось. Ну разве что ложница сожженного боярина Збыслова была не хуже, но тогда Ладомиру не хватило времени, чтобы полюбоваться ей вволю. А сейчас он с удивлением наблюдал, как суетятся челядинки, перетряхивая боярские пуховики. Людмила стояла у дверей, внимательно приглядывая за работницами, не давая гостю разгуляться по женским бокам. Челядинки справили своё дело и покинули ложницу, опустив очи долу, скромнее скромного, а хозяйка осталась у дверей и, если судить по встревоженному лицу, собиралась о чём-то поговорить с гостем. Ладомир не удержался и присел на ложе. Ощущения были настолько необычными, что он даже хмыкнул от удовольствия. До сих пор он спал только на звериных шкурах, а то и просто на голой земле.

- Ты какого роду-племени, Ладомир? - спросила Людмила.

- Из древлянский старшины, рода Гастов, но в роду я последний.

- Проси княж Владимира, чтобы вернул дедину.

- А что я с теми землями делать буду? - усмехнулся Ладомир.

И вновь привиделось Ладомиру женское лицо, залитое слезами, и зарево большого пожара, в котором сгинули его родные. И всадники какие-то чудились вокруг пожарища, и от этих всадников прятался измазанный сажей Бирюч, тащивший на руках испуганного Ладомира. Бирюч не любил про это вспоминать, а Ладомир его не расспрашивал. Знал только, что согнан был его род волею княгини Ольги с древлянских земель и истреблён почти вчистую, а тех, кто уцелел, добили потом в Муромских лесах во время набега радимичей.

- Ты садись, - кивнул Ладомир на лавку. - В ногах правды нет.

- Моих тоже жгли, - сказала Людмила. - Я тогда была совсем девчонкой. Степняки. Помню, как пряталась в зарослях, пока дружина боярина Мечислава не подошла на выручку. Вот тут я ему, наверное, и приглянулась, хотя совсем девчонкой была, годков тринадцати. А в четырнадцать я уже родила боярину первенца.

- А боярин твой тоже верует в грецкого бога?

- Нет. Боярин Мечислав печальник славянских богов.

- А тебе в твоей вере не перечит?

- Боярину Мечиславу нет дела до моего Бога, - сказала Людмила с непонятной Ладомиру горечью. - А христианство в Киеве от княгини Ольги пошло, она эту веру приняла в Византии.

Сидела Людмила на лавке чуть боком, словно не была уверена в том, что не придётся подхватившись бежать из ложницы от домогательств Ладомира. И глаза её настороженно следили за каждым его движением. Но он ведь ее не звал, сама осталась в ложнице, неужели только для того, чтобы перемолвиться пустым словом?

- А чему учит твой бог?

- Учит любить и ближних и дальних, а в той любви для всех спасение.

- Ближних - это понятно, - пожал плечами Ладомир, - а на дальних - сердца не хватит, да и за что их любить-то? Вот разорил бы вас сегодня Шолох да выкинул с чадами на улицу -неужели твоей любви хватило бы и на него?

- Это была бы воля не Шолохова, а божья, но Бог не допустил и прислал тебя на защиту.

- Так я ведь служу славянскому богу, а не грецкому, - засмеялся Ладомир. - Что-то путаешь ты, жёнка.

- Нет не путаю. А Бог мой не греческий - он для всех один, а больше никаких богов нет и быть не может. Его волёй всё делается.

Ладомира поразили её глаза, ни тени сомнения в них не было, а только убеждённость в своей правоте, и от этой убежденности у неё порозовели щёки и похорошело лицо.

- А если я тебя сейчас стану насиловать - это тоже будет по воле твоего бога? И ты меня за это будешь любить?

Розоватость сошла с её щёк, но более она ничем не выдала своего страха:

- Коли ты покаешься потом во Христе, то я прощу тебя и любить буду.

- А что сие означает - покаяться? - удивился Ладомир.

- Попросишь у Бога прощение за насилие надо мной.

- А коли не попрошу? - Ладомир приподнялся с ложа и навис над Людмилой.

- Тогда я буду молить Бога, чтобы наставил он тебя на путь истинный, ибо душа у тебя добрая и не пропащая.

Ладомир положил ладонь на её левую грудь и почувствовал, как бьётся испуганной птицей сердце.

- Люби меня по-доброму, это и богу твоему будет приятно.

- Я мужняя жена, - Людмила задохнулась в своих словах. - Это грех большой.

Но по глазам видел Ладомир, что ей хотелось этого греха, а потому и сказал улыбаясь:

- Покаешься потом. Коли твой Бог прощает насильника, то неужели взыщет за бабью слабость.

- Пусти, - прошептала она, вырываясь из его рук. - Я тебе девку пришлю.

Ладомир чуть отстранился и заглянул в её испуганные глаза:

- А Славну пришлёшь?

- Пришлю.

- Выходит, сама спасаешься, а других губишь, - Ладомир выпустил её из своих объятий и вернулся на ложе. - Вот и вся твоя любовь к ближнему, жёнщина, не говоря уже о дальних. Славну-то ты неспроста подкладываешь под меня - заплатить хочешь за спасение своего гнезда чужим телом.

- Это и её гнездо тоже.

- Она женщина бездетная, её под себя возьмёт любой мечник или боярин, а тебе с чадами деваться некуда.

- Славна бы не силой пошла, а по-доброму.

- Из любви к ближнему, - скривил губы Ладомир. - Чем же твой бог лучше моего, коли дозволяет своим печальникам жертвовать чужой жизнью для собственного блага. Славна твоя моему брату Пересвету люба, и я против того братства не пойду из-за женщины - так от меня требует мой бог. И этот бог справедливее твоего, хотя прощает редко и много крови пьёт. А твой бог - бабий, хитрый бог, любую подлость благословляет и по отношению к ближнему, и по отношению к дальнему. Греши да кайся.

Людмила заплакала, и Ладомиру стало её жаль, в конце концов понять жёнку можно было - чад своих спасала да добро мужнино.

- Славна-то жёнка любимая у боярина, а ты - приевшаяся, и коли изваляешь её по чужим ложам, то муж взглянет на неё другими глазами. Так или нет, жёнка?

- Не думала я про это, - отвела глаза Людмила.

- Тогда поклянись именем своего бога, что ни о чём больше не помышляла как только о чадах своих. Слово даю, что отпущу тебя, пальцем не тронув.

Долго смотрел Ладомир, как Людмила беззвучно шевелила губами, то ли клятву силилась произнести, то ли просила о чём-то своего бога, но с языка её упало только одно слово:

- Пожалеешь?

- Это уже не в моей власти, - твёрдо сказал Ладомир.

- Я позже приду, чтобы челядь не видела, - вздохнула Людмила.

- Делай, как знаешь. А Славну пошли к Пересвету, и чтобы никто не узнал про эту их ночь.

Хитрая жёнка, недаром прислонилась к чужому богу. Ладомир долго смотрел вслед удалившейся Людмиле, а уж потом, раздевшись, развалился на боярских пуховиках. Славно жил боярин Мечислав, да согнан ныне с своего ложа и неизвестно ещё, вернётся ли назад. А жёнке маяться с детьми, прислоняясь то к одному сильному боку, то к другому, пока дети встанут на ноги. Так что и судить Людмилу не за что, во всяком случае не Ладомировыми устами судить. Коли не придёт к нему сегодня Людмила, то взыскивать он с неё не будет, а Блудово гнездо попытается спасти, хотя бы в память о своём сожжённом. Не каждому на пути встретится Бирюч, который прокормит и научит владеть мечом. А Перун карает только сильных, а в горе слабых для него чести нет. Так и надо будет сказать Владимиру, коли спросит - почто встал горой за Блудово семя? А Людмила боится своего бога, коли не смогла солгать его именем. Надо бы спросить женщину, чем её бог грозит своим печальникам. А таких богов, чтобы любили и ближних, и дальних, на свете нет, да и прощать всех без разбору тоже не след, а то не будет на земле порядка.

Глава 13

Киевский стол

Владимир въезжал в киевские ворота со смятением в душе. Было что-то загадочное в притихшем городе, который пока даже не приглашал его на княжение, а просто согласился принять во избежание мора и крови. Не насильник въезжал в стольный град, но и не избранник народный. А потому и криков не было на пустынных улицах: ни приветственных, ни враждебных. Киевская старшина тоже вела себя сдержанно. И за этой сдержанностью чувствовалась неуверенность и даже растерянность. Как встречать Владимира, как сажать за стол, как величать, и вообще: кем его теперь считать - победителем, взявшим город силой, или справедливым судьёй, покаравшим Ярополка за братоубийство? Да и с Ярополком далеко не всё ещё ясно. Ушёл он В Родню, но не сказал своего последнего слова. Признал он свою вину, добром ли уступил великий стол брату или просто собирается с силами, чтобы, улучив момент, согнать Владимира с киевского стола и посчитаться с переметнувшимися на ero сторону боярами. А бояре переметнулись? Или просто открыли перед Владимиром ворота от безысходности положения? Во всяком случае боярин Ставр, ехавший по родному городу в окружении пришлых бояр и Владимировых воевод не дал себе пока ответы на эти вопросы, а потому и не лез вперёд, предоставив возможность разбитному Басалаю и глуповатому Путне говорить с Владимиром от лица киевской старшины. Князь принял киевлян сдержанно - худого слова не сказал, но и лаской не обнадёжил. Возможно, Владимир и сам для себя не решил - князь он в Киеве или победитель. А значит всё ещё может перевернуться в одночасье, и опасность разорения города не миновала. Войско у Владимира разноплемённое - и нурманы есть, и чудь, и новгородцы, и кривичи. Все они шли в Киев за добычей, а тут вдруг выяснилось, что на пиру отгуляли, усов мёдом не замочив. Очень может быть, что князь Ярополк ждёт именно разгула Владимировых воинов, но, надо полагать, что и Владимир, и не обделённый разумом воевода Добрыня всё это отлично понимают.

Пока что ни кто не чинил в городе разора, а киевскую старшину сажали за стол вперемешку с боярами новгородскими и повыше, чем бояр полоцких и кривецких. Воевода Отеня и вовсе утвердился близ князя Владимира, одесную от Добрыни. Сам Владимир пока что не хмур, но задумчив - первый глоток отпил, а остатки под стол плеснул, чтобы ублажить домового. Так поступает только хозяин дома. Хотя не чужой, конечно, Владимиру этот терем - здесь он родился и прожил первые годы. Боярин Ставр, как ни силился, всё никак не мог вспомнить, каким Владимир был мальчонкой. Помнил, как приезжали новгородские послы, просить у Святослава сына на княжение, того же боярина Хабара в том посольстве помнил или боярина Глота, который сидит сейчас напротив, глаза выпучив. Помнит даже, как лаялись эти два боярина на Святославовом пиру всем на потеху, а вот самого Владимира той поры не помнит, хоть плач. Может потому не помнит, что не малец в тот момент был важен, мало ли их бегало сопливых по двору - Великий князь Святослав был охоч до жёнок и своих и чужих. Да и вспомнили о Владимире в самый последний момент, когда выяснилось, что ни Ярополка, ни Олега отдавать новгородцам никак нельзя. И на этом киевская старшина стояла твёрдо, громоздя друг на друга доводы тяжелыми глыбами. А младшего сына Святослава как-то упустили из виду. На этом новгородцы и подловили киевлян, как потом говорили, по наущению Добрыни. Тот же боярин Хабар выступил перед Святославом с просьбой от лица всего Новгорода. Старый боярин Судислав заикнулся была о том, что негоже сына рабыни величать княжичем, но Святослав так зыкнул на него, что у ближника княгини Ольги едва язык не присох к нёбу:

- Не рабыня мне Малуша, а жена, и княжич Владимир мне сын.

Теми словами и решилась судьба Владимира и теперь выходит, что и судьба киевского стола тоже. В те поры никто слова не сказал против Святослава, а сейчас и вовсе лучше промолчать, коли сел Владимир на место своего отца. Вот только надолго ли?

- Как это боярин Блуд так опростоволосился? - негромко сказал боярин Хабар, сидевший одесную Ставра. - Неглупый вроде человек.

- Может ушёл не своей воле, - столь же тихо ответил киевский боярин. - В последние дни он склонял Ярополка к отъезду из Киева, а тот видимо решил, что не спроста.

Хабар, похоже, непрочь был восстановить прежнее знакомство, а боярину Ставру тем более не следовало отталкивать протянутую руку. Новгородский боярин ходил, по слухам, в ближниках Владимира и с Добрыней был в хороших отношениях. Вспомнили совместно прошлый приезд Хабара в Киев и весёлые пиры, которые задавались по этому поводу. Помянули и покойного боярина Збыслава, который успел породниться с Хабаром да ненадолго.

- Збыслава убили Волки Перуна, - понизил до шепота голос Хабар.- И боярина Привала тоже они посекли.

Про смерть киевского воеводы Ставр слышал иное, хотя и там упоминали Белых Волков. Но говорить о жертвоприношении в святилище, значило уж совсем ума лишиться, потому и закивал киевский боярин головой согласно со словами своего соседа.

- Слышал я, что нурманы недовольны князем Владимиром, - осторожно заметил Ставр.

- Так как же им быть довольными, - усмехнулся новгородец. - Они грабить шли. Да и не только в нурманах дело, иные прочие тоже не откажутся пощипать киевлян.

Боярину Хабару не хотелось киевского зорения. Не то, чтобы он был совсем бескорыстен, но готов был удовлетвориться малым, не обижая киевскую старшину и чёрный люд.

- Князю Владимиру лучше бы миром утвердиться на киевском столе, - осторожно заметил Ставр.

- Так и я о том же, - кивнул головой Хабар. - Кабы Ярополк добром ушёл в Туровский удел, то незачем было бы держать войско в Киеве. Бездельная рать опасна в любом городе, и чем больше она будет здесь стоять, тем больше будет поводов для нестроения.

Боярин Ставр взглянул на соседа с уважением - ума палата у боярина Хабара и изворотливостью он не обделён. Вот через него и надо действовать киевской старшине. Конечно, Ярополку можно посочувствовать, но он сидит в Родне, а Владимир - в Киеве, и уйдёт он отсюда только с большим разором и большой кровью, а Ставру не хотелось ни того, ни другого.

- Надо снестись с боярином Блудом, - предложил Хабар. - Человек он умный и должен понять, в чём его спасение.

Боярин Ставр мыслил сходно с новгородцем. Только утвердив Владимира на великом столе, можно сохранить город и своё добро.

Князь Владимир покинул пир после захода солнца, а следом стали расходиться остальные, не желая заботить уставшего князя своим присутствием. Дружина ещё шумела во дворе Детинца, но их дело молодое, а разумным людям пора и честь знать. Боярин Ставр пригласил Хабара к себе в дом - этого и приличия требовали, да и хозяевам спокойнее, когда в усадьбе не последний в новгородской рати человек. К удивлению боярина Ставра, даже вечно злобные киевские псы, которые на каждый стук конского копыта отзывались злобным лаем, ныне лишь тявкали для приличия и тут же замолкали, поперхнувшись собственной смелостью. Выходит, и животное чувствует неуверенность хозяев, которые ныне не совсем хозяева даже на своих дворах.

Перед тем как угомониться на ночь, присели бояре к столу, хлебнуть Ставровых медов, чтобы сон был крепок и сладок, а пробуждение стало приятным для головы и тела. Сидели по-домашнему, кинув с плеч кафтаны, распоясав рубахи, а потому и разговор получился откровенным.

- Я в Киеве выгоды не ищу, - сказал Хабар. - И чужого места занимать не буду, а потому вполне можешь мне верить, боярин Ставр. С сыновьями, мне не повезло, а дочь, после смерти боярина Збыслава, осталась вдовою с малым дитём. Вот внуку Яромиру и отойдёт мое добро и место в новгородской старшине. Но до того, как он в возраст войдет, всё ещё ни по одному разу спустить и вновь приобрести можно. В любом случае бить сапоги мне особой нужды нет.

Боярин Ставр сочувственно поцокал языком на незадачу боярина Хабара: Даджбог иной раз тоже сеет неразумно - где густо, а где пусто. У Ставра, например, одних сыновей семеро, вот и крутись тут, чтобы кого не обделить, а то ведь после смерти отца перегрызут друг другу глотки и пустят по ветру всё нажитое. Уж коли княжьи сыновья дерутся между собой за отцовское наследство, то от кого набраться ума боярским сыновьям.

- А дочке-то твоей который год? - спросил Ставр у гостя.

- Так двух десятков ещё нет. Женка-то кровь с молоком, рожай да рожай, а тут, вишь, какая незадача - осталась без мужа. Говорил же боярину Збыславу, не рвись из кожи за чужой интерес, а то непременно окажешься крайним. Как в воду смотрел.

Про дочь-то боярин Хабар завёл речь неспроста, но так ведь и боярин Ставр не вчера родился. Оно, конечно, вдова - не девка, но годы её небольшие, а по отцу если судить, то лучше невестки и не сыскать. Опять же единственная дочь богатейшего боярина - без приданного он её не отдаст, дабы не уронить чести рода. Конечно, Ставров Изяслав годиков на пять будет помоложе Хабаровой дочки, но года ведь дело поправимое, глазом моргнуть порой не успеешь, как седина уже бьёт в бороду.

- Коли князь Владимир сдёржит своё слово, то отдам за дочкой надел в Полоцких землях.

Что-то больно щедр боярин Хабар, коли так легко расстаётся с землёю. Ставра даже сомнение взяло - уж не кикимора ли у него под рукой? Хотя покойный боярин Збыслав вряд ли взял бы под себя уродину, уж больно горделив был и себе на уме. А предложение Хабара куда как заманчиво - на пару с новгородцем они бы удержали полоцкую землицу, несмотря на молодость Изяслава. Что ни говори, а сладко делить добро чужое, но как бы ненароком своего не потерять, во всяком случае боярину Ставру в первую голову думать надо об этом. Но тут уж как ни кидай умом, а выходит, что князь Ярополк при таком раскладе лишний. И не по вине Ставра так свершилось, а по вине самого Ярополка, который рот открыл для громкого слова, а получился один срам.

- С боярином Блудом надо словом перемолвиться, - стоял на своём Хабар. - Пусть склоняет Ярополка к Туровскому уделу, в этом для князя единственный выход.

- До боярина Блуда ещё добраться надо, - покачал головой Ставр. - А в Родню нас с тобой не пустят, а коли пустят, то учинят спрос.

- Сами мы, конечно, не поедем, - задумчиво проговорил Хабар. – Но есть у меня в знакомцах один человек, Перунов волк, вот с ним всё и обговорим.

Боярин Ставр в ответ утвердительно кивнул головой. Решать вопрос о великом столе всё равно надо и решать как можно быстрее, пока всех не захлестнуло кровавым потоком с головой.

Ладомир проснулся с первыми лучами солнца, разукрасившими золотом и без того богатую боярскую ложницу. Людмилы рядом уже не было, успела скрыться до рассвета, дабы не растрясти по дому своей вины. Тайком пришла, тайком ушла, а любила по принуждению так, как другие от чистого сердца не любят.

- Боярин Хабар за тобой прислал, - сказал Сновид, сладко потягиваясь.

- Зачем зовет?

- Это ты сам у него спроси, он сейчас в усадьбе боярина Ставра. Пятеря проводит.

Конопатый холоп уже стоял у дверей и хлопал на Ладомира куцыми ресницами. Не поймёшь, то ли хитрое у Пятери лицо, то ли глупое, а, наверное, и того и другого пополам, иначе не ходил бы при хозяевах в подручных.

- Пересвета разбуди, - шепнул уходя Ладомир Сновиду. - А то спит с чужой женой, как с своей собственной.

Ладомир к боярину отправился на коне, хотя до Ставровой усадьбы было рукой подать. Пятеря бежал вприпрыжку рядом, отстукивая пятками по мощёной киевской улице. Язык бы ему ещё на бок свалить - вылитая собачонка.

- Давно живёшь при боярине? - спросил Ладомир.

- Так я в усадьбе родился, - удивился вопросу Пятеря.

Из Киева наверное холоп носа никуда не показывал, как Ладомир до поры до времени из зелёного леса. Учителя вот только были у них разные и для разной жизни их готовили, оттого и получились они столь непохожими. Да и есть ли похожие люди на этой земле -каждый на особицу. Взять хотя бы семерых Волков из Бирючева гонтища - из одного горшка хлебали щи, случись что, так друг за друга глотку перегрызут любому, а всё же есть между ними разница. И Твердислав похож на Пересвета не больше, чем Ладомир на того же боярина Хабара. Выходит, с самого начала сидит что-то в каждом человеке, делающее его на других непохожим. И княж Владимир - человек, и холоп Пятеря - человек, а каждый живёт по своим понятиям и стремится к своей цели. У Пятери цель махонькая - как бы своему хозяину угодить и не остаться без сладкого куска, а у князя Владимира хозяин постарше - бог Перун, и малым куском не утолишь княжьего аппетита. А по обличью вроде схожи - руки, ноги, два глаза, два уха. Выходит, люди различаются по хотению - одним надо мало, а другим много.

- Здравы будьте, бояре, - Ладомир поклонился четырём углам, а пятый поклон Ставру и Хабару.

Крепкий терем у боярина Ставра, Блудову не уступит, и челядинов на подворье с избытком. Да и сам боярин, худой и жилистый, с умным суховатым лицом, понравился Ладомиру. Гостя приняли с честью, за стол усадили и поднесли золотую чарку с фряжским вином. О такой посуде рассказывал когда-то Бакуня и со смешком корил лесовиков, что с глины они пьют и с глины едят. Тогда Ладомиру страсть как хотелось с золота есть и пить, а сейчас пообвык уже и к злату, и к серебру, и ярким боярским кафтанам.

- Для боярина Блуда иного пути нет, - согласился Ладомир с боярами. - Я говорил уже об этом с его женой. Она согласна послать холопа, в Родню. И если ты, боярин Ставр и от себя передашь что-то Блуду, то твои слова только на пользу делу пойдут. А Ярополку нет смысла в Родне сидеть, коли вся киевская старшина встала под руку Владимира.

Как ни молод был Волк из Бирючева гонтища, а за последний год пообтесался среди Владимировых ближников и намеки гостеприимных бояр схватывал на лету. Расставались даже теплее, чем здравствовались, а боярин Ставр, проводив молодца до дверей, даже языком прицокнул:

- Такую бы голову да иным боярам на плечи. Одно только интересно - с чего это он так интересами боярина Блуда проникся?

- По доброму, видимо, принимали в боярских палатах.

И оба засмеялись понимающе, хотя и не без некоторого смущения.

Воевода Добрыня выслушал бояр, киевского и новгородского, внимательно. Огромные его руки тяжёлыми корягами лежали на столе, и боярин Ставр невольно поёжился, представив их на своей шее. Благодушному виду древлянского лешего он не верил. Если этот человек решит, что для пользы дела следует свернуть головы киевской старшине, то он это сделает всё с тем же весёлым прищуром ледяных синих глаз.

- А боярин Блуд поверит Ладомиру?

- Вместе с Ладомиром поедут блудов холоп Пятеря и печальник Перунов Бакуня, - пояснил Хабар. - А уж коли надумает Ярополк покинуть Родню, то мы с боярином Ставром встретим его на дороге и проводим до Киева.

- Туровский удел - место хорошее, - проговорил Добрыня. - Ярополку там понравится.

И расплылся в своей всегдашней ослепительной улыбке. А боярину Ставру почудилось, что Ярополку не сидеть в Турове, но вслух свои сомнения он высказывать не стал даже будущему родственнику боярину Хабару.

Князь Владимир, столкнувшись в дверях с боярами, кивнул им дружелюбно, но в разговоры вступать не стал. После вчерашнего пира у него побаливала голова и настроение было неважным. Киевский стол неожиданно легко свалился под его задницу, но вместо ожидаемой радости он ощутил тревогу. Забот не убавилось с уходом Ярополка, их стало неизмеримо больше, и они давили на плечи Владимира неимоверной тяжестью, грозя раздавить в лепёшку. Поэтому и решил он перевалить хотя бы часть этих забот на широкую дядькину спину. Добрыня поднялся навстречу Владимиру, чего прежде никогда не делал. То ли подчеркивал тем самым уважение к Великому князю, то ли просто ноги у него затекли от долгого сидения. Никаких следов вчерашнего хмельного пира не было на его лице - железного здоровья был этот человек. Владимиру оставалось только позавидовать ему.

- Что у тебя просил боярин Хабар?

- Представь себе, ничего, - усмехнулся Добрыня. - Хотя по трудам своим заслуживает многого. Хабар собирается с помощью боярина Блуда уговорить Ярополка добром отказаться от великого стола и уйти в Туров.

- Боярина Блуда следует обезглавить за все его происки, а усадьбу спалить, - Владимир поморщился от нехорошего ощущения в животе и потянулся к серебряной чарке.

Добрыня влил туда фряжского вина и подвинул сестричаду:

- Какая тебе корысть в смерти боярина Блуда или в его разорении? Князь не вправе убивать из мести, он должен казнить только в силу необходимости, иначе чем он отличается от простого смерда?

Владимир обиделся на эти слова Добрыни. Шолох уже напел ему сегодня о бесчинствах Перуновых Волков, которые вздумали защищать самого нелюбимого князем киевского боярина. И шёл Владимир к Добрыне собственно только за тем, чтобы отправить его к Волкам, учинять спрос.

- Шолох действовал по своему хотению, а не по слову князя, - пожал плечами Добрыня. - Никакой вины за Ладомиром я не вижу. Дружине не следует потакать в бесчинствах, не то она возжелает стать не только руками князя, но и его головой. У боярина Блуда вся киевская старшина в свойственниках, а коли ты в Киеве князь, а не тать, то и судить должен не по Шолохову разумению, а по правде. Коли боярин Блуд пошёл против воли киевского князя Владимира, то за это он должен ответить и животом и нажитым жиром, а коли он виноват только перед князем Новгородским, то князь Киевский за ту вину взыскивать не вправе.

- Боярин Блуд согнал меня с новгородского стола, - возмутился Владимир.

- Это не Блуд тебя гнал, а князь Ярополк, за что с него и надо взыскать, поскольку пошёл он против правды и воли отцовской. А коли тебя простой боярин согнать сумел с новгородского стола, то тебе в этом мало чести. Воевать можно только с равным, Владимир, а младшего следует судить, и судить по справедливости, в этом честь князя.

- Тебя послушать, так ты всю жизнь прожил по правде, рук не замарав, - не удержался от злого слова Владимир.

Добрыня засмеялся, что с ним случалось чрезвычайно редко:

- Я боярин и вправе мстить своим врагам, а ты князь, и вправе взыскивать с меня за эту месть, коли она не по правде. Коли виновен Блуд, так объяви о его вине народу. Не действуй по разбойному Шолоховыми руками. Нельзя сейчас допустить грабежей в Киеве. Великие князья так не поступают с своим народом.

- Значит прощать врагам, - насмешливо покосился Владимир на Добрыню. - А как же Рогволд?

- Рогволд оскорбил сына Святослава, за это и смерть принял. Но Полоцк мы взяли мечом, а потому и вправе были казнить побежденных, а здесь, в Киеве, ты утвердился по правде, как сын своего отца, как представитель Рюрикова рода, который владеет всей русской землёй, а потому и побеждённых здесь быть не может. Не вправе князь побеждать свой народ, а вот судить его вправе.

- Выходит, следует отпустить Ярополка в Туров?

Владимир поймал взгляд Добрыни, но настаивать на ответе не стал, а отвёл глаза в сторону. Не от испуга, нет, просто предстоящее решение было трудным и страшным, и не приходилось сомневаться, что оно ляжет тяжким камнем на Владимирову жизнь. Не мог он отпустить Ярополка добром в Туров. И Ярополк может быть утих, но старшина не успокоится и в племенных распрях будет искать поддержки у бывшего князя Киевского, который тоже Рюрикова рода, а значит вправе быть судьей. И любое слово Владимира будет подвергаться сомнению или самим Ярополком или от имени Ярополка. Убив Олега Древлянского, Ярополк сам указал Владимиру дорогу, с которой свернуть уже невозможно. Ярополк в роду старший, и пока он жив, об этом будут помнить все. А народная любовь и боярская преданность переменчивы, это Владимир узнал ещё в Новгороде.

Добрыня медленно потягивал вино из золотой чарки. То ли размышлял о чём-то то ли предоставлял Владимиру возможность самому кинуть умом. А заговорил медленно, взвешивая каждое слово:

- Даджбогов кудесник Щур сказал мне, что на Ярополке вина не только за убийство брата, но и за нарушенный миропорядок, который установился словом Святослава, слово отца для его детей закон, иначе не на чем будет держаться этому миру. И Ярополк знает эту свою вину. Не по твоему слову казнить его должны, а по приговору волхвов славянских богов и старшины новгородской, полоцкой, киевской, которые его волею были втянуты в кровавую распрю.

Хитро задумал Добрыня, так хитро, что не вдруг поймёшь, в чём тут польза для Владимира. Князя только тогда уважают, когда бояться - не Добрынины ли это слова? А коли старшина да волхвы начнут судить князей по своему разумению, то остановятся ли они на Ярополке, а не спросят ли заодно с Владимира, благо и он далеко не чист в этом деле?

- Силой, конечно, можно удержать и стол и земли, - вздохнул Добрыня, - но рано или поздно это либо на тебе, либо на твоих детях скажется - сила иссякнет, а кривда останется.

- А если старшина и волхвы скажут, что Ярополку жить?

- Тогда пусть живёт. Пока конь под ним на охоте не споткнётся, либо сам на пиру мёдом не поперхнётся.

- Это не княжий путь, - сдвинул брови Владимир, - чтобы сначала спустить вину, а потом извести украдкой. Я подумаю.

Почему Ярополк, уходя в Родню, оставил в Киеве жену свою Всеславу, Владимир не знал - растрясти, что ли, боялся непраздную? Что Всеслава непраздна - это он приметил сразу по выпирающим бедрам и чуть выпирающему животу. Семя Ярополково ей предстояло носить ещё месяца четыре, вот только доживёт ли родитель до рождения своего чада? Владимиру почему-то казалась, что родится девочка, такая же тихая и послушная, как мать её Всеслава.

- Как спала княгиня?

- Хорошо, княж Владимир.

Ему захотелось сорвать платок с её головы и посмотреть, какого цвета у неё волосы. Или провести ласково рукой по щеке, ощущая тепло снежно-белой кожи. Волосы у неё скорее всего рыжеватые мягкие и пушистые. Кабы ни мамки да няньки, толпившиеся вокруг, он бы не удержался от хозяйского жеста, но старые ведьмы цепко следили за Владимиром, и на морщинистых лицах написано было недовольство.

На месте Ярополка он забрал бы жену с собой, дабы не вводить других во искушение. Или беглый князь был уверен, что у Владимира не хватит решимости её тронуть? Это ведь не просто женщина, а княгиня с семенем Великого князя в чреве, и если родится мальчик, то он по праву унаследует стол за Владимиром, даже если Ярополк потеряет и власть и жизнь. Мальчик будет старшим в роду Рюриковичей после Владимира, и поэтому прав у него будет больше, чем у Владимировых сыновей.

Кудесник Вадим объявился в Киеве нынешним утром, но остановился не в княжьих палатах, а на холопьем дворе. То ли слишком скромен первый ближник Перуна, то ли слишком горд - не захотел делить кров с Великим князем Киевским. Одет кудесник просто - белые порты, белая рубаха, а из украшений белая во всю грудь борода. Волхвы волосы не стригут, а потому и растут они по плечам чуть не да пояса. Сидит Вадим на лавке, чистый и свежий, словно только что из бани, а перед ним на столе мёд на простом блюде. И по губам не видно, чтобы он ел тот мёд. Было в этом старце что-то настораживающее, быть может глаза, в которых читалось явное стремление навязать свою волю другим. Возможно, этот человек лучше всех понимал желание своего бога, и это понимание давало ему силы твёрдой рукой направлять чужие жизни по намеченному пути. У Владимира такой уверенности не было - не было уверенности в том, что поступая так, а не иначе, он творит благо, а не зло.

- Как ты узнаёшь волю Перуна? - спросил он Вадима, глядя прямо в глаза кудеснику.

- Это долгий путь, Владимир. Боги не говорят языком человеческим, а выражают свою волю движением воздуха, полётом птиц, поведением людей и животных. Разве киевляне, открыв ворота, не выразили тебе тем самым одобрение Перуна. Каких знаков ты ещё ждёшь?

- Пущенная из новгородских лесов стрела достигла цели?

- Никто не знает цели бога, мы можем лишь узнать, чего он хочет в то или иное мгновение, но это Перуново мгновение длинною в человеческую жизнь. Бог проявляется в деяниях не только природных, но и человеческих, и через эти деяния умножает свою силу, именно поэтому он благосклонен к тем, кто способен к свершениям.

- Но к каким именно свершениям?

- Сверши то, что задумал, ибо любое свершение угодно Перуну.

- Но я ведь не только созидаю, но и разрушаю – города, сёла, жизни человеческие?

- Перун, посылая свою огненную стрелу, тоже рушит то, что неспособно жить, освобождая место тому, что полно сил, а следовательно готово к свершениям. Так устроен этот мир, а без движения он обречён.

- Иными словами: Перун помогает мне, потому что я активнее Ярополка, а коли сяду сиднем, то бог отвернётся от меня?

- Ты совершенно прав, княж Владимир, - кивнул белой головой Вадим. - Человек в своей жизни совершает разные поступки, и угодные и неугодные богам, за это ему и воздаётся по заслугам. Но коли ты ничего не свершаешь, то и воздавать тебе не за что, а в бессилии людей - слабость богов.

Нечто подобное Владимиру уже говорил Добрыня, склоняя к походу на Киев: всё в этом мире взаимосвязано, и движение князя - это движение бога. Но Перун может обойтись и без Владимира, избрав другого послуха своей воли, а вот Владимиру не обойтись без высшей силы, ибо на земле ему опереться не на что.

- Как узнать, какое из моих действий более угодно Перуну?

- То, что быстрее всего приводит к цели.

От стрелы можно укрыться за щитом или стеною, но если ты застыл на месте, то она настигнет тебя обязательно. У Ярополка была и есть возможность спрятаться от летящей стрелы, но он этого не делает, не предпринимает почти ничего для собственного спасения. Не верит, что Перунова стрела именно для его груди предназначена. Не верит, что Владимир способен взять власть, ударив в грудь соперника. Ярополк ведь тоже был стрелой Перуна, когда убивал Олега и гнал из Новгорода Владимира, но этой стреле не хватило силы, и она упала, не долетев до врага. Перуну ведь всё равно, что Ярополк, что Владимир, богу нужна стрела, способная поразить цель. А Ярополк начал да не закончил, лишив Перуна той силы, которой тот жаждал обладать. И Ярополк, перестав быть стрелою, стал целью или, точнее, помехой стремлениям бога. А потому ему ничего другого не остаётся, как только ждать в бессилии своей участи, которая свершается не волею Владимира, а волею Перуна.

Не Добрыниных и не Вадимовых советов нужно слушаться Владимиру, а решать самому. Он стрела Перуна, и от его действия и бездействия зависит если не всё, то очень многое в окружающем мире.

Глава 14

Родненское сидение

Бакуню Белые Волки не видели уже давно, ещё от лесов новгородских, а потому и обрадовались его приходу. Словно дымом пахнуло из родного гонтища. А сам печальник Перунов только посмеивался да отпускал солёные шуточки, вгоняя девок в краску. На Людмилу Бакуня посмотрел пристально, словно пытался разгадать загадку, написанную на её лице, а по младшей Блудовой жене только скользнул мимолётно взглядом.

- Ты её бойся, Ладомир, - сказал Бакуня, когда хозяйка отлучилась из горницы. - Она ещё хуже твоей новгородской вилы - утопить не утопит, но голову задурит.

- Так она Ладомиру не жена, - заметил Войнег. - Ты расскажи про неё боярину Блуду.

Бакуня усмехнулся на Войнеговы слова, но на Ладомира при этом смотрел серьёзно:

- Вы жёнок в Полоцке добыли, а куда их собираетесь везти - в волчье логово?

- Это дело не спешное, - махнул руной Войнег. - Пусть поживут пока в отеческом доме, у боярина Вельямида.

- Глупые слова говоришь, - построжал лицом Бакуня. - Ладомир боярского рода, а Владимиру нужны верные люди в полоцких землях. Как уладим дело с Ярополком, ты, Ладомир, проси надел на полоцкой земле, там и оседайте с пользой и для себя, и для княж Владимира.

- А Бирюч? - спросил Ратибор.

- У нас с Бирючом своя дорога, а у вас своя. Так решил кудесник Вадим.

- Не примут нас полочане, - сказал Бречислав. - Мы иного роду-племени, чужие для них.

- Вы и меж собой разного роду-племени, а братья, - Бакуня поднял палец кверху, подчёркивая важность своих слов. - Коли придёте с добрыми намерениями, то примут. Не вы первые, не вы последние. А от пришлого семени племя только крепчает.

В доме боярина Блуда были славные стряпухи. Бакуня ел да нахваливал. А уж когда вошла Людмила, то и вовсе рассыпался в благодарностях, словно и не он только что предостерегал Ладомира от этой жёнщины. Умел Бакуня влезть к человеку в доверие, хоть умудрённому мужу, хоть легкомысленной жёнке.

- Ты должна меня помнить, хозяйка.

- Дружок Вилюгин, - кивнула головой Людмила, - Видела тебя на подворье.

- Боярин твой склонялся на сторону Владимира, да, видишь, какая вышла незадача теперь его князь считает врагом.

- Вот про это ты и расскажи князю Владимиру, - попросила Людмила.

- А кто меня слушать будет, боярыня, - развёл руками Бакуня. - Я не значусь среди Владимировых ближников. Но боярину Мечиславу готов помочь. Если ты пошлёшь со мной преданного холопа, которому поверит твой боярин, да через того холопа обскажешь мужу, что делается ныне в Киеве и что ждать его чадам и домочадцам в случае если он не возьмётся за ум, то тем большую пользу принесёшь и своему мужу и себе.

Людмила женщина неглупая и уже наверное поняла, к чему нужно склонять мужа, но Бакуня на всякий случай разъяснил ей всё в подробностях.

- Княж Владимир предлагает Ярополку Туровский удел, чтобы разойтись по-братски и не лить больше крови. Коли боярин Мечислав убедит Ярополка не воевать с Владимиром, то вся вина с него будет снята. Благое дело ты тем самым свершишь, боярыня, это тебе зачтется твоим богом.

Осведомленность Бакуни удивила Ладомира, и, улучив момент, он спросил:

- Ты откуда узнал, что она греческому богу молится?

- В Киеве это не редкость, - пожал плечами Бакуня. - Греческий бог учит жёнок покорности, а потому киевские бояре не чинят препятствий чужой вере.

- Бабий бог, - кивнул головой Ладомир.

- Этот бог утвердился уже во многих странах, - скривил губы Бакуня.- И не только среди женщин.

- Чем же он силён?

- А печальниками своими и силён, - Бакуня в раздражении отодвинул от себя чарку. - Вползают в нутро человеческое с добром и лаской, обволакивают словно мёдом, а человек в том меду тонет усталой мухой. Не все способны постоять за себя, многие нуждаются в утешёнии.

- А что в этом плохого? - спросил внимательно слушавший Бакуню Твердислав.

- А плохо то, мил человек, что коли в этом мире не отбил копыт в трудах и походах, то и в ином мире тебе делать нечего.

Ладомир был согласен с Бакуниным утверждением. И в стране Вырай раба не сделают свободным князем, а коли сделают, так его другие враз собьют со стола. Ну какой из того же Пятери князь или боярин, да из него не получится даже путного смерда - здесь при хозяине счастлив и там будет так же.

В Родню отправились втроём - Ладомир, Бакуня и Пятеря, которому Людмила вбила в голову свои горести, чтобы он их изложил боярину Мечиславу в точности. От Киева ехали верхом и с опаской, нигде особенно не задерживаясь. Во время всякой усобицы народишко начинает шалить, сбивается в малые ватажки и трясёт почём зря одиноких путников. С конным мечником конечно не всякая ватажка рискнёт потягаться, но бывают и отчаянные головы, которым после чарки всё нипочём.

- Пока князья воюют, народ дичает, - сказал Бакуня. - Разрушаются роды и верви, а оттого и изгоев становится с избытком. Человек не живёт сам по себе, а всегда - в кровной связи с другими. А от разорения родов скудеет сила земли.

- А зачем князья воюют, коли от этого один вред, а пользы никакой?

- Пользы мало да прибытку много, - засмеялся Бакуня. - Своя свинья когда ещё вырастет, а соседский кабанчик уже в готовности.

Родненский тын был много ниже киевского, да и сам городок невелик. А потому и сомнительно было Ладомиру, что Ярополк, не удержавший большого города, сумеет отсидеться здесь. Надо полагать, у беглого князя ума не меньше, чем у Белого Волка, и всю бессмысленность родненского сидения он давно уже понял. У согнанного с великого стола князя было два выхода: либо бежать в чужие земли, искать поддержки против Владимира, либо принять из рук нового Великого князя Туровский удел, признав тем самым его правоту. Ярополк бежать не решился - то ли сил не было на долгую борьбу, то ли не доставало уверенности, что в чужих землях обласкают беглеца. Ворота Родни были открыты, во всяком случае никто не чинил препятствий въезжающим. Угрюмые мечники Ярополковой дружины ощупали глазами Ладомира и Бакуню, а на Блудова челядина Пятерю никто внимания не обратил.

- Ну и что там в Киеве - лютуют Владимировы волки? - спросил один из мечников у Бакуни.

- Пока всё тихо, - пожал тот плечами. - Киевская старшина пьёт меды со старшиной новгородской за здоровье князя Владимира.

Видимо, этот ответ разочаровал Ярополковых мечников, которые сразу же потеряли к приезжим всякий интерес. Похоже, ближники беглого князя надеялись на то, что киевлянам станет невмоготу сносить бесчинства новгородского войска, и тогда они непременно вспомнят о засевшем в Родне Ярополке. Очень может быть, что их надежды оправдались, если бы у Владимира не хватило ума придержать своих удальцов.

Родня показалась Ладомиру очень печальным городом. Во всяком случае торг здесь шёл вяло, а сами жители выглядели хмурыми и подавленными, словно все враз отравились грибами и теперь маялись животами. Похоже, что бессильный Ярополк не сумел вселить в горожан уверенности ни видом своим, ни словом. Чувствовалась в Родне обречённость, словно город заранее смирился со своей судьбой и ждал теперь, когда же пробьёт его последний час.

Усадьбы здесь были беднее киевских, а улицы не мощены ни деревом, ни камнем, оттого и липла грязь от пролившихся осенних дождей к конским копытам, а потом отлетала в стороны на незадачливых прохожих. Родненцы вяло облаивали приезжих, Бакуня весело отругивался в ответ, Пятеря втягивал голову в плечи, а Ладомир грозил ругателям витенем.

Родненский гостиный двор был почти пуст, во всяком случае, никого кроме хозяина да пяти-шести потрёпанных обывателей, мало похожих на торговцев даже средней руки, обнаружить под приземистым гонтом приезжим не удалось. Хозяин без особой радости взглянул на гостей и сунул им под нос блюдо с давно остывшим свиным мясом.

- Скудно кормишь, - усмехнулся Бакуня.

- Чем богаты, тем и рады.

Даже брошенная на стол Ладомиром гривна не произвела большого впечатления, хотя расторопные служки и поспешили заменить холодную свинину на брызжущую горячим салом, но этим всё и ограничилось. Лицо хозяина по-прежнему являло собой маску скорби и покорности судьбе.

- А в Киеве сейчас весело, - вздохнул Бакуня. - На торгу не продохнуть от гостей.

- А говорили, что сжёг Владимир Киев.

- Вот тебе раз, - удивился Бакуня. - Это кто ж тебе сказал такое? Да вот хотя бы челядина боярина Блуда спроси - цела боярская усадьба или нет?

Пятеря, усердно пережёвывавший крепкими мелкими зубами жестковатое мясо, растеряно заморгал куцыми ресницами:

- Так оно и есть. Хозяйка велела передать боярину Мечиславу, что всё целёхонько.

- В Киеве не то, что в Полоцке, - вставил своё слово Ладомир. - В Полоцке взято с каждого двора по три гривны серебром. Это кроме того, что собрали ратники по клетям и амбарам. А собрали немало: всё, что могли поднять, унесли.

- Так Полоцк взяли силой, - рассудил Бакуня. - А Киев встретил княж Владимира по доброму и ворота открыл без споров. Зачем новому Великому князю жечь свой стольный град.

Слушали приезжих не только хозяин и его служки, но и все собравшиеся в гостином дворе горожане. Что ни говори, а гостиный двор в любом городе самое бойкое место - сюда новости стекаются не только из стольных городов, но и со всего света. А в Родне ждали вестей дурных, но, если верить приехавшим из Киева людям, то не всё так уж плохо, как говорят Ярополковы печальники.

- А ты по какому делу к нам приехал? - спросил Бакуню хозяин.

- Товар поставил боярину Блуду, а он не успел расплатиться,- Бакуня развёл руками, - Пришлось вот брать его холопа и ехать в Родню за словом боярским, без которого приказные отказываются платить. А то ведь по нынешним временам можно остаться с носом, а я человек небогатый.

Намек Бакуни на возможные неприятные повороты в своей судьбе родненцы поняли, а потому и завздыхали, зашевелились, переглядываясь друг с другом. Кому охота быть в чужой сваре крайним. Торговец прискакал из Киева, заботясь о своей мошне, а родненцам что же, за просто так терять нажитое тяжкими трудами добро. Киевляне открыли ворота Владимиру, а Родня изволь ратиться за княж Ярополка - да с какой же стати, люди добрые!

К боярину Блуду посланцы отправились под вечер, выслав вперёд Пятерю, которого боярские мечники знали как облупленного. В родненский Детинец князь Ярополк боярина не звал - то ли самому места было мало, то ли не доверял вилявому ближнику. А потому и пристроился Блуд обочь, в доме родненского купца Гостяты, с которым имел торговые дела в прежние более счастливые времена. Гостята не слишком рад был постояльцу, но не станешь же гнать за порог одного из самых сильных на Киевщине людей. Раньше бы за честь почёл угощать боярина Блуда за своим столом, а сейчас в этом не столько честь, сколько смертельная опасность и для самого купца, и для всех его чад и домочадцев. По всему видно, что князь Владимир утвердился крепко на великом столе, и не Ярополку бы с ним тягаться. К Ярополку у Гостяты веры не было - с такими пустыми зеницами не сидят на княжьих столах. Боярин Блуд тоже смотрелся мрачнее тучи, но этого хоть глаза бегают по сторонам в поисках спасения. И как это умнейший в Киеве боярин так опростоволосился, не на ту сторону встал. А князь Владимир, даром что молод, но к своим врагам, по слухам, лют.

Так и сидели друг против друга родненский купец да опальный киевский боярин, изредка царапая друг глазами, но откровенничать не спешили. Конечно Ярополк ослаб и рукой и сердцем, но снести по доносу глупую голову он пока ещё в состоянии, тем более что боярин Блуд у него под большим подозрением.

Как увидел Блуд холопа Пятерю у порога, так и упало сердце у боярина - пожгли. А как услышал, что все целы - не поверил. Схватил холопа за ворот, вытряхивая дурь. Дурь из Пятери вышибить даже Перуну не под силу, но, похоже, перепуганный хозяйским приёмом холоп не врал. Что не разорили по доброте, в это Блуд не поверил, но тогда непременно с расчётом, а значит появился случай вывернуться из крепких объятий неудачи и на ногах устоять. Это Блуду сразу же пришло на ум, а потому без удивления признал он в пришедшем с Пятерей человеке Бакуню.

Гостята не столько на челядина боярского смотрел, сколько на его спутников. Один особенно был хорош: зеленоглазый рослый молодец с золотыми волосами. Гостяте показалось, что боярский мечник Вилюга очень уж пристально смотрит на пришельца, словно силится что-то припомнить. И пока боярин Блуд трепал своего холопа, Гостята пригласил Вилюгу в боковуху и сунул ему в руку серебряную гривну. Вилюга гривну взял и ответил, понизив голос до шёпота:

- Это Перунов Волк, по имени Ладомир. Он рубил на реке Волхов ратников боярина Привала.

- А второй?

- Второй ещё хуже. Он из тех Перуновых ведунов, которые промеж двор ходят и наводят порчу на людей и скот. Хотел я про него ещё в Киеве рассказать князю Ярополку, но испугался. Этот Бакуня подначивал киевскую старшину встать за князя Владимира.

Непростые, значит, гости пожаловали к боярину Блуду. Конечно, можно о них рассказать Ярополковым мечникам, но какая в том родненскому купцу прибыль? Посекут мечники Перуновых ближников да сгинут со своим князем, а спрос будет с Гостяты. Коли князь Владимир твёрдо сел на киевском столе, то Ярополку рано или поздно придётся уезжать из Родни. И пусть лучше добром уезжает, чем огнём и кровью. Участь Полоцка – незавидная участь, но бывает и похуже, могут спалить до тла и пепел развеять по ветру.

Боярин Блуд, слушавший внимательно Перунова ближника, скосил глаза на вернувшегося Гостяту.

- Ничего, - усмехнулся Бакуня. – купец не выдаст, это не в его интересах.

- Я за князя Владимира стою горой, - поспешно подтвердил Гостята.

- Владимир уступает Ярополку Туров, как брату, так с какой стати воевать за Родню.

И боярин Блуд и Гостята на слова Бакуни с готовностью закивали головами. До Ярополка ли теперь, коли о своих животах печаль. Получит ли Ярополк своё княжество, нет ли, а боярин Блуд запросто может лишиться жизни, ну а если не лишится, то что ему в том Турове делать - жить при нищем князе приживалой?

У Гостяты своя забота - ему бы сберечь Родню от разора, а значит сберечь свои дома и амбары с нажитым тяжким трудом добром. А потом у и внимают оба ближнику Перуна с пониманием и одобрением.

Один Вилюга щербатому не верит. Погубит он князя Ярополка, как пить дать. Подведут к Владимиру с связанными руками, а тот не задумываясь смахнёт брату голову с плеч, как это было с боярином Привалом и киевскими мечниками. Вилюга тот Перунов пир собственными глазами видел - видел, как рубили новгородские бояре беззащитных людей пред страшным ликом деревянного идола. Страшное это зрелище до сих не давало Вилюге спокойно спать. Может быть поэтому он отвернулся от славянских богов и всё больше склонялся к богу греческому, который не жаждал крови и призывал людей жить по-братски. И ликом этот бог был добр, и сам пострадал от лютой казни, чтобы другим принести спасение. Перун на такое не способен, и требует он от своих печальников только одного: крови, крови и крови. В страданиях человеческих, а не в добрых делах была Перунова сила, войны он требовал от своих печальников, а не работы мирной. Князь Владимир оттого и люб Ударяющему, что много крови льёт, но власть на крови - ненадёжная власть, рано или поздно поскользнётся князь Новгородский и полетит с великого киевского стола на потеху тем же боярам, которым что Ярополк, что Владимир - всё едино.

Против Бакуни в доме Гостятином Вилюга ничего не сказал, потому что знал точно - убьют. И не щербатый даже убьёт, порвут на куски Блуд с Гостятой, потому что в их сердцах поселилась отныне жажда предательства. И кровь Ярополка для них только взнос в рать печальников Перуна.

Волка Ладомира Вилюга ненавидел особенно сильно, не мог простить ему убитого закадычного друга Якуню и киевских ратников, которых этот зверь с эолотыми волосами резал как телят на волховском берегу. А ликом этот Перунов ближник даже приятен, и ни одна женщина, взглянув в эти зелёные глаза, не догадается, сколько лютости кроется в волчьем сердце.

Перед Детинцем уже собралась толпа, в основном старики да женщины с детьми на руках. Вилюга знал, что собрались они неспроста - будут просить Ярополка не воевать с Владимиром и не обрекать родненцев на страшную участь. Женщин Вилюга понимал, а вот тех, кто их голосами взывал к княжьему сердцу, с подлым расчётом воспользоваться чужой добротой в своих целях - ненавидел. Мало им просто убить князя, так надо ещё, чтобы он сам пошёл под те Перуновы ножи, в этом, наверное, для злого бога особая сладость.

Боярин Блуд одобрительно посматривал на родненнскую толпу. Гостята и городская старшина сдержали слово. Ярополк не может не дрогнуть сердцем - и киевляне от него отвернулись, и родненцы. Выходит, печать проклятия на нём. Нельзя бесконечно спорить с славянскими богами, которые повернулись к братоубийце спиной.

От мыслей собственных или от тусклых глаз Ярополка, но по спине боярина пробежал холодок. Ну как попадёт шлея под хвост незадачливому князю, да взбрыкнёт он норовистым жеребцом, смахнув напоследок голову ближнику. А ближний боярин у Ярополка ныне только один - Блуд, а все остальные при Владимире. Оно конечно, и боярин Мечислав не белый лебедь, но других-то и вовсе след простыл. Остался князь при дружине в четыреста мечников во главе с туповатым Одинцом. Куда уж тут ратиться с Владимиром.

- Надо мириться, князь Ярополк, - вздохнул Блуд. - Родню всё равно не удержать.

- А твоя усадьба уцелела, боярин Мечислав? - Ярополк даже глаз не поднял на советчика, смотрел в пол.

- Коли уцелела, то до поры, - не сразу нашёлся боярин. - Приехал ко мне ныне холоп с вестями от жёнок - стоит усадьба. Князь Владимир оказался хитрее, чем мы думали, и не стал разорять киевскую старшину и чёрный люд. А именно на это у нас был расчёт. А раз всё по иному повернулось, то нет уже смысла в родненском сидении. Под стенами Детинца стоят местные жёнки с чадами на руках и молят тебя о том, чтобы ушёл ты из Родни без драки. Ну а коли подойдёт к городу Владимир, то и вовсе взбаламутится народ, а старшина откроет ворота, как это было в Киеве.

Ярополк поднял на Блуда глаза, и из этих глаз неожиданно пыхнул огонь:

- А может, коли не ушёл бы Великий князь, то и киевляне не открыли бы ворота?

- Про это раньше думать надо было, князь, - развёл руками Блуд. - Теперь не о великом столе следует заботиться, а о собственных головах.

- О своей ты, Мечислав, больше печёшься, чем о моей, - усмехнулся Ярополк, но глаза его уже успели погаснуть.

- Так ведь больше о ней печалиться некому, - передёрнул плечами боярин. - Мы с тобой, княж Ярополк, связаны одной верёвочкой. Коли останешься ты врагом Владимира, то и мне в Киеве не сносить головы, а коли помиришься с Владимиром то и за меня замолвишь слово. От Турова до Киева путь неблизкий, но коли посчитать с умом, то окажется он короче, чем от Родни. Перун капризный бог и не всё время будет потакать Владимиру.

Молчат старшие княжьи дружинники, внимая боярину Блуду, даже Одинец молчит. Поняли все, что для войны с Владимиром сил нет, а коли уезжать из Родни, то в Туров, а не метаться по чужим землям, где ещё неведомо как встретят.

- Не верь боярину, князь Ярополк, - крикнул Вилюга. - У него по сей час сидят посланцы Владимира и думают, как извести тебя.

От такого Вилюгиного охальства боярин Блуд едва не лишился речи, а стоявшие вокруг князя мечники злобно загудели и засверкали глазами. Лишь Ярополк мягко улыбнулся боярину:

- Что скажешь нам, Мечислав, в своё оправдание?

- Так я того посланца ни от чьих глаз не прячу, - нашёлся Блуд. - И не Владимиром он послан, а боярами Ставром и Хабаром, которые хотят всё миром уладить меж тобой и твоим братом. А, всё остальное зависит от тебя князь Ярополк, лить кровь или договориться ладом.

- Не ходи, князь, - снова встрял Вилюга. - Не даст тебе Владимир княжества Туровского, а казнит во славу Перуна, как это он уже сотворил с боярином Привалом, и с князем Рогволдом.

Пригрел боярин Блуд змеюку на груди. И как проглядел чужое коварство, ума не приложить. Сверлил Блуд бешеными глазами неслуха, а с того как с гуся вода. Да что же это делается на белом свете, коли мечник начнёт ближнего боярина лаять не потребно.

- И князь Рогволд, и воевода Привал воевали с Владимиром, а князь Ярополк ушёл добром из Киева, капли крови не сронив - за что его казнить, дурья твоя голова?

Произвели эти слова Блуда впечатление на Ярополка или нет, судить трудно, а вот на мечников произвели, даже смурной Одинец кивнул головой. Что ни говори, а разумно всё рассудил боярин Мечислав. Большой крови между Ярополком и Владимиром не было, а потому вполне они могут договориться. Все-таки сыновья одного отца, оба Рюрикова рода. А мечник Вилюга городит что-то уж совсем непотребное. Коли поднимет князь Владимир руку на приехавшего с миром Ярополка, то люди никогда не простят ему этой смерти. И Перун не одобрит братоубийства в отцовских палатах. Oб этом от имени дружины князю сказал Одинец. И ещё сказал смурной воевода, что мириться с Владимиром или воевать, решать самому Ярополку, но в словах боярина Мечислава есть своя правда, и князь это должен учесть.

Блуд, опасавшийся отпора с этой стороны, вздохнул с облегчением. А с Вилюги он ещё три шкуры снимет за срамные слова. Ведь едва под лютую смерть не подвёл своего боярина. Добро ещё, что хватило у Блуда ума вывернуться, помянув Ставра и Хабара, а то взлютовал бы Ярополк, у которого ныне не поймёшь, что творится в голове.

А Ярополк молчал, и в этом молчании не согласие было, а обречённость. И Вилюга вдруг понял, что этого человека уже не спасти. Кто-то там, неведомо где, уже вынес ему свой приговор, и дело остаётся за малым - привести его в исполнение. Всё, что дано было свершить ему в этой жизни, Ярополк свершил, а на большее сил у него уже нет. И никакие слова Вилюги его участь изменить не могли, а потому и не стал больше спорить мечник с боярином Блудом, смирился с неизбежным.

И даже когда в доме Гостяты набросились на него десять верных боярских псов, он им противиться не стал, а просто принял всё как есть, как неизбежное возмездие за попытку вмешаться в дела давно решённые и не подлежащие отмене. Боярин Блуд долго топтал Вилюгу ногами и брызгал слюной. Совсем ополоумел боярин от перенесённого страха и от той неизвестности, что ждала его впереди, а потому и вымещал свою неуверенность на взбунтовавшемся мечнике. Перунов ближник Бакуня только посмеивался, глядя на Вилюгины муки. Истязали мечника в подвале Гостятиного дома, наглухо прикрыв двери, дабы крики неслуха не долетали до чужих ушей. Но Вилюга не кричал вовсе, во всяком случае, не слышал своих криков, а слышал только громкое шипение, вырывающееся из заросшего шерстью Блудова рта:

- Изничтожу до смерти, шкуру спущу?

А потом из других уст прозвучало твёрдое слово:

- Хватит.

И это слово было достаточно весомым для того, чтобы витени Блудовых прихвостней перестали взлетать над Вилюгиной спиной.

- Не та вина, чтобы забивать до смерти, - сказал Ладомир, спокойно глядя на боярина Блуда.

А Бакуня ощерил свои редкие зубы и рассыпался дребезжащим смешком:

- Пусть живет мечник. А князю Ярополку никто уже помочь не в силах, ни человек, ни бог.

Глава 15

Жертвоприношение

Для Владимира нурманской ропот не явился неожиданностью - ждали они богатой добычи от разорения Киева, а всё закончилось миром да ладом. Ярл Скат в глаза князю не говорил ничего, но его дружинники поругивали Владимира уже открыто, упрекая в слабости. Хуже всего, что к словам нурманов стала прислушиваться и старшина чудская, и старшина кривецкая, и старшина новгородская, не говоря уже о простых ратниках, которые то и дело задирали киевлян. Откровенных грабежей пока не было, но к этому шло - войско не может долго пребывать в бездействии, не понимая целей своего князя. А положение Владимира было хлипким, то ли сел на великий стол, то ли не сел. Чтобы стать Великим князем, мало меды хлебать в чужом тереме. Если старшина ропщет, то, значит, не боится, чувствует зависимость князя. И Владимир действительно зависим от войска, которое внесло его в киевские ворота на щитах. И от киевской старшины он тоже зависим, она открыла ему ворота, а могла и не открыть. Чем дольше будет тянуться противостояние Владимира с Ярополком, тем больше будет его зависимость и от ближних бояр, и от простых мечников.

А сейчас у Владимира нет прав даже на Ярополкову ложницу, и по-прежнему спит там чужой женой белотелая Всеслава, в окружении мамок и нянек, как напоминание о том, что даже в киевском Детинце новый Великий князь не во всём хозяин. А если не хозяин, то, может, и не Великий князь?

От этих мыслей Владимиру стало жарко. Поднялся он с пуховиков и долго пил из серебряной ендовы фряжское вино. Пил так долго и жадно, что пролилось вино на белое полотно рубахи красными пятнами. Пятна эти на кровь похожи, но только похожи, потому что пролить вино много проще. Особенно человеку слабому.

- Шолох, - крикнул Владимир, - зажги светильник.

За дверью ложницы зашевелились, и взлохмаченная голова появилась в проёме, слабо подсвеченная снизу чадящим огоньком.

- Проводи меня к жёнке, - глухо сказал Владимир. - К Всеславе.

Шолох только затылок почесал в растерянности. Пятеро его товарищей, ближних княжьих мечников, зашевелились в полумраке прихожей, продирая слипшиеся глаза. Никто так и не понял, с чего это князю вздумалось колобродить среди ночи.

- Пойдете со мной, - приказал Владимир. - Все.

Шолох в ответ на недоумевающие взгляды товарищей только руками развел. Так и пошли по теремным переходам растерянной толпой вслед за широко шагающим князем. По пути ещё кто-то пристал из мечников, но на их вопросы никто даже рта не раскрыл.

В покоях Всеславы всполошились старые вороны. Так и замелькали в полумраке перед Владимировыми глазами седые патлы. Закричали мамки-няньки, запричитали, замахали руками.

- Тихо, - только и выдохнул в их сторону Владимир.

А дальше постарались мечники - отпихнули от князя наиболее рьяных, раскидали по углам непонятливых, освобождая проход к ложнице. А дверь в ту ложницу Владимир открыл сам.

Ни крика, ни протеста из темноты не последовало, хотя Владимир знал точно - не спит. По дыханию определил - слишком уж часто дышала Всеслава для спящей спокойным и крепким сном женщины.

Мечники как шли гурьбой, так и стали вокруг ложа вперемешку с мамками и няньками. А Всеслава даже глаз не открыла, пока Владимир срывал с неё рубашку, так с закрытыми глазами и приняла удобную позу, бесстыдно забелев в полутьме ягодицами. Никто на старания князя не промолвил ни слова, смотрели только да слушали, как тоненько скулит от мужских ласк покладистая Всеслава.

- Это теперь моя жена, - сказал Владимир, оборачиваясь к видокам. - А не Ярополкова.

И никто ему не возразил, промолчала даже Всеслава, продолжавшая стыть в той же позе.

- Шолох, - громко приказал Владимир, - поставь светильник и уходи.

Ушёл не только Шолох, ушли и все остальные, тихонько прикрыв за собой двери ложницы. Всё, что им нужно было увидеть, они увидели и расскажут теперь о торжестве Владимира над Ярополком всему Детинцу и всему Киеву. От живого мужа Владимир взял под себя Всеславу, не испугавшись его гнева, а значит не быть между братьями миру, а быть чему-то другому, кровавому и страшному.

Князь Ярополк выступил из Родни по утру, к огромному облегчению и горожан, и боярина Блуда. Ехал князь бледной немочью на вороном коне, и глаза его безжизненно смотрели в пространство. У родненцев слова благодарности застряли в горле, а потому и не издали они ни звука вслед отъезжающему в небытие человеку. Ладомир с Бакуней открыто присоединились к боярину Блуду, не встретив отпора со стороны княжьих мечников. Разве что ближник Ярополка Одинец царапнул по чужим лицам жёлтым глазом.

Ярополку киевская дорога неожиданно принесла облегчение и даже надежда затеплилась в груди. Надежда на то, что всё еще может измениться для человека не старого и не безнадежно больного. Быть может, не только Даджбогова кара давит на плечи Ярополка, но и собственное безволие, нежелание хоть что-то поправить в искривившейся судьбе. Есть же у него возможность сговориться с Владимиром о Туровском княжестве, а потом взять с собой Всеславу с нерождённым чадом и попытаться именно там, вдали от Киева, наладить новую жизнь.

Сам Ярополк не станет более спорить о киевском столе, но у его сына на этот стол будут все права после смерти Владимира. И когда сын станет Великим князем, разорванное Ярополком течение времени вновь вернётся в намеченную колею, и Киевский, а точнее Туровский, князь живым или мёртвым почувствует облегчение. Боярин Блуд с некоторой даже оторопью посматривал на князя Ярополка. Куда он так торопится? Что ждёт его в Киеве кроме позора, а может быть и смерти? Возможно, боярин и посочувствовал бы князю, кабы не собственная незавидная доля. Князь Ярополк вполне мог увлечь ближника вслед за собой в чёрную яму, а Блуду почему-то именно сегодня очень хотелось жить. Золотогривый Волк Ладомир ускакал вперёд по киевской дороге, дабы подготовить встречу возвращающемуся на братов суд беглому князю, а Бакуня остался и теперь скалил беспечно редкие зубы одесную печального боярина. В седле Перунов ведун сидел так, словно в нём родился, да и по ухваткам если судить, то человек бывалый. Знает Бакуня наверняка немало, да вот только захочет ли он теми знаниями поделиться с опальным боярином. Особо хотелось узнать Блуду, что заставило волхвов Перуна встать на сторону Владимира, только ли стараниями Добрыни это свершилось или есть и другие резоны для возвышения рабича. Слово "рабич" крепко засело в голову Блуда. Не обронить бы невзначай в чужие уши. Рогволду Полоцкому дорого обошлась хула, а из киевского боярина и вовсе сделают било. Кто князя Владимира гнал из Новгорода – Блуд. Кто с Ярополком в Родню бежал, когда остальная старшина переметнулась к Владимиру - опять Блуд. У нового Великого князя память крепкая: если спустит сегодня, то припомнит позже. Блуду нужна очень широкая спина, за которой можно укрыться от взора Владимира. А чья спина укроет от княжьего гнева - только Перунова. Об этом сейчас нужно позаботиться боярину, чтобы не оказаться в незавидном положении жертвы.

- Не со мной разговор вести надо, боярин, а с кудесником Вадимом, - Бакуня перестал щериться и серьёзно глянул на собеседника. - Служение Перуну - тяжелая ноша, и не каждому она по плечу.

- Так ведь и я человек не хлипкий, - возразил Блуд. - Обузой Ударяющему не буду. Говорили тихо, отстраняясь от других на привале, устроенном чуть ли не перед самыми киевскими воротами. Бакуня покусывал сорванную пожелтевшую травинку, а Блуд напряжённо ждал. Конечно, не от щербатого ведуна зависит решение этого вопроса, но и слово Бакунино, как смекал боярин, среди ближников Перуна кое-что весило. Не последний он, похоже, человек в стане кудесника Вадима. Боярин отметил это ещё тогда, когда Бакуня баламутил Киев против Ярополка. С нахрапа и вдруг такое не провернёшь, чтобы то там полыхнуло, то здесь, да так удачно, словно по заказу, и также словно по заказу по огромному Киеву летели слухи к пользе Владимира и во вред Ярополку. Нет, не простой человек щербатый Бакуня, даром что собой невидный и портищем бедный.

- С Вадимом я тебя сведу, боярин, - сказал Бакуня. - А там уж его воля.

Блуд вздохнул с облегчением. Не то, чтобы его уж очень радовала предстоящая встреча с кудесником, но слова Бакуни были косвенным подтверждением того, что везёт он его не на казнь, хотя, быть может, и не для сладкой жизни. Но здесь уже многое будет зависеть от разворотливости самого боярина Мечислава.

Навстречу князю Ярополку выехали из киевских ворот бояре Хабар и Ставр с сотней молодцов в волчьих шкурах, то ли для оберега взятых, то ли для почёта, то ли по иной причине. Оба боярина не то, чтобы неприветливые, а смурные какие-то. Князь Ярополк посланцев Владимира встретил на коне, и твёрдо глянул в глаза боярину Хабару:

- Примет ли князь Владимир своего брата?

- Дорога в Киев для тебя открыта, князь Ярополк, - ответил Хабар.

Ничто в этом ответе Ярополковой чести не уронило, а у боярина Блуда мелькнула мысль, что очень может быть поладят Ярополк с Владимиром, не беря на себя братской крови. Однако скосив глаза на Бакуню, внимавшему подскакавшему Ладомиру, боярин мнение своё изменил - нет, неспроста Перуновы волки оттирали дружину от Ярополка. Ярополк по Киеву ехал, как по чужому городу, будто и не правил он здесь целых семь лет, будто и не кричали ему прежде киевляне:

- Здрав будь, княж Ярополк. А ныне никто не озаботился здравием князя, даже рта никто не открыл, ни одна собака не гавкнула. Коли зарыть глаза, то перед ним мёртвый город - ни звука, ни шороха, только копыта Ярополкова коня стучат по мостовой, а сердце, кажется остановилось. Семь лет правил и не заслужил ни здравия, ни проклятия. А может быть и не было в Киеве никакого князя Ярополка, а был только провал во времени, который забросают теперь его костями и наскоро приспят землёй, так чтобы и следа не осталось. Разве что тень сохранится, которую отбросил на мостовую проехавший по улицам Киева неведомый всадник.

В ворота киевского Детинца князь Ярополк въехал в сопровождении Одинца и трёх десятков мечников, а так же бояр, Блуда, Хабара и Ставра. Бакуня тоже держался рядом. А у Ладомира вдруг конь на самом проходе заартачился, ни взад, ни вперёд, а потом и вовсе пал на передние ноги. Ругань, крики. Белые Волки спешились, принялись коня поднимать, и между тем своими телами наглухо перекрыли въезд в Детинец отставшим Ярополковым мечникам. Заметил ли сам князь это обстоятельство - сказать трудно, а вот Блуд заметил и с лица спал и уже не удивился шёпоту Бакуни:

- Как войдешь в палаты великокняжьи - дверь прикрой за Ярополком, чтобы не сунулись следом мечники.

Скрипнуло жалобно красное крыльцо княжьего терема под ногами Ярополка, и от этого скрипа у Блуда зашлось сердце - с чего бы это скрипеть крыльцу, коли сработано оно из толстенных плах, а вот подишь ты. Признало хозяина. Может, только одно крыльцо и признало, а из челядинов никто не вышел встречать князя. Шли из одних палат в другие, а по бокам только тяжелые лари да столь же неподвижные, закованные в бронь Владимировы мечники. Одинец тяжело дышал прямо в затылок боярину Блуду, и был страх, что не сдержит воевода раздирающую грудь злобу и ударит в голову или спину. А потому и двери за князем Ярополком Блуд прикрыл с облегчением прямо перед носом Одинца и его растерявшихся мечников и навалился всем телом на тяжелые створки вместе с Бакуней.

Князь Владимир стоял неподалёку, но навстречу брату не сделал и шага, а вместо него рванулись вперёд два смурных нурмана с обнаженными мечами в руках и вогнали те мечи прямо в грудь Ярополка раньше, чем тот успел сказать слово приветствия. Боярин Блуд даже страха не почувствовал, а просто влип в двери с открытым от изумления ртом.

Князь Ярополк постоял мгновение на ногах, повёл рукой, словно место выбирал, где бы упасть половчее, и рухнул на крашенные половицы, добавив к цвету жёлтому еще и кроваво-красный. В двери уже не ломились. То ли мечники Владимировы обуздали Ярополковых, то ли Одинец понял, что князь Киевский больше не нуждается в его службе. Владимир подошел к поверженному телу и заглянул в побелевшее лицо. Было это лицо странно-спокойным, словно Ярополк прозевал собственную смерть. А может быть, жизнь в этом теле закончилась раньше, чем его пронзили нурманские мечи.

- Передайте киевлянам, что князь Владимир своею волею осудил брата Ярополка и предал его смерти за то, что он пошёл против правды и отцовской воли, а за подобные преступления не бывает пощады, ни простому смертному, ни князю. Развернулся на месте Великий князь и потёл прочь, отстукивая шаг червлёными сапожками. И почудилось тогда многим свидетелям, что эти сапожки вечно будут стучать по Детинцу, заглушая пустоту, образовавшуюся от рухнувших в чёрную пропасть сердец.

Часть вторая

Перунов холм

Глава 1

Возвращение в Полоцк

Ладьи нового полоцкого наместника боярина Позвизда причалили к пристани под снежную круговерть разыгравшегося Стрибога, сломав молодой ледок, который пытался смирить течение Двины до новой, теперь неблизкой, улыбки Даджбога. Войнег, первым прыгнувший на обледенелые брёвна, едва устоял на ногах, но всё-таки сумел закрепить негнущийся причальный конец Позвиздовой ладьи. Следом за расторопным Волком полез, кряхтя и охая, сам боярин-воевода, поддерживаемый под руки услужливыми ближниками. Чем уж так приглянулся Владимиру этот неповоротливый новгородец, Ладомир не знал, но так или иначе, а именно Позвизда новый Великий князь Киевский назначил управлять разорённым Полоцком.

Притихший в ожидании город был изрядно уже припорошен снегом, и похоже было, что запоздавшая в этом году зима всё-таки берет потихоньку в свои руки вожжи Стрибоговой колесницы. Во всяком случае, появилась надежда, что оттепели больше не будет и не придется месить надоевшую до тошноты грязь тяжелыми от сырости сапогами. Морозец сегодня выдался изрядный, и Ладомир зябко передернул под волчьим мехом широкими плечами. Пока сидел на весле, холода не чувствовал, а как ступил на полоцкую пристань, так сразу двух шкур, своей и волчьей, показалось мало.

Тяжелее всего было переправить на берег коней, которые хоть и о четырёх ногах, но спотыкались. Боярин Позвизд, стоя в стороне, исходил на крик, пугая покрасневшей рожей сбежавшихся полочан, а боярские мечники и полоцкие ратники чуть не на собственных плечах выносили лошадей из ладей.

Хвала Перуну, всё обошлось - и коней, и Позвиздово добро, и прочие нажитки выгрузили благополучно, а значит, можно было принимать поздравления с удачным завершением длинного пути. Недружный ор полочан, надо полагать, ласкал слух новоназначенного полоцкого наместника, во всяком случае, кланялся он в ответ встречающим с честью и строгостью. А после, взгоромоздясь в седло, последовал, сопровождаемый полоцкой старшиной, в предупредительно распахнутые ему навстречу ворота.

Ладомир помог справиться с конём сыну боярина Ставра Изяславу. Мальчишке едва стукнуло пятнадцать, и это путешествие в чужой город и в чужую землю было первым в его жизни. Ни ростом, ни статью Изяслав не взял, в отца, видимо, уродился, но в движениях был ловок, и глаза казались смышлёными. Где-то здесь, на Вельямидовом подворье, и должен был киевский жених встретится со своей суженой, дочерью боярина Хабара Милавой, и Ладомир только посмеивался в обрастающие сосульками усы, представляя, как обрадуется новгородская вила своему будущему мужу. Впрочем, дело было не в Изяславе и Милаве, а в их отцах, расторопных боярах Хабаре и Ставре, которые сумели угодить князю Владимиру, а в благодарность за труды вырвали под своих чад изрядный кус полоцкой земли, где отныне и предстояло местничать Изяславу. Ладомир далеко не был уверен, что на родовых землях убитого князем Владимиром полоцкого боярина Судислава примут сына Ставра с распростертыми объятиями. Как не рассчитывал на тёплый прием и в отмеренных щедрой княжьей рукой собственных землях.

Городишко Плешь затерялся где-то на самой окраине кривецких земель и служил сторожевым постом на речном пути из чужих земель к Полоцку. Надо полагать, Добрыня не без умысла отхлопотал сей городишко для боярина Ладомира, которому в том медвежьем углу надлежало сесть воеводой, взяв под свою руку все заставы и засеки на северо-западной границе подвластных Великому князю земель.

Ладомир просил у Бирюча ещё хотя бы с десяток Белых Волков для своей дружины, но тот только усмехнулся в седеющие усы:

- Ты теперь боярин, Ладомир, и мечников наберёшь в своих землях.

- Так чужие ведь там все, - возмутился Ладомир.

- Придётся тебе с ними поладить. Не спеши с таской, а попробуй для начала лаской. И ещё запомни: Белый Волк служит не князю, а богу и народу. Только боги и народ вечны на нашей земле, а князья меняются.

У Бирюча своих забот хватало, но делиться ими с Ладомиром он не стал. Не то чтобы меж князем Киевским и волхвами прошла трещина, но несогласие чувствовалось. Похоже, что не во всём уважил Владимир кудесника Вадима. Но это была уже не Ладомирова забота.

Хабар просил Ладомира присматривать за Изяславом, и новоявленный плешанский воевода ему в том слово дал, хотя и знал, что берет на себя лишнюю обузу. Но за эту услугу Хабар и Ставр обещали Изяславовых мечников, числом не менее двадцати, поставить под руку Ладомира. Сила собиралась немалая и совсем не лишняя в тех краях, где у Ладомира ни родичей, ни друзей.

Злато-серебро у Ладомира было. Кое-что перепало ему от великокняжеской казны на обустройство рубежей, малую толику отсыпал Бирюч от щедрот Перуновых волхвов, ну и Ставр с Хабаром не оставили вниманием, сыпанули частью в долг, а частью в уплату за пока неоказанные услуги.

- Живы будем, не пропадём, - сказал неунывающий Войнёг и все остальные с ним согласились.

Подмороженные полоцкие ворота жалобно скрипели, встречая нового наместника боярина Позвизда. Только наместник, как и положено, въезжал в город верхом на коне, с трудом уместив закутанное в медвежью шубу тело в седле, все остальные шли пеши, не желая понапрасну мучить и без того укачавшихся за время долгого плавания коней.

Частично сожжённые во время штурма полоцкие ряды начали уже отстраиваться, а переживший насилие город, судя по всему, потихоньку обретал себя. Высыпавший на площадь люд посматривал на Владимирова наместника скорее настороженно, чем злобно. Никто пока не знал, чего ждать от этого откормленного в чужом краю человека. Князь Владимир не утеснил полочан податями - повелел брать в казну великокняжескую даже меньше того, что платили при Ярополке. Другое дело, что после разорения Полоцк и эти малые подати мог собрать с трудом. Но на то и послан в город боярин Позвизд, чтобы труд тот был всё-таки приложен, и казна не оскудела от полоцкого небрежения.

Боярин Вельямид, успевший вернуться в Полоцк месяцем раньше, зятьёв своих встретил без большой радости. Оно, конечно, не много чести для первого полоцкого боярина отдавать дочерей за простых мечников, но ведь никто Вельямида и не неволит - может поискать других женихов, а Белые Волки в обиде не будут и без жен не останутся.

Войнегова Светляна на эти слова Ладомира ударилась в слёзы, Ратиборова Купава надула губы, и только Ждана бровью не повела.

- Чего уж там, - махнул рукой Вельямид. - Садитесь к столу.

На его месте Ладомир не слишком бы скорбел, потому что меньше всех пострадал Вельямид от зорения Полоцка. И между прочим, не без помощи Перуновых Волков. К столу, однако, сели, чтобы не томить зря жёнок. В конце концов, люди-то теперь не чужие, а меж своими и разговор свойский.

Вельямид глянул на Изяслава и покачал головой:

- Млад ещё для боярина, а плешане народишко злой, могут и не простить смерти своих старшин.

- Ничего, - поднял чарку с мёдом Ладомир. - Ныне я на той Плеши воевода.

Нельзя сказать, что эта новость обрадовала Вельямида, но и не огорчила.

- Мечников-то с тобой не густо.

- И те не мои, а Изяславовы. Своих мне негде набрать, разве что ты, боярин, поможешь.

Вельямид нахмурился. Жадноват был боярин, трёх девок сбыл с рук и ни за одной пока не дал приданного. Негоже так-то. Вон боярин Хабар вслед за дочерью своей Милавой снарядил двадцать мечников в довесок к двадцати Ставровым. И землю за ней дал, и злато-серебро отсыпал на благоустройство. Чего же Вельямид мнётся? Тоже человек не бедный.

- Так и не богатый, - развёл руками Вельямид. - Хабар-то хапнул, а я спустил без малого половину жира.

- Ну, это ты хватил, боярин, - возмутился Ратибор. - Где же половину–то? Все твои амбары в Полоцке целёхоньки, и земель твоих никто не тронул.

Обложенный со всех сторон Вельямид недовольно закряхтел, но тут на его счастье занесло в терем ещё одного гостя - новгородского боярина Хабара, который пришёл из Новгорода Двиною сразу же следом за Позвиздовыми ладьями. И носит же боярина Хабара леший по всей Руси, из варяг да в греки. Прихватило видать морозцем новгородца - рожа ещё краснее Вельямидовой, и руки синие.

Боярин Вельямид поднялся навстречу гостю и облобызал его в уста троекратно. Хабар ныне человек сильный - и Владимиру люб, и с Добрыней в ладу, и при дележке его не обошли, не то что бояр полоцких, которых не только на родном подворье обобрали, но ещё и воевать заставили за чужое счастье.

Пока Ладомирова Ждана подносила гостю здравную чарку, Пересвет со Сновидом разоблачали укутанную в звериные шкуры Хабарову дочь. Вельямид даже крякнул от восхищения и досады, на боярыню глядя, - надо же, такая краля и достанется сопливому Ставрову парнишке. Знал бы боярин раньте про такое дело, сговорил бы всенепременно за себя, даром что Милава вдова, а не девка.

- Решил помочь молодым обустроиться на новом месте, - сказал Хабар. - Дело-то всё равно к зиме, приказные в Новгороде справятся без меня.

Милава скосила глаза на суженного, но по румяному лицу не понять - довольна или огорчена. Кинув умом, Вельямид пришёл к выводу, что радоваться жёнке нечему, но слезы лить тоже не резон - Изяслав парнишка крепенький, а через два-три года и вовсе войдёт в возраст. Ну, а до той поры перетопчется утица с другими селезнями. Ишь как вокруг крылами бьют срамники.

За стол Милаву сажать не стали, а повели с малым Хабаровым внуком на женскую половину привечать и словом и мёдом. А в палатах без бабьего визга сразу стало спокойнее, так что Вельямид слушал своего гостя с удовольствием.

- Воевода Добрыня как пришёл в Новгород, так сразу же повелел идол Перунов поставить на самом высоком холме. Борода чтобы была золотая, а усы серебряные. И чтобы на том холме приносились жертвы Перуну и всем славянским богам. Говорят, что и в Киеве так же будет.

Вельямид открыл было рот, но потом закрыл его, не сронив слова. Как ни хмелен был, а сообразил, что не те собрались люди за столом, чтобы без оглядки мусолить языком. Богам славянским во все времена кланялись тайно, в священных рощах, с дозволения волхвов. И не всякого пускали в те рощи, а только мужей сильных и помыслами чистых. Просили они богов не за себя, а за свои роды и верви, а так, чтобы каждый мог кланяться, это на Руси дело неслыханное.

Может быть, из всех сидевших за столом, только боярин Хабар понимал Вельямида. Нельзя допускать, чтобы простые люди сами просили за себя богов, минуя лучших людей. В таком жертвовании не будет таинства, а значит, не будет и страха. Жаль, если Перуновы волхвы не понимают этого и норовят действовать через головы старшины.

- Когда собираешься идти на Плешь? - спросил Хабар Ладомира.

- Двиною туда уже не пробиться. Подождём, когда наладится санный путь. Боярин Вельямид обещал нам десять возов.

И снова Вельямид изумился, услышав такие Ладомировы речи. Ну, хват новый Плешанский воевода. Этак на одних зятьях разоришься. Десять возов! И в каждую телегу по две лошади впрячь, да ещё и добром загрузить. Не даром же говорят, что от девок родителю никакой пользы, а только чужому дяде прибыток.

- У боярина Киряя богатая вотчина, - прицокнул языком Хабар. - Повезло тебе, Ладомир.

Вельямида за эти Хабаровы прицокивания почему-то взяла обида. Распоряжаются новгородцы полоцкими землями, никого не спрашивая. А у того же Киряя есть, между прочим, родовичи, которые могут встать на дыбки даже против Великого князя. Коли Киряй виноват, то с него и спрос, а чтобы родовые земли отдавать в чужие руки, так это против дединых обычаев.

- А сама Плешь меньше Полоцка? - неожиданно спросил Изяслав.

Голос у Ставрова сынка ломкий - то вверх метнётся по-девичьи, то вниз осядет мужским баском. Вельямид вот так не послал бы своё чадо на край земли. Но у боярина Ставра, говорят, сыновей полны горницы, а потому и не захотел он упустить случая хапнуть чужой кус.

- Городишко-то небольшой, - усмехнулся Вельямид. - Дворов двести. Но стены там крепкие. И через ту Плешь проходят все пути в ятвяжские земли. Княж Рогволд в своё время крепко злобился за своеволие на Киряя и Судислава. Жаловались ему купцы на их непотребства.

- Так дашь подводы или нет? - встрепенулся Ладомир, сильно захмелевший от сладких боярских медов.

- Дам, - твёрдо сказал Вельямид.- И мечников тоже дам - десять верших и десять пеших.

Проснулся Ладомир в Жданиной ложнице, а как здесь оказался - выскочило из головы. Ждана лежала рядом с открытыми глазами. Службу свою она справляла прилежно, но без особого пыла. Видимо от природы была холодна старшая дочь Вельямида.

- Непраздна я, - сказала она дрогнувшим голосом. - С той самой ночи.

- Вот и хорошо, - засмеялся Ладомир. - Будет и в моём доме прибыток.

Нельзя сказать, что Ладомир был к Ждане совсем равнодушен, но ощущался меж ними ледок, который никак не удавалось растопить жаркими объятиями. Впрочем, жаркими они были только с его стороны, а она если и откликалась на его ласки, то с большой опаской, словно не верила в искренность его чувств. А в общем, Ладомир женой своей был доволен, уж про неё-то он точно знал - не вила.

Забот у нового порубежного воеводы полон рот, тем более, что поваливший снег давал надежду на скорое установление санного пути, а значит, самое время было поторапливаться. Несколько раз сталкивался он и в доме, и на Вельямидовом дворе с Милавой, но новгородская вила только улыбалась пухлыми губами, не делая попыток заговорить, У стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, что она вовсе с Ладомиром незнакома. Хитрая жёнка, вся в отца. Ладомир нисколько не сомневался, что она приберёт Изяслава к рукам, и даже немного жалел парнишку.

Свадьбу Изяслава и Милавы справили в полоцком Детинце, и на том пиру упились медами и бояре, и ближние мечники. Воеводу Позвизда едва удар не хватил от чрезмерного усердия, с трудом отходили. Бедный Изяслав то краснел, то бледнел, глядя на обретаемую жену. Бояре над ним посмеивались, но по-доброму - дурное дело не хитрое, а богам любое.

Изяслав Милаве чуть выше плеча, и когда молодых повели в ложницу, пьяный Войнег чуть не подавился смехом. Пришлось Ратибору ткнуть его кулаком под рёбра, чтобы не ломал чинный ряд.

- Не переусердствуй, вила, - шепнул Ладомир Милаве. - А то ухайдакаешь малого.

Новоявленная Изяславова жена только загадочно улыбнулась в ответ. Было там что меж ними или не было, но Изяслав из ложницы по утру выскочил ошпаренным поросёнком и на все вопросы Войнега только краснел да головой мотал. Ладомиру пришлось остеречь товарища, чтобы оставил парнишку в покое, - нашёл забаву.

Боярин Вельямид сдержал слово и выделил десять подвод, ещё десять Ладомир прикупил на свои и Хабаровы денежки. Обоз получился изрядный, да и народу собралось под сотню.

Оклемавшийся после пира боярин Позвизд только головой качал, глядя на Ладомировы старания - дельного воеводу назначил на полоцкое порубежье князь Владимир. Сам Позвизд тоже не был в обиде на полочан - встретили как родного и старшина, и чёрный люд. Хотя по началу некоторые сомнения у боярина были, принимать ему место из рук Великого князя или уклониться от этой чести. Но старшина новгородская его уломала. Редкий случай, когда и боярин Хабар, и боярин Глот были в своём мнении едины - лучше Позвизда с наместничеством не справится никто: и на рати боярин не из последних, и умом не обделён.

В Новгороде боярину терять было особенно нечего: после смерти отца его, тогда ещё малого, обобрали как липку жадные дядья, и сколько потом не лаялся с ними Позвизд, вернуть под свою руку удалось немногое. Так что полоцкое наместничество пришлось небогатому боярину в самый раз, а для новгородской старшины иметь своего человека в самом сердце кривецких земель, где сходятся многие торговые пути, было просто удачей, за которую следовало благодарить князя Владимира, не обделившего новгородцев вниманием. Одни, как боярин Хабар, взяли скромно, а другим, как Глоту и Верещаге, ещё предстояло подавиться кусками в землях радиметских и вятских. Во всяком случае, так считал Хабар, а сидевший напротив боярин Позвизд только кивал. У Хабара ума палата, это всем известно. И если не брать в расчёт вечного врага боярина Глота, то со всеми он в ладу и дружбе. А уж о тугой Хабаровой мошне по всему Новгороду ходят слухи - оборотистый человек.

Сам Позвизд, три с половиной десятка лет по земле протопав, не нажил и десятой части того Хабарова жира. Более двух десятков мечников собрать под свою руку ему пока не удавалось, а по силе и его место в старшине новгородской.

- Если просидишь здесь лет пять-десять, воевода, то будешь побогаче боярина Глота. - Место житное.

- Было житное, - вздохнул Позвизд. - Да пообчистили полоцкие земли изрядно.

- Обрастут, - успокоил Хабар. - Год-два, и зацветёт Полоцк пуще прежнего.

Всё может быть, конечно, но пока боярину Позвизду, наместнику полоцкому, чуть не с глины приходится потчевать гостей мёдом, и блюда под свининой не серебряные, а деревянные. Всё злато-серебро Рогволда растащили мечники Владимира. В Детинце остались только тяжелые лавки, а всё остальное вынесли.

Хабар жалобы Позвизда слушает внимательно и кивает головой - сочувствует, да только какой в том сочувствии толк.

- Коли мошна пуста, то прихвати у соседа, - посоветовал Хабар.

- Это где ж такой сосед? - прищурился Позвизд.

- Если найду, - ответил Хабар с улыбкой, - то про тебя не забуду, боярин.

Неспроста, конечно, эти слова бросил Хабар, да и куда он целится тоже можно догадаться, если кинуть умом, но дело это скользкое, и полоцкому наместнику может выйти боком. Своих-то сил немного, а от Великого князя будет взыск, если в чужие земли сунется без спросу и тем втравит всех в кровавое дело.

- Ты в стороне будешь, воевода, - пояснил Хабар. - Не ты ставил на порубежье боярина Ладомира, а значит и спрос не с тебя.

- Ты ещё на Плеши не сел, боярин, а уже норовишь чужую кость ухватить.

- Волей Перуновой и Владимировой - сядем, - твёрдо ответил Хабар. - А с тебя, воевода, потребуется немного - там глаза прижмурил, здесь горлопанов поприжал. А за мной не пропадёт.

Глава 2

Плешь

Чуть ли не половина Полоцка вывалила на присыпанную снегом Торговую площадь, чтобы проводить уходящий обоз. Новый порубежный воевода гарцевал на гнедом коне, пугая жёнок и детишек волчьей головою с правого плеча. Перуновых Волков побаивались всегда, а уж после новгородского напуска на город - тем более. Нельзя сказать, что Перуновы ближники шарили больше других по клетям и амбарам, но что касается жёнок, то многим полочанкам они вздёрнули подолы, и не одно бабье пузо разнесло с того напуска волчьим семенем. Одна радость, что родившееся чадо будет любо Ударяющему богу, а значит, сумеет крепко зацепиться в этом мире на пользу своей матери и всем родовичам.

Ладомир окинул взглядом готовый тронуться с места обоз. Всё пока было в порядке, если не считать того, что Сновид никак не мог угнездить свою Растрепуху на последнем возке. Была она из семьи детной, и вся её многочисленная родня выстроилась вокруг возка, чтобы попрощаться с ненаглядной.

- Трогай, - крикнул Ладомир возницам и поклонился на прощанье всем четырём полоцким углам.

День выдался морозным, наст твёрдым, и кони сразу же от ворот ходко пошли в гору. Тридцать всадников окружили обоз, потревожив грозным видом пугливых сорок. Трещотки тут же понеслись с предупреждением по зимнему схваченному инеем лесу.

Ладомир неспеша ехал рядом с четвёртым от головы возком, благо широкая просека пока что позволяла это. На возке среди кучи Вельямидова добра сидели Ждана с Милавой, закутанные по самые глаза в звериные шкуры. Милава на руках держала малого Яромира, который, кажется, спал, убаюканный плавным ходом. Жёнки подружились быстро, что Ладомира немного удивило, поскольку Ждана, похоже, уже догадалась, кто приходится отцом Хабарову внуку. Но её это обстоятельство не слишком обеспокоило, а у Милавы в дружбе был какой-то свой дальний расчёт, о котором Ладомир мог только догадываться. Одно он знал совершенно точно, Хабарова дочка ничего не делает спроста и всякого человека норовит обернуть себе на пользу.

До ближайшего сельца едва дотянули - и кони устали, и люди подмёрзли, скрипя в сёдлах и кутаясь в возках. Но уже то хорошо, что ночевать придётся не в холодном лесу. Сельцо было лесным, а потому не шибко богатым - десятка полтора приземистых домов, разбросанных по бору среди вековых сосен.

Смердовы жилища - это не боярские усадьбы, но всё же коням и людям нашлось место, хотя пришлось сильно утеснить хозяев. Семьи в сельце людные, и под каждой крышей чуть ли не по три десятка и старых, и малых, и в самом соку, но гостям - лучшее место и лучший кусок.

- Гость на порог - счастье под гонт, - усмехнулся навстречу Ладомиру седобородый, кряжистый мужик.

Не то чтобы сельцо стояло совсем на отшибе, но полоцкие новости седобородого Горяя и его родовичей интересовали мало. Кажется, даже о смерти князя Рогволда они узнали впервые от Ладомира.

- А что нам Рогволд, - почесал затылок Горяй. - Тивуны его наведывались, брали мехами и битой птицей, но по разуму. А Владимир твой чьих кровей?

- Рюриковых.

- Пусть будут Рюриковичи, - махнул рукой Горяй.- Должен быть и в наших землях княжий суд.

- А с соседями ты дружно живёшь? - спросил Войнег, подсаживаясь к очагу.

- Когда как, - пожал плечами Горяй. - Коли не трогают наши ловушки и мрежи, то живём дружно, а коли озоровать начинают, то чиним спрос. Бывает, что и до крови.

Ничего примечательного и радующего глаз не было в жилище. Очаг посредине да лежанки по бокам, на которых размешались на ночь все члены Горяевой семьи, братья и братаны с чадами домочадцами. Покупали на стороне только жито, а все остальное брали и ладили на месте. В сельце была кузня, и, судя по наконечникам сулиц и рогатин, кузнец знал свое дело.

Ночь прошла в тепле и покое, а по утру вновь тронулись в путь. До Плеши дорога была дальней, а народ в этих краях селился по-разному - где густо, а где пусто. Несколько раз прямо в снегу заночевали, разведя костры на лесной полянке да кутаясь в звериные шкуры от разгулявшегося к ночи морозца. Ладомиру почему-то особенно нравилось смотреть на звёзды, которые густо сыпались из какой-то прорехи на ночное небо, стоило только угаснуть Даждьбогову лику. И трудно было понять, что же они такое и зачем. Для украшения рассыпаны или для дела, недоступного людскому разумению. Собирался спросить Ладомир про это волхва Гула, да не решился почему-то. Cлышал, правда, краем уха от Бакуни, что по звездам можно предсказать судьбу человека, но как ни вглядывался Ладомир в звёздное небо, так ничего сходного с житьём-бытьём не обнаружил. Что ведомо волхвам, то простым людям недоступно.

- Коли сын у нас родится, то назовём его Звезданом, - сказал Ладомир Ждане. - А коли дочка, то Звезданой.

Лежали под шкурами кучно, подстелив под бока еловые ветки, грея телами друг друга. Ошую Ладомира – Ждана, одесную – Милава, приткнувшая малого Яромира под отцовскую руку под тем предлогом, что от Белого Волка жара больше, чем от подмороженного Изяслава. Милава не спала, как казалась Ладомиру, но и голоса не подавала, а про что она думала, знала, наверное, одна бабья богиня Макошь.

Лесные дороги - тяжелые дороги. От сельца к сельцу, от гонтища к гонтищу, петляя по просекам и огнищам, а кое-где с трудом прорубаясь сквозь подлесок, упорно вёл свой обоз Ладомир. Случалось, у проводников от козней леших ум за разум заходил. Выросшие в лесу Белые Волки посланцам Нави не поддавались и не собирались пропадать в кривецких чащобах за здорово живёшь. Хотя Ладомир уже успел пожалеть, что отправился в путь с таким большим обозом. Женщин и пожитки можно было потом, по весне, переправить Двиной в Плешь. Из лошадей пала только одна, но и это был большой убыток. Женщины и малой Яромир пока держались, а Изяслав прихворнул, пришлось снимать парнишку с коня и везти на возу под тёплым Милавиным боком.

В Плешанские ворота ударили бойко, так что загудели билом прихваченные морозом доски. Сонная рожа, появившаяся в приворотной веже, рассердила Ладомира не на шутку - из-под лисьей шапки смотрели на пришельцев круглые от удивления глаза.

- Отворяй ворота, - крикнул засоне Войнег. - Воевода Ладомир, ставленый Великим князем, прибыл на Плешь.

Рожа исчезла и наступила тишина. Ладомир оглядел тын. Если начнешь ратиться, то не враз прошибёшь - брёвна толстые, чуть не в обхват. Да и сил в городке достаточно, чтобы отразить любой наскок.

- У Киряев в Плеши много родовичей и сторонников, - негромко сказал Хабар. - Действовать следует с опаской, чтобы не нажить кровников.

Про это Ладомир знал и без Хабаровых слов, оттого и радости особой не испытал, узнав о решении Великого князя. Как ни крути, а придётся ему разорять видный плешанский род, чтобы утвердить здесь своё и княжье право. Оно, конечно, можно было бы договориться добром, но добром никто своего не отдаст.

Ждали довольно долго, и Ладомир приказал вновь ударить в ворота. Теперь уже двинули всерьёз, раскачав подвернувшуюся под руку толстую лесину. Гул, надо полагать, пошёл по всей Плеши.

- Ну, чего бьёте, - высунулась из вежи всё та же глупая голова. - Сейчас боярин Карислав скажет своё слово.

- Карислав - это брат Судислава, - сказал Вельямидов мечник Нечай. - Он был порубежным воеводой при Рогволде.

Ладомир приказал мечникам чаще бить в ворота. Но ломить силою в град не пришлось. Из вежи выглянула уже совсем другая голова в медвежьей шапке, и уверенный сиплый голос произнёс:

- Почто бьёшься в ворота как тать? Или стрелой тебя приветить?

- Я тебе так привечу, что мало не покажется! - гаркнул Ладомир. - Пред воеводой Великого князя закрыл ворота - за такую вину не с таких, как ты, Карислав, снимали шкуру. Или ты воевать вздумал с Великим князем за весь Полоцкий удел?

- Я твою рожу вижу в первый раз, - крикнул в запале Карислав. - Откуда мне знать, от кого ты явился.

- Меня-то ты знаешь, воевода, - крикнул Вельямидов мечник Нечай. - Я подтверждаю слова боярина Ладомира.

Как ни зол был Карислав и на нового князя Киевского, и на свалившегося невесть откуда чужака-воеводу, но всё же пришлось открыть ворота. Расправа над князем Рогволдом у всех ещё была свежа в памяти. С князем Владимиром, сыном Святослава шутки были плохи - Полоцк не пощадил, а уж от Плеши, вздумай она идти поперёк, и вовсе останется одна зола.

Кабы всё зависело от Карислава, то век бы он не открывал ворота. Но чёрному плешанскому люду за боярскую дурь не захотелось отвечать собственными головами. Карислава обозвали псом, а с Морея, брата казнённого Киряя, сорвали шапку и втоптали её в снег. После чего Морей махнул рукой - не хотите над собой пса, так получайте волка.

Боярин Карислав плевался, глядя на въезжающий обоз, и в исступлении кричал срамные слова вслед новому воеводе, пока тот не повернулся вспять оскаленным волком и не вперил зелёные глаза в ругателя.

- В Плеши теперь я воевода, а если ты скажешь ещё одно слово поперек, я велю сорвать с тебя шубу и всыпать витеней.

- Это плешанского боярина ты собрался потчевать витенями волчара поганый?! - захлебнулся в ярости Карислав и схватился за меч.

- На Плеши отныне, волею Великого князя, только два боярина - Ладомир и Изяслав. А семьи Вышеслава, Киряя и Судислава этой чести лишены за бунт против князя Владимира. Если ты с этим не согласен - выноси меч, Карислав.

Притихли плешане, но на пришельцев смотрят злющими глазами. Шутка сказать, два лучших плешанских рода вбиты на своей земле по уши в грязь.

Карислав меч обнажил без раздумий:

- На Плеши мы всегда были первыми, так оно будет и впредь. И волчьему семени не топтать моей земли.

- Хотел я и с тобой, и с твоей семьёй, и с твоим родом уладить всё миром, - Ладомир легко прыгнул с седла, - но если ты поднял свой облезлый хвост сразу и на Перуна-бога, и на Владимира-князя, то быть тебе мёртвым, а семье твоей размётанной листьями по ветру.

Карислав первым нанёс удар, но для второго замаха ему уже не достало времени. Ладомир ушёл чуть в сторону от меча противника и взмахом своего меча опрокинул Карислава на грязноватый снег. Никто и ахнуть не успел, как он уже вновь был в седле.

- Есть ещё в Плеши бояре, кроме Ладомира и Изяслава?

В ответ молчание. Так и проехал новый плешанский воевода мимо притихших обывателей к Киряеву дому, самому богатому и крепкому в городке.

То ли прослышали уже здесь о новом хозяине, то ли просто некому уже было в этом доме злобно лаять на пришлых, только ломиться в ворота не пришлось, они с готовностью распахнулись навстречу чужакам. Человек десять челядинов, мужиков и жёнок, стояли у крыльца, опустив очи долу, в ожидании приказов, которые никто пока не спешил им отдавать.

- Где тивун? - спросил Ладомир.

Одетый в драный кожушок человек выдвинулся ему наперерез. Почему кожушок был драным Ладомир так и не понял, но если судить по глазам тивуна - хитрован.

- Рябцем меня кличут, воевода.

- Займись обозом, - приказал Ладомир и первым ступил на красное крыльцо.

Дом у Киряя сложен из огромных лесин - сто лет простоит. Хотя для Ладомировых ближних он, пожалуй, будет тесноват. Оглядывал воевода чужой дом по-хозяйски - не один год здесь придётся прожить - и осмотром, в общем, остался доволен. Не вдруг и приметил сидевшую скромно в углу женщину с двумя детьми, испуганно жавшимися к материнским коленям.

- Киряевы чада? - спросил у неё Ладомир.

Женщина только головой кивнула в ответ на вопрос Ладомира и прижала покрепче к себе дочерей.

- А сыновей у твоего мужа не было?

- Не успели мы.

Ладомиру меньше забот. А девки, они девки и есть - подоспеет пора, да и с глаз долой. Правда, этим спеть ещё лет десять-двенадцать.

- Ты откуда родом?

- Я боярина Судислава дочь, моих всех побили в Полоцке, и идти мне некуда.

Сказала обречённо, словно печалилась не о себе, а о ком-то совершенно постороннем и далёком. Да и на Ладомира она не смотрела, пялила зенки мимо, в дверной проём, словно ждала, что вот-вот там появится знакомое лицо. Своего боярина Киряя она точно не дождётся - зарубили его на кровавом полоцком пиру. Ладомир присел к столу, бросив кожух на лавку. Никакой радости от зорения чужих гнезд он не испытывал, но и по-иному было нельзя. Нельзя было спускать Кариславу срамные слова, нельзя спускать его родичам, если начнут мутить чёрный люд против князя Владимира и воеводы Ладомира, иначе не усидеть в Плеши - спихнут, а то и на куски порвут, стоит только показать слабость.

Хотел Ладомир уже о бане спросить челядинов, но со двора послышался голос Сновида, и он сразу же определил, что случилась беда.

- Сыновья Судислава и Карислава взялись за мечи.

Ладомир птицей вылетел на крыльцо, прихватив с собой меч, ещё не просохший от крови. Коня челядины вываживали по двору и расседлать не успели. Прыгнул в седло и поскакал в открытые ворота, а следом Сновид, Бречислав, Твердислав и десять Вельямидовых мечников во главе с Нечаем.

- Куда? - одёрнул последнего Ладомир. - Пятерых оставь - охранять женщин.

У Судиславова дома всё уже было кончено - зря спешили. Разгоряченный Пересвет вытирал меч о гриву своего вороного коня и скалил зубы, а вокруг на притоптанном снегу чернели распластанные тела. Боярин Хабар, пеший и с обнаженным мечом в руке, орал что-то своим мечникам, брызгая слюной, а у возка сидела Милава, держа в руках голову тяжело дышавшего Изяслава.

- Задели парнишку, - крякнул рассерженным селезнем Пересвет. - Хотели договориться по-доброму, а оно видишь как получилось.

Ладомир спрыгнул с коня и подошел к Изяславу. Кожух на нём посечён изрядно, но рана на первый взгляд смотрелась неопасной.

- Тащите его в дом, - приказал Ладомир Сновиду и Твердиславу. - Там разберёмся.

Боярин Хабар, ни за что ни про что потерявший двух мечников, озлился изрядно, а потому не столько рассказывал по сути, сколько ругал последними словами родичей Судислава и Карислава, которых, по подсчётам Ладомира, навалили по двору более десятка.

- Вон те и есть Кариславовы сыновья, - кивнул подошедший Войнег на трёх отроков лет семнадцати-двадцати, лежавших у самого крыльца. - А тот рыжеватый - младший брат Судислава.

Недаром говорил боярин Вельямид, что плешане народишко злой и упрямый, - своего не отдадут без крови. Это и Ладомирова вина - не доглядел, не предусмотрел, что воеводе непростительно.

- Всех женщин из детей из семей Судислава и Карислава похолопить и продать, а если кто из плешан возьмется за меч, то рубить их без пощады.

Изяславову рану на плече перевязал Твердислав - он в таких делах знаток: что кровь заговорить, что рану заживить. И не поймешь даже, где он успел научиться всему этому.

- Оклемается, - сказал Твердислав. - Разве что рука начнёт сохнуть.

Для простого мечника сухорукость - это большая беда, но боярину голова нужнее, чем руки. Будем надеяться, что всё обойдётся, Изяслав парнишка крепкий, а в молодые годы раны на теле заживают быстро.

Опамятовавший после драки Хабар только вздыхал удручённо, время от времени плеская руками, как белый лебедь крылами.

- Охолонись, боярин, - посоветовал ему Пересвет. - Ты как первый раз в сечи побывал. Проверил бы лучше Судиславовы подклети, а то, сдаётся мне, что их здорово почистили до нашего приезда.

Хабар от Пересветовых слов заохал и ринулся на двор, теребить Судиславовых челядинов. Ладомир нисколько не сомневался, что новгородец своего не упустит и вернёт Судиславово добро до последней нитки.

На Киряево подворье вернулись уже под вечер, усталые и злые. Ожившая после трудной дороги Ждана покрикивала на неразворотливых челядинов, накрывая стол для оголодавших мужчин. Ратиборова Купава и Сновидова Растрепуха толклись здесь же, не зная к чему руки приложить в чужом доме.

- Тебя как зовут? - спросил Ладомир у Киряевой жены.

- Зорицей.

- Оставайся пока с нами, Зорица, а там видно будет.

- В холопки берёшь, боярин?

- Коли понравишься, так возьму в жёны, а нет - будешь приживалой.

По лицу Жданы было видно, что ей эти слова Ладомира не по душе, и на Киряеву жену она глянула недружелюбно. Но это дела бабьи, а не мужские - надо полагать, всё утрясётся со временем. Зорица не красная девица, а порожавшая и походившая под мужем женщина. Ничего, кроме жалости, она пока у Ладомира не вызывала, а потому и злобиться Ждане не с чего. Так и сказал он ей в ложнице, когда, отужинав, отправились спать.

- Ты её за Твердислава отдай, - посоветовала ему Ждана. - Она ему приглянулась.

Ничего такого за Твердиславом Ладомир не заметил, но коли Зорица ему по сердцу, то пусть берёт. А ходить просто в приживалках дочери полоцкого боярина, наверное, обидно до слёз.

Больше за эту зиму в Плеши не упало ни капли крови. Киряев брат Морей после разорения семьи Судислава в ссоры и споры с пришельцами не вступал и чёрный люд не топорщил.

А в глубоком лесном краю жизнь по зиме известно какая – скука. Только и дел, что припасённый по осени харч проедать. Ладомир согнал всех плешанских мужиков на заготовку свежих лесин для городского тына и не встретил возражений. Тын действительно уже подгнил и требовал заботы.

Плешане, народишко кряжистый и в руках не слабый, валили огромные, в обхват, деревья так, что треск стоял по всему лесу. Боярин Хабар, знавший осадное дело, советовал Ладомиру расширить городскую черту вправо и с запасом, поскольку Плешь уже сейчас тесновата для жителей, а лет через пяток и вовсе придётся ставить посады за тыном. Но за один год такую работу, конечно, не осилить, решили разложить по частям.

Пластались четыре семидницы, но дело сделали на загляденье - почти всю северную сторону перебрали от лесины к лесине. Ладомир, погружённый в труды и заботы, не сразу разглядел раздавшийся Жданин живот. По его расчётам выходило, что к концу весны рожать жёнке. Впрочем, в таком же положении оказались и Войнегова Светляна и Ратиборова Купава и даже Сновидова Растрепуха - целый волчий выводок на плешанских землях.

Милава частенько наведывалась в Ладомиров дом, давая советы женщинам, но сама была праздна и, судя по всему, не спешила одаривать Ставра внуком, хотя Изяслав уже поправился от полученной раны и за последние месяцы даже подрос на вершок. Надо отдать должное Хабаровой дочке, мужа она выхаживала со старанием, о чём Ладомиру сказал Твердислав, ставший неожиданно для своих товарищей главным лекарем в Плеши.

Странным он всё-таки был человеком. Опять развёл вокруг себя кучу зверья. И Ладомир только хмыкнул, обнаружив в своей ложнице молодого гаврана с перебитым крылом. В довершение всех бед этот гавран ещё и заговорил человеческим языком, приведя в восторг Зорицыных девчонок и до смерти напугав Ждану с Купавой. Ладомир с Ратибором только посмеивались над чудачествами товарища, а по Плеши пошёл слух о Твердиславе как о первом Перуновом кудеснике, способном менять обличье по своему желанию, превращаясь то в гаврана, то в сову, то в волка.

- Жени его на Зорице, - поддержал Ждану Ратибор. - Чтобы не дурил попусту.

Твердислав только одно слова сказал: "лады", но и этого для молчуна было много.

Бесхозными оставались только Пересвет с Бречиславом, и, по мнению Ладомира, женить их следовало с толком. Уж если сели на Плеши, то и родниться надо было с местными. Бречислав не возражал и вскоре приглядел себе девку из рода Рамоданов, многочисленного и горластого. Ладомиру самому пришлось уламывать главу рода, сивого от прожитых лет, но ещё крепкого старика. Рамоданы к лучшим родам не принадлежали, но благодаря своей численности верховодили среди чёрного люда.

- Не знаю я, какого он роду-племени, - упрямился старик. - А за абы кого я не отдам свою внучку.

- Бречислав мне побратим, - стоял на своём Ладомир, - значит, он моего рода, а род Гастов из лучших на древлянских землях. Наша старшина ходила в князьях да боярах. Это честь для Рамоданов, старик, - за брата воеводы отдать девку. Боярин Вельямид, один из первых в Полоцке, нами не погнушался, дочек отдав, а Рамоданы кочевряжатся.

Дом у Рамоданов большой, по старинке ставленый. Посредине очаг, а от главного помещения идут боковухи-ложницы, отгороженные пологами из звериных шкур. Одних сыновей у Рамодана-старшего десять, но это ещё не вся семья и уж тем более не весь род, а если добавить сюда чад от братьев и братанов Рамодановых, то будет этих горластых только в Плеши не менее двухсот с лишком, из которых только мужей в силе наберётся не менее пятидесяти. Оттого и упрямится старый Рамодан - чует свою силу.

За спиной у главы рода сидят старшие мужи, а за спиной Ладомира - Войнег с Ратибором. Торг - дело серьезное, и здесь нельзя ни слабины дать, ни с глупа что-то ляпнуть. Дело даже не в Рамодановой девке и не в Бречиславе, а в том - породнятся ли пришельцы с плешанами или будут жить на особицу.

- Коли Бречислав тебе брат, то ему положена доля и в твоих доходах и в добыче.

- Бречислав имеет свою долю, - подтвердил Ладомир.

- Тогда так, - протянул нараспев сивый Рамодан, - за излучиной, что вниз по Двине, на бывших Киряевых землях, а теперь твоих, разреши нам ловушки ставить на зверя от сего дня и на полвека.

- И сколько ловушек?

- Пять раз по десять, - поднял растопыренные пальцы сидевший за спиной сивого Рамодана плещеистый мужик, который, кажется, и был отцом Бречиславовой красавицы.

Ладомир о той излучине понятие имел смутное, просто руки ещё не дошли до дальних Киряевых земель, но если судить по напряжённым лицам Рамоданов, то для них этот вопрос был очень важен.

- За одну девку пятьдесят ловушек много, - сказал Войнег. - Тем более что девка состарится через двадцать лет, а взяли плату вперёд на полвека.

- А ты как бы хотел? - без обиды в голосе спросил Рамодан, из чего Ладомир заключил, что цену старик запросил действительно несуразную и сам это сознаёт.

- А пусть род Рамоданов даст боярину Ладомиру пять мечников в дружину, ну и ещё двадцать ратников, коли придёт нужда.

- Пять конных мечников - это для рода накладно, - покачал головой Рамодан.- А для рати мы по плешанскому ряду даём пятнадцать пеших, дадим больше - роду будет большая прореха, если сгинут они на войне.

Пожалуй, Войнег действительно хватил лишку. Рамоданы хоть и многочисленны, но небогаты, а потому Ладомир смягчил ряд:

- Снаряжение конных мечников вполовину моё, ну а коли разживёмся в походе, то третину - роду, а две трети - им. А что касается пеших, то пусть будет по вашему - пятнадцать.

На том и порешили, к большому, как успел заметить Ладомир, удовольствию Рамодана-старшего. Да и остальные Рамоданы были довольны - похоже, им удалось все-таки обойти по ряду молодого боярина. Про это и сказал Войнег побратиму.

- Обошли или не обошли, не в том суть, - усмехнулся Ладомир. - Зато легче теперь будет сговариваться с другими плешанами.

- Ну, если начнешь своими землями кидаться, то скоро всей Плеши станешь мил. Рамоданы пятидесятою ловушками не ограничатся, а выстригут всю живность в округе.

- Это ты зря, - возразил Войнегу Ратибор. - Не в их интересах разорять землю, ряд заключён на полвека. И в другом прав Ладомир - если сядем на Плеши, то кое чем можно поступиться, чтобы сохранить лад.

Свадьбу Бречислава с Рамоданой справили на Даждьбоговы дни, когда по Двине потянуло весной. Оно конечно, Перуновым Волкам не следовало бы стараться для чужого бога, но ведь Даждьбог Перуну не враг, а без даруемого им тепла не вызреет жито и не поспеют меды. Поэтому и полилась Киряева брага по плешанским улицам, радуя всех, кого держали ноги.

В борениях Гасты не участвовали, но когда Киряев брат смурной Морей бросил вызов, то Ратибор его принял и на глазах всей Плеши впечатал смельчака спиной в землю. Больше не нашлось охотников связываться с Перуновыми Волками. А по Даждьбогову столбу быстрее и выше всех взобрался Сновид. До неба рукой не дотянулся, но сладкого конька с верхушки достал, на радость своей Растрепухе. А более ничего до самой весны не случилось - до той самой поры, когда жёнки принялись одна за другой рожать на белый свет по чаду. Ждана начала, Растрепуха закончила. Ждана родила мальчика, которого назвали, как хотел Ладомир, Звезданом. И Купава родила Ратибору мальчика, и Светляна Войнегу мальчика, а Растрепуха родила Сновиду двух девочек, чему Ладомир даже не удивился, потому что ничего доброго от нее не ждал. Впрочем, Сновид дочкам не огорчился, а даже, кажется, был рад.

- Лиха беда начало, - хитро подмигнул он Ладомиру.

С наступлением лета прибавилось хлопот у порубежного воеводы. Где на ладье, где верхом, где пешком проехал и прошёл Ладомир по плешанской границе. Местами подновил засеки, а кое-где выставил новые сторожевые посты. Охотников до чужого добра хватает всегда, а на землях полоцких пошаливали не только ятвяги и приморы, но, случалось, и нурманы. Двина - река торговая и ходкая, а потому зевать здесь не приходится.

Новому воеводе хоть разорвись, а обеспечь порядок на вверенных землях. Спасибо боярину Хабару - не оставил Ладомира без дельного совета. А всё же удивительно воеводе, с чего это новгородец застрял в медвежьем углу, неужели в своих землях дел мало?

- Своё никуда не уйдёт, - хитренько усмехнулся Хабар. - Чужое прихватить хочется. Больше ничего не сказал в тот день Хабар Ладомиру, а вскоре и вовсе ушёл вниз по Двине с товаром на прибывшей из Полоцка большой ладье. Ушёл в ятвяжские земли, а может быть и далее, как сказала Ладомиру Милава, когда он заглянул в её дом, переброситься словом с Изяславом и посмотреть на подросшего двухгодовалого Яромира. На взгляд воеводы парнишка был бойкий и вполне мог вырасти подмогой в делах своему деду Хабару.

Изяслав всё ещё маялся со своей десницей. Сохнуть она не сохла, как того боялся Твердислав, но к дождю ныла. Ложку той рукой можно было держать, а вот меч выпадал из непослушных пальцев.

- Заживёт, - утешил приунывшего Изяслава Ладомир. - Какие твои годы.

К лету Изяслав здорово подтянулся и ростом уже до Милавиной макушки доставал. На что и указал ему Ладомир. Хозяин почему-то покраснел и отвёл глаза. Похоже, всё-таки поторопился боярин Ставр женить своего сына, тем более на вдове, а не на девушке. Да ещё на такой жаркой женщине, как Милава, с которой с трудом справляется муж в силе, а уж парнишке-то вовсе беда. Не приходилось сомневаться, кто верховодит в этом доме - холопки аж приседали от Милавиного крика, а холопы чуть не бородами двор мели при её появлении. Даже Изяславовы мечники слушали больше боярыню, чем боярина.

- Ты с ней построже, - посоветовал Ладомир Изяславу, когда Милава вышла из горницы. - А то она такая жёнка, что зануздает любого мужика.

Изяслав в ответ только вздохнул и опасливо покосился на двери:

- С дальнего сельца приезжали смерды, у них был ряд заключен с боярином Судиславом, и по тому ряду они ему заплатили за огнища вперёд на десять лёт. Я хотел тот ряд подтвердить, а Милава против - пусть, говорит, платят по-новому. Боярин Хабар на сторону Милавы встал. Смерды грозились разорить дальнюю усадьбу, а Милава сказала, что новый воевода учинит с них спрос и сдерёт три шкуры за разбой.

Ладомир посмурнел лицом, выслушав Изяслава. Круто взялись за дело Хабар с дочкой, забыв, видимо, что на Плеши совсем не то, что на Новгородчине. Здесь живут не столько по правде княжьей, сколько по дедовским обычаям.

- С Милавой я поговорю и с Хабаром тоже, когда он вернётся, а в дальнее сельцо мы с тобою съездим и разберёмся там, на месте, что к чему.

Милаву Ладомир нашёл во дворе, когда она, уперев руки в крутые бока, лаяла челядинов за нерасторопство. Голос у неё при этом был визгливым, как у паскудной собачонки. Ладомир не стал обрывать тот лай, а просто постоял и послушал. Конечно, челядь следует держать в строгости, но у Блудовой Людмилы это получалось лучше и как-то само собой, без надрывного крика. А вот Милаве следует ещё поучиться людьми управлять. Так Ладомир ей и сказал.

- Тебя бы на моё место, - пыхнула огнём Милава. - При сопливом муже.

- Будешь срамить боярина Изяслава, я тебя самолично оттаскаю за волосы.

Говорил Ладомир эти слова тихо, чтобы не слышали челядины, да ещё и улыбался сладко, но по глазам было видно, что он сдержит свое слово. А потому и сбавила тон Милава, ударилась в жалобы:

- Вместо того чтобы бить, взял бы да приголубил, а то уже до того дошла, что хоть под холопа ложись.

Глаза при этих словах сделались безумными, а потому и сказал ей Ладомир:

- Проводи до ворот.

Не станешь же с чужой женой уединяться в подклеть, а поговорить надо, если не вдали от чужих глаз, то хотя бы в стороне от любопытных ушей.

- Ты, жёнка, не дури, - предостерёг Ладомир. - Уронишь боярскую честь, не Изяслав, а я учиню тебе спрос. Не можешь перетоптаться с годик, пока парнишка войдет в лета?

- Когда мы встретились с тобой, ты был в его годах. А Изяслав только сопит в плечо и всё без толку.

Вообще-то женщину понять можно – наверное, это большая для неё мука, чтобы при муже и без мужа, а уж Милаве с её жадностью до мужских ласк и подавно.

- Ты просто запугала парнишку, - сказал Ладомир. - Как же ему почувствовать себя над тобой боярином, если ты ему слово не даёшь сказать? А раз он в доме своём не хозяин, так как же ему стоять над чёрным людом. И что тогда станется с тобой - стопчут и Изяслава и тебя с твоим потомством.

- Так неужели я виновата, если он такой квёлый, - вздыбилась Милава.

- Будешь, кобыла, копытом бить - взгрею, - пообещал Ладомир. - Мне здесь на плешанских землях нужен сильный боярин, а Изяслав парнишка неглупый и расторопный. Если ты, лебедица белая, не забьёшь его крылами ненароком, то будет из него толк.

- И что я, по-твоему, делать должна?

- Найди ему девчонку его годов, тихую и покорную. Пусть он над ней почувствует себя соколом, а тогда уж и подваливай к нему под бочок.

- Надоумил, - фыркнула Милава. - Стану я срамоту разводить в собственном доме.

Ладомир в ответ только рассмеялся. Милава - женщина неглупая, а потому сама теперь разберется, где польза ей, а где вред. По- доброму если брать, то потискать её следовало где-нибудь на сеновале, чтобы сбить жар в теле, но негоже воеводе рушить порядок и разевать рот на чужое добро. А жаль. Не жёнка Милава, а вила лесная, как ласкать начнёт, так дух захватывает. И сейчас, стоя у ворот, стан так выгибает, что упругие груди рвут полотно. Одно только и держит Ладомира, что холопей полон двор.

- Ты зачем Кариславовы земли раздаёшь? Карислав разве не братан Судиславу, а Судиславовы земли, по слову Великого князя, отошли к Изяславу.

- Не разевай, жёнка, рот на чужое добро, - остудил Милаву Ладомир. - Об этом мы с боярином Хабаром уже договорились. Изяславу бы Судиславову вотчину удержать, и то будет много.

Ладомир, садясь в седло, хлопнул себя в раздражении витенем по сапогу. Вот порода Хабарова, всё время норовит хапнуть выше горла! Земли Карислава воевода отдал самым многочисленным плешанским родам, а за это они ему в дружину поставили тридцать конных мечников да пеших ратников обязались выставить сотню. И выходило теперь, что воевода и боярин Ладомир один из самых сильных в полоцких землях. Милаве этого не понять, а вот боярин Хабар одобрил старания Ладомира: хоть и жаден новгородец, а не без ума. В этом, наверное, и разница между слабой жёнкой и сильным мужем, что жёнка под себя гребёт не разбирая, а муж не только десницей шевелит, но и разумом.

- Тебя Морей спрашивал, - встретил у крыльца Ладомира Ратибор. - Тоже хочет рядиться.

Морей доводился Киряю братаном, но мира между ними не было - то ли земели не поделили, то ли в чести не сошлись. Войнег Морею не доверял и стоял на том, чтобы гнать его с Плеши. Ратибор был против - Морей за боярина Киряя не ответчик, да и не так много Мореев в городке, чтобы их бояться. А начни их гнать ни за что, ни про что, так все плешане всполошатся.

Сам Морей вёл себя тихо, а потому и Ладомир ждал, не желая слыть в Плеши задирой. По чести сказать, ему дело не было до Мореевой вотчины, да и не настолько велики были те земли, чтобы из-за них собачиться.

- Морей обещает выставить десять конных мечников, если оставишь за ним вотчину.

- Ладно, - махнул рукой Ладомир. - Я согласен.

Глава 3

Ятвяжские земли

За делами и заботами не заметили, как первый летний месяц упорхнул шустрой птичкой, и тут же вернувшийся от ятвягов боярин Хабар застучал по половицам Ладомирова дома червлёными сапожками. Боярин Вельямид, прибывший Двиною навестить дочерей за день до возвращения Хабара, сидел тут же, распустив по потному брюху рубаху. Приплыл Вельямид не один, а с полусотней мечников, на ходкой и крепкой ладье. Ладомир сразу понял, что принесло дорогого тестя неспроста, а уж когда Хабар как бы невзначай стал говорить о богатстве ятвяжских городов, тут и вовсе всё стало ясно.

- На ятвяжских землях сильного князя нет, всем заправляют волхвы Велняса, - зачастил Хабар. - Со всех земель приморских, варяжских и фряжских стекаются в те городки товары. Земля богатейшая и бесхозная. Коли князь Владимир под себя не возьмет эти земли, то сделают это другие.

- И что ты предлагаешь? - спросил Вельямид, словно не сразу взял в толк, к чему клонит Хабар.

- Ограбить те городки предлагает боярин Хабар, - засмеялся Войнег. - И обложить ближних к нам ятвягов данью. Благо сила у нас есть.

- На разбой сил хватит, а что будет, если ятвяги соберут войско да пойдут в отместку на Плешь? - спросил Ратибор.

- На это у нас есть поддержка боярина Позвизда, да и князь Владимир не оставит нас в беде, - уверенно ответил Хабар.

Ладомир покосился на ведуна Гула, прибывшего вместе с боярином Вельямидом, и, вероятно, неспроста, хотя тот не проронил пока ни единого слова, а сидел себе тихонечко на лавке, распустив длинную белую бороду до самых колен. Там где кровь и война, там обязательно и Перуновы волхвы.

- Упрямые кривичи не желают кланяться Перуну, а привечают бога Велняса и жертвуют ему златом, мёдом и пушным зверем, а от этого Ударяющему большая обида. Разве тот Велняс не жалкое подобие Велеса, а Скотий бог всегда стоял ниже Ударяющего. Старшина кривецкая слушает кудесника Велняса Криве, а не Великого князя Владимира. Воля князя Владимира - это воля Перуна, а поэтому тот, кто кланяется иным богам, и Великому князю, и Ударяющему богу враг. Нет на славянских землях бога могущественнее Перуна и князя могущественнее Владимира - это всем должно быть известно, и ближним, и дальним.

Говорил седобородый Гул тихо, но этот тихий голос звучал на удивление твёрдо, так, что ни у кого не возникало сомнений в весомости произносимых слов.

А у Перуновых Волков и выбора не было - для того они и рыщут по белу свету, чтобы слово Ударяющего, прозвучавшее из уст волхвов, залетело в каждое ухо. Боярин Вельямид кивал головой на слова Гула, у боярина Хабара рожа лоснилась от удовольствия, а Ладомир прикидывал в уме, сколько он может собрать мечников под свою руку, чтобы выполнить волю Перуна.

- Все капища Велняса на землях кривецких и на тех, что рядом лежат, сравнять нужно с землёй. А волхвы иных богов должны признать Перуна за старшего над всеми.

По подсчётам Ладомира выходило, что поднять они смогут на двух ладьях две сотни мечников, из которых почти половина - это представители плешанских родов. Но трудно сказать, как плешане поведут себя на ятвяжских землях.

- В Плеши останутся боярин Изяслав и ты, Ратибор, - повернулся к побратиму Ладомир. - В случае большого несчастья уходите в Полоцк вместе с жёнками и детьми.

Боярин Хабар после тех слов Ладомира поплевал через левое плечо - так, на всякий случай, от бесовского сглаза.

- Добычу будем делить на четыре части, - сказал боярин Вельямид. - Одна часть мне, одна Хабару, одна Ладомиру и одна часть родам плешанским, поставившим ратников для похода.

- А Изяслав? - спросил Ладомир, к месту вспомнивший рассерженное лицо Милавы.

- Мы с Изяславом на одну руку, - сказал боярин Хабар. - Я согласен с рядом боярина Вельямида.

- Значит, быть по сему, - хлопнул ладонью по столу Ладомир. - Через день выступаем.

Вельямидова ладья, приспособленная для набегов, скользила по двинской глади белой лебёдушкой, а Хабарова ладья, торговая и пузатая, кувыркалась по воде серой кряквой. И тут уж не в искусстве гребцов дело. А потому Ладомир не исходил на крик в сторону Хабаровых гребцов, больше придерживая Вельямидовых, которые рвались к чужому добру с чрезмерным усердием. Вельямидовы мечники - люди бывалые, многих Ладомир помнил в лицо ещё по драке в полоцкой приворотной веже, и бронь у них справная. Про Хабаровых и Изяславовых мечников говорить нечего - киевские и новгородские бояре богаты златом и не будут снаряжать абы во что своих дружинников. А вот у плешан бронь похуже, разве что десять Мореев, с которыми Ладомир столковался в самый последний момент, хорошо смотрелись, а у других ничего на плечах не было кроме полотняных рубах. Снаряжение плешан теперь забота Ладомира, но у воеводы нет пока ни серебра, ни злата, а вся надежда на этот поход.

Мечников своей дружины Ладомир разбил на десятки, а во главе каждой десятки поставил Белого Волка. Дружинников было ровно пятьдесят, не считая тех десяти, что остались в Плеши с Ратибором. А полсотни ратников от плешанских родов он получил Пересвету и Морею, которые неплохо ладили между собой.

К первому же ятвяжскому городку подплыли скромными утицами, а на грудь пали злыми коршунами, так что местные людишки даже ахнуть не успели. Сыпанули из ладей мечники, порубали и повязали сторожей у городских ворот и потекли по улицам грязными ручьями, сгоняя растерявшихся ятвягов на лобное место. Ладомир предложил местной старшине встать под руку Великого князя Киевского Владимира и признать первым средь богов Перуна, поставив его деревянный идол на самом высоком месте.

Ятвяжская старшина мялась недолго, да и выбора у неё не было - либо сгинуть в огне, либо согласиться с тем, что сила солому ломит. И выплатить откупные лихим насильникам, а также первые подати в казну Великого князя.

С каждого очага Ладомир взял по пять гривен серебром, а если серебра не было, то брали мехом, полотном и железом. Ну и бронь, которая была на ятвяжских ратниках, он забрал себе. Хорошей брони набралось на десяток мечников, а худую утопили в Двине, чтобы не вздумали ятвяги воевать впредь с князем Киевским.

Никаких безобразий Ладомировы мечники в городе не чинили, разве что смочили усы в медовой браге. С тем и отчалили, заключив с побежденными твёрдый ряд. А если нарушат его ятвяги, то не жить им на этом свете и граду их не стоять на Двине. Всю захваченную в городке добычу погрузили на подвернувшуюся купеческую ладью и отправили вверх по реке в Плешь.

По мнению Ладомира, ятвяжская земля ничем не отличалась от земли кривецкой, а потому ятвяги не будут чинить препятствий власти Великого князя.

- Ты их врасплох захватил, - возразил Вельямид, оглядывая заросшие густым лесом берега, - а то неизвестно, чем бы всё закончилось. Уж если кривичи и радимичи время от времени показывают зубы Великому князю, то с какой стати покорятся ятвягам. Не один год потребуется, чтобы взять эти земли под киевскую руку, а уж за своих богов они будут держаться до последнего.

- Так ведь признал же они власть Владимира, и Перуна провозгласили первым среди богов, - возразил боярину сидевший на первом весле Сновид. - А что ещё от людей требовать можно?

- Ныне князь Владимир пошёл войной на Мечислава Польского за города Червенские, - Вельямид покосился на Ладомира. - А в следующем году жди его здесь на Двине с киевской ратью. А мы пока что урвём небольшой кус, чтобы у князя и киевской старшины разгорелись глаза на нашу удачу.

Далеко смотрел боярин Вельямид, так далеко, что прозевал, как ударили с берега стрелой. Хорошо, что Ладомир вовремя пригнул боярскую голову к днищу ладьи.

- Держись средины! - крикнул Ладомир кормчему.

Не было смысла шарить по прибрежным кустам. Даже если озорнику, пустившему стрелу, свернуть шею, то прибыток будет небольшой. Если по этой стреле судить, то весть о пришельцах бежит по земле быстрее, чем скользит по Двине ладья, и у следующего ятвяжского города можно ждать всяких неожиданностей. Во всяком случае, Ладомир не удивился бы такому расторопству, да и Вельямид был того же мнения.

Ладомир протяжным свистом пригласил Хабарову ладью к берегу. В непролази прибрежных лесов мелькнула прогалина, к которой и пристали для передых.

- До темна поспели бы к следующему городу, - возмутился задержке Хабар.

- Ждут нас уже в том городе, - показал ему Ладомир ятвяжскую стрелу.

- Здесь Двина выгибается луком, и по земле для прытких путь короче.

- Постучим мечом в ворота, - усмехнулся Войнег. - А если не откроют, то вышибем ногой.

- Со стен в нас начнут метать стрелы, а нам каждый мечник дорог, - покачал головой Ладомир.

- Следующий по Двине - Сквиле, стольный град местного князька, - сказал Хабар. - Тын там крепкий и дружина у князя в сотню мечников. И кроме мечников княжьих есть кому защищать город. Сквиле многолюден, народу там раз в шесть поболее, чем в Плеши.

По мнению Хабара, самым слабым местом в обороне Сквиле была часть тына, обращенная к востоку: и брёвна там уже изрядно подгнили, и вал просел так, что практически сравнялся с неглубоким рвом. С этой стороны легче всего проникнуть в город, считал новгородец, но для этого следует подкрасться незаметно, чтобы не одна собака не гавкнула, в противном случае не избежать больших потерь.

Ладомир, прихватив с собой Войнега и Пересвета, отправился осматривать город. Белым Волкам не привыкать ходить лесом так, чтобы ни ветка не треснула, ни птица не всполошилась. А лес что в землях новгородских, что в землях кривецких, что в землях ятвяжских всегда укроет Волка от враждебных чужих глаз.

Если в округе и были ятвяжские сторожевые посты и засеки, то на глаза Ладомиру они не попали, и до ятвяжского города Волки добрались, не встретив ни единой живой души.

Осмотрев город из-за ближайших кустов, Ладомир признал правоту Хабара - восточная стена смотрелась хлипкой. Но надо полагать, ятвяги не хуже Ладомира знают, где в их обороне прореха, и наверняка именно эту стену будут стеречь с особым тщанием. А вот южная стена была высока, и ров здесь был глубок и широк, но Ладомиру почему-то именно это место показалось наиболее подходящим для внезапного напуска.

Об этом он и сказал боярам Вельямиду и Хабару, вернувшись из разведки.

- Боярин Вельямид ударит с пристани в главные ворота, боярин Хабар со своими мечниками и плешанским ратниками пойдёт в напуск с восточной стороны, одновременно с Вельямидовой дружиной. Людьми понапрасну не рискуйте, на рожон не лезьте - главное, чтобы ятвяги поверили в ваш решительный натиск.

- А ты? - спросил Хабар.

- Я со своими мечниками попытаюсь проникнуть в город с южной стороны.

Никто Ладомиру не возразил - в походе мнение воеводы решающее. А кто любит спорить без причины и по всякому поводу, тому лучше сидеть дома и щуриться на огонь в очаге.

До темноты ещё многое предстояло сделать, а потому разделились на три отряда и принялись каждый за своё. Ладомир вывел своих людей в нужное место ещё до темноты и обсказал каждому, что ему предстоит делать, показал и путь, которым следовало двигаться. Две лестницы, по которым собирались взбираться на стену, тщательно измазали в грязи, чтобы не слишком белели в темноте. Ладомир сам проверил, чтобы у мечников колонтари не звякали и не брякали, а потом разрешил всем передохнуть.

Шум на пристани поднялся, как только стемнело. Потом зашумели с восточной стороны, и, судя по замелькавшим на стенах факелам, переполох в городе поднялся изрядный.

Ладомир с Войнегом первыми ступили в воду. В руках мечи и крюки на длинных верёвках. Колонтари толкали перед собой на деревянных чурках, иначе через широкий и глубокий ров не переправиться.

Водное препятствие преодолели в десять взмахов и с трудом угнездились на небольшой полоске земли между стеной и рвом. Отсюда и метнули крюки в навершье. Ладомиров крюк в дерево вошел не звякнув. Прежде чем повиснуть на верёвке, Ладомир оглянулся: Сновид, Твердислав и Мечислав вошли в воду, толкая перед собой небольшой плот с доспехами и оружием. Через мгновение Ладомир был уже наверху, едва не столкнувшись при этом нос к носу с растерявшимся от такого соседства ятвягом. Повиснув на одной руке, Ладомир перехватил другой зажатый в зубах нож и метнул его в горло своему нерасторопному противнику. Ятвяг кулем полетел с приступки, довольно громко при этом ударившись о землю. Кто-то окликнул мёртвого ятвяга, но отозвался на этот зов Войнег ударом тяжёлого меча по забелевшему в темноте лицу.

К Ладомиру уже бежали двое с факелами в руках, видимо ещё не до конца осознавшие, что на стене чужаки, а потому и смерть принявшие с удивлением, не взмахнув руками в свою защиту. Оглянувшись, Ладомир увидел Твердислава, уверенно уже вставшего на приступку по эту сторону тына. Сновид и Бречислав рубились слева с опомнившимися ятвягами, а Войнег прыгнул вниз, где кучковались для стрельбы ятвяжские лучники.

Ладомир пронзительно засвистел, призывая своих замешкавшихся мечников. Но в этом уже не было необходимости: Твердислав прихватил веревкой конец длинной лестницы, и по ней уже лезли в город расторопные плешане. Ладомир сбросил с приступки ещё одного ятвяга и прыгнул вниз на подмогу разгулявшемуся Войнегу.

Как и предполагал удачливый воевода, ятвягов у южной стены было немного, не больше полусотни, а дельных, одетых в бронь, не больше десятка, потому и рассеяли их без большого труда.

- К воротам, - крикнул Ладомир, размахивая тёмным от крови мечом.

В чужом городе, да ещё в ночную пору, заблудиться немудрено, но выручил шум слева и мелькание факелов. Прорвались прямо через площадь, сметая жидкие ятвяжские заслоны, которые от растерянности стойкости не проявили - многие сразу бросали мечи на землю при появлении грозных пришельцев.

Две сторожевые башенки взяли без труда, подняв на мечи и побросав вниз десятка три их защитников, а потом и ворота распахнули боярину Вельямиду. Ятвяги попытались было дать отпор, собравшись в кучу на одной из улочек города вокруг рослого человека в нурманской броне, но набежавший Войнег снёс тому удальцу голову, а остальное довершили Ладомировы и Вельямидовы мечники. У восточной стены ещё дрались, но, завидев подступающих с тыла чужаков, ятвяги побросали оружие, впустив в город густо полезших в напуск Хабаровых мечников.

- Не дайте огню полыхнуть, - крикнул Ладомир своим. - Всё добро здесь теперь наше.

Местами ещё дрались, а побросавших оружие ятвягов сгоняли к Торговой площади и запирали в амбарах. По ночному времени разбираться с ними было недосуг. Людей у Ладомира было не слишком много, а город велик, и в темноте можно без труда затеряться в узких переулках, получив из-за угла удар мечом по голове. Поэтому и собрал воевода всех своих мечников на Торговой площади и прилегающих улицах до наступления рассвета.

Здесь же у костра расположились бояре и Белые Волки для совета, донельзя довольные успешным завершением дела. На первый взгляд потери оказались небольшими - семь убитых и десять серьёзно раненых, а мелкие царапины никто не считал.

- С этих по три гривны серебром - мало будет, - мстительно прошипел Хабар, сплёвывая кровь из разбитой губы. - Выгрести всё подчистую.

- Всё не вывезем, - засмеялся Войнег. - На двух-то ладьях.

- У пристани ещё три большие ладьи стоят, купеческие видимо, - сказал Вельямид. - Ну, и малых лодчонок полным полно. Всё или не всё, но вывезем.

- Коней бы прихватить, - вздохнул Сновид. - В Плеши коней совсем мало.

- Берегом коней не перегнать - места тут непроходимые, - покачал головой Хабар. - А в ладьях они займут много места.

- Коней сплавим водой, - твёрдо сказал Ладомир. – Если за один раз не вывезем, вернёмся ещё раз. Этот город теперь под рукой Великого князя киевского, а значит, мы здесь хозяева.

По утру к Ладомиру привели ятвяжского князя со старшиною. Принял их воевода здесь же у костра, присев на вынесенную из сосёднего дома лавку. Боярин Вельямид расположился ошую от воеводы Ладомира, боярин Хабар - одесную. И не то чтобы ноги Ладомира не держали, а просто не след воеводе киевского князя стоять перед ятвяжской старшиной. Не вчера заведено, что нет равенства между победителями и побеждёнными.

- Зачем ворота передо мной закрыл, князь, - построжал лицом Ладомир. - Добром бы сговорились без большого ущерба. Великий князь Киевский звал тебя под свою руку, а ты решил отмахнуться мечом. За это мы с тебя взыщем во славу Перуна и на пользу Владимира.

Снёс голову ятвяжскому князьку Нечай лихим ударом. Как столбом стоял ятвяг, так столбом и рухнул.

- От всех семей местной старшины - по сыну, в залог князю, а также всё золото, серебро, всех холопей, и парней и девок, в рабство, сколько сможем взять. И с сего дня подати будете платить только в казну киевскую. Так-то вот.

Три груженые ладьи уже ушли в Плешь, а две ещё грузились под завязку. Ладомир не вмешивался в унылый торг с местной старшиной, знал, что Хабар с Вельямидом не упустят своего и сдерут с ятвягов три шкуры. Ведун Гул в священной роще ятвяжских богов водрузил идола Перуна и подножье его окропил жертвенной кровью. Ладомиру это не очень понравилось, и без того ятвяжской крови было много пролито на улицах города, так неужели мало Ударяющему, чтобы утолить жажду?

По обычаю тела воинов, павших в бою, предали огню, а пепел раскидали по Двине. Тризну справили ятвяжским мёдом, который был, по мнению Хабара, хуже новгородского. Но об этом всяк по своему вправе судить, а только, как сказал Вельямидов мечник Нечай, ятвяжские меды тем сладки, что в бою взяты, а за это павшим особая слава. Да примут их с почётом в стране Вырай, где меды на столах ещё слаще новгородских.

Глава 4

Киевский торг

После удачного похода на ятвягов никто уже не оспаривал власть воеводы в Плеши, а потому Ладомир с лёгким сердцем принял предложение Хабара - проведать в стольном граде Киеве князя Владимира, самолично вручив ему полагающуюся долю с похода.

Плешанская пристань с трудом вмещала пригнанные с ятвяжских земель ладьи, в которых переправляли сюда захваченную добычу. Ладомир вывез водою пятьдесят коней и очень гордился этим обстоятельством, поскольку теперь, в случае нужды, мог посадить в сёдла до сотни мечников. В землях полоцких не было боярина, способного собрать под своей рукой столь многочисленную дружину. Бронь тоже теперь была у всех его мечников. А одну из трёх взятых у ятвягов ладей, самую быстроходную, он приспособил для своей дружины.

Плешь он оставил на боярина Изяслава, подкрепив его Войнегом и Ратибором, Сновидом и Твердиславом, а Пересвета и Бречислава взял с собой. Три десятка мечников Ладомировой дружины сели на вёсла. Шли неходко. Захваченная добыча, которую везли для продажи на торгах полоцком и киевском, оттягивала руки.

Пересвет, разжившийся на весле мозолями, тихонько поругивался. Хабар посмеивался, подсчитывая барыши. По его прикидкам выходило, что большой кус выпадет от продажи полона, что парней, что девок, на которых в боярских усадьбах всегда большой спрос. Ладомир вывел с ятвяжских земель более восьмидесяти человек. Тридцать оставил в Плеши, разослав по дальним усадьбам. Хабар этим решением был недоволен, но воевода стоял на своём - дружина возросла, одного сена на зиму потребуется в два раза сверх прежнего. С чёрных плешанских родов не много разживёшься, и даже не потому, что они бедны, а просто не привыкли делиться с боярами. Пораскинув умом, Хабар пришёл к выводу, что Ладомир, пожалуй, прав. Не стоит чрезмерно давить на плешан. Плешь - это не Новгород, где, впрочем, тоже случаются нестроения, когда бояре слишком уж усердствуют себе на пользу.

А земли полоцкие, надо признать, будут пожирнее новгородских, и жито здесь лучше родится. Да и Двина река бойкая, не хуже Волхова. А если по этой Двине рука князя Владимира дотянется до самого моря, то и торговля вспенится в этих местах, как вода перед ходкой ладьей. И уж новгородцы тогда здесь своего не упустят, а боярин Хабар тем более. Давно уже Новгород косо смотрит на земли ятвяжские, приморские, ливонские - то там отщипнёт, то тут ухватит, а всё же приходится признавать, что жир в тех местах пока что наживают другие. Не может быть, чтобы у Владимира глаза не разгорелись на столь сладкий и доступный кусок. Уж если простой порубежный воевода без труда взял два города, то почему бы Великому князю Киевскому не взять все северные земли до моря под свою руку. Для того и уговорил Хабар Ладомира сходить в Киев, чтобы у тамошней старшины зависть разыгралась, а Владимир уязвлён был чужим воинским успехом. Отец Владимира, князь Святослав, всё время норовил вывернуть к югу, к землям болгарским да печенежским, и как бы нового князя туда же не понесло по охоте киевских бояр. Слов нет, и в этом была бы польза для Новгорода, но разумные люди берут сначала тот кусок, что к руке ближе, а уж потом тянутся через весь стол.

Торг с полоцкими купцами доверили Хабару. В этом деле новгородскому боярину не было равных, даже Вельямид с ним не брался тягаться, а уж Ладомиру гоношиться и вовсе ни к чему. Здесь же, в Полоцке, и расквитались окончательно по заключённому в Плети ряду, да так удачно, что обошлись почти без лая.

Боярин Позвизд, наместник полоцкий, цокал восхищённо языком. Одарили, чтобы восхищение не переросло в чёрную зависть - и тем, что положено по праву, и немножко сверх того, из дружеского расположения.

Ладомир по простоте душевной, может быть, и упустил из виду столь важный момент, но Хабар с Вельямидом надоумили - с сильным всегда лучше делиться по доброму, дабы не нажить в будущем беды. Боярин Позвизд, конечно, не велика птица, но в случае утеснённых обстоятельств клюнуть может пребольно. А так: и Вельямид вновь первый в Полоцке боярин, и Ладомир в глазах наместника воевода не из последних.

Семидницу пировали в Полоцке, дразня местную старшину своей удачей, а после сели на вёсла и пошли в Киев. Хабар и здесь не упустил своего - прихватил на полоцком торгу товар, который в Киеве обернётся прибытком. Пересвет даже позеленел от такой Хабаровой расторопности, но другие мечники его не поддержали, поскольку им была обещана доля с тех прибылей. А зря не поддержали. На волоках солоно пришлось всем. Даже Ладомир смотрел теперь на Хабара со злобой. Но с новгородского боярина всё как с гуся вода. То, как чуть, жалуется на спину, а на волоках ломил так, что молодому не угнаться. Ох, жилист, боярин Хабар, ох, жилист!

Как в Днепр утицей плюхнулись, так сразу всем стало легче. Да и грести теперь вниз по течению, а не вверх. Изругавшиеся до черноты мечники повеселели и гребли резво под частые удары кормового била.

К киевской пристани порхнули белой лебедицей, под шуточки и прибауточки привыкшего к веслу Пересвета. Этого почему-то особенно тянуло в Киев, он потому и злобился на Хабара, что излишек товара ему поспешать мешал. Уж не к Блудовой ли Славне так стремится ясный сокол? Ладомиру это на ум пришло только на киевской пристани, а догадайся он о думах Пересвета в Плеши - не взял бы с собой в Киев. Одно дело - прижать ненароком жёнку в уголке, когда муж вдалеке и совсем другое - рушить чужой домашний уклад. То ли от этих мыслей, то ли от усталости, но входил Ладомир в киевские ворота без особой радости в сердце. А Киев изменился за минувший год. По прикидкам Ладомира, народу на улицах прибавилось чуть не втрое - шагу нельзя ступить, чтобы не встретить чужое плечо. Пока шли до усадьбы боярина Ставра, облаяли с десяток ротозеев. Боярин Ставр дорогих гостей встретил у крыльца, а старшая Ставрова жена расцеловала Хабара и Ладомира, как это и положено обычаем.

Про Изяслава Ладомир сразу же сказал женщине, что тот жив, здоров и всем родным того же желает. За добрые вести ему за столом достались лучшие куски. Первую братину боярин Ставр пустил по кругу за князя Владимира. Раньше-то, помнится, пили сначала за хозяина, потом за гостей, и уж потом, среди прочих, поминали и князя. Выпить, конечно, выпили, и бояре, и дружинники, но боярин Хабар, как ревнитель традиций, тут же предложил здравницу в честь боярина Ставра.

Ставр был не то чтобы уныл, но и не слишком весел. Поход Владимира за червенскими городами оказался удачен, однако боярину в том походе не повезло - потерял восемь добрых мечников, хотя вроде и ратиться особо не пришлось. Польский князь Мечислав, убоявшись киевского войска, не прислал подмоги своим порубежным воеводам. Для Киева и для Владимира слава и честь великие, что червенские города вернули, но боярам и мечникам не досталось добычи в этой войне. Хабар на Ставровы слова сочувственно кивнул:

- А мы удачно сходили в ятвяжские земли, и твою долю боярин Изяслав, как добрый сын, передал со мной.

- Неужели сам ходил? - блеснул глазами Ставр.

- Нет. Оставался в Плеши воеводой. Зацепили боярина Изяслава железом по зиме, а к лету он хоть и оклемался, но мы не стали брать его с собой без большой нужды.

Может, и огорчился бы Ставр ранению сына, но поскольку всё обошлось, так что же горевать по этому поводу. А если судить по постному лицу Хабара, то поход действительно оказался удачным. Вот ведь коршун новгородский. Думал Ставр, что только-только удержатся они в Плеши, ан нет - Хабар сумел организовать набег в чужие земли.

- Собрали две сотни мечников, - похвастался Хабар. - И мои ходили, и Изяславовы, и Вельямидовы, ну и под рукой воеводы Ладомира уже добрая сотня дружинников.

- Сел-таки в Плеши Белый Волк Перуна, - Ставр понизил голос, чтобы не тревожить Ладомировы уши. - А меня сомнение брало - кривичи народишко злой и дерзкий.

- Если не сронит голову по младости лет, - сказал Хабар, - то большим воеводой будет, помяни моё слово.

Отгуляв на пиру боярина Ставра, отправились на следующий день в гости к князю Владимиру. Год прошёл с тех пор, как Ладомир пировал в последний раз в палатах великокняжьих, но многое изменилось с тех пор. Близ Владимира сидели не большие бояре, по старшинству и по породе, а совсем молодые - Ратша и Шварт. Первый в киевской старшине, боярин Блуд, приткнулся в дальнем углу, что можно ещё было объяснить его виною перед новым Великим князем. Но то, что боярина Хабара вкупе со Ставром задвинули от Владимира, говорило не в пользу новых обычаев. Теперь всё, похоже, решалось не прежним уставом, а княжьей прихотью. Не каждого боярина Владимир пускал к столу, а только тех, кто резв в походе и в совете умом трезв. Да что там молодые ближники, если уже и дружинники норовили сесть выше бояр. А иные ругали тех бояр, не ведая стыда. Дожила киевская старшина - в своём доме не хозяева.

Боярин Хабар предложенное место за княжьим столом принял как бесчестье, а потому и на лай дружинника отозвался с пылом новгородским - чуть ли не за грудки схватил охальника, даром что тот детина ражий и на целую голову боярина выше.

Ладомира удивила развязность княжьего мечника, как удивило и молчание старшины по этому поводу, а потому, недолго думая, он выплеснул недопитое вино из своего кубка прямо в распаренную рожу княжьего любимца. Гвалт поднялся невообразимый. Рванувшегося было в драку ражего молодца удержали товарищи, а Ладомир, повернувшись к буяну в пол-лица, бросил небрежно, но так, чтобы слышали все:

- По уши в землю вобью, ублюдок.

Это уже был не просто лай, а полное поношение - всё же не холоп стоял перед Белым Волком, а ближний к Великому князю дружинник. Срамные слова задевали и Владимирову честь, а потому и поднялся с своего места Великий князь, построжав лицом:

- Да будет ведомо боярину Ладомиру, что в моей дружине ублюдков не держат. А потому уплати мечнику Корчаге три гривны серебром за обиду, боярин.

Ладомир тоже поднялся, но глаз не опустил и ответил князю твёрдо:

- Твой мечник, Владимир, срамил непотребно боярина новгородского, а ты только зубы скалил на его лай. За своего гостя не только князю, но и холопу заступаться должно, а ты смолчал, и тем молчанием уронил честь не Хабарову, а свою.

Тишина после этих Ладомировых слов наступила мёртвая. И не в пользу Великого князя была эта тишина - не только бояре, но и мечники молча встали на сторону плешанского воеводы. Если не люб тебе гость - не зови к столу, а если позвал, то привечай, как это завещано дедами.

Владимир то ли от выпитого мёда, то ли от неправедного гнева пошёл красными пятнами. Даже налитый до краёв золотой кубок опрокинул неспокойной рукой, и полилось то вино красным следом по белому покрывалу.

Боярин Шварт приподнялся и зашептал что-то на ухо разъярённому Владимиру, то ли успокаивал не в меру разгорячившегося князя, то ли давал совет.

- Добро, - неожиданно глухим голосом произнёс Владимир. - Свою вину перед боярином Хабаром я признаю, но это случайная вина, не по злому умыслу моему. А ты, боярин Ладомир, даже не в запале, а с расчётом оскорбил дружинника, ликом не дрогнув, а потому и вина твоя - вдвойне. Если не хочешь платить виру, то придётся тебе исполнить свою угрозу и вбить мечника Корчагу по уши в землю.

На эти слова князя пир отозвался весёлым смехом. Княж Владимир легко повернул всех присутствующих на свою сторону. Может, Корчага и не прав в отношении новгородского боярина, но и хвастливому чужаку тоже потакать не след. А смеялись потому, что здоров Корчага и не сыщешь во всём Киеве равных ему по силе и росту. Ладомир тоже на вид не хлипкий, но ростом на полголовы ниже и в плечах пожиже, а в обхвате и вовсе уже вдвоё.

- До смерти дозволяешь биться или просто потешиться? - холодно спросил Ладомир князя.

Тут уж всем не до смеха стало - дело завязывалось нешуточное. Мало того, что Ладомир боярин и воевода, так он ещё Белый Волк Перуна, и в его смерти мало чести будет князю.

- Пусть боги решают, кто из вас прав, - ответил Владимир. - А я вам более не судья.

Значит, до смерти. Ставр с Хабаром переглянулись - то ли много принял сегодня на пиру князь Владимир, то ли не всё ладно складывается у него с волхвами Перуна. А ничего более не шло на ум. Виданное ли дело, чтобы пустая ссора бражников оборачивалась смертным боем. Ну, боярин Хабар ладно, он не был в Киеве больше года, а почему боярин Ставр не знает, что у него делается под носом?

Переговорили между собой бояре, пока шли от стола во двор, но ни Басалай, ни Отеня, ни Блуд ничего внятного не сказали новгородцу. Выходило, что просто спьяну затеял возню Великий князь. Человек он, конечно, молодой и во хмелю вздорный, но прежде он не был склонен к глупым и опрометчивым поступкам.

- Какие ему Ратша и Шварт советчики, - вздохнул воевода Отеня. – А больше он никого не слушает. Много будет вреда Киеву, если князь станет все решать, не спрашивая старшину.

Ладомир ещё сбрасывал с себя рубаху, когда разоблачившийся Корчага выступил на средину круга. Боярин Басалай даже языком зацокал, на него глядя. Гора мяса. Да разве такого сдвинешь с места, а если сдвинешь, то он тебя же и придавит до смерти. И с чего это взъелся князь Владимир на боярина Ладомира? Говорят, что плешанский воевода привез ему подати из тех краёв, о которых в Киеве не слышали ни при князе Святославе, ни при князе Ярополке. Выходит, что пьяная блажь дороже жизни дельного воеводы?

Роптать не роптали бояре, а всё же обидно. Тем более что мечники Владимировой дружины стояли кучно поодаль и скалили зубы на киевскую старшину. Вообразили, срамники, что если приласкал князь, то можно уже не чтить обычаев дедовских.

Сам князь Владимир встал на крыльце. Ошую от него - боярин Ратша, одесную - боярин Шварт, а за спиной князя - Шолох с вилявой улыбочкой на устах и вечно мрачный Нур. Ни про того, ни про другого мечника никто ещё в Киеве не сказал доброго слова, так и кличут их княжьими псами.

- Если Ладомир не в первых объятиях будет удушен, то я шапку бобровую отдам, - сказал боярин Басалай. - А если он устоит и во второй сбивке, то берите с меня кубок золотой греческой работы.

- Я принимаю твой заклад, - высунулся Хабар. - Бобра за бобра, кубок за кубок. А если побьёт Ладомир Корчагу?

- Тогда бери мою ладью, боярин Хабар, - засмеялся Басалай.

Слово не воробей, вылетит, не поймаешь, но Хабара какой-то леший в бок толкнул, поймал он того воробья и свою ладью против чужой поставил. Боярин Ставр даже ахнул от такой Хабаровой горячности, а Басалая затрясло от радостного смеха. Другие бояре тоже зашевелились - если новгородец тронулся умом, то почему бы не воспользоваться такой оказией. То ли перепил Хабар за столом, то ли шлея ему попала под хвост, но только ни на знаки Ставровы, ни на тычки он уже внимание не обращал и только что последнюю рубаху на кон не кинул.

А когда опамятовал немного времени спустя, то уже поздно было. Осталось только исходить на пот да надеяться, что Перун не оставит своего Волка в трудный час.

Князь Владимир посмеивался, слушая боярские споры, а потом неожиданно предложил Хабару:

- Со мной не желаешь побиться об заклад, боярин?

Хабар, который и без того проставился в дурном запале, отрицательно затряс головой и развёл руками.

- Я готов с тобой об заклад биться, князь Владимир, - сказал Ладомир. - Если одолею я Корчагу, то взятые мной под твою руку ятвяжские городки - мои, и подати тоже мои, ну а если верх возьмёт Корчага, то вся моя доля от добычи в тех городках - твоя.

- Неравный заклад, - крикнул боярин Шварт. - Великий князь в убытке.

- Как это в убытке, - возмутился немного отошедший Хабар. - Эти городки Ладомировыми стараниями взяты под княжью руку, под ней и останутся до века.

- Я заклад принимаю, - усмехнулся Владимир. - Начинайте.

Загоготали, заржали стоялыми жеребцами княжьи мечники, поддерживая своего товарища, который качнулся на противника могучим дубом. Куски мяса рвал Корчага из бычьего бока и рога ломал, отворачивая голову упрямого животного. Как обхватил он шею Ладомира, так в брюхе у Хабара что-то ёкнуло. Шутка сказать, ладью проставил со всем закупленным в Полоцке товаром. У боярина Басалая рожа залоснилась от удовольствия. Но рано обрадовался киевлянин - и шея Ладомирова выдержала, и противники, ударившись грудь в грудь, разошлись в стороны. Бобровая шапка, конечно, не большой прибыток в Хабаровом хозяйстве, но тут ведь другое важно - не слабее Ладомир оказался Корчаги, и с пылу взять его не удалось.

А дальше случилось уж совсем непонятное - Ладомир вдруг стремительно подсел под своего кряжистого противника и, захватив правый локоть, бросил его через себя так, что Корчага прошёлся ушами по земле, как это и было ему обещано. Белый Волк обхватил своего обеспамятовавшего противника за шею - оставалось только крутануть, чтобы хрустнули позвонки.

- Перун не нуждается ныне в крови своих печальников, - сказал Ладомир, глядя на Владимира. - А потому не стану я лишать Корчагу жизни.

- Твоя взяла, Ладомир, - холодно отозвался Великий князь. - И городки тоже твои.

Боярин Хабар порозовел от удовольствия, а боярин Басалай посерел от потерь. Прочие проигравшие почёсывали затылки - совершенно, казалось бы, верный был заклад, и Корчага смотрелся дубом необоримым. Но недаром же говорят, что побеждает не тот, кто сильнее, а тот, на чьей стороне правда и бог. Перун ещё раз показал, что не даст в обиду своих Волков. Вот и подсчитывай теперь убытки. Но каков Хабар - всех обобрал, а с боярина Басалая только что штаны не снял. Недаром говорится, кто свяжется с новгородцем, тот сам себе враг.

Вернувшись к княжьему столу, бояре подсластили горечь потерь мёдом. Князь Владимир смотрелся не лучше Басалая, хотя убытки понес небольшие. Эка важность, два ятвяжских городка, которые то ли есть, то ли их совсем нет за дремучими кривецкими лесами. Обида для князя в другом: вышел он пред всей старшиной кругом неправым, а восторжествовал над ним какой-то там плешанский воевода, которого вообще не следовало сажать за великокняжеский стол.

Боярин Блуд Владимирову сраму был рад, хотя сохранял на виду у княжьих псов скорбно-спокойное выражение лица. Да и радость его вскоре поблекла. Какая корысть Блуду в том, что плешанский воевода прищемил хвост верному княжьему псу. Боярин Хабар торжествовать может - Басалая он ловко обвёл вокруг пальца, да и в ятвяжских землях, говорят, хапнул немало. А у боярина Блуда с последнего Владимирова похода одни убытки. Разжились в том походе только княжьи ближники, Шварт и Ратша, ну и воевода Отеня тоже ухватил своё. Может, с тех барышей и раздулось ещё больше его и без того толстое тело. Конь скоро не удержит киевского воеводу.

- Хорош молодец, - Отеня облизнул жирные пальцы и повернулся к Блуду. - И ухватист, и силён, и разумен. Хабар сказал, что под рукой плешанского воеводы уже сто мечников и все конные. Едва ли не первым боярином стал он в полоцких землях. А всего-то год минул с тех пор, как при этом молодце не было ничего кроме волчьей шкуры. Так вот ныне, боярин Мечислав, выходят в старшину.

- В этом ты не прав, воевода, - вмешался в разговор сидевший ошую от Блуда боярин Путна. - Дед этого Ладомира при князе Мале был первым боярином в древлянских землях. Как ни утесняй хороший род, а всё же сила его обязательно проявится в потомстве.

- Про потомство боярина Ладомира ты лучше расспроси Хабара, - улыбнулся жирными губами Отеня. - Ну и ещё кое-кого.

- А что такое? - удивился Путна.

Отеня долго запивал съеденную свинину княжьим мёдом и ещё дольше отдувался, доводя своих заинтересованных соседей до точки кипения. Боярин Боримир даме крякнул с досады на такое Отенино небрежение к собеседникам.

- Мне рассказывал новгородский боярин Глот, что дочка Хабара родила своего ребёнка не от мужа Збыслава, а от Перунова Волка, вот этого самого Ладомира. А когда Глот, прознав про это, вздумал требовать земли родовича, то все Перуновы ближники окрысились на него. Не рад уж был Глот, что ввязался в спор.

- Глоту выгодно возводить напраслину на Хабарову дочку, коли у них идёт спор о Збыславовых землях, - махнул рукой Блуд.

- Тебе, конечно, виднее, боярин, - ухмыльнулся Отеня в слипшуюся от мёда бороду. А боярин Путна при тех словах воеводы едва не поперхнулся вином. Блуд не сразу сообразил, на что намекает Отеня, а как допёр умом, так сразу вспыхнул краской, словно его стегнули крапивой по лицу Можно было, конечно, плеснуть в жирную рожу воеводы из серебряного кубка недопитой брагой, но это значило бы только подыграть злым языкам в их подлой работе. А то, что Славна родила Блуду ребёнка, в этом никакого чуда нет. На то она и мужняя жена, чтобы рожать. И ребёнок тот ни волосьями, ни обличьем не похож на плешанского воеводу, так, спрашивается, с чего бы скалить зубы Отене. И старшая Блудова жена ничего не сказала худого про младшую. И дворня промолчала, а уж эти-то непременно бы донесли. Десятки глаз смотрели за младшей женой - до греха ли тут. А Отене боярин Блуд не спустит глумления. Рано киевская старшина списала боярина Блуда в расход. Да, не в чести он ныне у Великого князя, но далеко не всё волею Владимира делается на земле, есть и иные силы, способные сказать веское слово в защиту разумного человека. Перун-бог сильнее любого князя, и он сегодня это всем доказал руками Ладомира.

С княжьего пира Блуд возвращался в дурном настроении. Радости и так было немного в его жизни, а тут ещё Отеня своими ухмылочками добавил горечи. Небо было звёздным, а по киевским дворам привычно лаяли собаки, и путь был знаком Блуду ещё со времён Святославовых и Ярополковых, а всё же многое изменилось вокруг. Раньше из Детинца возвращался ближник, любимый князем первый в Киеве боярин, а ныне совеем другое дело. Ныне Блуда в обиду и насмешку сажают в самый дальний конец стола. А если не любо тебе новое место - не ходи на княжий пир. А не придёшь - забудут, как и не было на Киевщине такого боярина, именем Мечислав, а прозвищем Блуд. Каждый теперь норовит уколоть ослабевшего, кто смерть Ярополка простить не может, кто в угождение новому князю. Так разве боярин Блуд убил Ярополка? Это сделал Великий князь, и все промолчали. Боярин Мечислав действительно изменил Ярополку, и в этом признаёт свою вину, но изменил-то ведь самым последним, когда от того отвернулись все - и старшина, и чёрный люд. А Ярополк от киевской измены ослаб духом и уже не князем ехал к Владимиру, а мешком с костями. Так чём же вина Блуда? В том, что не умер верным псом в ногах убитого князя - так на то он боярин, а не пёс. Уж на что Одинец был верен Ярополку, а и тот принял из рук Владимира милость. А вслед за ним пошла служить новому Великому князю и вся Ярополкова дружина.

Боярин Ставр, принявший за княжьим столом с излишком, задремал в седле, а боярин Хабар, тоже хмельной, но не от мёда, а от выпавшей удачи, соколом сидел на коне и только что не клекотал в ответ на собачий лай.

- Предупредить тебя хотел, боярин, - шепнул ему Блуд. - Воевода Отеня, со слов боярина Глота, плетёт про твою дочь непотребное, указывая пальцем на плешанского воеводу. Думаю, что решили они стравить вас со Ставром себе на потеху.

Не то чтобы Хабар захлебнулся в горе, но с настроения спал. От кого там понесла Милава своего первенца, Ставру, конечно, дела нет, но доверия у него к Хабару не будет после этих шепотков. А то ещё решит, что новгородец водит его вокруг пальца и за спиной младого Изяслава обделывает делишки с Белыми Волками. Конечно, Изяслав в плешанском раскладе невелика фигура, но ведь не по злому умыслу Хабара или Ладомира, а по молодости лет. Войдёт в года и возьмёт своё. Но до той поры ему не удержаться в Плеши без помощи Волков - про это известно не только Ставру, но и Милаве. Она женщина неглупая и понимает свою выгоду.

- Спасибо, что предостерег, боярин, - тихо отозвался Хабар. - Это моя удача спокойно спать не даёт киевской старшине.

- Злобны как псы, - подтвердил Блуд.

- Какие псы? – зашевелился задремавший было в седле Ставр.

- Собак, говорю, развелось в Киеве - ни пройти, ни проехать, - усмехнулся Блуд.

Не худо было бы боярину Мечиславу столковаться с тем же Хабаром. А в Киеве развернуться Блуду не дадут - и старшина злобится на него, и князю Владимиру не люб бывший ближник Ярополка. Так и затрут, затопчут в грязь общими усилиями.

Глава 5

Зов Перуна

На подворье Блуда поджидал человек, одетый в чистое портище, с благообразным лицом и расчёсанной по груди лопатой бородою. Не враз и признал боярин ближника Перуна, а признав, обрадовался. Это раньше, при Ярополке, заходилось сердце у Блуда, когда он видел ведуна Бакуню. Было тогда что терять, а ныне опальному боярину ничего уже не страшно. Потерять осталось разве что голову, а приобрести с помощью Бакуни можно многое.

Звал боярин Мечислав Перунова ближника в дом и угощал как дорогого гостя медовой брагой и фряжским вином. Брагу Бакуня пил с удовольствием, а от вина отмахивался - больно уж кислое. Прислуживала за столом гостю Славна, но по лицу было видно, что недовольна - негоже боярской жене, пусть даже и младшей, прислуживать простолюдину. Но Блуд не обращал внимания на бабьи ужимки, для него Бакуня гость важный, поважнее любого боярина будет.

- Воевода Отеня сегодня на княжьем пиру лаял непотребно Хабарову дочь за её сына, будто бы рожденного от Ладомира.

Бакуня не сразу откликнулся на Блудовы слова, а Славна так и застыла у стола с открытым ртом. Ну до чего, скажи, жёнки любопытны - боярин даже крякнул с досады. А с другой стороны, будь у неё что-то с этим самым Волком, так по иному бы отнеслась к рассказу мужа.

- Не знаю, что у них там было или не было, - откашлялся Бакуня, - но в моём присутствии в святилище Перуна, пред грозными очами распаленного кровавой жаждой Ударяющего бога кудесник Вадим сказал Хабару - береги волчонка, в нём возвышение твоего рода. А самому Хабару перед этим видение было, что обернулась его дочь волчицей и спуталась с волком, а уж от этой вязки родился ребёнок.

От Бакуниных слов ахнули и Славна у стола, и холопки по углам. Боярин Блуд даже цыкнул в их сторону для острастки - не для бабьих ушей был этот разговор.

- Семя Перуновых Волков любому роду только на пользу, - спокойно продолжал Бакуня.- А то с чего бы удача попёрла в Хабаровы руки?

Что верно, то верно - на Блудовых глазах новгородец сегодня выиграл у боярина Басалая ладью и других киевских бояр пощипал изрядно, а всё потому, что поставил на Перунова Волка, когда все прочие ставили на княжьего мечника.

- Воевода Ладомир припечатал мечника Корчагу к земле. А князь Владимир был этим сильно уязвлён.

Бакуня внимательно выслушал рассказ хозяина о случившейся на пиру размолвке между киевским князем и плешанским воеводой. По его вечно прищуренным глазам трудно было понять, как он относится к Блудову рассказу - осуждает Ладомира за дерзость или, наоборот, одобряет.

- Ссора Ладомира с князем Владимиром на пользу делу, - сказал Бакуня. - Теперь Великий князь не захочет уронить себя там, где преуспел плешанский воевода.

- Это как? - не сразу понял Блуд.

- Коли плешанский воевода взял два городка, то Владимиру самое время прибрать к рукам все ятвяжские земли.

Как ни хмелен был Блуд, а уловил всё-таки ход мыслей Перунова ближника. Ему даже пришло в голову, что Ладомир затеял свару на пиру Владимира с дальним прицелом и с подачи Перуновых волхвов, у которых в ятвяжских землях был, оказывается, свой интерес. От прихлынувших мыслей Блуд даже протрезвел и слушал теперь ведуна во все уши.

- Кудесник Криве взял непомерную власть в землях ятвяжских и кривецких, а бога своего объявил Ладой, самым любимым и любящим среди всех богов, а Перуновы святилища велел зорить. Бог Велняс - славный бог, у нас его тоже почитают под именем Велеса, но Ладой ему не быть и впереди Перуна не стоять.

Бакуня залпом осушил серебряный кубок, видимо для того, чтобы унять вспыхнувший жар в сердце. А боярину Блуду оставалось только подивиться ненависти, прозвучавшей в голосе обычно скрытного и насмешливого Перунова ведуна.

- Завтра в ночь на Перуновом холме будет пир, - Бакуня вперил острые глазки в боярина. - Коли сердцем не дрогнешь - приходи, там и услышишь слово Вадима от Перуна-бога.

На том и распрощались Перунов ведун с киевским боярином. А у Блуда в голове смятение мыслей: не на простой пир звал Бакуня - на Перунов. На тайных пирах с богом общаются только самые ближние к нему, те, к кому он расположен и кому даёт часть своей силы в награду за преданность. Как Плешанскому воеводе Ладомиру или новгородскому боярину Хабару. А кто не люб ему, тех Перун последних сил лишает, как это было с князем Ярополком. Тому, как погубил Ударяющий Великого князя Киевского, боярин Блуд сам свидетель.

Пятеря со Славной уж и сапоги сняли с боярина и порты, а он всё сидит на ложе как оглушённый. И не то, чтобы мучается сомнениями Блуд - никаких сомнений у него нет, поскольку только длань Перуна и способна его защитить. Просто страшно боярину. В боговой дружине совсем не так, как в дружине княжьей и спрос другой, и ответ.

- Ребёнка покормила? - покосился боярин на Славну, у которой набухшие груди пёрли сквозь рубаху.

- Ещё время не приспело, - жёнка слегка смутилась под мужниным взглядом. - Коли не нужна тебе боярин, то я пойду.

- Иди, - махнул на неё рукой Блуд.- Да смотри за малым, шкуру с тебя спущу, если с ним что случится.

И сам не понял, с чего это вдруг взъелся на Славну. Жёнка мягкая, покладистая, не то, что старшая, у которой глаза не блестят на боярские ласки. Засели занозой Отенины слова в мозгах у Блуда, и уже самому ясно, что брех это был пустой, а всё с ума не идёт. А тут ещё Бакуня огорошил - у кого волчье семя в роду, у того и удача в доме. Бакуня ведун, он понапрасну такими словами бросаться не будет.

Ухватил боярин Пятерю за ухо так, что у холопа от страха подкосились ноги:

- Ты почему скрыл от меня, лиходей, что Белый Волк Ладомир путался с моей женой Славной?

- Помилуй, боярин, - заскулил в страхе Пятеря. - Как же скрыл, коли он не путался и даже не косил глазом в её сторону.

- Запорю, - страшно выдохнул Блуд в лицо ошалевшёму Пятере. - Говори всё, как есть?

- Так другой целовал в уста на крыльце, боярин милостивец, - зачастил холоп. - Как положено обычаем и мёд пил. А после водили их в баню, и более ничего не знаю. Чур, меня.

- В бане Славна их парила?

- Не было там Славны. Холопки их парили. И за столом сидели чинно. Девок, правда, щупали по углам, но это с хозяйкиного дозволения. Да с тех челядинок и не убудет.

Похоже, не врал Пятеря, но Блуд не испытал от его слов ни радости, ни облегчения. Должен быть знак Перунова к нему благоволения, о котором спросит Вадим. А ответить нечего. Но тогда зачем идёшь в дружину Ударяющего, коли он не указал на тебя перстом? Может быть, в ночи какое-нибудь видение будет боярину Блуду или иным путём отметит его Перун за оставшееся до пира время.

Весь привезённый товар боярин Хабар сбыл удачно - подвернулся на его счастье старый знакомец грек Анкифий. Он-то и дал нужную цену и с большим интересом выслушал Хабаров рассказ о походе в ятвяжские земли.

Сидели на гостином киевском дворе, который был славен своим шумством и брагой. Грек мёд не пил, а угощал боярина вином из южных земель. Хабар вино пробовал, языком цокал, а потом даже прикупил немного для себя в счёт полученных с киевской старшины закладов.

- Я из Киева в Новгород пойду, - сказал он Анкифию. - Если нам по пути, то милости просим.

Анкифий не отказался от предложения Хабара. И у боярина в таком соседстве свой резон. Людей-то у него всего ничего, а Балалаеву ладью предстояло гнать до самого Новгорода. А у Анкифия люди есть, и в награду за труды новгородец готов был уступить часть Балалаевой ладьи под товар греку. Сделка была выгодна обоим, а потому прошла без сучка и задоринки. На радостях выпили ещё по чарке вина.

- Я по Двине ходил как-то, - сказал Анкифий, - до самого Рюге. Торг там богатый, но на обратном пути обчистили меня. Жаловался тогдашнему князю Полоцкому Рогволду да бестолку - у него руки не доходили до дремучих лесов.

- Не ты первый, - посочувствовал ему Хабар. - На наших землях, где кончается княжья воля, там начинается просто воля, и чужака каждый обидеть может. Но ныне в Плеши твой старый знакомец Ладомир воеводой. Могу за тебя замолвить слово. Уйдёшь через Волхов и Ладогу в море, а там по Двине через Плешь вернёшься обратно.

- Долгий путь, - почесал затылок Анкифий.

- Я тебе помогу. Сам-то не пойду, но людей своих с ладьей дам. Если пойдёте на двух ладьях, то не каждый сунется с обидой.

Ухватист новгородский боярин, ничего не скажешь, но и для Анкифия в этом его предложении большая выгода - самому-то никак не поднять две ладьи с товаром.

- А то ещё Ставра уговорим, - соблазнял Хабар. - Три ладьи – не шутка. Зиму в Новгороде пересидишь, а по весне двинешь.

Договорились продолжить разговор в Ставровом доме, вдали от чужих ушей, которым незачем доверять подробности предстоящего дела. Окрылённый новым предполагаемым барышом новгородец насел на киевлянина. Ставр кряхтел да охал, считая в уме возможную прибыль и вполне вероятные убытки. Хабар рискнуть может, ладья-то не своя, а Басалаева, с ветра пришла на ветер ушла, а Ставру приходится своё кровное невесть куда посылать. Да и человек нужен дельный, умеющий распорядиться товаром, не робеющий в чужих землях среди иных языцей, а такие приказные не валяются на дороге.

- Не напасу я товаров на целую ладью, - вздохнул Ставр. - Да и накладно. Разве что в долю войдёт со мной кто-нибудь.

- А вот боярин Ладомир и войдёт, - неожиданно подсказал Хабар, оборачиваясь к задумавшемуся соседу.

Ладомир на слова Хабара отозвался не сразу, просто не понял о чём речь. Пришлось новгородцу по новой убеждать теперь уже плешанского воеводу в прибыльности торгового похода с греком Анкифием.

Пока Хабар разливался соловьём, принесло на Ставрово крыльцо гостя, да ещё какого - Бакуню. У Ладомира сразу же все Хабаровы посулы вылетели из головы, обрадовался старому знакомцу. Бакуня, глядя на Белых Волков, тоже довольно щерился, хлопал чувствительно по спинам, проверяя на крепость. Спины были каменные, только ладони себе отбил Бакуня.

Новый гость, даром что не стар и не сед, а не последний человек в окружении кудесника Вадима. Об атом знают Ставр и Хабар. Хозяин принял его с уважением и почётом.

- Поход торговый предлагает боярин Хабар, - пояснил Ладомир Бакуне.- Сначала по Днепру и Волхову до Новгорода, а оттуда по Ладоге и Варяжскому морю через ятвяжские грады вернуться по Двине. На трех ладьях, во главе с греком Анкифием.

Бакуня задумчиво покрутил носом, видимо прикидывая что-то в уме, а потом неожиданно расплылся в улыбке:

- Дело доброе, но нужны расторопные люди, а то обведёт вас грек вокруг пальца.

Хабар запротестовал - Анкифия он знает много лет, но ничего худого за ним не замечал.

- Каждый купец ищет свою выгоду, - поддержал Бакуню Ставр. - Анкифий не хуже и не лучше других.

- Я бы пошёл, - неожиданно сказал Бречислав. - Охота посмотреть на чужие края.

- Из тебя купец, как из волчьего хвоста сито, - засмеялся Пересвет.

Бречислав не обиделся на товарища, давно уже привык к Пересветовым подначкам. А Ладомир считал, что Бречислав гож для такого дела - невысок ростом, но ухватистый, на весле нет ему равных среди Белых Волков - сутки может грести без продыху. И в делах Бречислав рассудителен, и в общении с чужими людьми осторожен, не пыхает пламенем, подобно Пересвету, и не хватается без крайней нужды за меч. В одном только прав Пересвет - не привычен Бречислав к торговым делам.

- Я пойду с Анкифием, - сказал Бакуня. - Если вы мне, конечно, доверите свой товар. Много с вас не возьму - полпроцента прибыли и довольно.

Хабар с Ставром переглянулись - Перунов ведун в таком деле просто находка. И разворотист, и ухватист, и в чужих землях бывал не один раз.

- Если пойдёт Бакуня, то я готов исполу с Ладомиром снарядить ладью, - сказал твёрдо Ставр.

- Я согласен, - кивнул Ладомир. - И Бречислава пошлю с Бакуней, крепкий человек в трудном пути не помеха.

Подошедший к обеду Анкифий косился на щербатого Бакуню, но выгоды своей упускать не захотел. Как прикидывал Хабар, грек был человеком не без понятия и сообразил, что поход затевается с дальним прицелом. Но от этого прицела купцу тоже выгода немалая. Если Владимир подгребёт под себя те земли, то и порядок там будет общий со всеми славянскими уделами, а для торговцев это прямая прибыль - не надо кланяться каждому встреченному на пути коннику.

Обговорив дело, Анкифий ушёл - человек он торговый, а потому занятой. Бояре, киевский и новгородский, дображничались до крепкого послеобеденного сна, а Белые Волки вышли на крыльцо.

Осень на Киевщине не спешила вступать в свои права, и после выпитой браги, разгорячившей сердца и тела, было даже жарковато. Сидели, распоясавшись, на крыльце и щурились на Ставровых челядинок.

- Помоги жёнку украсть, Бакуня, - попросил Пересвет.

- Которую? - Бакуня Пересветовы слова не принял всерьез, а Ладомир насторожился, с ходу уловив, что блажит побратим неспроста.

Пересвет с малых лет был упрям и самолюбив, и уж если что втемяшивалось в его патлатую голову, то никакими силами это выбить оттуда было уже нельзя. От Бирюча больше всего именно Пересвету попадало за вечное самовольство. Даже в сечи Пересвет не знал ряду, а лез напролом, не считаясь ни со своими, ни с чужими, благо хватало у него сил. Плечами широк Пересвет и лицом чист, на таких жёнки и девки падки. Подмигнёт он им разными своими глазами, кому карим, кому зелёным, и вот они у него уже повисли на руках. Года не прожил в Плеши, а уже пошла о нём худая слава, что топчет он чужих женок залётным селезнем почём зря. В одном только не был замечен Пересвет - никогда не косил глазом в сторону жён своих побратимов. Но тут была бы уже страшная повинность, за которую нет прощения. Нельзя в побратимстве жить и друг друга сторожить, доверие должно быть полным.

- Блудова молодшая жена мне по сердцу, и ребенок у неё родился от меня.

- А, - только и сказал Бакуня, до которого дошло, что Пересвет не шутит.

То-то боярин Блуд всё интересовался у Бакуни Хабаровой дочкой и волчьим семенем, которым наградил её расторопный Ладомир. А Пересвету, выходит, мало боярских дочек, он принялся за боярских жён. Украсть девку - не велик труд, украл, испортил, а родным деваться некуда - играй свадебку. А взять чужую жену да ещё от боярина - на это много ума надо.

- Чужих жён со двора только тати уводят да злые вороги, - сказал с осуждением Ладомир. - Уймись, Пересвет.

- Князья киевские тоже уводят, - оскалился упрямец.

- А при чём здесь князья? - возмутился Ладомир.

- А при том, что Владимир взял жену Ярополка, когда её муж был ещё жив - про это знает весь Киев. Знает и молчит, и дальше молчать будет, потому как сила правду ломит. А уж сколько Владимир девок в городе перепортил, про это только собаки лают, а люди предпочитают помалкивать.

- Но ты у нас пока не князь, - усмехнулся Бречислав. - Так что поубавь спеси.

- И Шолох тоже не князь, а сам мне хвастался давеча, что увел молодую жену со двора местного купца, а тот только отдал поклоны.

- Так добром увёл, по сговору, - не сдавался Ладомир.

- Коли ты ближник Великого князя, то кто с тобой лаяться будет - себе дороже. На того купца Шолох татей сговорил. Тряхнули они его раз да другой, купец сразу сделался сговорчивей. Выходит, что княжьему мечнику можно, то Белому Волку нельзя.

- Купец - не боярин, - скалился Бакуня.

- Так и князь - не бог, - наседал Пересвет.

Последний довод произвёл на Бакуню впечатление, во всяком случае, задумался он надолго.

- Коли Славна понесла от меня ребёнка, то значит угоден наш союз Перуну-богу.

Ладомиру не нравились ни Пересветовы слова, ни Шолоховы поступки - негоже рушить обычаи, завещанные дедами, и чинить произвол из-за пустой блажи. А Перуну-богу и Владимиру-князю не следует потакать беспутникам в их срамных делах, а то не будет в жизни ни ряду, ни ладу. Этак каждый начнёт хватать жён без разбору и мужей, что в своём праве, бить по роже. Правда должна быть выше силы - и ни князю, ни богу нельзя ломать этого порядка.

Но Бакуня, видимо, думал иначе, во всяком случае, Ладомиру так показалось по внезапно появившейся на худом лице ведуна улыбке и хитрому прищуру синих глаз.

С самого утра боярин Блуд затосковал - не было ему ни знака, ни видения от Перуна. А была головная боль после вчерашнего пира в княжьем тереме да тяжесть в желудке. И вставать боярину не хотелось, и сапоги не лезли на опухшие ноги, и сами ноги держали нетвёрдо, пока шёл из ложницы к столу, опираясь на плечо Пятери. Кусок не полез в горло Блуду, отпил только мёда из чарки да вздохнул тяжело.

Людмила, старшая Блудова жена, стояла поодаль, руки под грудями скрестив. Блуд попытался вспомнить, когда он в последний раз ласкал это расплывшееся тело, и не смог - начисто выпало из головы. А потом вдруг пришло на ум, что и младшая жена Славна тоже жила мимо его ложа в последние месяцы - то ребёнка вынашивала, то ребёнка рожала, то ребёнка вскармливала. Недосуг ей было бабью службу справлять. А боярин Мечислав не требовал с неё той службы. И тут Блуда аж пот прошиб - не в этом ли знак Перуна! Вот так же и князь Ярополк перед смертью впал в слабость по воле Ударяющего бога. А до этого ведь добрым селезнем топтал жёнок, и на пиру ему не было равных - дни и ночи мог пировать, не поднимаясь из-за стола. Вот и на Блуда, похоже, напала та же слабость.

Впопыхах да с испуга повёл старшую жену в ложницу, силу свою измерять - кряхтел, кряхтел и ничего не вышло. А та стояла удивлённой коровой, не пытаясь даже подсобить боярину в трудах. Хотел от великого смятения оттаскать жену за волосы, да ведь не за что было. И липкий пот побежал по челу, но это уже от захлестнувшего сердце ужаса перед высшей волей, для которой даже самый сильный князь или боярин ничто.

- Поберёг бы себя, чай не молоденький, - сказала Людмила, оправляя подол.

И показалось боярину Мечиславу, что без должного почтения смотрит она на него. Глаза ему, что ли, не понравились, или почудился огонёк насмешки в тех глазах, а только ударил. Раз ударил, потом другой, а потом и вовсе принялся бить смертным боем. Пятеря, вбежавший в о ложницу, заорал заполошно в испуге, завидев перекошенное лицо боярина. Невесть откуда взявшаяся Славна на руках у Блуда повисла. Крик и рёв домочадцев отрезвил боярина и на разбитое в кровь лицо жены смотрел он теперь с ужасом. А ведь не бил он раньше Людмилу, да и вообще не бил женщин, а тут вдруг словно затмение нашло. Хорошо ещё, что не забил жену до смерти. Сидел опустошённый и смотрел, как поднимается Людмила с половиц, и ни мысли не шли на ум, ни слова на язык. Бросил только челяди:

- Пошли вон.

А потом, оставшись со старшей женой наедине, ждал, что она скажет своему мужу и боярину.

- Не держи тяжесть на сердце, боярин Мечислав, - сказала Людмила, вытирая кровь с лица. - По вине бил. Любилась я с Перуновым Волком на твоём ложе, чтобы спасти от смерти тебя и своих детей. А теперь хочешь казни, а хочешь, милуй.

- А Славна?

- И Славну сама к Волку отвела и заставила справить службу. Но это не её, а моя вина. С меня и взыскивай.

- Иди прочь, - только и сказал Блуд.

А оставшись в одиночестве долго сидел на ложе, обхватив голову руками. Ни страха не осталось в сердце боярина, ни злобы - только пустота, чёрная и безмолвная. Если сам собрался просить защиты у Перуна, то за что взыскивать с женщин, которые пошли тем же путём. А ведь помог тогда Перун боярину Мечиславу - отвёл лезвие Владимирова меча, которое уже скребло по шее. До сих пор киевская старшина в изумлении - отчего это пощадил Владимир Блуда, ведь и менее виноватых казнил лютой смертью. Перун заслонил боярина Мечислава за бабье служение своим ближникам, а иного объяснения не шло сейчас Блуду на ум. А сам боярин Мечислав явил Перуну неблагодарность. Хотел ему служить, но при этом больше о своей выгоде пекся, забыв, что главная выгода в жизни - это сама жизнь, а более и требовать бессовестно.

Почти весь день просидел Блуд в ложнице, не тревожа ни чад, ни домочадцев, а к вечеру сел к столу с лицом не то чтобы светлым, но и не беспросветно печальным. И кушал с большим усердием. На женщин даже не взглянул, но и словом злым не попрекнул, хотя у Славны от шевеления мужниных бровей сердце обрывалось до самого подола. Своей вины перед боярином Мечиславом она не чувствовала - как старшая жена сказала, так она и сделала, а если не отвела бы она её в ложницу к Перунову Волку, то Славна никогда бы сама туда не пошла. Не её вина что, спасая жизнь мужа, она зачала другую. Так за что же с неё спрос учинять? Звал её тот Белый Волк со двора - и вчера звал и сегодня по утру - так ведь не пошла, себя соблюдая и честь мужа храня.

Блуд вышел из-за стола, когда стемнело, и сел на коня. Но никому не сказал ни слова, куда поехал и зачем. Славна, запирая за ним вместе с челядинами ворота, всё-таки зыркала глазами по сторонам - нет ли там кого у соседней ограды? Но улица, к её разочарованию, оказалась пуста, только топот коней боярина Мечислава и трёх его мечников разносился по притихшему Киеву, тревожа угомонившихся было к ночи собак.

Раньше этот холм венчала боярская усадьба, но кто был тот боярин, какого роду - племени, никто уже не помнил. А при Святополке и Ярополке в бывшей усадьбе жили княжьи мечники, которым не находилось место в Детинце. Князь Владимир это завидное место отдал под святилище славянских богов, средь которых первое место за Перуном. Долго чесали затылки киевляне, и старшина и чёрный люд, на это неслыханное новшество. Отцы и деды кланялись богам тайно, в священных рощах, а ныне приходи всякий и жертвуй. Оно, конечно, Перун не тот бог, которого дарами обнести можно, но отцы и деды больше полагались в обиходе на чуров, не дававшим угаснуть родным очагам. Но ныне не то, что давеча. На ладье плывешь - кланяйся Стрибогу, на рать идёшь - Перуну кланяйся, а без поддержки бога Велеса не жди хорошего приплода у скота. А что до святилища на холме, так ведь и греческого бога пустили в Киев ещё во времена княгини Ольги, так чем же славянские боги хуже. Чеши, не чеши затылок, а кланяться богам через их волхвов придётся, без этого никому в жизни удачи не будет.

Своих мечников боярин Блуд оставил у подножья холма, а сам пешим отправился вверх, освещая себе путь факелом. То ли принятая за столом пища не легла на желудок, то ли просто от страха, но боярина слегка подташнивало, и голова кружилась. Потому что знал - быть спросу. За прожитые годы, за совершённые ошибки и злодейства. И к ответу был готов - готовился принять всё, что обрушится на его голову волею Перуна.

Тесовые ворота с выжженными на них Перуновыми знаками дрогнули навстречу Блуду и раскрылись раньше, чем он дотронулся до них рукой. И сразу же навстречу ему двинулись славянские боги во главе с Перуном, свирепый, иссечённый морщинами лик которого внушал страх. Божья рать ужаснула боярина, но не было сил бежать прочь, а потому и пошёл вперёд, не видя ничего вокруг кроме грозных идолов. А за спиной боярина уже выстраивались Перуновы Волки с длинными копьями в руках, и острые клыки хищно сверкали в отблесках жертвенного огня.

А факел в руках боярина Блуда неожиданно угас, что заставило сердце заледенеть в предчувствии неизбежного конца. Взамен заледеневшего Блудова сердца где-то под высоким гонтом, расположенном в глубине двора, застучало сердце бога, в такт которому задвигались, задробили ногами Перуновы Волки.

Блуд оглянулся: среди десятков плеч в звериной шерсти, плотно сомкнутых в ряд, не было просвета - его не пускали в круг ближников. На суд Перуна пришёл боярин, и только сам бог устами своего кудесника Вадима мог решить его участь.

Из гонтища выдвинулась группа людей одетых в белое - волхвы, а впереди всех кудесник Вадим - уста Перуна. Вспыхнул жертвенный огонь при приближении волхвов, давая знать о разыгравшейся Перуновой жажде. Жертва была уже приготовлена - два крепких ведуна держали рослого человека с перекошенным от страха лицом. Тот кричал что-то непонятное, но за нарастающим стуком Перунова сердца почти не было слышно его голоса. Блуд и сам не понял, как и откуда в его руках оказался меч, он лишь поразился его непомерной тяжести. Мелькнула даме мысль, что никогда ему не поднять этой тяжести, и оттого качнуло боярина пред жертвенным камнем.

- Твоя вина в этом человеке, - сказал над самым его ухом Вадим. - Не промахнись, боярин.

Человек уже не кричал, а только пучил глаза да исходил пеной, и было в нём что-то до ужаса Блуду знакомое, чуть ли не Ярополково лицо ему чудилось. Потому и дрогнула не раз рубившая врага десница, и удар пришёлся вкривь, отчего человек закричал и захрипел одновременно, а боярин отшатнулся и уронил меч.

- Перун не принял твоей жертвы, - глухо сказал Вадим. - Не с чистыми помыслами ты пришёл к жертвенному огню, боярин Мечислав.

Корчившегося в муках человека зарубил Волк, в котором Блуд признал плешанского воеводу Ладомира. Его жертву Перун принял - камень впитал кровь в мгновение ока, и огонь полыхнул жаром, жадно принимая человеческое сердце, вынутое Вадимом из рассеченной груди.

- Хотел возвыситься с помощью Перуна, - признал Блуд, с трудом шевеля языком. - И приумножить свои богатства. А иной вины перед Ударяющим на мне нет.

- Не всякому дано сразу отринуть земное, - голос Вадима зазвучал мягче. - Но твёрд ли ты в готовности служить Перуну?

- Твёрд, - произнес боярин, и в этот раз от чистого сердца.

- Готов отречься от своего рода, от чад своих, от жен своих ради служения богу?

Глаза Вадима впились в Блудовы глаза, и мир для боярина сузился до двух чёрных зениц, пугающих своей бездонностью. И в этих бездонных зеницах он стал тонуть, с ужасом ощущая, как теряет почву под ногами. Наверное, так приходит к человеку смерть. А единственное, что удерживало Блуда в мире людей - это Перуново сердце, заходившееся в учащающемся ритме.

- Готов, - выкрикнул Блуд и ужаснулся до холодного пота этой своей готовности.

- Завяжите ему глаза, - приказал Вадим.

Внезапно наступившая темнота повергла Блуда в смятение. Об этом обряде посвящения в Перуновы ведуны он слышал. Закончиться он мог либо смертью жертвы, либо смертью самого испытуемого. Поэтому Блуд даже не удивился, когда в руки ему вновь сунули меч. Там на камне лежала новая жертва, и если судить по дыханию и стонам, то это была женщина. Прежняя жизнь закончилась для боярина Мечислава, а новая могла и не начаться. И в это мгновение он неожиданно ощутил спокойствие и полную уверенность в себе. Увидеть жертву ему не помешала даже повязка на глазах, и по слову Вадима он нанёс удар точно.

А по тому, как обдало жаром лицо понял, что Перун принял жертву нового своего ближника. Исчезли тошнота и слабость в ногах, а глаза, несмотря на закрывающую их повязку, видели, казалось, дальше и глубже.

Когда эту повязку сняли, Блуд даже не взглянул на обезглавленное тело, а принял из рук Вадима чарку с жертвенной кровью и осушил её до дна.

Глава 6

Великий князь

С Перунова холма возвращались вчетвером: Ладомир, Пересвет, Бречислав и Бакуня. Бакуня был пешим, так что и Волкам Перуновым пришлось вести коней в поводу. Ладомира этот город не то чтобы пугал, а скорее тревожил вечным собачьим лаем, от которого ни днём, ни ночью покоя не было. Самое плохое, что собачьим лаем люди оберегались друг от друга, и в этом обережении собакам доверия было больше.

- Вотчина Блуда теперь отойдёт Перуну, - сказал Бакуня. - И все родовые земли тоже.

- А что скажет про это князь Владимир и киевская старшина?- засомневался Пересвет. - Такого прежде не было на славянских землях.

- А в землях иных есть такой обычай, - сказал Бакуня. - Для земных дел Перуну не только ведуны нужны, но и золото.

- А если родовичи Блуда воспротивятся? - спросил Бречислав.

- Кто ныне осмелится голос поднять против Перуна? – процедил сквозь зубы Бакуня. – Да и жив еще боярин Блуд, и он вправе распоряжаться своими нажитками, никого не спрашивая.

- А жёны и дети? - насторожился Ладомир.

- Нет у волхвов Перуновых ни детей, ни жён, - жёстко сказал Бакуня.

- Не нравится мне всё это, - помрачнел Ладомир. - Не в обычаях Перуна обижать слабых.

- Для Перуна всё едино, что слабый, что сильный, - пред ним все слабы. А детей Блуда мы не бросим, и, дай срок, выведем ещё в княжьи ближники. Но для начала их нужно воспитать в волчьей стае. Вот ты и займёшься этим Ладомир. Людмила с этой поры твоя жена и Блудовы дети - твои дети.

Ладомир от такой ноши, взваленной на его плечи, запыхтел надорвавшимся жеребцом и даже остановился перед тесовыми воротами Блудовой усадьбы, не желая переступать чужого порога.

- Это не мои слова, а Вадимовы, - сказал Бакуня. - Ты уже посеял своё семя в её лоно и тем свершил волю Перуна. А далее всё пришло к закономерному результату. Кого же винить, Ладомир, и против чего протестовать? Вадим лишь облёк в слова то, что свершилось волей Ударяющего бога.

Наверное, так оно и есть. Войнег, выбравший для постоя чужую усадьбу, действовал неспроста. Волки могли въехать в другие ворота, которые были распахнуты им навстречу. А вот зачем Перуну понадобилось сводить Ладомира с Людмилой, замужней и порожавшей женщиной, на это человеческого разумения уже не хватало и оставалось только руками развести да сказать - воля божья.

Людмила Бакунины слова выслушала как приговор - лицом побелела и закрыла глаза. Была мужняя жена, хозяйка в большой боярской усадьбе, а теперь невесть кто - приблудня на подворье чужого бога. А на то, чтобы закричать и согнать с родного крыльца пришлых людей, нет ни сил, ни прав. Вершится всё здесь по воле Перуна и боярина Блуда, который вправе распорядится своими жёнами, чадами и челядинами.

Славна в первое мгновение тоже испугалась, но потом отошла, закраснелась под Пересветовым взглядом, завиляла глазками. Ей этот дом не успел стать родным и понесла она своего ребёнка не от боярина-мужа, а от Перунова выродка в волчьей шерсти. На Ладомира Людмила смотрела с ненавистью. Именно этот человек разрушил уклад Блудова дома, испохабил всё, чем она так дорожила, за что терпела и страдала.

А щербатый ведун всё шевелил и шевелил губами, сцеживая меж редких зубов никому не нужные слова. Кровавый бог славянский, да не бог даже, а идол, чудище лесное, распоряжался судьбой Людмилы и её детей так, словно имел на это полное право. Губы Перунова ближника, похожие на опившихся кровью червей, перестали шевелиться, а потом и вовсе исчезли куда-то с Людмилиных глаз. Следом ушли Славна и Пересвет, попрятались домочадцы, оставив хозяйку с ненавистным ей теперь человеком. Вот тогда Людмила и завыла в голос - горечь, скопившаяся в душе, сама помимо её воли, рванулась наружу. Опомнилась она тогда, когда Ладомир, обхватив за плечи, стал совать ей чашку с молоком. И даже удивилась Людмила его лицу - чего он так испугался, бабьего плача не слышал, что ли?

- Ненавижу, - простонала она сквозь не желающие раздвигаться зубы. – Ненавижу тебя.

В ложницу он отнёс её на руках и присел рядом, поглаживая её по руке и словно бы извиняясь за принесённое в дом несчастье. А ей вдруг пришло в голову, что в случившемся есть не только его вина, но и её тоже. И её вина неизмеримо больше. Он-то вольная птица, а она мужняя жена, да ещё и годами лет на пять-шесть старше. И не только желание спасти мужа двигало ею тогда, но и иные чувства, до сих пор не до конца ей понятные. Нет, если бы не принудил её Ладомир, то добро бы она к нему не пошла, но это принуждение она не сочла ни бедой, ни позором. А без мужа Людмила могла бы остаться уже тогда: убили бы боярина Мечислава Владимировы псы так же, как убили они несчастного князя Ярополка.

Бог спас его тогда - Бог, которого она молила и по ночам и среди бела дня. А на боярине Мечиславе была страшная вина -Иудина. И от этой вины он маялся сердцем. Кабы у Людмилы хватило ума и терпения заставить его просить о прощении Бога истинного и милосердного, то не пошёл бы он кланяться богам ложным, не попал бы в тенета хитрых лжепророков, у которых руки в крови до самых плеч. Так может, и Ладомира Бог послал ей с той же целью - наставить боярина, росшего без отца и матери среди последователей ложной веры на путь истинный? И вправе ли она уйти в сторону, оставив душу сидящего на её ложе молодого и не успевшего много нагрешить человека пропадать во мраке язычества? И не такие грешники, отринув от себя ложную веру, шли к Богу истинному, и Он их прощал и принимал в свое стадо, ибо милосерден к раскаявшимся.

- Ты не будешь чинить мне препятствий в моей вере?

- Это твой выбор, какому богу кланяться,

- А коли волхвы будут с тебя требовать? - Это твой выбор, - нахмурился Ладомир. - Богам жертвуют от сердца, а не по принуждению.

- Увезешь меня в Плешь?

- Нет. Возьму только старшего твоего сына Мечислава. Ему уже одиннадцать лет, пора привыкать к мечу. А ты здесь останешься хозяйкой. С тивунами и приказными я завтра сам поговорю - кто против слова твоего поперёк своё скажет, тому я спущу шкуру по приезде в Киев.

Рука его, лежавшая на животе, уже не казалось такой тяжёлой - если муж ей теперь Ладомир, то вправе спрашивать бабьей службы. А потому и приняла его безропотно, как и подобает замужней женщине принимать взалкавшего плоти мужа. Только бы не задохнуться в этой любви и не утратить мира божьего, отдав себя на волю языческих волн. И шёпот становится жарким против воли, и пальцы тонут в волосах никак с волчьей шерстью несхожих. Не волку подобен человек, а Богу, и надо сделать всё, чтобы в его душе не угасла Божья искра в тот момент, когда в животной близости рождается новая жизнь, ибо и эта жизнь тоже от Бога.

Весть о том, что боярин Блуд встал на путь волхва Перуна, застала боярина Ставра врасплох. Он так и замер с полной до краев чаркой у рта, глядя вмиг осоловевшими глазами на Ладомира.

Боярин Хабар, кряхтя, почесывал затылок. Каждый, конечно, волен выбирать себе дорогу, особенно если эта дорога выводит в ближники Перуна, но как-то всё это уж слишком неожиданно случилось с виднейшим в Киеве боярином. Остаётся только руками развести в ответ на изумлённое мычание Басалая.

А Басалаю есть от чего мычать - он Блуду не чужой, и уж, конечно, ему не безразлично, в чьих руках окажутся родовые земли.

- Боярин Блуд ещё не умер, - усмехнулся Бакуня, принимая здравную чарку. - А, кроме того, сын есть у боярина, которому и надлежит множить отцовские нажитки.

А тому Мечиславу, сыну Блуда, от силы лет одиннадцать - какой из него боярин? А по старой правде, идущей от дедов, всё отходит к старшему в роду, кроме личных нажитков. Не вправе боярин Блуд подобным образом распоряжаться родовыми землями.

- По воле боярина Блуда его жёны, чада и челядины уходят в род Гастов, с нажитками и податями с земель, кроме тех, что переданы Перуну. А с родом Семагиным Блуд давно в разделе.

Боярин Басалай собственной слюной подавился от таких Бакуниных слов. Да где же это видано, чтобы жена при живом муже уходила в чужой род вместе с нажитками и землями. Прежде всегда родовичей спрашивали, если случалась беда с мужем - не возьмут ли вдову с приплодом? И брали, как не взять, - и второй женой, и третьей, а детей брали в сыновья и дочери - не чужие чай. Да и добро родовое нечего отдавать в чужие руки. А тут извольте радоваться – род Гастов. Да этого рода давно уже след простыл на древлянских землях. Живут изгоями в землях иных. Какое они имеют право разевать пасть на земли полянского рода Семагов?

Ни у Хабара, ни у Ставра в этом деле личного интереса нет - они ни Семагам, ни Гастам не родовичи, а потому к ним и обратился за поддержкой Басалай. И на взгляд хозяина дома боярина Ставра обратился совершенно справедливо. Такого прежде не было на полянских землях, чтобы боярские вотчины и родовые земли прилипали к рукам волхвов. Правда, род Семагов давно уже покололся на части, чёрный люд от земель отодвинули, старшина всё к своим рукам прибрала, и тому же Блуду дедина досталась не от дядьёв, а от отца, и тот в свою очередь получил её от отца, который к слову не был в своей семье старшим и многие свои земли от князя Олега получил, а не от рода. Так что прямого права требовать все Блудовы земли у Басалая нет. Земли те частью не родовые, а вотчинные, а над вотчинными землями род властвовать не вправе. Так что вотчиной своей боярин Блуд волен распорядиться, как ему на ум взбредёт, а вот о землях родовых, которые отыщутся под Блудом, боярин Басалай и прочие Семаги вправе спорить на княжьем суде.

Так рассудил боярин Ставр, и боярин Хабар кивнул головой на его слова, хотя и не хотелось ему ссориться с Перуновыми волхвами. Пусть уж Басалай, коли пришла охота, сам рядится с ними и за лесные угодья, и за рыбные места, и за огнища. А сам Хабар на месте Басалая не стал бы ввязываться в спор. Кабы ещё умер Блуд, тогда другое дело, а так его в любой момент могут явить Великому князю Перуновы волхвы. А что отпустил жён в чужой род, так на это запрета нет, в своих жёнах каждый волен. Хотя, конечно, дело непривычное ни взгляду, ни уму, уж слишком большую власть взяли в Киеве ближники Ударяющего бога. Этак, если они боярскими вотчинами да родовыми землями начнут распоряжаться, то ни князей, ни бояр не надо. Получится нак у ятвягов, где кудесник Криве всем заправляет во славу Вельняса и шлёт своих мечников в грады за податью. Не с него ли Перуновы ближники решили брать пример?

Князь Владимир внимательно выслушал жалобы Басалая. По нахмуренному челу видно было, что Великий князь недоволен. Сидел он на возвышении в кресле, подперев подбородок рукой, а бояре томились вдоль стен на лавках. Князь Святослав был проще, и коли нужда заставляла посоветоваться со старшиной, то звал всех на пир и за чаркой слушал и умные, и глупые советы, ухмыляясь в вислые усы. Княж Ярополк и вовсе был прост в обхождении - когда бы не ввалился к нему боярин или ближний мечник, он обязательно его звал к столу. Добрым человеком был Ярополк, да видно по-доброму не усидишь на великом столе. А жаль. Много проще было жить старшине при Ярополке - и чести было больше и ласки.

А Владимир суров и неприступен, даром что молод, но в синих глазах, которыми он смотрит на бояр, ни доброты, ни привета.

- Этак всю землю сгребут под себя волхвы, - выразил общее мнение Басалай и обернулся к старшине за поддержкой.

Поддержку он получил в виде нечленораздельного гула - то есть, в общем-то да, но никто не хотел лаяться с волхвами за чужой кусок.

Хабар и вовсе пожалел, что пришёл сюда. Какое дело новгородскому боярину до киевских земель. А Перуновы волхвы, чего доброго, решат, что Хабар в этом деле Басалаю потатчик.

- Каждый боярин своей вотчиной и нажитками распорядиться вправе, - громко произнёс новгородец. - А уж на дела угодные Ударяющему богу - тем более.

Киевская старшина на Хабаровы слова прореагировала по-разному, но злых глаз в его сторону смотрело больше, чем ласковых.

- Так Перун-бог и без того на землях славянских хозяин, - нашёлся Басалай.- Зачем ему нарезать отдельными кусками?

Слова Басалая дружно одобрила вся киевская старшина - утер-таки нос новгородцу. Да и по сути Басалай прав: разве не волею славянских богов владеют землёю на Днепре роды полянские, на Двине роды кривецкие и на иных землях тоже самое? Так зачем вносить путаницу в не нами установленный ряд. Боярин Хабар в спор с Басалаем вступать не собирался, своё неодобрение он ему уже высказал и, значит, перед волхвами чист. А наживать недругов среди киевской старшины ему тоже не с руки.

Владимир трёт ладонью подбородок и хмурит брови. Вроде и нет соперников ныне у киевского князя, а далеко не всё зависит в славянских землях от его слова. Даже здесь, в Киеве, оно не всегда закон, потому что кроме слова княжьего есть ещё слово боярское, и слово вечевое, и обычаи есть, по которым деды-прадеды жили. И чем дальше от Киева, тем меньше власти у Великого князя. Каждая старшина, что кривецкая, что новгородская, что древлянская, что вятская, что радимитская, требует своих князей-воевод и только на то соглашается, чтобы принять их из рук Великого князя. А слово присланного воеводы в тех землях значит ровно столько, сколько он привёл с собой мечников. Вот и призадумаешься тут. Если князь Владимир начнёт враждовать с волхвами, то они много могут попортить ему крови. И не одним ведовством сильны Перуновы ближники. Только в походе Владимира на Киев участвовало триста пятьдесят Белых Волков, а ещё большой вопрос - всех ли своих мечников показал князю кудесник Вадим. После того как Владимир утвердился на великом столе, Волки рассыпались по разным землям - Ладомир ушёл воеводой на Плешь, Бирюч сел среди радимичей, Плещей - среди вятичей, и ещё с десяток можно насчитать воевод, прикрывающих плечи волчьими шкурами. Так что если кудесник Вадим скажет своё слово против Владимира - слово это будет весомым.

По мысли Хабара, не станет Владимир из-за Басалая связываться с волхвами, но призадумается. Горд Великий князь и властвовать любит, а волхвы уж слишком жадно от него эту земную власть отгребают, чтобы он спокойно взирал на их старания.

Попал новгородец своими рассуждениями в самую точку - окончательного слова Великий князь так и не сказал, сославшись на то, что следует выслушать обе стороны. Но мало кто из старшины сомневался, что Басалай останется при своих, а потому и приуныли бояре, покидая княжьи палаты.

Владимир тоже собой недоволен. И даже не Блудовы земли его заботили, а недовольство старшины усилением волхвов и ростом их влияния на чёрный люд. А Великому князю это усиление выгодно?

Боярин Шварт звал Владимира на двор, взглянуть на жеребца привезённого из дальних стран, но князь только рукой махнул в раздражении. Один ныне князь в землях славянских, но так будет не всегда. И Всеслава разродилась Святополком, к величайшей Владимировой досаде, и Рогволдова дочка родила Изяслава. И как только сыновья Владимира войдут в возраст, так сразу и начнут тягать их себе племенные старшины, подбивая на смуту. А чем удержать всех под своею дланью? Кровью? Страхом? А что ещё остаётся делать, если на Руси уважают только силу. Не применив силу, даже собственные пальцы нельзя сжать в кулак, а что же тогда говорить о племенах, которые за различиями не видят общего.

Раньше кудесник Вадим, то ли из гордости, то ли из скромности, держался ближе к скотному двору, а ныне без спроса входит в княжьи палаты. Впрочем, на этот раз недовольство Владимира было несправедливым - звал он первого ближника Перуна для большого разговора.

И вновь, в который уже раз, поразили Владимира глаза старца - пронзительные и холодные, словно незабудки вмерзшие в лёд. За год борода и волосы Вадима стали длиннее, а более ни в чём не изменился кудесник - те же белые порты и та же белая рубаха. И ноги босы, но поразительно чисты, словно его на руках несли с Перунова холма до княжьего Детинца.

- Людей объединяет вера, князь Владимир, а кровь и страх - только дополнение к ней. Если все славянские племена и роды признают бога Перуна главным, а всех остальных богов старшиной при нём - это и будет основой единения. Так и получится, что Перун один наверху, а Великий князь один на земле, и только они вправе карать и миловать. А коли спускаешь ты волхвам младших богов хулу на Перуна, то и бояре начинают лаять тебя. Если нет порядка среди богов, то откуда же взяться порядку на земле.

Нечто подобное Владимир уже слышал и от Добрыни, и от самого Вадима, когда Перуновой стрелой летел к Киеву. Не только слышал, но и прислушивался, и надо признать - не прогадал. Сидит он теперь на киевском столе. Правда, забот у него с тех пор не убавилось, а скорее прибавилось.

- В ятвяжских землях силу взял кудесник Велняса, и из земель ятвяжских эта зараза переметнулась на земли кривецкие и радимецкие. Волхвы Велнясовы отказываются признавать Перуна главным богом, а значит, становятся опасны и для власти Великого князя - жди беды в землях кривецких и радимитских. Чтобы противостоять Велнясовым печальникам, Ударяющему богу нужны крепкие мужи, а потому и принял он в свою ближнюю рать боярина Блуда.

- Вместе с землями? – прищурился Владимир.

- Слабых из его семьи мы поддержим, а борзые родовичи вроде боярина Басалая и без того в жире плавают.

Что верно, то верно. Если верить Шварту, то Басалай от того взъелся, что ладью боярину Хабару спустил об заклад. Но и у кудесника Вадима руки тоже загребущие, боярам не уступит в жадности, а князю - во властолюбии. В земли ближние и дальние руки протянул и за каждую глотку ухватить норовит. Одно утешение - стар Вадим, и как бы ни был добр к нему Перун-бог, а не вечно же кудеснику топтать эту землю. Рано или поздно, но придётся ему отправляться в страну Вырай, а плоды его усилий останутся Владимиру, годы которого небольшие, да и сил в избытке.

Проводив кудесника, Владимир некоторое время пребывал в задумчивости, из которой его вывел тот же Шварт, возникший на пороге.

- Опять ты со своим жеребцом, - досадливо поморщился князь.

- Нет, - оскалился ближник. - На этот раз с Басалаем.

От Басалая радости князю немного, глаза только мозолит. А вот старшая дочка у боярина хороша - видел её как-то Владимир краем глаза. Взять её в жены – свою честь уронить, а взять в наложницы - уронить честь боярскую.

- Как бы ты, Шварт, поступил на моём месте?

- Мне не бывать на твоем месте, княж Владимир, так зачем ломать голову.

- Узнал, как девку зовут?

- Любавой, - вздохнул Шварт.

Попала шлея под хвост Владимиру, теперь он не отвяжется от этой девки, пока не добьётся своего. Самому Шварту Басалаева дочка не нравилась, но в этом и нужды нет, нужда - как эту девку добыть для Великого князя.

- Зови Басалая, - махнул рукой Владимир.

Боярин тотчас влетел в княжьи палаты. Успел, видимо, повидаться с кудесником Вадимом и огорчиться сердцем от его жадности и неуступчивости. Не глуп вроде бы боярин Басалай и на войне не из последних, а всё чего-то в нём не хватает, оттого, наверное, и оказывается каждый раз кругом в дураках.

Впрочем, кое в чём Басалай действительно прав, и если судить не то чтобы по справедливости, но из княжьего расположения, то часть родовых земель ему можно было бы вернуть.

То ли Владимир свои мысли изложил слишком туманно, то ли боярин от природы соображал медленно, а только ничего путного не родилось в его мозгах.

На помощь Басалаю поспешил Шварт с медовой улыбкой на устах и сердечностью во взоре:

- Боярин Блуд для Перуна-бога ни жёнок не пожалел, ни чад, о землях и нажитках и говорить нечего, а некоторые только и умеют, что с князя брать да ссорить его с богами и волхвами.

Басалай даже рот открыл на эти слова Шварта. Буквально только что обещал ему молодой новгородец поддержку перед князем, а ныне завилял на ровном месте

- Да не виляю я, - возмутился Шварт. - Если ты от Великого князя требуешь спора с Перуном-богом, то почему не хочешь его уважить, как уважил боярин Блуд Перуновых Волков? Говорят, боярин Ладомир спит с Блудовой женой Людмилой, а побратим его Пересвет - со второй женой, Славной. А Великий князь к Ударяющему богу ближе, чем какой-то там плешанский воевода. Угодишь ему, боярин Басалай, глядишь, и Ударяющий на тебя взглянет благосклонно и устами княжьими изречёт слово в твою пользу. А то ты только просишь у князя и бога, ничем им не жертвуя.

За что любил Владимир боярина Шварта, так это за редкостное красноречие и умение излагать желания князя таким языком, от которого стыда не было, а была то ли государственная необходимость, то ли воля богов, которой следовать приходилось и самому князю, и его ближникам.

Боярин Басалай от Швартова красноречия пошёл красными пятнами. Тут бы уже и совсем глупый догадался, что от него требуют. А коли ты недогадливый, то нечего пенять на князей и богов.

- Шолох, седлай коней, - крикнул Владимир. - Едем в Берестово.

И уже на выходе услышал, как спросил Шварт у Басалая:

- Так что, присылать за девкой, боярин?

Хотел остановиться Владимир, чтобы услышать ответ Басалая, но прихлынувшие ближники увлекли к крыльцу, а потом во двор, где уже звенели сбруей застоявшиеся кони.

Пока по Киеву ехал, наслушался ора:

- Здрав будь, князь Владимир.

И хором кричали, и вразнобой, выражая князю любовь и почтение. Может, и не было никакой любви, но уважать себя он заставил. Не так просто будет киевлянам отвернуться от Владимира, как они отвернулись от Ярополка. А казалось бы, чем не князь - для всех добрый и ласковый. А бросили, все бросили. Пришёл другой, более сильный, и не стало Ярополка. Так как же не кровью, как же не страхом? Добрыня и тот боялся, что смерть брата ляжет на плечи Владимира тяжким бременем, но нет. Народ принял как должное. Никто не кричит в лицо Владимиру - убийца, а все кричат - да здравствует Великий князь. Сила выше правды, надо только умело ею пользоваться для процветания города Киева и всех иных вставших под руку Владимира земель.

Если судить по правде и справедливости, то не видать Басалаю Блудовых земель, а если угодить сильному князю, то можно урвать толику. Так зачем Басалаю правда - ему князю нужно угодить. От таких угождений растет сила князя, и ближникам в этом немалая выгода, поскольку они тоже далеко не всегда поступают по справедливости, ущемляя простой люд.

Ехал Владимир с малой дружиной в тридцать мечников, да и тех более для чести взял, чем для острастки. Никто ныне на Киевщине Великому князю не враг и не соперник. А сохрани он жизнь Ярополку, сотни гадюк сейчас шипели бы вокруг, норовя ужалить зазевавшегося Владимира.

Сегодня Великий князь в силе и славе. Шутка сказать, червенские города вернул, Ярополком утерянные. И не последний это поход в жизни Владимира, сидеть сиднем на столе он не собирается. Прав кудесник Вадим - сила в движении.

- Шолох, спроси, чьи это ладьи?

Плывут по Днепру три белых лебедя, только брызги радужным облачком над водой стелятся. Гребцы в ладьях знатные - ходко идут.

Шолох к берегу ускакал и что-то крикнул в воду, а уж оттуда отозвались, как в било бухнули.

- Это боярин Хабар с плешанским воеводой, - Шолох морщится, славно кислым грибом подавился.

На боярина Ладомира у мечника большой зуб, но злость его глупая, и князю до неё дела нет.

- А одна из ладей - Басалаева, та самая, что стояла в закладе.

- Слышал я от Ставровых мечников, что бояре затевают большой торговый поход за одно с греком Анкифием, - сказал мечник Горазд, глядя вслед уплывающим по Днепру ладьям.

- Хабар своего не упустит, - усмехнулся боярин Ратша. - Говорят, он здорово разжился в ятвяжских землях. Для волчонка старается.

- Для какого волчонка? - не понял Владимир.

Кряжистый Ратша, который в седле смотрелся горой, смущённо засмеялся и покраснел как красна девица:

- Это не я придумал, княж Владимир, об этом все шепчутся кругом: ребёнка-де Хабарова дочка родила от Ладомира, оттого и дружба такая у боярина Хабара с плешанским воеводой. Говорят, что волчье семя в роду - к удаче.

Вся Владимирова дружина на слова Ратши отозвалась дружным смехом. Князь Владимир, однако, даже не улыбнулся, и мечники, уяснив это, смежили пасти.

- Боярин Хабар отдал Волкам дочку, а боярин Блуд и вовсе - жён, - злобно ощерился Шолох. - Так ныне бояре угождают Ударяющему богу.

- Угождать должно не только богу, но и князю, - неожиданно произнёс Владимир. - Ни Хабара, ни Блуда я не сужу.

А более ничего не сказал Великий князь растерявшимся мечникам и ближним боярам, хлестанул коня плетью и поскакал пыльной дорогой в Берестово.

Глава 7

Зимние радости

Зима на Плеши выдалась снежной. Замело, забуранило все пути - дороги, хотя ледок на Двине так и не стал надёжной опорой, а крошился и ломался даже под ногой пешего, не говоря уже о конных. Вернувшийся из Киева Ладомир с удвоенной энергией взялся за обустройство городского тына, благо отпора в том у плешан не встретил. За три зимних месяца по хрустящему снежку привезли столько брёвен, что их вполне хватило для того, чтобы не только обновить чуть не в половину стены, но и значительно увеличить огороженную площадь, включив сюда пустырь, который сам просился за городскую черту. На этом пустыре Ладомир собирался возводить собственный терем для разрастающегося рода Гастов.

Ждана весть о киевской жене Ладомира встретила равнодушно. Видимо не считала, что старая Блудова жена, живущая за сотни вёрст, способна потревожить ее размеренную жизнь в доме, где она была полновластной хозяйкой. Никто из женщин не оспаривал её старшинства - ни младшие сёстры, которые сызмала почитали её за старшую, ни Сновидова Растрепуха, для которой дочь первого полоцкого боярина была непререкаемым авторитетом, да и Пересветова Славна, привыкшая жить под твёрдой Людмилиной рукой, без ропота соглашалась на первенство Жданы. Меж собой женщины случалось и ссорились, но ни Ладомир, ни его побратимы в их дела не вмешивались. И новый терем Ладомир решил строить с тем расчётом, чтобы каждой жене было где принять и обиходить своего мужа, не мешаясь с другими.

Ладомирова пасынка Мечислава и Ждана, и прочие женщины приняли как родного. А на взгляд воеводы, так и просто баловали мальчишку, которому самое время было приобщаться к воинскому делу, а не слушать бабьи разговоры. Потому брал его с собой и на поруб, и на тын, и на ратные смотры, которыми уже изрядно надоел плешанам, не привыкшим к такой расторопности своих воевод. Мечислав был крепким, темноволосым, в мать, и чрезвычайно смышленым в воинском деле парнишкой. Кажется, он не совсем понимал, что же случилось с его отцом и почему вдруг произошла такая решительная перемена в его судьбе, но если и скорбел по поводу этих перемен, то напоказ свои горести не выставлял. Подобная сдержанность в одиннадцатилетнем парнишке нравилась Ладомиру, и потому относился он к Мечиславу с большой симпатией. И даже взялся обучать его верховой езде на городской площади, которая по тёплым временам называлась торговой, а в холод пустовала от одного смотра, устраиваемого воеводой, до другого.

Мечислав уже довольно лихо гонял смирного гнедка по кругу, и Ладомир остался доволен своим учеником.

-Учить чужого сына уму-разуму.

Ладомир по голосу узнал подошедшую со спины Милаву, но оборачиваться не стал. Ворота Изяславовой усадьбы выходили прямо на площадь, так что его не удивило появление женщины.

- Свои ещё малы, да и этот теперь тоже мой.

- Зашёл бы на Яромира глянуть - уже не только ходит, но и говорит.

- Зайду, - Ладомир махнул рукой Мечиславу, чтобы придержал коня, и обернулся к Милаве. - Да ты, женка, оказывается, непраздна - прибыток будет в доме боярина Изяслава. Выходит, помогла моя наука.

- Помогла, - сверкнула глазами из-под низко повязанного на лоб платка Милава. - Сама привела в дом стерву, которую теперь не знаю, как избыть.

- Ну, так уж и не знаешь, - усмехнулся Ладомир. - Дочь боярина Хабара не может совладать с холопкой - этому поверит разве что простак.

- Я её отравлю, - злобно выдохнула Милава, и по её глазам видно было, что она не шутит.

Похоже, что, раз вмешавшись в чужую судьбу, Ладомир теперь по гроб жизни обречен, заглаживать возникающие там трещины. Да и не чужая ему Милава, она мать его сына. И боярину Хабару он обещал, что не даст женщину в обиду, а потому вправе по старшинству и долгу дать совет Изяславу, как с женой жить, беды не наживая.

- Угости мёдом, боярыня, - Ладомир взял Милаву за локоть. - Да и мальчишку надо согреть, задубел он на ветру.

Яромир здорово подрос с тех пор, как Ладомир видел его в последний раз, и, судя по тому, как Мечислав взглянул сначала на воеводу, а потом на ребенка, сходство меж ними проявлялось вполне отчётливо. Надо полагать, что Изяслав это сходство тоже заметил, а потому и смотрит сейчас на гостя если и не враждебно, то без большого дружелюбия.

За последний год Ставров сын изрядно в плечах раздался, да и повадки были уже не мальчишескими, а мужскими. К столу он приглашал Ладомира как равный равного, ничем боярского достоинства не уронив. Ладомиру такие перемены в Изяславе понравились - в отца своего пошёл молодой боярин, а Ставр не был последним ни на войне, ни в совете.

- Здрав будь, боярин Ладомир,- говорил Изяслав уже густым баком, и слова его прозвучали внушительно.

- И тебе здравия, боярин Изяслав, - произнёс положенную фразу гость. - А дому твоему множится и в чадах и в богатстве.

Столь пришедшаяся по сердцу Изяславу ятвяжская полонянка была тут же и даже попыталась поднести гостю чарку с мёдом, но Ладомир не принял здравия из её рук, а принял его из рук законной жены, как это и положено по обычаю. Изяслав пренебрежение воеводы заметил и побурел от обиды.

- Зря хмуришься, боярин, - усмехнулся Ладомир. - Не должно быть так, чтобы при жене в доме верховодила холопка-наложница.

- Это мой дом, а не твой, - вспылил Изяслав. - И здесь я боярин.

- А коли ты боярин, то блюди и свою честь, и честь жены, и честь рода, из которого её взял. Обычай этот пришёл к нам от дедов-прадедов и не с пустого места взялся. А ты, возвышая холопку, против общего ряда идёшь. Если завел потаскушку, то держи её подальше от жениных глаз и не вводи других в искушение. Был бы здесь боярин Хабар, он бы тебе учинил спрос за поношение своего рода. Не раба тебе Милава, а жена, и негоже её ущемлять в правах.

Изяслав даже чарку отодвинул в сторону и не стал пить за здравие Ладомира. Сидел насупленным бычком, словно собирался боднуть гостя побольнее, да не хватало смелости. Слушать-то он слушал, но на сердце копилась обида. Она и прорвалась наружу, как только Ладомир замолчал.

- Знаю я, почему ты защищаешь Милаву, - от басовитости в голосе Изяслава не осталось ничего, сорвался на бабий визг. - Яромира она нагуляла с тобой.

- Замолчь, - рявкнул Ладомир так, что отшатнулись все стоявшие вокруг стола холопки, а сидевший рядом на лавке Мечислав вздрогнул. - Это не твоего ума дело, от кого родила жёнка до того, как пришла под твой гонт. Но коли ты её назвал своей женой, то и ребёнок тебе родной, от какого бы отца он ни был. Я чужую жену взял с четырьмя детьми и за всех четверых теперь в ответе. А ты обязан отвечать за Яромира, а не шпынять жену за чужое чадо. Ты её не девкой брал. И половина твоих земель в Плеши дана за Милавой. Коли решит боярин Хабар, что ты бесчестишь его дочь, то вправе он взять от тебя и дочь свою и земли. И никто ему слова не скажет поперёк, а я, плешанский воевода, рассужу - быть посему. Ни твой отец, ни твои родичи не одобрят тебя, Изяслав, ecли ты из пустой блажи порушишь большое дело.

Пыхтел, пыхтел Изяслав, а так и не нашёл, что возразить Ладомиру, только губы поджал да насупил брови. Но плешанский воевода его гнева не испугался и принял из рук Милавы вторую чарку, пожелав ей счастливо разрешиться чадом к положенному сроку.

- А будешь в другой раз принимать боярина по чину в своём доме, так сапоги обувай, не то могу принять за небрежение и оскорбление чести. И рубаху можно по пузу распускать только когда приняли по третьей чарке, а до этого держи подпоясанной. Не прими мои слова за обиду, боярин Изяслав, меня тоже и ближние и дальние учили уму-разуму.

На том и покинул дом боярина Изяслава плешанский воевода Ладомир. Как ни злобился на него Ставров сын, а с крыльца проводил, как и положено обычаем. И рядом с ним не холопка стояла, а боярыня Милава. Так-то оно и лучше: и для Изяслава, и для Милавы, и для наложницы. А то Хабарова дочка и впрямь отравила бы холопку, да и мужа своего извела бы, чего доброго, если встал бы поперёк. Так оно и бывает с теми, кто ломит против заведённого порядка. И сам Ладомир, случается, на молодых холопок не только глаз кладёт, но ведь не при жене же такие дела делаются.

Пока шёл от Изяславовой усадьбы, бросил взгляд на торговые ряды. И навесы кое-где пообвалились, и амбары под купеческий товар показались маломерными. Хотелось, чтобы было в Плеши если и не так, как в Киеве, то хотя бы как в Полоцке. A потому и прикидывал в уме, сколько потребуется брёвен, чтобы перебрать обветшавшие строения. А ещё не худо бы вымостить Плешь камнем, как в Киеве, или выстелить торг плахами, как в Новгороде. Но на это трудно будет подвинуть плешанский люд - пообвыкли жить по весне в грязи, а по лету в пыли. Пока до дома шёл, язык устал отвечать за здравие. Можно, конечно, и промолчать, упиваясь боярской спесью, но не в привычках Ладомира глядеть поверх голов, никого вокруг себя не замечая.

Две сотни дворов без малого в Плеши, а под каждым гонтом меньше десятка родичей не бывает, а всего жителей никак не меньше трёх тысяч. Да добавьте к этому ещё выселки за городом, таких не менее двух десятков. С Плешью эти сёла связаны кровно, ну и подати и в полоцкую и в киевскую казну с них собирать не забывали. Эту заботу воевода возложил на бывшего Киряева тивуна Рябца. А чтобы хитрован не вздумал утеснять смердов, поставил над ним Твердислава. Твердислава Рябец боялся даже больше, чем Ладомира, как, впрочем, многие в Плеши. Иные жёнки, завидев его издалека, прятались за ворота в великом испуге и смятении. И прозвище плешане Твердиславу дали подходящее - Гавран, которое уже настолько к нему прилипло, что по иному его не называли даже в Ладомировом доме.

А говорящий Твердиславов гавранёнок оклемался за год и теперь норовил летать по всему дому, пугая женщин и потешая подрастающую детвору. Войнег все грозился свернуть ему шею, да так и не свернул - то ли по забывчивости, то ли из нежелания связываться с Твердиславом, который не простил бы побратиму смерти забавной птицы.

С появлением в гонтище Мечислава гавранёнок обрел хозяина и более не болтался из боковухи в боковуху, а получил свое постоянное место у изголовья Мечиславова ложа.

Твердислав без труда сошёлся с Зорицей, и рождение ребёнка не заставило себя ждать. Теперь в доме у Гастов обязательно кто-нибудь пищал, качаясь в зыбке, а кто-то уже ревел густым басом, как потерявшийся в лесу медвежонок. К столу Ладомир с Мечиславом едва не опоздали, а потому Войнег с Ратибором, притомившиеся ожиданием, встретили их ворчанием.

- Ничего, - утешил их Ладомир. - Вот построим ещё один дом, и будет тогда каждого собственная жёнка кормить наособицу.

Под Гастами в Плеши было два дома - в Киряевом расположились Ладомир с Войнегом, Ратибором и Твердиславом, а в Кречиславовом доме обжились Пересвет с Сновидом и ушедший ныне в дальний поход Бречислав. Впрочем, на ужин все они часто собирались под гонтом Ладомира, просто по долголетней привычке, что поначалу сердило не привыкшую к беспорядку Ждану, но потом притерпелась и она.

- Свинина надоела до смерти, - вздохнул Войнег. - Есть у меня на примете одна берлога. Самое время наведаться туда, пока бурый не отощал за зиму.

- Сугробов ныне поднамёл Стрибог, - покачал головой Ратибор. - С возком не пробиться.

- Пробиться надо, - сказал Ладомир, которому свинина после Войнеговых слов тоже показалась безвкусной. - За одно проверим дальнее сельцо, как там управляется на отшибе Сыряй.

- Я бы учинил спрос тому Сыряю, - взыграл Войнег. - С мёдом нас подвёл, и сено у него подгнило.

- Это не Сыряя вина, - возразил Ратибор. - Лето выдалось дождливым, оттого и сгнило сено. Зато жито у Сыряя уродило лучше всех в округе. Даже на Рамодановских огнищах оно похуже. А у Изяслава и вовсе вполовину нашего вершей ставлено было, да и много жита пообсыпалось. Не доглядели тивуны.

- Это ещё проверить надо, по недогляду всё случилось или по злому умыслу,- засомневался Войнег. - Зря Изяслав доверяет Погуду, я бы согнул этого вилявого гада в бараний рог. По слухам, он продавал воск с земель Изяслава, да, наверное, не только воск.

- Изяславу самому впрягаться пора, - хмуро бросил Ратибор. - А пока Хабарова Милава тянет за двоих.

Твердислав, по своему обычаю, помалкивал за столом. Было время, когда Ладомир считал его тугодумом, но сейчас склонялся к мысли, что Гавран умнее многих. Все Рябцевы и Сыряевы хитрости он видел насквозь, а со смердами умел ладить лучше всех. Хоть и побаивались его плешане, но и уважали за то, что судил по справедливости и лишнего не брал ни в казну княжью, ни в казну воеводскую.

- Воск надо вывезти с дальнего сельца по зиме, - вставил Твердислав, наконец, в разговор своё слово. - А по весне либо сбыть купцам, либо отвезти в Полоцк.

По всему выходило, что в дальнее сельцо съездить надо в любом случае и не на одной подводе. Ладомира, которому в бездействии пребывать - хуже смерти, обрадовала предстоящая нелёгкая прогулка по зимнему лесу, да и побратимы его тоже рвались из прискучивших гонтищ на вольный воздух.

Ждана на мужские сборы посматривала неодобрительно, и это своё неодобрение высказала Ладомиру в ложнице. Из её слов выходило, что хозяин Ладомир никудышный - ещё не достроен новый дом, а он уже рвётся невесть куда за паскудной надобностью.

- А почему за паскудной? – поразился Ладомир такому неожиданному приговору.

- А потому что в дальнее сельцо Войнег с Ратибором отправили всех смазливых полонянок. Недаром же Войнег отирался там всё лето.

Ладомир уже откинулся на ложе, а Ждана ещё расчесывала волосы частым гребнем, раскинув их по плечам. Волосы доставали почти до ягодиц и были на удивление мягкими на ощупь. Ладомиру нравилось иной раз запускать в них руку, когда требовалось то ли приласкать жену, то ли наоборот выразить неудовольствие. Впрочем, за волосы он не столько таскал, сколько путал их. Это наказание Ждану не пугало, и поэтому она ему перечила всё чаще, но перечила только наедине, а при людях ещё не сказала поперёк Ладомиру ни слова. За это ей прощалось ночное ворчание.

- Тебе весть про полонянок сорока на хвосте принесла? - усмехнулся Ладомир, поглаживая чуть расплывшееся после родов тело жены.

- Сороку эту зовут Милавой, она рассказала про Войнеговых потаскух Светляне.

- Не велика важность, коли муж прижмёт холопку, - отмахнулся Ладомир.

- Но только если не в ущерб жене собственной, - отрезала Ждана.

- Ладно, - вздохнул Ладомир. - Я поговорю с Войнегом.

А Хабаровой дочке, выходит, до всего есть дело. Откуда интересно она вызнала про Войнеговы шашни? Хотя чему тут удивляться - в Плеши всё про всех ведомо. А Войнега, оказывается, потянуло не только на медвежатину - тот ещё ухарь. Тихая Войнегова Светляна не стала бы поднимать шум, если бы Милава её не поджуживал. Зачем только это хитрой жёнке понадобилось? Но неспроста всё делает вила новгородская, ох неспроста.

В дальнее сельцо отправились на трёх возках, прихватив с собой ещё и Сновида с Пересветом и Изяслава. Ехали сначала берегом Двины, а потом свернули резко по Рамодановым огнищам к новой просеке, возникшей уже стараниями воеводы Ладомира. По части сугробов Ратибор опасался напрасно. На всём протяжении лесной дороги выпрыгивать из возков пришлось только трижды, а в остальном сильные лошади справлялись сами.

Зимний лес сызмала нравился Ладомиру. Была в нём какая-то загадка, разгадать которую не хватит целой жизни. Можно было, конечно, назвать этот обросший инеем мир сонным, но это была бы далеко не вся правда. Да и не спал лес вовсе, а скорее таился, собирался с силами для нового буйства по весне, когда осерчавший на много месяцев Даждьбог отойдёт сердцем и вновь приласкает тоскующую по его улыбке землю.

А пока храпящие кони ломают оглушительную тишину, и всё живое спешит убраться с дороги и спрятаться в густом подлеске, сливаясь или со Стрибоговым пухом или с подмёрзшей корой.

- Снега на кривецких землях поменьше, чем на новгородских, - заметил лежащий рядом на розвальнях Войнег. - По нашим лесам так не разгуляешься по зиме.

Ладомир молча согласился с Войнегом - и снега здесь меньше, и стаивает он раньше. А почему так происходит - понять трудно. Может быть, в кривецких землях чаще кланяются Даждьбогу, чем в землях новгородских?

- И жито здесь лучше родит, - продолжал тянуть своё Войнег. - И сено, если в вершах не сгниёт, лучше, и живности в лесах больше.

- Да где больше-то? - обиделся за новгородские леса Ладомир.

- А зубры-то не водятся у нас, - заупрямился Войнег. - А здесь вон, гляди, целое стадо.

Зубр внушал Ладомиру уважение - здоровенный зверюга с тяжёлым горбом и крепкими рогами. В одиночку на такого не пойдёшь, коли не совсем без ума. С медведем справиться легче, чем с разъярённым зубром.

- Зато пушнины в новгородских лесах больше, - заметил Ладомир. - А за пушнину заморские купцы платят золотом и серебром.

- Разве что пушнина, - Войнег приподнялся на локте и пронзительно засвистел вслед убегающему зайцу. - Зато здесь по ручьям и протокам бобра много. Зря, что ли, Рамоданы с тебя за девку стребовали землю у излучины - вот там как раз самое богатое в округе бобровое место.

- С умом хоть брали? – спросил Ладомир.

- С умом. Я сам проверял.

Ладомир оглянулся: три подводы, поотстав шагов на двадцать, тянулись по уже проложенной дорожке вслед за парой гнедых, запряжённых в первый возок.

- Придержи коней, - сказал Ладомир Войнегу. - Пусть Изяславовы кони теперь поработают первыми.

Пока перестраивались, успели переброситься парой слов. Изяслав на Ладомира посматривал косо и хмурился, что глазастый Войнег сразу приметил:

- Чего не поделили со Ставровым сынком?

- Завёл потаскушку в доме и норовит её поставить хозяйкой над челядинами, вот я его и остерёг.

Ждал Ладомир, что Войне смутится, но не дождался. Сверкнул только зубами лохматый леший да сплюнул в рассыпающийся по сторонам снег.

- Милава ходила в Перуново святилище к волхву Гулу. Мне об этом шепнул тивун Изяславов Погуд.

- Перун - не бабий бог, - удивился Ладомир. - Не принял бы он жертвы от Милавы.

- Может, видела вещий сон. Гул-то баяльник не из последних.

Сны снами, но странно то, что волхв вообще стал разговаривать с женщиной, это не в правилах Перуновых ближников.

- Ты о святилищах Велнясы что-нибудь слышал? - спросил Ладомир.

- Велнясу кланяются все плешане. Рогатый бог над зверьём хозяин и с Даджбогом в родстве. Без него не пойдут зверь в силки, а рыба в мрежи.

- Людской кровью тоже жертвуют?

- Про это не слышал, - покачал головой Войнег. – Велняс - бог мирный, ему людская кровь ни к чему.

- Тогда пусть кланяются, лишь бы не забывали о Перуне.

- Так и я о том же, - вздохнул Войнег. - Но Гул злобится на Велнясовых волхвов и грозит плешанам карами Перуна, если не перестанут потакать кудеснику ятвяжскому.

- А плешане платят кудеснику Криве? - удивился Ладомир.

- Плешане не платят. А вот среди наших соседей ледягов были посланцы от Велнясова кудесника, и вроде бы ледяги платили им подати. Ледь - место глухое, туда даже рука князя Рогволда не дотягивалась.

- Больше никто на Владимировых землях брать податей не будет, - твёрдо сказал Ладомир. - Дай срок, дотянемся и до ледягов.

К дальнему сельцу подкатили уже под вечер, да оно и не мудрено - зимний день короток, а путь долог. Сельцо небольшое, с десяток гонтищ, обнесённых жердинами, чтобы не тревожило лесное зверьё домашнюю скотину. А боярская усадьба стоит чуть на отшибе от жилищ смердов и огорожена не жердинами, а крепким тыном.

В ворота усадьбы стучали недолго. Сам Сыряй, толстый мужик с окладистой бородой, вышел встречать боярина Ладомира. Под рукой у Сыряя десяток мечников и два приказных, а холопов, что мужиков, что жёнок, более трёх десятков. И без работы не сидят. Правда, по зиме трудов немного - за скотиной ходить, да плести мрежи и ловушки. В прошлом году Войнег с Ратибором здесь построили кузню, где теперь работали вывезенные из ятвяжской земли ковали. Про работу тех ковалей и спросил в первую голову Ладомир Сыряя.

Сыряй тяжело отдуваясь, ступал за легким на ногу воеводой - то ли успел уже повечерять, то ли ещё не растряс жир с обеда.

- Наконечники для сулиц, как и обговорено было, сковали, а древки я сам подбирал и сушил по-особенному.

Сулицы не вбросе лежали, а стояли аккуратно у стены. Ладомир взял одну, прикинул в руке, потрогал пальцем острое жало и остался доволен - хорошо сработаны.

- Один колонтарь тоже сладили, можешь примерить, боярин, - Сыряй кивнул на обшитый железными пластинами кожух. - Без затей сделан, но крепко.

Примерять колонтарь Ладомир не стал, но кузнецов похвалил. Два плещеистый ятвяга, один постарше, другой помоложе, молча поклонились боярину.

- Если захотят жёнами обзавестись - дай, - распорядился Ладомир. - А если и дальше хорошо будут работать, то разрешу гонтище поставить и жить нак вольным.

- Сбегут, - покачал головой Сыряй. - Ты уж не осуди на слове, боярин. Летом один побежал, так переняли у самой Двины. Всыпали ему для острастки, думали, помрёт, нет - поднялся. Плохо, что они из ятвяжских земель, а тут по реке рукой подать.

- За побег я спрошу с родовичей, что остались в ятвяжских городах. Эти города ныне мои, по воле Великого князя Владимира, - Ладомир покосился на кузнецов: - Поняли?

Оба хмуро кивнули головами, но Ладомир и не ожидал увидеть радостный блеск в их глазах. В холопстве только тем хорошо, кто в нём родился, не зная другой жизни, а вольному человеку тяжело под хозяйской дланью. Оттого и супятся ятвяги на Ладомира и даже не его ненавидят, а неволю, хотя, конечно, и плешанского воеводу им любить не за что.

- Если обучите двух челядинов своему делу, то отпущу на волю, - неожиданно для себя сказал Ладомир, отворачиваясь от нестерпимого огня кузни. - В этом даю слово боярское.

Сыряй даже крякнул обиженным селезнем на такое расточительство - в кои веки появились два хороших кузнеца в хозяйстве. Дело-то кузнецкое не всякому даётся, а уж из холопа сроду не получалась доброго кузнеца.

- Отбери кого посмышлёнее, - хмуро бросил Ладомир, который уже сам пожалел о своём великодушии, хотя и не собирался отказываться от данного слова. - С тех новых кузнецов я спрошу сам, так что учите без обмана.

А в остальном всё шло в усадьбе миром да ладом. Кони были особенно хороши. Ладомир, разглядывая их, пальцем погрозил Сыряю - береги! Но Сыряй той угрозы ее убоялся. По всему было видно, что молодой воевода доволен тивуном, а грозит больше для порядка.

- Воска много скопилось, - поведал Сыряй Ладомиру. - Брали и со своих бортей и с лесовиков в уплату. В прошлом году воск был в цене, да и в нынешнем, надо полагать, не прогадаем. Беличьи шкуры тоже не знаю куда девать. Ныне много было и белок, и лис, и куниц, хватит на целый возок.

- Воск и пушнину заберём с собой, - кивнул головой Ладомир. - К лету по Двине должен спуститься из ятвяжских земель грек Анкифий. Вот ему и продадим воск. А под огнища много отвёл земель?

- Так ведь в прошлом году у нас жито уродило лучше всех, потому и спешить не стал - земля ещё не иссякла соком. А смердам отвёл за третину от урожая.

- Не много ли берёшь?

- Да где ж много-то, - всплеснул руками Сыряй. - Так заведено спокон веку, чтобы за первые два года с огнища - третина, а уж потом - четверть, а по пятому-шестому - пятина. Коли чёрному люду потакать без причины, то голым останешься на своей земле, боярин. Никто смердов не неволит: не хочешь брать боярскую землю, обходись своей.

Ладомир не стал спорить с Сыряем - тивун не первый год сидит в усадьбе и знает своё дело. На подворье и в доме всё чином да рядом, не к чему придраться глазу, даром что прибыли хозяева в неурочный час. А в доме уже накрыт стол, вокруг которого вместе с мечниками и приказными сидят Ладомировы побратимы. Боярину-воеводе первое место за столом и первая чарка. Глоток отпил Ладомир, а после плеснул из чарки на пол - пусть и домовой потешится брагой. А мёд у Сыряя сладок и хмелен. Знать бы ещё, как он варит брагу. Но про это спрашивать не принято, здесь у каждого свой секрет, идущий от дедов-прадедов.

Ключницей в усадьбе была Сыряева жена, баба дородная, хотя нельзя сказать, что слишком старая. И три взрослых сына у Сыряя - один ходит при отце в приказных, а двое - в боярской дружине. Ладомир их приметил ещё в ятвяжском походе за расторопство в сечи. Про это он сказал тивуну, выпив за его здоровье. Сыряй, то ли от собственных медов, то ли от боярских похвал закраснел изрядно, но не ударил в грязь лицом и слово боярину и побратимам его сказал в ответ складное.

Холопки суетились вокруг стола, а Ладомир всё посматривал, какая из них Войнегова присушница. Жёнки были молодые и в дело гожие, а уж какая из них краше на это Ладомирова разумения не хватило после стольких чарок. Изяслав уже спёкся и уснул прямо за столом, приняв на грудь меду с избытком. Ладомир кивнул мечникам, чтобы унесли Изяслава в ложницу, а сам потянулся так сладко, что захрустели кости.

- Может истопить баньку?

- Баньку истопишь, когда бурого возьмём, - отозвался на Сыряево предложение Войнег. - А до той поры так походим.

- И жёнок не лапать, - предостерёг побратимов Ратибор. - А то не будет удачи.

Про эту примету помнили все, а потому никто не возразил Ратибору. От стола сразу попадали на широкие лавки. Сыряй звал в ложницу и даже готов был уступить свою собственную, но Ладомир только рукой махнул в его сторону. Волк Перунов выспится и на снегу, коли нужда будет, а уж на лавке да вблизи очага - слаще не бывает.

Поутру выпал снежок, белый и пушистый, как лебяжий пух. Вот по этому снежку и двинулись в чащу на двух санях. Войнег клялся, что берлогу отыщет с завязанными глазами, а Ладомира брало сомнение: медведя-то Войнег видел по осени, и тот вполне мог уйти из этих мест.

- На нём от жира лопалась шуба, - стоял на своём Войнег. - На кой ляд ему искать лучшей доли - где стоял, там и спать завалился.

Для Изяслава эта охота на медведя первая, а для Волков просто очередная потеха. На Новгородчине не уходили в зиму без медвежьего мяса. А однажды взяли на рогатину шатуна. Вот то был зверь! Сам ввалился в гонтище, содрав полог. Ладомир тогда так и обмер у очага с чашкой в руках. Бирюч пошёл на шатуна с сулицей, Войнег с Ратибором ему помогли, а то мог и не справиться вожак со зверем. Уж больно свиреп был бурый, оголодал, шатаясь по зимнему лесу. Сулицу грыз, брызгая кровавой пеной, да так долго, что Ладомира брало сомнение, не встанет ли часом поверженный и не кинется ли на людей вдругорядь.

- Наш медвежонок смирный, - подмигнул Пересвет Изяславу. - Сразу подавится сулицей.

Под смешки Пересвета пешими углубились в заросли, оставив возки в стороне. Войнег, надо отдать ему должное, вывел точно к берлоге и указал рукой на парок, который едва заметно стелился над сугробами.

- Во славу Перуна, - сказал Ратибор.

Ратибору и пришлось начинать, растравливая длинной жердью залёгшего глубоко медведя. На помощь товарищу полез Сновид, осторожно ступая по глубокому снегу. Так вдвоем они и разбудили засыпающего зверя.

Поначалу раздался дикий рёв, а уж потом вывалился в запале сам бурый. Только-только отпустили собак, как он уже встал в дыбки и попёр дураломом на Изяслава. Тут его Пересвет и встретил сулицей в бок. Можно было бы сразу завалить полусонного, но в том чести мало, надо чтобы зверь вошёл в раж и постоял за себя. Собаки цепко на нём повисли, а тут ещё рана от Пересветовой сулицы - распалился бурый без удержу. Одной собаке сломал хребет, другой распорол живот. Пришлось его брать без шуток.

Твердислав шагнул вперёд с рогатиной, а разъярённый зверь сам на неё навалися всем телом. Войнег тут же сунул ему кинжалом под мех, чтобы не мучился попусту.

Медведь был так себе - средний, да и народу вокруг него собралось с избытком. У него и выбора не было иного, как садиться на кол. Во всяком случае, именно так объяснил суть происходящего Изяславу Войнег.

Свежевали зверя тут же на снегу, чтобы не томить лошадей лишней тяжестью. Да и лесным жителям тоже кое-что надо оставить от людского пира. Есть здесь охотники подкормиться на чужой беде.

- Всё как у людей, - усмехнулся Пересвет.

Медвежью шкуру подарили новичку Изяславу, как это и полагается по обычаю. А две издохшие собаки - большая потеря. Сыряй за убытки спасибо не скажет, всё же не один год их выкармливали, а пропали без толку.

- Надо было бить сразу, - крякнул Ратибор. - А мы поиграть вздумали.

- Лапу-то не забыли? - спохватился Войнег.

- Какую лапу? - удивился Изяслав.

- Да ту самую, что медведь сосёт всю зиму и от этого сыт бывает. Вкуснее той лапы ничего на свете нет.

Изяслав на Войнега косится с опаской - боится нарваться на шутку. Осторожен боярин и на весёлое слово обидчив. Но на охоте не растерялся, и когда бурый встал на задние лапы, не ударился в бега, а значит и на рати не дрогнет. Ставрова порода - крепкая порода.

Сыряй, как водится, поругал охотников за убитого медведя и обещал поклониться Лесному богу за их вину. Но за собак весёлых охотников срамить не стал, хозяева как-никак, хотя животину ему было жалко. На охоте всякое бывает, иной раз не только собаки гибнут, но и люди.

- Зови своих стряпух, - сказал Ладомир. - Отведаем медвежатины.

- Так и банька готова, - сказал Сыряй. - Пока челядинки парят-жарят, вы успеете обернуться.

За стол садились, как заново народившиеся, с ощущением лёгкости в распаренных телах. Среди суетящихся вокруг стола полонянок Ладомир углядел двух непраздных.

- Смотри, - погрозил он пальцем Сыряю, - чтобы волчье семя не перепуталось с иным прочим. Если уродятся крепкие дети, то мы их в свой род возьмем, и жёнкам будет послабление.

- От тяжёлой работы их освободи, - сказал Ратибор. - Как бы не скинули раньше времени.

Пировали остаток дня и чуть ли не половину ночи. К утру только угомонились, но спали недолго - как только забрезжил рассвет, заторопились в обратный путь. Сыряй уже приготовил возы с ценной поклажей.

Спали вроде мало, а пили много, но никакой усталости Ладомир не чувствовал, наоборот - впору было бежать за санями вприпрыжку подобно Войнегу, в котором не перебродили ещё Сыряевы меды. Да и лошадям, ходко идущим по проторенному пути с гружеными возами, нужен был отдых. Ладомир, пробежав с полверсты вслед за санями, задохнулся и прилёг на возок к Твердиславу и Изяславу. Ставров сын всё ещё обиженно дул губы на плешанского воеводу.

- Ты вчера беспокоился о волчьем семени, а чем моя ятвяжка хуже ваших?

- Нет ничего худого в том, если ты о своём рождённом от полонянки ребёнке позаботишься, - отозвался Ладомир. - Но не ставь его на равную ногу с законными сыновьями, не бесчесть ни собственного, ни Хабарова рода.

- А княж Владимир не от рабыни рождён, что ли? - огрызнулся Изяслав.

Ладомир перестал улыбаться и построжал лицом:

- Выбрось из головы, Изяслав, подобные думы, ничего кроме горя и забот они тебе не принесут. Законным наследником твоим может быть только сын Милавы от тебя рождённый и никто другой. А будешь упорствовать в заблуждении, старшина тебе этого не простит.

Не глуп молодой боярин, потому должен понять, в чём его выгода, а огрызается просто из мальчишеского тщеславия. Ну и обида его гложет за Милавиного первенца Яромира.

- Ведун Гул бывает в твоём доме?

- Заходил раза три, а что? - Изяслав искоса глянул на воеводу.

- Давно не видел старца, хотел словом перемолвиться.

- На той семеднице был. Со мной слова не сказал, а от жены дар принял, разве волхвы поступают?

И к плешанскому воеводе Гул не зашёл - с чего бы это? Ладомир покосился на Твердислава, но тот в ответ только плечами пожал. Выходит, не только с Ладомиром, но и с другими Волками не встречался Гул, иначе Твердислав непременно бы об этом знал. От глаза Гаврана ничего не укроется в округе, другое дело, что попусту болтать он не будет. А Изяслав прав - не было доселе такого, чтобы волхвы общались с женой в обход мужа. Что за странный хоровод затеяли Перунов ведун и новгородская вила?

Ладомир пробежался ещё раз до своего возка и упал рядом с Войнегом. Притомившийся от бега Белый Волк, распахнув кожух, грелся под скудными в эту пору Даджбоговыми лучами. Похоже, Сыряев хмель выдохнулся из него уже окончательно.

- Гул был у Изяслава, но дары принял только от Милавы.

Войнег присвистнул и запахнул кожух:

- Чем же это Ставров сын прогневил волхвов?

- Не нравится мне это, - вздохнул Ладомир. - Прежде женщины не служили Перуну.

Войнег сдвинул бобровую шапку на лоб и почесал затылок:

- Слышал я краем уха о Перуновых Волчицах, но это от богини Макоши к Ударяющему богу след.

О бабьей богине Ладомир знал мало. Знал, что кланяются ей женщины, прося легкого разрешения от бремени, достатка и покоя в доме. Но ходили о Макоше и другие слухи, как о самой старой и гневливой из славянских богов и как о прародительнице всего сущего.

- Поговори с Милавой, - посоветовал Войнег. – Может, она скажет тебе что-нибудь интересное.

- Нет, - покачал головой Ладомир. - Она жёнка хитрая. Наплела твоей Светляне, что у тебя присуха на дальней усадьбе.

- А кабы и завел присуху, то Милаве какой в том убыток?

- Вот и я хочу узнать, зачем она тревожит наших жён.

Глава 8

Весна в Плеши

Весна грянула, когда Гасты водружали над своим новым гонтищем Даждьбогова конька. Блинами угощали всю Плешь уже с нового крыльца. Тем испеченным Даджбоговым ликом помогали миру пробудиться от крепкого сна. А по всей Плеши уже буйствовал народ, показывая свою удаль, дабы Солнечный бог не усомнился - есть ещё на земле люди, способные шевелиться, и без ласк Даждьбоговых им не обойтись.

В новый дом въехали только Ладомир с Войнегом и Ратибором, а Твердислав с женой Зорицей и перебравшейся к ним Бречиславовой Рамоданой остались на Киряевом подворье. Бречислава ждали летом, а девочкой его жена разродилась к самым Даждьбоговым дням. Ладомир только крякнул от огорчения на такую Бречиславову незадачу, а подоспевший Сновид ухмыльнулся - две его малухи уже готовились встать на ноги, а Растрепуха вновь ходила непраздной.

- Не всё же мечники, - важно пояснил Сновид. - Нужны и стряпухи.

- Стряпухи, да не для наших ртов, - безнадёжно махнул рукой Ладомир. - От девок одни убытки.

В новом доме порядка было больше. Жёнщины уже не толклись все вокруг стола, а как добрые сёстры разделили свои заботы. Купава отвечала за стряпню, Светляна - за детей, а Ждана, как старшая в доме, - за подворье. Холопов в новом доме было до десятка, а всё Вельямидовой дочке мало. Одно приметил Ладомир за Жданой - красивых челядинок она не держала в доме, а норовила сплавить подальше - либо на дальнюю усадьбу, либо вообще в чужие руки. Привечала больше рябых коровищ, на коих позаришься разве что спьяну. Хозяйству от таких девок только польза, но для Волчьего глаза услады никакой.

Располневшая Милава, которой до срока оставалось всего ничего, заплыла на новое Ладомирово подворье ленивой утицей. Зыркнула на воеводу бесстыжими глазами и проплыла мимо, перемолвится словом с жёнщинами.

- В Перуновы Волчицы метишь? - шепнул ей Ладомир неожиданно из-за спины и по тому, как вздрогнула Милава, понял, что не ошибся.

- А это не твоего ума дело, боярин Ладомир, - пропела с придыханием Хабарова дочка. - Это забота Перуновых волхвов.

- Моя забота, чтобы ты жёнам нашим головы не дурила, - предостерёг Ладомир. - А если не присмиреешь, то я учиню тебе спрос.

На том и разминулись они с Милавой, которая взошла на крыльцо, покачивая раздавшимися бёдрами. Ладомир полюбовался ею со спины, прикидывая в уме, кого же она носит с такой горделивостью, и по всем приметам выходило, что мальчика, с чем он и поздравил Изяслава.

Праздничная суета в Плеши подхлестнула таки Даждьбога, и по всей округе зазвенели ручьи, смывая погрязневший Стрибогов пух с отоспавшейся за зиму земли. Ахнуть не успели, как земля обнажилась и разнежилась в нетерпеливом ожидании свежего семени, чтобы не остаться праздной на отпущенный ей для плодородия срок.

Сыряй звал Ладомира в дальнее сельцо, где без его внимания томилась первая проведённая по земле борозда. В этот раз отправился Ладомир в усадьбу с женой Жданой, участие которой в обряде было просто необходимо. Обряд был древним, и чья ещё сила, как не сила первого боярина в Плеши, могла бы так успешно способствовать зарождению нового урожая.

В поле вышли с рассветом, ступая голыми ступнями по разогревшейся тепловатой земле. Ладомир с Жданой впереди, а всё окрестное население следом, с лукошками через плечо и с семенами жита в горсти.

Посредине поля Ждана встала в удобную для Ладомира позу, забелев ягодицами, а уж как первый Даждьбогов луч упал на землю, плешанский воевода свершил службу, одарив семенем не только лоно жены, но и плешанскую борозду. А вслед за его семенем полетели в ту борозду и семена жита, утоляя вечную жажду земли.

Обряд повторили ещё и по углам обширного поля, дабы не было проплешин и пустот на дарующей новую жизнь земле. Пока топтались по полю, взопрели, а как сошли с борозды, так сразу потянуло холодным весенним ветерком. Ладомир взял у Сыряя кожух и накинул на обнажённое Жданино тело.

- А в прошлом году, кто помогал этому полю?

- Я расстарался с женой, - крякнул Сыряй. - Только годы наши уже не те.

Если по стараниям Ладомира брать, то ныне урожай должен быть втрое против прежнего. Сыряй на слова боярина даже не улыбнулся - дело то серьёзное, какие тут могут быть шутки. В прошлом году местные смерды злобились на Сыряя за малое его по весне усердие и ныне уже с Даджбоговых дней стали требовать боярина с боярыней на оживающее поле. Плешанский воевода силён как жеребец и жена у него крепкая, а значит быть ныне Плеши с урожаем.

Как жёнка рассудительная и заботливая Ждана прошла по всей усадьбе, заглянула в каждый угол. Двух челядинок отобрала для Плеши и уж точно по вкусу своему, а не Ладомирову. Сыряй на Жданин выбор только вздохнул тяжко - самых работящих взяла хозяйка, а рук на усадьбе и без того не хватает.

- Ничего, - обнадёжил его Ладомир. - К осени разживёмся.

Конец весны да начало лета прошли в непрерывных заботах, оглянуться не успели, как из утреннего тумана вынырнули к плешанской пристани три ладьи: Анкифия-грека, Хабара и Ставра, которую он снаряжал исполу с Ладомиром. Первым на брёвна прыгнул Бречислав, полыхнув алым светом заморского кафтана, следом объявился Бакуня. Этот одет много скромнее, но ликом весел и вышедшему встречать прибывших Ладомиру подмигнул с обычной своей ухмылкой на толстых губах.

- Здоровы ли вернулись? - по обычаю приветствовал Ладомир, хотя по обветренному лицу Бречислава было видно, что болезни минули его стороной. А что касается Бакуни, то для него этот поход не первый, да никому и в голову бы не пришло, что в этом сухом крепком теле может завестись хворь.

И по виду грека Анкифия заметно, что походом он остался доволен. Пока толклись на пристани, Ладомир успел с ним переговорить. А уж в подробностях завели разговор, когда уселись за стол в новом доме. На пир пригласили и боярина Изяслава, который слушал Бакуню, развесив уши. Щербатый ведун рассказчик редкостный, это Ладомир знал ещё с детских и отроческих лет, когда манил их Бакуня сказочными птицами да золотой посудой из мест звериных в места людные.

- Города в тех землях богатые, а дома строены не только из дерева, но и из камня. Однако сильной руки в тех землях нет. Коли князь Владимир поманит народ ласками да посулами, можно обойтись без большой войны. Помехой для него в тех землях будет разве что кудесник Велняса Криве, под которым ходит до трёх сотен конных мечников.

Бречислав говорил о тамошних красотах и о море такими словами, словно в меду плавал:

- Я бы сходил и в греческое море, а то какая радость сидеть на одном месте.

- Сходишь ещё, - утешил его Пересвет. - Вот сделаешь Рамодане сына и отправляйся. А то Ладомир считает, что от девок роду Гастов сплошные убытки.

Смеялись долго, а громче всех Бакуня. Да и почему бы не повеселиться, если трудный путь позади. Так думал Ладомир, но щербатый ведун был иного мнения и, выйдя с воеводой на крыльцо вдохнуть вечернего воздуха, сказал негромко:

- Это не конец пути, Ладомир, это его начало. Готовь к походу ладью и людей.

- Так ведь лето уже на средине. Пока до Киева догребёте, пока князь Владимир раскачается, так и Двина встанет.

- У Владимира свой интерес, а у Перуновых волхвов свой, - Бакуня скосил хитрые глазки на Ладомира. - По слухам, послы от кудесника Криве собираются к князю Владимиру. Не исключено, что сговорятся.

- Так ведь Велняс, он же Велес, не последний среди богов и славянами почитаем.

- Не последний, но и не первый, - сверкнул глазами Бакуня. - И Ладой ему на наших землях не бывать. Главное Велнясово святилище расположено в низовьях Двины, вот туда мы и наведаемся в гости. Две сотни Волков уже на подходе.

- В Плеши уважают Велняса и его волхвов, - задумчиво проговорил Ладомир. - А потому не пойдут разорять святилище Рогатого бога.

- Если сомневаешься в плешанах, то не бери их с собой, а бери лучше мечников Хабаровых да Ставровых, что ходят под Изяславом - они Перуновы печальники. Неужели семидесяти мечников не наберёшь для ладьи?

- Семьдесят наберу, но Изяслав может вздыбиться, если возьму его мечников.

- Изяслава мы отправим в Киев, навестить родных для него самое время.

Ставров сын на Бакунино предложение сходить в Киёв отреагировал вяло. И Ладомир знал причину этой вялости, а потому и бросил негромко:

- За холопку свою не беспокойся, отправим её к Сыряю, подальше от Милавиных глаз. А самой Милаве рожать скоро, так что не до ятвяжки ей сейчас.

- Добро, - отозвался Изяслав солидным баском. - Я пойду.

На том и ударили по рукам. А чтобы не попусту взад вперёд рыскать снарядили ещё одну ладью, торговую и пузатую, а гребцов на неё собирали по всей Плеши, поскольку воевода всех гожих мечников придержал.

- Не след киевских и новгородских мечников уводить с этих земель,- шепнул Ладомир на ухо молодому боярину. - Мало ли.

Изяслав только головой кивнул, признавая Ладомирову правоту. А Ставровы мечники не рвались в Киев, что даже слегка удивило Изяслава. Хотя, с другой стороны, что им Киев, коли многие успели обзавестись жёнами в Плеши.

На подмогу Изяславу Ладомир отрядил своего тивуна Рябца - этот не должен был растеряться ни на полоцком торгу, ни на киевском. Хитроватый пузан охотно поддакивал, слушая наставления боярина. По прикидкам Ладомира, привезённым с дальней стороны товаром можно было расторговаться с большой прибылью, да и за боярином Ставром проследить не мешало, дабы не хапнул он под себя больше положенного по ряду.

Четыре ладьи ушли вверх по Двине погожим летним днём, а через два дня на третий порхнули им на смену два белых лебедя, но уже совсем с иным грузом, и шли они ходко в направлении обратном. Две сотни Белых Волков во главе с Бирючом и Плещеем сыпанули на берег навстречу изумлённым плешанам. Сторожа на вежах едва всполох не ударили, убоявшись грозных пришельцев, но воевода Ладомир прицыкнул на них и повелел открыть ворота.

Бирюч за два года совсем не изменился, разве что седой волос появился в светлой короткой бороде, но это если приглядеться, а так, упрятанный в тяжёлые доспехи, смотрелся он несокрушимым дубом. Про это и сказал ему Ладомир, обнимая за плечи.

- А ты на голову перерос меня, - Бирюч даже крякнул от изумления, увидев свой выводок живым и поздоровевшим.

Бакуня стоял поодаль и на прибывших Волков щурился с удовольствием: молодцы были как на подбор, один к одному. От звериных шкур вся Плешь в одночасье стала серой. Плешане разевали рты и томились сердцем, но гости вели себя смирно - жёнок не трогали, мужичин не задирали.

Приветить две сотни человек, это сильно постараться надо, но Гасты лицом в грязь не ударили, расселив Перунову дружину по четырём домам. Четвёртый дом - Изяславов, но тут уж Милава расстаралась в отсутствие мужа. А больше никого в Плеши не потревожили пришельцы, хотя многие чесали затылки в задумчивости - с чего бы это такая сила привалила в порубежный городок? Недаром же объявился в Плеши ведун Гул, как только ладьи ударились бортами о пристань. И воевода Ладомир загоношился в последние дни, готовя ладью к походу и собирая ближних мечников. Но чёрные плешанские роды он не тронул в этот раз. Звал, правда, Рамоданов и Мореев звал, но те и другие издавна ходят в Перуновых печальниках. Вот и думай тут и чеши затылок.

А ещё слух пошёл, что не поладили Перун с Велнясом - то ли первенство не поделили, то ли ещё что, а оттого волхвы их перессорились, и среди печальников лада нет. У Велняса-бога тоже дружина немалая топчет землю копытами своих коней, так что не вдруг уступит Рогатый Ударяющему богу. Но плешанам лучше не мешаться в божьи дела, а то по скудости ума бухнешь не в то било себе на беду.

Бирюч оглядел новый Ладомиров гонт и прищёлкнул языком:

- Богато живёшь боярин.

- Так первый он теперь в кривецких землях, - ощерился Бакуня. - И в делах, и в чадах удачлив.

К столу сели дружной ратью. Бирюч и Плещей хвалили Ладомировы меды, а Волки вторили воеводам. Да и посуда в доме сплошь серебряная, а свиное мясо подали на золотом блюде. Этим похвастаться может не каждый боярский дом.

- А что в радимецких землях меды хуже? - спросил Войнег у своего соседа, Волка Плещеева выводка по прозванию Летяга.

С Летягой Бирючевы Волки ходили ещё в первый свой напуск на Збыславову усадьбу под Новгородом, да и потом не раз ратились плечом к плечу. С той поры Летяга отпустил светлую бородку и усы отрастил над верхней губой. А глаза остались всё те же, синие и задорные.

- Меды в радимецких землях похуже, а женщины слаще.

- Так уж и слаще, - не согласился Войнег. - Ты кривецких-то ещё не пробовал.

- Как это не пробовал, - удивился Летяга, - а в Полоцке. Конечно, попались нам не боярские дочки, но тоже ничего.

Пока Войнег с Летягой спорили о женщинах, в навершье стола разговор шёл иной. Бакуня рассказывал Бирючу и Плещею о Велнясовом горде. Этот горд действительно сделан из камня, но никакого чуда в этом нет - в тех местах и старшина племенная тоже из камня свои дома строит. Но тын вокруг главного ятвяжского града деревянный и много жиже киевского. Кудесник Криве в стольном городе не живёт а бывает там наездами. И старшина ятвяжская и торговцы на кудесника в обиде, слишком много податей берёт в пользу Рогатого бога.

А в главном Велнясовом святилище стоит идол Рогатого бога из серебра и злата, а идолы деревянные только по малым святилищам, что по всем землям ятвягов, ливов и литов разбросаны, да и в землях кривецких их немало. В этом не было бы беды, если бы волхвы Велняса, возгордясь от богатства, не стали бы поносить Ударяющего, а своего бога объявлять Ладой по всей округе. И тот кудесник Криве уже и послов своих шлёт и в земли фряжские, и в земли варяжские, и в земли греческие. И говорит с ними от имени не только ятвягов, но и кривичей. В этом не только Перуну-богу поношение, но и Владимиру-князю обида.

Из рассказа, Бакуни и ответных словах Бирюча и Плещея Ладомир понял, что дело не только в чинимых Перуну Велнясовыми волхвами обидах, но и в том, что нашлись в Киеве люди, которые принялись уговаривать кудесника Криве добром встать под руку Владимира. А за это Великий князь признает Велняса равным Ударяющему и велит кланяться ему в черёд с Перуном.

- У Криве триста конных мечников, - продолжал Бакуня. - И среди местных князьков у него есть сторонники. Против киевской рати им не устоять, но ведь они могут и договориться с Великим князем.

Бирюч с Плещеем на слова Бакуни согласно кивали головами. А Ладомир уже сообразил, что в предстоящем походе щербатый ведун будет главным, даром что не воевода он, а простой ближник. А может быть и не простой. Уже много лет знает Ладомир Бакуню, а всё понять не может, что он за человек и какое место занимает близ священного Перунова камня. До седой бороды Бакуне ещё лет пятнадцать, а если нет той бороды, то и волховать ему рано. Но то, что ведун Бакуня не из последних, подтвердить могут многие. Боярин Хабар признался однажды Ладомиру во хмелю, что щербатый сгубил лучшего его коня, загоняя под руку князя Владимира. Да и в Киеве за Бакуней много чего числилось, если верить Блудовым челядинам. По слухам, именно по его наущению Перун сжёг киевские амбары. И ещё одно знал Ладомир - к кудеснику Вадиму щербатый ведун один из самых ближних.

- По утру и пойдём, - сказал Бакуня. - Нельзя допустить, чтобы плешанские сороки разнесли весть о нашем прибытии по ятвяжским землям.

Глава 9

Велнясов горд

Как сказал Бакуня, так и сталось. А воеводой в Плеши оставили Твердислава, которого простолюдины страшились пуще самого Ладомира. Дело было таким, что в отсутствии воеводы нельзя было давать поблажки Велнясовым печальникам.

Под рукой Ладомира семьдесят пять человек - сорок мечников Изяслава, которых сговорили без большого труда, полтора десятка своих, приведённых из Полоцка, а остальные - плешане, в основном Мореи и Рамоданы. Ну и все Гасты, кроме Твердислава взялись за вёсла. Ладомир боялся отстать от Бирючевой и Плещеевой ладей, на которых гребцов было поболее, но по ходу выяснилось, что его ладья ловчее да и полегче, а потому потачки на воде не даст никому.

Чуть не сутки гребли не разгибаясь, а уж к берегу пристали, когда безлунная и беззвездная ночь покрыла Двину непроглядной чернотой. Судя по всему, гроза собиралась нешуточная. Бакуня счёл это хорошим предзнаменованием - Перун вдохновлял своих ближников на ратный труд. Но вместе с молнией Перуновой, расколовшей чёрное небо, на плечи Волков обрушился такой шквал воды, что мало никому не показалось. Ни шатров не успели поставить, ни навесов над головой сплести, а потому и промокли до нитки. Поспать удалось всего ничего, а уж с первым лучом солнца вновь взялись за вёсла. Одежду развесили по бортам для просушки, а сами гребли, в чём мать родила. То-то, наверное, со стороны было зрелище.

Несколько ятвяжских городов прошли не останавливаясь, держась поодаль от стен. Но никто не пытался остановить их окриком - плывут себе люди мимо и пусть плывут.

В следующую лунную ночь к берегу не сворачивали, спали прямо здесь же, на дне ладей, попеременно. Набег - это не торговый поход, здесь внезапность, быстрота и натиск самое главное. А без умения грести веслом сутками без продыху и за меч браться не следует. Впервые Ладомир услышал об этом из уст Владимирова мечника Шолоха и с тех пор не раз убеждался в правоте его слов. Мечом махать в воинской службе - это праздник, а вот так, не разгибаясь, перелопатить всю Двину - это работа не для слабых.

Бакуня решил, похоже, окончательно загнать Волков в беспрерывном движении. Ладомир едва не потерял счёт дням, припадая время от времени к дну ладьи, чтобы дать телу роздых в непродолжительном и тревожном сне.

Только на четвёртые сутки щербатый ведун объявил привал. Развели костры и сварили похлёбку, без которой даже волчьим животам на протяжении этих дней было тошно. Ну и выспались, наконец, на твёрдой земле в своё удовольствие.

- Велнясов горд стоит в глубине острова, - пояснил Бакуня по утру воеводам. - Ладьи оставим у берега. Неподалёку есть протока, вот там их и спрячем подальше от чужих глаз.

Ладомиру за три дня наскучило махать веслом, и слова Бакуни он воспринял с радостью, которая, впрочем, померкла очень скоро. Путь через лесные заросли был никак не легче водного пути. А неугомонный Бакуня и здесь не давал никому продыху, ударяясь временами чуть ли не в бег.

Первым по своему обыкновению заворчал Пересвет, и вовсе не потому, что устал больше всех, а исключительно из вредности характера:

- Куда торопимся, чай не убежит от нас Велнясов горд.

Бирюч, который годами Пересвета вдвое старше, зыркнул на неслуха строгим взглядом и погрозил ему кулаком. Пересвет в ответ запыхтел обиженным жеребцом. А Ладомир с побратимом был согласен - если эдак мотать людей по воде и лесу, то когда дело дойдёт до драки, запал из них выйдет начисто, ни ногой, ни рукой никто не дрыгнет. Об этом он и сказал Бирючу как бы невзначай, но с тем расчётом, чтобы услышал Бакуня. Щербатый в ответ сверкнул глазами из-под валенного колпака:

- Скоро уже. А перед самым напуском дам передых.

Скоро не скоро, а шли весь день без остановки. Хорошо ещё, что непролазный лиственный лес сменился лесом хвойным. В этом и завалов меньше, и подлесок много жиже. Только шуршит под ногами пересохшая хвоя да от запаха смолы голова идёт кругом.

- Пришли, - Бакуня неожиданно поднял руку. - Почти пришли. Дальше не след соваться без разведки.

Волки где стояли, там и сели. Ладомир вяленое мясо взял в рот без желания, но, прожевав посоленный кусок, разохотился. По сторонам тоже жевали усердно, посверкивая в наступающих сумерках белыми зубами.

- Красивое местечко выбрали себе Велнясовы волхвы, - заметил Войнег, путаясь языком в непрожёванной дичине.

Перун тоже любит хвойные леса, святилища ero ставят среди вековых сосен. А меж лесами ятвяжскими и лесами новгородскими, где прошло детство Ладомира, большой разницы нет. И среди ятвяжских сосен он не заблудится даже ночью. Тут главное - не поддаться на уловки леших, которые дёргают человека за левую ногу, заставляя ходить кругами. А уж если они тебя загонят в круг, то тут их сила и власть - закружат до полного изнеможения и завлекут в такие непролазные дебри, что в мир людей тебе уже не будет возврата. Кое-кто считает, что над лешими властен Рогатый Велняс, но Ладомир в это не верит. Лешие живут сами по себе, и никакой уважающий себя бог не станет с ними связываться.

Ладомир не заметил, как задремал, прислонившись плечом к стволу высокой сосны, а когда приоткрыл глаза, то над ним уже белело лицо Бакуни:

- Тут вокруг горда семь засек и на каждой сторожа. Все семь надо снять так, чтобы на землю не упало ни одной хвоинки.

- Темно, - покачал головой Плещей. - Как бы нам не оказаться в западне. Да и самострелов здесь наверняка ставлено немало.

- Надо пройти, - сказал Бакуня. - А иначе не подобраться к горду.

- Может, тех засек не семь, а больше? - предположил Ладомир.

- Может, и больше, - согласился Бакуня. - Но в прошлый раз с Бречиславом мы обнаружили только семь.

На семь частей и разбились, чтобы не путаться друг у друга под ногами. Ладомир свою дружину разделил надвое - одну часть отдал под руку Ратибору, а во главе второй встал сам.

- Смотрите под ноги, - предупредил он мечников, хотя в этом предупреждении не было особой нужды, каждый понимал, что в любой момент земля может уйти из под ног, а навстречу плоти вылезут острые колья.

Впереди всех Ладомир пустил Пересвета с Бречиславом. Пересвет своими разными глазами видел ночью, как днём, а Бречислав умел ходить по лесу столь бесшумно, что его чуял не всякий зверь, не говоря уже о человеке. Всем остальным Ладомир велел тянуться за собой на расстоянии руки от затылка впереди идущего и, коли жизнь дорога, не делать ни шагу в сторону.

Главной опасности подвергались идущие впереди, и тут уж от их собственных глаз зависело, жить им на грешной земле или неверная тропа приведёт их в страну Вырай, где, говорят, и меды слаще и охота богаче, но куда почему-то никто не торопится, держась за этот мир, который не всегда преданность оплачивает добром.

От первого самострела Ладомира уберегли Бречислав с Пересветом, указав на него сломанной веткой. Воевода предупредил идущего следом Рамодана, а тот передал всем по цепочке. По сторонам пока тоже всё было тихо - никто не вскрикнул и не охнул, принимая смерть из Велнясова тайника. Впереди послышался слабый шум, и Ладомир замер с поднятой рукой, останавливая идущих следом. Шум сменился хрипом, а потом всё стихло.

Появившийся из-за ствола Бречислав махнул обнажённым мечом. Ладомир, напряжённо озираясь по сторонам, двинулся неслышно вперёд.

Сторожей было трое, но двое, видимо, спали, сморенные предутренней дремой. Проснуться окончательно им не дали.

- Там впереди ещё одна засада, - шепнул Бречислав. - На сосне замаскирована. Как Пересвет её углядел, ума не приложу.

- Углядеть-то углядел, а как доставать будем? - Пересвет сидел неподалёку, сливаясь с сосной, и Ладомир приметил его не сразу.

- Стрелой надо попробовать, - дохнул в затылок воеводе Рамодан.

Молодой Рамодан, родной брат Бречиславовой жены, по прозвищу Севок, на всю Плешь славился стрельбой из лука, но даже для него эта задача была непростой - снять двух сторожей с высоченной сосны, где они таились среди колючих зелёных лапищ.

Одну стрелу Севок приладил на тетиву, другую взял в зубы. Пересвет подкрался к самому дереву и тихонько кашлянул. В схроне его услышали и, видимо, приняли за своего, во всяком случае, негромко окликнули сверху. Для Севка этого было достаточно - две стрелы просвистели мимо Ладомирова уха, и два тела, ломая ветки, грохнулись на земь почти одновременно.

- Вернёмся в Плешь, коня подарю, - сказал Ладомир молодому Рамодану. - Не забудь напомнить.

До рассвета оставалось всего ничего, но и торопиться смысла не было - Велнясов горд был густо облеплен ловушками. Знавший систему защиты Перуновых святилищ Ладомир только головой качал. Кудесник Криве пёкся о своей безопасности больше, чем волхвы Ударяющего бога. Прав был Бакуня, когда утверждал, что у Велнясовых волхвов немало врагов на ятвяжских землях. А иначе, зачем такие заслоны городить? Кабы не волчий опыт да вбитое за долгие годы Бирючом умение ходить по лесным тропам с оглядкою, то неведомо, сколько людей потерял бы Ладомир в этих местах.

К поляне вышли с рассветом. Во всяком случае, Велнясов горд в первых лучах выкатившегося Даждьбогова колеса показался Ладомиру неестественно громадным и таким неприступным, что захолодело в брюхе. Севок за спиной воеводы прицокнул языком от изумления, за что и получил лёгкий тычок в бок. До стены горда было шагов триста открытого пространства - пока добежишь, расторопные лучники успеют перебить со стен половину мечников. А на те стены ещё лезть придётся. Но ни лестниц, ни крюков Перунов ведун брать с собой не велел. Непонятно было, на что рассчитывает Бакуня.

Как ни вслушивался Ладомир, но никто пока не подавал сигнал к напуску, хотя Даждьбог разбросал свои золочёные власы уже по всей округе. Если на стенах глазастые сторожа, то они, чего доброго, углядеть могут, как за стволами сосен прячутся расторопные молодцы.

Зная Бакуню не первый год, Ладомир нисколько не сомневался, что ведун готовит какую-то хитрость. А раздражало плешанского воеводу то, что он ничего не знал о планах щербатого, а потому приходилось томиться ожиданием, сдерживая людей, которым долгое стояние на виду каменного горда тоже было в тягость.

- Сорокой-белобокой собирается Бакуня порхнуть на стены, что ли? - прошипел недовольный Пересвет.

- Сейчас откроют ворота в горд, - шепнул Бречислав. - И зубр либо олень сам придёт из священной рощи на зов Велняса.

- Это как же? - ахнул Севок и тут же зажал рот рукой под суровым взглядом Ладомира.

Где-то в стороне застрекотала сорока, и словно бы в ответ на её сварливый крик из-за стен горда отозвался рожок. И, как предсказывал Бречислав, окованные железом ворота дрогнули и отворились. Из Велнясова горда на поляну вышли двое, заросшие белыми волосами и с венками из зелёных веток на головах. В руках одного из них был рожок, который он время от времени подносил к губам. Если Бакуня рассчитывает использовать именно этот случай для напуска, то успех сомнителен. Велнясовы волхвы разве что шагов пять сделали от ворот, а на приворотных вежах стояли лучники, готовые к любой неожиданности. Ну, а для того, чтобы захлопнуть ворота, не потребуется много времени.

Шум в зарослях прямо напротив входа в горд заставил Ладомира насторожиться - было такое впечатление, что в напуск шли конные, проламывая себе дорогу через подлесок. Но вывалились на поляну не кони, а зубры вперемежку с оленями и прочей живностью. Причём всё стадо ломило прямо в ворота, на растерявшихся волхвов.

Бречислав, стоявший ошую от Ладомира, захлебнулся от смеха. Судя по всему, он был единственным понимающим, что происходит, а Ладомир увидел только, что меж шкур зубровых и оленьих мелькают и волчьи, а потому и выдохнул без раздумий:

- Вперёд.

Ладомировы мечники ворвались в Велнясов горд за Бирючевыми и Плещеевыми Волками, а следом уже набегал Ратибор со своими. Во дворе горда творилось невообразимое. Взбесившиеся быки метались от стены к стене в поисках выхода, круша всё, что попадалось под копыта, а от их рёва закладывало уши. Ладомир с ходу перепрыгнул через два вмятых в землю тела и успел удивиться тому обстоятельству, что Велнясов волхв всё ещё держал в мёртвой руке блещущий медью рожок. А далее пришлось плешанскому воеводе браться за меч и рубиться с ринувшимися навстречу из каменного дома Велнясовыми дружинниками. Так меж звериных копыт и велась эта сеча. Велнясовы защитники даже не успели нацепить бронь, так и падали голой грудью на волчьи клыки.

- На стены! - крикнул воевода своим лучникам. - Бейте их оттуда стрелами.

Но и без Ладомирова крика расторопный Севок, взобравшись на приворотную вежу, уже метал стрелы по двору. Ладомир снёс голову подвернувшемуся под горячую руку Велнясову мечнику и, спасаясь от взбесившегося быка, прыгнул в распахнутые двери каменного дома. Здесь тоже дрались, но дело шло к завершению. Велнясовых ближников извлекали из нор и тут же рубили дымящимися от крови мечами. Если кто и ушёл потайным ходом, то таких было совсем немного.

- А Криве не ушёл? - спросил Ладомир вытирающего кровь с лица Бакуню.

Щербатый ведун довольно оскалился в ответ:

- Затоптали Криве Велнясовы зубры, нам и рук марать не пришлось.

Волчий напуск был столь стремителен, а растерянность защитников столь велика, что средь Ладомировых мечников погибли только трое, а посечённых до крови было семь. Среди Волков погибших было пятеро, а посечённых - одиннадцать. Зато весь Велнясов горд был завален трупами защитников - полегло более сотни человек. А так же пять зубров и три оленя. Остальные звери ушли из горда через распахнутые ворота.

- Это Бакунина хитрость, - объяснил поведение звериного стада Бречислав. - Зубры и олени с малого возраста приучались отзываться на зов рожка. Загород, где их держали, в пятистах шагах отсюда. Как только у ворот горда заиграет рожок, так одного зубра или оленя выпускают из загорода. Делается это не каждый день, а через два дня на третий. Вот почему Бакуня нас гнал. Надо было угадать точно к сроку, чтобы не прятаться лишний день в округе. Иначе бы Велнясова стража нас выследила. У кудесника Криве на сотни вёрст в округе были свои глаза. Солоно бы нам пришлось, если бы он успел собрать всех своих мечников.

- А который из них Криве?

- Вон тот, у камня, с жертвенным ножом в руке.

Ладомир с любопытством склонился над поверженным старцем. Ничего примечательного в его лице он не обнаружил - лицо нельзя было даже назвать старым или морщинистым. Кабы не белые борода и волосы, Ладомир не дал бы этому человеку более полувека от роду. И грудь, проломленная копытом зубра, оказалась широка, и рука, сжимавшая жертвенный нож, казалась сильной. Но, в общем, человек как человек, и трудно сказать, как и почему подмял он под себя ятвягов, заставив платить подати, словно Великому князю.

Сокровища, собранные кудесником Криве, поражали глаз. Злата да серебра в Велнясовом горде было столько, что, пожалуй, не хватит трёх ладей, чтобы всё это вывезти.

Мечники ходили по каменным палатам как зачарованные, но брать ничего не брали. Велняс, чего доброго, мог обидеться за самоуправство. Привыкшие к деревянным домам люди терялись в каменных коробках, где даже луч солнца, падающий из узкой бойницы, казался холодным и неживым. А каменным подземным переходам, мнилось, не будет конца, и вывести они грозили неосторожных путников в холодную и суровую страну Забвения. Туда боги ссылали ослушников, преграждая им после смерти путь в страну вечного счастья.

Но то, что нельзя простым мечникам, не заказано Перуновым ведунам. А потому Бакуня, не раздумывая, принялся за делёж сокровищ, найденных в кладовых кудесника Криве. И выходило по справедливости, что Велнясу-богу, как младшему, - одна третина, а Перуну, как старшему, - две третины. Двум чудом уцелевшим Велнясовым волхвам оставалось только глаза пучить на Бакунин делёж.

- Не волчьи клыки лишили жизни кудесника Криве и его волхвов, а звериные копыта Велнясовых зубров, волею самого Рогатого бога. В этом Велнясовы волхвы знак и предупреждение - если живёте не по правде, пренебрегая волею богов, то быть вам мёртвыми.

Если ближникам Велняса и было, что возразить, то они не решились. Да никто их и слушать не стал бы. А Перунову долю уже грузили на подводы, чтобы везти на оставленные в протоке ладьи.

Бакуня объявил Волкам и мечникам, что Перун щедрый бог, а потому дарит своим печальникам половину добра, отнятого у жадного кудесника Криве.

И Волки, и мечники слова Бакуни приняли с одобрением. Бог Перун, конечно, вправе одарить своих печальников, а самовольно у бога Велняса никто не взял бы и куны. По прикидкам Ладомира выходило, что участники похода на Велнясов горд в накладе не остались. Перунова щедрость к божьим ратникам бесспорно была достойна восхищения.

Глава 10

Владимиров поход

Поход князя Владимира в ятвяжские земли случился внезапно, в конце второго месяца лета, хотя судачили об этом походе уже давно. Это покойный Ярополк мог думать месяцами, ратиться или не ратиться, а у Владимира всё разом - пала дружина на вёсла и пошла ходом так, что закипёла в Днепре вода. А дело боярское - не отстать от князя и не уронить своей чести. Боярин Ставр только-только обнял прибывшего с Плеши сына, только-только угостил его медами, а тут гонец от Великого князя - готовь дружину и ладью. От Ставра князь потребовал пятьдесят мечников, да с Блудова двора, по просьбе бывшей жены Мечислава, взял боярин Ставр под свою руку двадцать пять. После того как Перуновы волхвы ощипали Блудову вотчину, так и двадцать мечников с его двора было много. Но если князь требует, то жёнке деваться некуда. По всему Киеву собирала Людмила людей, способных удержать меч. И надо отдать ей должное, собрала. Мечники её ни статью, ни справою не уступали Ставровым. А старшим над ними боярыня поставила бывшего Блудова мечника Вилюгу, который ушёл было от боярина Мечислава, но не стал таить зла на хозяйку и откликнулся на её зов.

Князь Владимир Ставровым расторопством остался доволен. И ладья у боярина ходкая и мечники молодцы один к одному. А иным от Великого князя перепало, как боярину Путне, с которого грозили даже взять виру за нерадение княжьему делу. Оно, может, быть боярин Путна и виноват, но, скажем, у боярина Басалая ладья и того хуже, а половина мечников без доспехов - это как? А только князь Владимир Басалаю не сказал ни слова, выместив зло на Путне. Басалай-то ныне в ближниках у великого князя, но в такой любви Владимира чести мало. Не всяк смерд отдаст свою дочь в наложницы, хоть бы даже и князю. А тут, мыслимое дело, дочь боярина - в потаскухах. И не по принуждению, не силой, не из страха за жизнь и нажитки, а просто отдал под князя в угождение. Конечно, и князь Басалая не обидел, но от таких даров боярину только сраму больше. Другой бы на его месте изошел на краску, а с этого всё как с гуся вода.

Боярин Путна оставил ладью на сына Станислава, а сам перешёл к боярину Ставру - вдвоём долгий путь коротать легче. Ну и отмыли они Басалаевы косточки в днепровской воде до бела. Не раз, наверное, икнулось сегодня бесстыжему боярину.

- И князь Святослав тоже был охоч до жёнок, и наложниц было у него немало, - вздыхал Путна, - но так, чтобы боярских дочек брать под себя, этого не было. Разумному князю хватало холопок и полонянок.

Боярин Ставр согласен был с боярином Путной. Конечно, князь должен показывать народу мужскую силу, так от дедов-прадедов заведено, но всему надо знать меру.

От днепровской водицы хоть и идёт свежесть, а всё равно жарковато. Бояре сначала лежали на досках на носу ладьи, а потом убрались на норму под небольшой навес - вроде полегало. Ладьи по Днепру шли ходко. Ставрова шла чуть не вровень с княжьей, даром что гребцов на ней меньше на треть. Могли бы и уйти от Владимира, но Ставр придержал своих. Не ровен час осерчает Великий князь, посчитав за бесчестье чужое расторопство. Владимир, это не Ярополк, с ним ухо надо держать востро.

А Путнина серая утица телепается в самом хвосте, ну разве что не последней. За ней ещё три-четыре плескают вёслами, в том числе ладьи Басалая и Отени. Для киевского воеводы это уже совсем стыд.

- А спрос только с меня, - обиженно нудил Путна. - А на поверку моя ладья других лучше.

- Про твою ладью я скажу на Двине, боярин, - усмехнулся в усы Ставр. - А вот сын у тебя всем взял - и ростом, и лицом, и статью.

- Тебе своего старшего тоже хаять нечего, - ответил польщенный похвалой Путна. - Не каждый удалец удержится на чужих землях, а Изяслав не пропал в совсем молодые годы.

Такие похвалы приятны отцовским сердцам, но Путна уже сообразил, что разговор про Станислава боярин завёл неспроста, потому что дочек у Ставра полны палаты, а иные уже входят в возраст.

- Твоей-то старшей никак пятнадцатый годок пошёл?

- Самое время замуж, - вздохнул боярин Ставр. - А то времена ныне смутные, того и гляди, понравится какому-нибудь ясну соколу белая лебёдушка, и утянут её со двора, отцу спасибо не сказав.

Ясный сокол – это, конечно, Владимир, который сейчас горделиво возвышается на носу своей ладьи. Ноги у него из камня, что ли, чтобы вот так стоять столбом полдня. Впрочем, его дело молодое, а у людей, обременённых годами и потомством, свои заботы.

Путне доводилось видеть Ставрову дочку - и ликом чиста, и в тело пошла исправно, да и Ставр на Киевщине не из последних, породниться с ним - честь. Оттого и не стал Путна ходить вокруг да около, а если и поспорил чуток, то только по поводу приданного. Но и здесь сошлись почти полюбовно - и боярин Ставр давал немало, и боярин Путна не просил сверх меры. Послё похода решили сыграть свадьбу, к обоюдному удовольствию.

По Днепру шли быстро, хотя и против течения, а уж на волоках пришлось попотеть, даром что князь Владимир чуть ли не всех окрестных смердов собрал вокруг своих ладей. Где волоком тащили, а где несли на руках, где озерцом плыли, а где малыми протоками - путь хоть и тяжкий, но не раз хоженый. Изяслав и вовсе здесь проходил недавно вместе с греком Анкифием, а потому своим расторопством и разумностью приглянулся Великому князю:

- Ты чей такой удалой будешь?

- Изяслав, сын Ставра, твоей волею в Плеши поставлен боярином.

Владимир кивнул головой на слова Изяслава и задумался о чём-то своём, покусывая между делом сорванную обочь травинку. Прежде Изяслав видел князя только однажды, во время его торжественного вступления в Киев два года тому назад. За эти два года много утекло воды и в Днепре и в Двине, сам Изяслав из мальчишки превратился в мужчину, а уж о князе Владимире и говорить нечего. Даже голову он теперь держал по иному: не бычился на ближних и дальних, как это было прежде, а смотрел как бы поверх голов окружавших его людей, что заставляло последних всё время искательно заглядывать ему в лицо в поисках княжьего глаз. В походе князь Владимир мало чем отличался от своих дружинников - и доспехи были самыми обычными без золотых насечек, и кожух, накидываемый на плечи по вечерам тоже был обычным, даже потёртым. Иные киевские бояре смотрелись много богаче. Но лицом Владимир выделялся - жесткое у него было лицо, не оставляющее сомнений, кто здесь главный.

На привале, перед тем как окунуться в Двину, Изяслав был зван в княжий шатёр, среди самых ближних к князю бояр и старших дружинников. Из киевской старшины здесь был только боярин Басалай да ещё толстый воевода Отеня.

Сидели прямо на земле, у расстеленного тут же покрывала. Посуда тоже была скромной, хоть и серебряной. У Изяслава посуда в доме, пожалуй, побогаче, даром что он не князь. Может, и не сказал бы об этом вслух молодой боярин, кабы меды ему не ударили в голову. А придержать некому было - Ставра в княжий шатёр не пригласили, потому что не пир был у князя Владимира и не совет, а просто вечеряли по походному любые князю люди.

Услышав Изяславовы слова, все ближники поразинули рты на такое нахальство, а Владимир расхохотался:

- Негоже, боярин Изяслав, так срамить своего князя перед ближниками, тем более, что роскошь в походе оттягивает руки.

Изяслав изошёл бы на краску, если бы сидевший рядом Шолох не плеснул ему в чарку мёда.

- А где серебром разжился? - спросил с усмешкой Басалай. - Из отцовских кладовых?

Изяславу Басалаева насмешка не понравилась, а потому и ответил он боярину почти зло:

- В ятвяжских городах то серебро взято, мечом и сулицей.

- Неужели сам в поход ходил? - удивился Отеня.

- Меня ранили в Плеши, а мечники мои ходили с воеводой Ладомиром и не остались в накладе.

- Удатный, выходит, в Плеши воевода? - Князь сверкнул из-за серебряной чарки глазами.

И показалось Изяславу, что не люб Владимиру боярин Ладомир, а потому и сказал, быть может, лишнее:

- Удатный, но больно заносчивый - в чужом доме хозяином хочет быть. Взял я девку под себя из ятвяжских полонянок, так он мне указывать стал, что в том для моей жены обида. А разве боярин в своём доме не полный хозяин?

Слова Изяслава встречены были смешками, но смешки эти были одобрительными. А князь Владимир и вовсе кивнул головой:

- За тобой правда, Изяслав, а не за воеводой Ладомиром. Боярин хозяин и в доме своём и на подворье, и на землях своих. А все жёны, чада, челядины, холопы и закупы должны почитать волю боярскую. А сам боярин только перед князем ответчик, а уж Великий князь властен над всеми. Вот когда будет так на землях наших, тогда всем станет хорошо - и князю, и боярам, и простолюдинам.

Слова Великого князя, даром что во хмелю произнесённые, Изяславу понравились. Если боярин над своими людьми властен, то и князь тоже боярам главный и единственный указчик. А то ныне каждый воевода и наместник норовит повернуть по-своему, а потому вокруг сплошные нестроения. После Изяславовой речи в поддержку Великого князя, Басалай закряхтел, а Шварт и Ратша переглянулись. Зато князь Владимир остался доволен рассуждениями молодого боярина, о чём и сказал вслух своим ближникам:

- У сына Ставра мозги отцовых не хуже, а в рассуждениях он быстр и хваток. За твоё здоровье, боярин Изяслав.

Это честь великая, когда князь пьёт за твое здоровье, да и редко Владимир вот так кому-нибудь выказывает своё расположение. Но, видимо, приглянулся ему Ставров сын и ликом краснощёким, и откровенностью, и суждениями, до которых пока не дозрели мозги Басалая и Отени. Выходит, не правдой надо жить, завещанной от дедов, не словом вечевым, не волею богов, не мудростью боярского совета, а только княжьим умом. Только князь ведь тоже человек: и в заблуждение может впасть, и поддаться дурному влиянию, а то и отчудить что-нибудь немыслимое с пьяных глаз. И всё это во благо? Вслух, конечно, перечить князю не стали - пусть себе тешится несбыточными надеждами. А для того, чтобы все племена и роды жили по княжьему слову, мало будет согласия Басалая и Отени. Изяслав ещё молод, а как войдёт в возраст, так сам поймёт, что не след рушить заведенный порядок и потакать собственным прихотям. И князь Владимир поумнеет со временем, поуспокоится плотью, перестанет кидаться на каждый бабий подол, и в иных делах у него поубавится пыла. Поймёт он, что свой ум хорошо, но и боярского призанять не худо.

В Полоцке Великий князь надолго задёрживаться не стал. Обнял боярина Позвизда, благосклонно выслушал выборных от горожан и пошёл дальше, прихватив с собой полоцкую старшину с мечниками. Боярин Ставр успел переговорить на пристани с боярином Вельямидом, а потом пригласил его в свою ладью. В Ставровой ладье, кроме Вельямида и Путны, оказался и боярин Боримир. Так в вчетвером и повели неспешный разговор, обмениваясь новостями. Вельямид рассказал, что прошли за четыре семидницы до Владимира вниз по Двине две ладьи с Перуновыми Волками. А ещё буквально вчера принесла сорока вести на хвосте и того удивительнее - сгинул в Велнясовом горде кудесник Криве, полновластный хозяин ятвяжских земель, и сгинул он вместе с ближними волхвами и дружиной.

- Волки задрали, - ахнул боярин Боримир.

- Рассказывают, что на торг ближнего к Велнясову святилищу города привезли смерды тела волхвов, но на тех телах не обнаружилось ни волчьих клыков, ни колотых, ни резаных ран. А только следы копыт зубров и оленей. Вроде как сам Велняс покарал кудесника Криве за непомерное самомнение.

- А дружину кудесника тоже зубры стоптали? - удивился Путна, скосив на Вельямида хитрые глаза.

- Про это сорока ничего не сказала, - развел руками Вельямид. - А среди Велнясовых печальников на кривецких землях началось великое смятение.

По слухам, доходившим и до боярских ушей, в Велнясовом горде скопилось немало добра. Ещё как князь Владимир посмотрит, что такой жирный кусок уплыл из его рук. Тем более что кудесник Криве, как говорили, готов был заключить с ним договор и передать под его руку земли ятвяжские без крови, с одним лишь условием, что на тех землях бог Велняс останется Ладой.

К удивлению князя Владимира, у плешанской пристани встретил его не только воевода Ладомир, но и две сотни молодцов в волчьих шкурах, готовых к походу. О несчастье, которое неожиданно приключилось с кудесником Криве, Владимиру рассказал плешанский воевода. Ссылался он при этом всё на ту же сороку, что успела долететь и до Полоцка. Но в Плеши сорока вела себя много скромнее и об участии в трагических событиях Перуновых Волков даже не упомянула. Князь Владимир хмурился, слушая воеводу Ладомира, и косил злым глазом на Бирюча и Плещея, но вслух ничего не сказал.

- Это для тебя, князь, большая выгода. Ятвяжская старшина ныне в раздорах, и не сумеет собрать войско для отпора.

И плешанский воевода оказался кругом прав - до самого моря Владимиров поход шёл гладко. Все придвинские города ятвягов распахивали настежь ворота навстречу Великому князю. И только в устье Двины вышла заминка - город там стоял превеликий, не менее Полоцка. И сил в нём было довольно, если и не для отпора, то хотя бы для торга. Тоже и старшину местную понять можно - и воевать не хотели, но не хотели и себя ронять без нужды. Владимир, по мнению бояр, повёл себя мудро - не спешил с напуском и в торг с ятвяжской старшиной вступил охотно. Сажал в своём шатре за столы и поил киевскими медами. Ятвяги народ спокойный, но если их раззадорить, то вполне могут встать железной стеной и тогда прольётся много крови. А так рядом да лаской, без больших ратных потерь, многого достичь можно.

От ятвяжской старшины с Великим князем рядился воевода Ингвар, сутулый и широкоплечий, с большой примесью нурманской крови: его отец осел в этих местах ещё до того, как князь Олег пошёл на Киев. Плечи у ятвяга не обхватишь, а ростом он на голову Владимира выше. Седые волосы и борода указывают, что в годах воевода немалых. Бывал Ингвар и в Новгороде и, видимо, подолгу живал там, если судить по выговору. Прочие ятвяги больше помалкивали да изредка кивали головами.

- Слышал я, что кудесник Криве занемог, - Владимир вопросительно посмотрел на ятвягов.

- Криве умер, - отозвался Ингвар. - Но не знаю, кто повинен в его смерти.

При этих словах он, однако, покосился на воевод в волчьих шкурах, которые сидели на дальнем от князя конце стола. Владимир в ту сторону тоже бросил взгляд, и взгляд этот был недобрым, как сразу же отметили бояре, собравшиеся на пиру. Званы они были сюда с разбором, как это повелось при Владимире. Из полоцких - только Вельямид, из киевских - Отеня, Басалай и Ставр. Ну и Изяслав, к немалому удивлению отца, тоже был здесь и даже сидел ближе к князю, одесную любимца Владимира боярина Шварта.

В походе, конечно, бывает по разному, иного и обносят, если дрогнул в бою. Но так, чтобы ни за что ни про что величать кого-то, такого прежде не случалось. Ставр даже не знал, как относиться к возвышению сына, но радости в душе не было. Если бы по заслугам возвеличивали - тогда другое дело, а если по прихоти князя, то в этом чести для боярина нет. Владимир горазд на такие штучки, и не поймёшь сразу, зачем он рушит старый ряд, что и кому этим хочет доказать. Может быть, ещё долго бы рядились ятвяги да пили киевские меды, если бы с моря не подошли новгородские ладьи во главе с воеводой Добрыней. Этот как в шатёр вошёл да как взглянул исподлобья на ятвягов, так сразу всем спорам пришёл конец. Немалая, надо сказать, сила собралась под рукой князя Владимира, поболее той, что взяла Полоцк и подступала к Киеву. До пяти тысяч человек на более чем пятидесяти ладьях.

Боярин Ставр обнял боярина Хабара и поздравил с общим внуком. Разродилась днями Милава на радость обоим боярам - и киевскому, и новгородскому - которые теперь пустили корни на кривецких землях.

- Изяслав-то подрос, - Хабар с некоторым удивлением глянул на зятя. - Прямо-таки муж, гожий и для рати, и для совета.

Ставру эта похвала пришлась по сердцу, но и некоторую неловкость он испытал. Хабара-то тоже посадили вдали от князя.

Заключённый с ятвяжской старшиной ряд запивали медами всю ночь, а к утру открылись городские ворота, вбирая в себя Владимирово войско. Большого ущерба пришельцы обывателям не нанесли, но от малого уберечься сложно. Там какой-то растрепухе вздёрнули подол, здесь серебряный кубок прилип к чужим рукам. Взыск княжий был, конечно, но по вине, а если виновника установить не удалось, то и взыскивать не с кого. Ятвяги покряхтывали, но терпели - не век же чужому войску стоять в их городе. Владимир уже разослал гонцов и к ливам, и к литам, и к прусам, приглашая добром встать под свою руку. А если кого брало сомнение, то к их пристани причаливало до десятка ладей. Три малых града предали огню и мечу в землях ливов, которые вдруг вздумали воевать. Один из городков брал плешанский воевода Ладомир, и Ставр с Хабаром знатно погрели руки на том пожарище. Град был торговый и стоял на бойком месте. От ливов ушли к литам и там пощипали немного. А уж больше не нашлось охотников воевать с киевским князем.

Владимир всю осень провёл близ моря, а потом остался здесь в зиму. Принимая послов с земель отныне ему подвластных, Великий князь одних привечал и сажал за стол, а иных, строптивых, лаял непотребно и брал с них не только серебром и златом, но и девушками от лучших в тех землях родов. Кабы в жёны брал, так в том сраму нет, а то в потаскухи, да ещё и раздавал своим ближникам. И в этом лучшим родам обида была великая.

Поморский князёк Луц посёк всех оставшихся в его городе киевских мечников. Мечники были из младшей дружины Великого князя, и вели они себя в Луцевом городке хуже некуда. Брали жён из-под мужей, портили девок на глазах у родителей. Какое сердце надо иметь, чтобы всё это вытерпеть?

Княжья дружина брала пример с самого Владимира, о чём и сказал с горечью Ставр Хабару. А ещё в том была горечь для Ставра, что сын его Изяслав стакнулся с княжьими ближниками и участвовал в тех непотребствах.

Сидели бояре у очага, в доме ятвяжского купца, отведённом им под постой, смотрели на огонь и качали головами. Конечно, Владимир не спустит Луцу истребления мечников, но в ответ на киевскую месть может колыхнуться весь замиренный край. А боярам уже и добыча была не в радость, притомились рыскать по чужим землям. По умному-то досидеть бы надо тихо до тёплых дней да отчалить к родным берегам.

- Большую силу взял князь Владимир и на Киевщине и во всех славянских землях, осторожно заметил Ставр. - А иной раз не чтит уже дединых обычаев и ломит против исстари заведённого ряда.

- Без поддержки старшины ни один князь ещё не сидел на столе, - поддержал киевлянина боярин Хабар. - А если полагаться только на волхвов Перуновых, то можно остаться в убытке.

Слова Хабара заставили насторожиться Ставра. Новгородец ходил чуть ли не в ближниках у кудесника Вадима, а ныне вон какие речи ведёт. Интересно, где это Перуновы волхвы прищемили хвост новгородцу?

- Не то плохо, что волхвы служат Перуну, а то плохо, что ущемляют они старшину и мутят против нас чёрный люд.

Говорил Хабар негромко и на дверь поглядывал. Ставру он доверял, но чужих ушей боялся. За минувший год новгородец ничуть не изменился, всё так же был худ и жилист, и всё так же жарко посверкивали его синие глаза.

- В радимитских землях Перуновы волхвы ущемили боярина Вышеслава, сына Верещагина, а когда тот возвысил голос за свои права, на него натравили смердов. И сгинул сын Верещагин вместе с жёнами и чадами. А княжий наместник Куцай только руками развёл на жалобы боярина Верещаги. Не захотел ссориться с Перуновыми волхвами. А то ещё взяли в обычай земли старшины под себя брать и подати взимать с иных родов и племён в пользу Перуна, а не князя. В этом ущемление не только боярских прав, но и Владимировых. И других богов обижают Перуновы волхвы - в землях ятвяжских разорили Велнясов горд, а в землях радимитских Велесово святилище. Поставили Перуна впереди Велеса и велели ему жертвы приносить в первую голову. А родовым пращурам и вовсе не велят кланяться, потому как ныне Перун один за всё в ответе. Радимичи крепко злобятся и на Перуновых волхвов и на князя Владимира, потому как всё от его имени делается и при поддержке воеводы Куцая.

- Князь Владимир получает выгоду от того, что Перуновы волхвы в обход племенной старшины действуют, - Ставр искоса глянул на новгородца. - Поэтому он и не хочет с ними ссориться.

- Так если без старшины могут обойтись Перуновы волхвы, то почему им не обойтись без князя? - отозвался Хабар. - Тот же Криве в ятвяжских землях возвысился и над боярами и над князьями.

- Что не помешало волкам его загрызть.

- Загрызли потому, что оказались сильнее и злее, - усмехнулся Хабар. - А ближникам других богов пусть наукой послужит эта злая участь кудесника Велняса.

- Среди богов славянских Перун из первых, - вздохнул Ставр, - но и других богов ущемлять не след.

- А среди старшины Великий князь Владимир первый, - в тон ему отозвался Хабар, - но и бояр ущемлять не след, в этом не только им обида, но и князю в будущем большая докука.

- И где та докука случиться может? - боярин Ставр влил мёду в Хабарову чарку.

- Так хоть в тех же радимитских землях, где старшина недовольна Перуновыми волхвами, а чёрный люд - князем. Да и ближники радимитских богов могут ещё сказать своё слово против Перуновых ближников.

Сблизив чарки, бояре выпили за то, чтобы и у Перуна-бога, и у Владимира-князя всё всегда было хорошо, ну и чтобы старшина киевская и новгородская счастлива была в чадах и обрастала жиром.

Глава 11

Луцев городок

На Луцев городок князь Владимир пошёл со своей дружиной, прихватив плешанского воеводу Ладомира, под которым ходило уже до сотни мечников. А всего было у князя тысяча верших, для которых коней собирали по всем окрестным землям. Ни мороз княжьему гневу не был помехой, ни Стрибоговы шалости с дождём и снегом. До сотни коней положил на том пути Владимир, но вышел через семидницу под стены городка.

В городке, похоже, праздновали победу, а потому не враз сообразили, кто ломится тараном в их ворота, а когда в ум вошли да бросились на стены, городские ворота уже треснули и разлетелись в щепы. Вместе со Стрибоговым пухом ворвались в проделанный пролом неудержимым вихрем озверевшие от холода и ненависти Владимировы мечники. Кто из ливов с мечом стоял, тот с мечом и пал, а кто был без меча, то и того не пощадили.

В крутой круговерти киевских мечей и Стрибогова пуха пало до трёх тысяч ливов, а тем, кто уцелел, надеяться было не на что. Князь Луц, детина ражий, дрался отчаянно и снёс не одну голову, но воевода Ладомир его всё-таки достал и отсёк ему мечом полдесницы.

У князя Владимира при виде покалеченного, но ещё живого Луца скулы свело от ярости. Не сразу поняли окружающие, что он пролаял:

- Это ты побил моих людей, пёс?

Луц, даром что исходил на кровь, но зениц ненавидящих не отвёл от киевского князя:

- Не тот пёс, кто своим трудом живёт, а тот пёс, кто чужим добром кормится.

- Сжечь, - крикнул Владимир.

Пьяная от крови дружина с охотою взялась за дело. Всё, что успели вынести, вынесли, а остальное пожрал огонь. В том числе и самого Луца, которого Владимир повелел бросить в огонь живым вместе с чадами и домочадцами.

Великому князю возразил плешанский воевода:

- В Луце ты волен, князь, а его жёны и дети тепёрь мои. Это я в бою посёк Луца. Чужой добычей ты не вправе распоряжаться, Владимир.

Так и стояли перед занявшимся огнём Луцевым домом князь и воевода, царапая друг друга глазами.

- И в мести нужно знать меру, - негромко сказал Ладомир. - Не то захлебнёмся в крови.

Что верно, то верно - в этом княжьи ближники были согласны с плешанским воеводой. Да и зачем попусту переводить людей, если тех же женщин и детей можно продать с выгодой. От запылавшего городка пошёл нестерпимый жар, тут не только спорить, но и стоять стало невозможно, а потому, наверное, князь махнул рукой и первым поскакал к воротам, кашляя от едкого дыма.

После взятия Луцева городка разорили всю округу. В полон брали только молодых и крепких, а таких нахватали до тысячи. Если гнать их по лесу до Двины, то потребуется не меньше месяца, а в живых мало кто останется. Об этом Владимиру говорили и Шварт, и Ратша, и Ладомир. Владимир скосил недовольно глаза на плешанского воеводу, но советам внял:

- Воеводе Ладомиру ждать здесь с добычей весны, а по весне, добычу распродав, вернуться на Двину.

Ладомир в сердцах едва не сплюнул князю под ноги. Какой из него к лешему торговец, да и прокормиться самим, а тем более прокормить полон в разорённой земле было просто невозможно. Не мог князь этого не понимать. Ясно, что Владимир гневен на плешанского воеводу, но так вот бросать горстку людей в холодном поле среди враждебных племён - это не княжий поступок. Вслух Ладомир ничего не сказал, понял, что бесполезно.

А ближники княжьи решением Владимира довольны. Изяслав, даром что сопли до пояса, а и тот щерится. Быстро щенок забыл Ладомирову ласку и ныне уже огрызаться готов - не рановато ли?

На том и ушла с ливонских земель киевская дружина, ударив копытами коней в чужие осквернённые насилием сердца. А Ладомир остался со своими мечниками в чистом поле, имея на руках больше тысячи больных и обмороженных людей, которых даже накормить было нечем.

Для Изяслава этот напуск на Луцев городок был первым, где ему пришлось столкнуться со смертью и кровью и испытать при этом дикий страх. Мог бы и голову потерять, кабы не расторопные мечники, за спинами которых он схоронился от озверевших в своём безнадёжном отчаянии ливов. Никто на этот страх Изяслава не обратил внимания, никто не ждал подвигов от семнадцатилетнего парнишки, брошенного с размаху в кровавую лужу, но сам молодой боярин вслед за страхом испытал и жгучий стыд. А потом пришла и чёрная зависть к Ладомиру, который на глазах у всех поверг самого Луца, смотревшегося горой необоримой.

Этот свой страх Изяслав потом вымещал на смердах в разоряемой Великим князем округе. Серьёзного сопротивления никто не оказывал киевским мечникам, и это уже была не сеча, а кровавая потеха. И вновь столкнулся Изяслав с Перуновыми Волками. Тёмнобровый Войнег отбил Изяславов меч, направленный в голову перепуганного лива, и сказал при этом, кривя насмешливо губы:

- Легче, боярин, каждая тварь жить хочет, а человек тем более.

За Изяслава тогда вступился Владимиров любимец Шолох, вместе и облаяли они нахального Волка, который в ответ только плечами пожал. С Шолохом и еще одним княжьим дружинником завалили они какую-то жёнку на сеновале. Здесь уж Изяслав не сплоховал и показал боярскую прыть. От женщины пахло молоком и пожухшими травами, и брыкалась она недолго, рассудив, видимо, что с тремя мужиками ей не совладать.

Князь Владимир ушёл из земель ливов, потешившись вволю, кинув там плешанского воеводу с сотней мечников. Поначалу Изяслав обрадовался такой незадаче Ладомира, потом призадумался, каково будет плешанским мечникам выбираться из тех земель. Но сомнения его развеял боярин Шварт, с которым Изяслав сошёлся ближе всех:>br> - Если сгинет плешанский воевода, то какая тебе в том печаль? Великий князь посадит тебя на его место.

Может, шутил Шварт, а может, и нет. Годы у Изяслава для воеводства небольшие, но ведь и Ладомир, когда садился в Плеши, был всего тремя годами старше. А Изяслав всё-таки не древлянский изгой, а старший сын первого на Киевщине боярина, чью вотчину и место он унаследует в свой черёд. Так что шутка Шварта вполне могла обернуться правдой. Князь Владимир привечает Изяслава, на пиру его сажают среди ближников, даром что старшина этим недовольна. Великий князь ценит верных людей - так сказал Изяславу всё тот же Шварт. И кто за Великого князя горой, того и величать будут. А ядовитых гадюк на своей груди греёт только уж очень глупый человек. Вот так Ярополк грел боярина Блуда, а тот подставил его под мечи. Князь Владимир поумнее брата. А если и дальше жить по дединым обычаям, то будешь зависеть от каждого непутёвого смерда. Мало ли что черный люд захочет крикнуть на вече - неужто князь всем кланяться должен? Оттого и нет согласия на наших землях, что каждый норовит играть в свою дуду, не слушая княжьего слова.

Пока из земель ливов выбирались в земли ятвягов, было у Изяслава время подумать о многом. А путь этот оказался труден. Сначала подмораживало, а потом развезло землю так, что кони в ней вязли чуть не по самые бабки. У Изяслава зуб на зуб не попадал, и в седле его качало от недосыпу и усталости. В другой раз Изяслав непременно простудился бы, а тут за две семидницы не чихнул ни разу, и даже сам себе удивился.

К возвращению князя в ятвяжский град по Двине уже пошёл лёд. А от всех окружающих земель послы заключили ряд, признав за Великим князем Киевским верховную власть и право взимать подати. И торговать здесь купцам киевским, новгородским и прочим с земель Владимиру подвластных, свободно, и никому не чинить им в том препятствий.

А про то, что Перуну в этих землях быть главным, Владимир даже не заикнулся. От Велнясовых волхвов он принял дары, и сам принёс жертву Рогатому богу. Вся бывшая в походе старшина призадумалась. А воевод Бирюча и Плещея на прощальный пир звали последними и сажали не по заслугам в конце стола. Можно было бы это принять за бесчестье, если бы ныне шло всё как прежде, но у Владимира свои доводы - тех, кого больше люблю, тех ближе и сажаю. К Ратше и Шварту давно успели притерпеться, а тут, извольте, новые ближники у Великого князя: боярин Басалай и совсем уж мальчишка Изяслав, сын Ставра. Воевода Добрыня и тот водит бровью на княжьи причуды, но помалкивает. А остальным прочим и вовсе перечить не с руки. Тем более что Владимир опять в удаче. Впрочем, в этом походе редкий мечник не разжился, а о боярах и говорить нечего. Ладьи до того перегружены, что вот-вот уйдут нырками под воду. А раз от князя старшине и дружине такой прибыток, то пусть почудит немного. Всё же годы его молодые, а оттого в характере вздорность.

Добрыня при расставании попенял слегка на эту вздорность Владимиру. И особенно на то, что бросили плешанского воеводу в чужой земле без поддержки. С этого каприза может приключиться большая беда.

Князь в ответ только передёрнул плечами:

- Эта земля теперь под моей рукой, а Волку на то и даны клыки, чтобы при нужде отбиться. А на ближников Перуна я зол - не испросив моей воли, они разорили Велнясов горд.

Добрыня на сестричада посмотрел с удивлением:

- Так тебе в этом только польза, князь. Уцелей Криве, чего доброго, пришлось бы ратиться не на шутку.

- Потому и спустил Волкам их напуск, что был он к моей выгоде, а иначе разговор пошёл бы совсем другой, - зло сверкнул глазами Владимир из-под надвинутой на лоб бобровой шапки.

Стояли на пристани, продуваемые ветром, от которого Добрыня ежился в своём теплом кожухе. А Владимир словно бы не замечал холода и щурился на дядьку синими глазами из-под нахмуренных бровей. Только тут понял Добрыня, что Владимир здорово изменился за два года и больше не нуждается в дядькиных советах. И наверное, к лучшему, что расстанутся они на ятвяжской пристани и один уйдёт в Киев, а другой - в Новгород.

На том и облобызались сердечно. Князь Владимир легко запрыгнул в ладью, и чёрная по весне двинская вода вспенилась от взмахов вёсел. А новгородский воевода долго ещё смотрел вслед уходящему киевскому войску, покачивая седеющей головой.

Внезапно наступившая оттепель, когда расслабившаяся после жёстких объятий мороза земля превратилась в липкое тесто, поставила Ладомира и его мечников в совершенно безвыходное положение. Сотня людей, затерявшаяся в чужом краю, где в сердцах кипела ненависть к разорителям, представляла собой слишком лёгкую мишень для оперенной стрелы из-за любого бугорка или ствола дерева.

- Надо брать первый же подвернувшийся под руку городишко и затворяться там до того, как подсохнет земля, - сказал Ратибор, ежась на пронизывающем ветру.

И действительно, стоять дальше в чистом поле рядом с головёшками Луцева городка было бессмысленно.

- А пленённых гони в шею, - подсказал Сновид. - Это их земля не пропадут.

Стояли вокруг затухающего костра, у полуобгоревшей стены, всей верхушкой дружины и говорили наперебой. Продовольствие на исходе, и кони вот-вот должны были попадать от бескормицы.

Ладомир предложению Ратибора внял, а Сновидово пока отставил. До ближайшего городка насчитывалось десять вёрст, но тот городок уже зорили и взять там было нечего. Туда отправили всех слабых и недужных из полона, всех детей и женщин из Луцева городка, для которых долгая дорога по раскисшим полям была смерти подобна. А остальных, сильных и здоровых, погнали вперёд, не давая поблажки.

- Да на кой они нам сдались, - возмущался Сновид. - Не о полоне нужно думать, а о спасении собственной жизни.

- Если к граду подойдёт сотня мечников, то никто ворота не откроет, - объяснил свою затею Ладомир. - А если подвалит тысяча, то не каждый рискнёт сражаться с такой силой.

В общем, так оно и случилось. Растерявшиеся от грозного виды прихлынувшей к стенам их града рати, ливы на требование плешанского воеводы открыть ворота ответили согласием. Здесь были уже наслышаны о судьбе Луцева городка.

Расторопные плешане в мгновение ока разоружили замешкавшихся ливов. Те наконец осознали свою ошибку, да было поздно - чужаки уже хозяйничали в городе. Городок был невелик, не более Плеши, но если вздумали бы брать его не хитростью, а напуском, то умылись бы кровью.

Всю старшину Ладомир собрал в доме местного боярина и рассовал по клетям под запоры. А остальным, сгрудив на площади, объявил, что если они вздумают бунтовать, то эту старшину он враз порешит. Стоял городок на реке и, видимо, в бойком месте, поскольку в домах имелись изделия не только новгородские и варяжские, но и фряжские и греческие. Плешане чужого не брали по той простой причине, что не знали, куда деть награбленное прежде добро. Весь боярский двор и ближние усадьбы были заставлены телегами, доверху набитыми добычей.

Дом, где остановился Ладомир, смотрелся обширным и не бедным. Тридцать человек разместились здесь без труда. Остальных расселили по соседям, ну и сторожей выставили на стены. Устроились с удобствами и в тепле, но рассиживаться здесь не было резону.

- Вот-вот с реки сойдёт шуга, - сказал Бречислав. - А на здешней пристани есть две ладьи, сядем на вёсла и поминай, как звали.

- А обоз? - спросил Войнег. - Князь Владимир и за полон, и за захваченное у Луца добро спросит с Ладомира.

- Да как же спросит, - возмутился Пересвет, - если не прислал нам ни подмоги, ни лошадей свежих, ни телег, как обещал.

- Может, потому и не прислал, чтобы потом спросить, коли вернёмся живы, - сказал киевский мечник Вилюга, уже здесь, в ятвяжских землях, вместе с двадцатью четырьмя своими товарищами вставший под руку Ладомира, как это и было обговорено с боярыней Людмилой.

И Ладомир с Вилюгиными словами согласился. У князя Владимира зуб и на плешанского воеводу, и на Перуновых Волков, оттого и поступил он с ними так подло. Но с Великого князя за подлость не взыщешь, а вот с воеводы за нерасторопство взыскать можно. И уж Владимир себе в этом удовольствии не откажет, даром, что ли, скалил зубы при расставании.

- Добро, взятое из Луцева городка, надо продать местным, - предложил Ратибор. - И за полон с них взять выкуп, а там пусть как хотят с ними поступают - хоть продают, хоть на волю выпускают.

- А согласятся? - засомневался Сновид.

- А отчего не согласиться-то, - удивился Ратибор. - Мы с них дорого не возьмём.

Местная старшина поняла не сразу, что от неё требуют настырные пришельцы. Четыре обросших шерстью кряжистых лива долго таращили глаза сначала на плешан, потом друг на друга. В конце концов, пришельцы могли всё взять, ничего взамен не давая - городок-то был в их власти. Конечно, не всё местное серебро да золото лежало на виду. И не в том ли хитрость незваных гостей, чтобы добраться до чужих схронов?

- Мы уйдём на двух ладьях, что стоят у пристани, - втолковывал им Ладомир. - Вам оставим весь обоз и весь полон. А если вздумаете упрямиться, то подпалю городок Стрибогу на потеху.

Ладомир цену назвал - ливы крякнули. Один, знавший славянское наречье, вздумал, было, спорить, но плешанский воевода пресек этот спор в зародыше:

- Обоз, что у вас остаётся, ценой в два раза больше. Продадите добро купцам, так ещё в большом барыше останетесь.

Самое смешное, что Ладомир говорил правду. Но и ливов можно было понять. Не верили они, что взявший город воевода вместо того, чтобы разорить горожан, хлопочет об их прибыли. Такого и в прежние времена не бывало, а в нынешние с чего бы. Ладомиру ещё дважды пришлось грозить ливам, что спалит он их город, прежде чем те взялись за ум и подтвердили ряд.

В этом городке плешане просидели две семидницы, а уж когда припекло солнышко, ударили по воде вёслами.

- Коней вместо ладей оставляю, - сказал Ладомир ливам. - Сотня коней стоит двух ладей.

Об этом никто и не спорил, но провожали ливы незваных гостей от пристани в большом недоумении. Облегчение тоже было. Как-то до последнего не верилось, что уйдут постояльцы миром, не обобрав хозяев. Случай доселе неслыханный ни в землях ливов, ни в землях окрестных племён. Чтобы сначала город напуском брали, а потом, одарив хозяев, уходили.

Ладомиру не доводилось плавать по морю, а потому и сомнение его брало, как бы не заблудиться в его безбрежных просторах. Но Бречислав держался уверенно и заверял воеводу, что без особых хлопот доведет ладьи до устья Двины. Хлопоты, однако, случились ещё до того, как гребанули вёслами морскую воду. Хорошо еще, что глазастый Пересвет издалека разглядел чужую ладью, и Ладомир из предосторожности велел укрыться в ближайшей протоке. Уж очень хищной птицей смотрелась буквально летящая над водой деревянная красавица. И по тому, как ладья ударила бортом в пристань случившегося на пути городка, плешане определили без труда - пришли грабить.

К городку плешане подобрались берегом, оставив ладьи в протоке, и затаились в зарослях, с интересом наблюдая за действиями чужих людей. Город был раза в два покрупнее Плеши, но и насильники оказались людьми хваткими - и пали на пристань внезапно, и в воротах оказались расторопнее местных сторожей. Поток одетых в доспехи и рогатые шлёмы мечников хлынул в город, сметая с пути всё живое.

- Нурманы, - пояснил Бречислав. - А ладья-то у них не чета нашим, такая по воде летит быстрее, чем птица по воздуху.

У красавицы ладьи в сторожах остались пятеро. Даже если и вздумают они кричать, завидев чужаков, то их никто не услышит за шумом битвы.

- Возьмём ладью, - стоял на своём Бречислав. - Перегрузим добро, и поминай, как звали.

Нурманов у ладьи сняли без большого шума, подобравшись незамеченными почти вплотную. Только и успели раззявы открыть от удивления рты, а для крика времени им Волки не дали. У стоящей рядом торговой ладьи пробили секирами дно, а после, сев на вёсла чужого бела лебедя, легко отвалили от пристани. Судя по шуму за тыном, далеко не всё ладно складывалось у нурманов - похоже, опамятовавшие после внезапного нападения ливы давали им нешуточный отпор.

Чужую ладью угнали в протоку и там перегрузили полученное с ливов серебро и свои нехитрые пожитки. В нурманской ладье нашли не только кучу золота, но и заросшего грязной бородёнкой человека во вретище, которое, если судить по яркому цвету, ещё недавно было богатым кафтаном.

- Ты, чей будешь? – спросил его Ладомир.

- Горазд, купец из Новгорода.

- Повезло тебе купец, что на нас нарвался.

На средину реки выплыли уже не таясь, и дружно вспенили воду вёслами. По пристани метались как заполошные нурманы и что-то кричали на непонятном языке.

- Это ярл Гонгульф, - указал Горазд на бритоголового великана, у которого, как уверял Пересвет, даже пена выступила на губах.

Да и было от чего злобиться - такой быстроходной ладьи Ладомиру видеть ещё не доводилось.

- Не ладья - птица, - ликовал Бречислав, твёрдой рукой удерживающий кормовое весло.

Городок ливов вместе с беснующимися на пристани нурманами быстро таял в дымке плывущего с серых берегов тумана. Ладомир хмыкнул и с удовольствием постучал по кормовому настилу отсыревшими сапогами.

- Товар-то твой здесь припрятан, новгородец? - спросил он у Горазда.

- А то чей же, - горестно вздохнул тот. - И ладью у меня отобрали. Хорошая была ладья.

- Лучше этой? - спросил любопытный Бречислав.

- Это боевой драккар, предназначенный для разбоя, - покачал головой новгородец. - А я человек мирный, торговый.

- А кто отобрал твою ладью?

- Вилянцы. Они моим добром расплатились с ярлом Гонгульфом. Так-то тут поступают с гостями. А ещё клялись князю Владимиру в верности. Конечно, ярл Гонгульф взял бы товар и без спросу, уж коли перед ним открыли ворота, но и старшина вилянская могла бы меня не разорять до нитки. А людей моих и вовсе похолопили в отместку за то, что князь Владимир побил Луца.

- Не пошёл, значит, впрок ливам княжий урок, - жёстко усмехнулся Ладомир. - Ну, за это с них будет спрошено.

Горазду только этого и надобно, неспроста же он жаловался воеводе, а потому и зачастил он скороговоркой, боясь упустить главное:

- К Виляне подойдём в сумерках, никто не разберётся впопыхах, что в драккаре подмена. А уж как войдём за стены, тут твоя полная воля воевода. И золото бери, и серебро, и солнечный камень, и рыбью кость - она в цене повсеместно. А в землях фряжских тем более.

- А ты что, к фрягам шёл? - удивился Ладомир.

- Так водой-морем и дальше уйти можно, был бы прибыток, - усмехнулся Горазд. - Нам не привыкать к чужим торжищам.

- Какой же в том прибыток, если ободрали тебя как липку, - уел его Ладомир.

Горазд поскучнел лицом, но глаза из под седеющей шапки волос поблескивают хитринкой:

- Подобное в торговом деле бывает не часто, а вот если мы с тобой пойдём в те края на двух ладьях, то и вовсе не прогадаем.

- Да с чего ты взял, что я пойду с тобой в чужие края? - возмутился Ладомир. - Мне прямая дорога на Плешь, и никуда я сворачивать не собираюсь.

- Зря отказываешься, воевода, - вздохнул Горазд. - Иной торговый поход удачнее разбойного напуска. А злато и серебро ещё никому не мешало в этой жизни.

Новгородца слушали уже все сидящие на вёслах мечники, и, судя по лицам, слова его не оставляли слушателей равнодушными. Даже не золото манило, манили чужие берега, где всё не так, как в родных лесах. Домой, конечно, тоже хотелось - уже почти год как ушли с Плеши на войну - но дома подождут ещё два-три месяца, а случая побывать в дальних землях, наверное, больше не представится. Да и новгородец Горазд мореход опытный и купец знающий, с таким не пропадёшь ни в суровых волнах, ни в чужих краях.

На Виляну пали, как снег на голову среди жаркого лета. Только крякнули ливы изумленно, узрев перед собой вместо ярла Гонгульфа, с которым всё полюбовно было улажено, незнакомого воеводу в волчьей шкуре, зыркавшего злыми зелёными глазами. Не то что поднять меч в свою защиту, а и слово путного не пришло виланцам на язык. Да и что сказать-то, если клялись в верности Великому князю Киевскому, а не прошло и месяца, как начали разорять его купцов. Можно было бы, конечно, свалить вину на нурманского ярла, но тот же купец новгородский, которого продали Гонгульфу, стоит рядом с воеводой и ухмыляется.

Всех похолопленных новгородцев собрали по граду и вернули купцу. Товаром Гораздову ладью набили чуть не до самых бортов, ну и воевода киевского князя тоже себя не обделил за чужой счёт. Вот жизнь - то тому кланяйся, то этому! Да если бы ярл Гонгульф не пал на Виляну ястребом, так никто не стал бы трогать новгородцев. Одно хорошо, что у нурманских и новгородских ладей есть борта, сверх которых уже ничего не положишь, а то не осталось бы в Виляне ни холста доброго, ни кожи, ни меха, ни солнечного камня.

Ладомир оглянулся на вилянскую пристань и ударил в било. Вёсла рухнули вниз, и перегруженный драккар тяжело вспенил солоноватую от близости моря воду.

- Так идёшь со мной, воевода? - крикнул со своей ладьи Горазд.

- Иду, - отозвался Ладомир. – Посмотрим, чем дышат в чужих землях.

Глава 12

Засуха в Плеши

Ладьи Великого князя Киевского, возвращаясь из ятвяжских земель, миновали Плешь без остановки. А от стаи быстровёсельных ладей оторвалась одна, боярина Ставра, которая высадила на плешанскую пристань обиженного Изяслава с дружиной. Рвавшийся всей душой в Киев молодой боярин не посмел ослушаться отца. А против слова боярина Ставра смолчал даже князь Владимир, потому как каждый отец властен в своих чадах.

- Быть тебе в Плеши воеводой до возвращения боярина Ладомира, - только и сказал Владимир Изяславу на прощанье.

О Ладомире пока что не было ни слуху, ни духу, а потому Изяслав, твёрдо ступив на брёвна плешанской пристани, почувствовал прилив сил и уверенность, что всё в этой земле ему подвластно. Многим ли старше был князь Владимир годами, когда шёл с войском на Киев? А превозмог Ярополка и твёрдо сел на великом столе. Так твёрдо, что даже горделивая киевская старшина покорно гнёт пред ним выи. А потому что в силе князь Владимир и неуступчив - умеет настоять на своём, пусть даже это своё покажется кому-то пустой блажью. И княжья блажь имеет свой смысл. Так сказал Изяславу боярин Шварт, и с этим утверждением спорить было трудно.

Средь плешан возникло лёгкое замешательство - все ждали Ладомирову ладью, в дружине которого были сыновья, мужья и братья.

- Ладомир остался в землях ливов, может на месяц, может на два, - громко объявил Изяслав. - А в его отсутствие я оставлен в Плеши воеводой.

Против таких речей Изяслава никто не сказал ни слова. И прежде так бывало, что Ладомир, уходя в поход, оставлял воеводой молодого боярина, но вместо него всем заправляли либо Ратибор, либо Твердислав Гавран.

Но повзрослевший Изяслав, видимо, не собирался мириться с заведенным порядком. В сторону Твердислава он даже не взглянул, горделиво ступив червленым сапожком в плешанские ворота. И первым же своим указом повелел сменить сторожей на вежах, отрядив туда своих мечников.

Смурной Гавран только плечами пожал и приказал своим не спорить. Взбаломутились Изяславовы дружинники, которые, отмахав много дней на вёслах, рассчитывали повидаться с жёнами и отоспаться на мягких ложах. Охотников идти на вежи среди них не нашлось.

- Чудишь, боярин, - сказал новгородец Тыря. - Мы тебе не холопы.

И все прочие мечники, киевские и новгородские, поддержали Тырю, к великому гневу Изяслава. Но брызгать пеной изо рта он не стал, чай не мальчишка. Да и правда была за Тырей, будь он неладен. Блажь блажью, но и с обстоятельствами надо считаться, как и с желаниями ближников, а этого Изяслав как раз и не взял в расчёт в своём поспешном стремлении утеснить Гаврана.

- Ставь своих людей на вежи, Твердислав, - громко сказал боярин. - Мои устали.

Мечники остались довольны. Ну, погорячился по младости лет, с кем не бывает. А то, что внял совету дружины, самолюбием пренебрегая, это уже признак ума, а не только пустого властолюбия. Дружину должен водить сильный боярин, но не вздорный, умеющий прислушаться к чужому слову, если возникает в том нужда.

На встречающую у крыльца Милаву, с младшим сыном на руках, Изяслав даже не взглянул, чем несказанно поразил и мечников и челядинов. Так боярин не возвращается в свой дом. Чтобы там не случилось меж мужем и женой, а на людях следует блюсти обычай. И по возвращении целовать в уста, а потом уж можно поучить витенем, если виновата.

Милава обиженно поджала губы и скосила вслед мужу злые глаза, но мечников приветствовала с поклоном и звала в дом, испить медов. Старший Милавин сынок таращил на дружинников зенки и улыбался, показывая отросшие за год зубы. И редкий человек не отметил его возрастающее сходство с боярином Ладомиром. Может быть поэтому, так рассердился молодой боярин? А вот младший сын явно пошёл в Ставрову породу, как отметил Хорь, который нянчил малого Изяслава.

Боярин Изяслав на слова Хоря бровью не повёл, но к столу мечников пригласил и мёд из чарки по углам расплескал, ублажая домового. А потом воскурил в очаге пахучие травы, в благодарность чурам, защищавшим очаг в отсутствие хозяина.

За столом не засиживались. Честь отдана, меды за возвращение выпиты, а на долгий пир сил нет после трудной дороги. Мечники, что жили в боярском доме, спустились к себе в нижний ярус, а все остальные подались по домам, где их заждались истосковавшиеся за год жёны.

Боярин Изяслав у стола остался туча тучей. Челядинки испуганно косили глазами в его сторону. Не только ростом да плечами раздался боярин за время отсутствия, но словно и нутро ему подменили. Раньше-то его не видели таким смурным.

- Где Белица?

Голос стал погуще у Изяслава, но до мужского, по мнению Милавы, ещё не дотягивал, а потому и ответила она ему без почтения:

- Мне за каждой холопкой приглядывать недосуг.

От этих слов взвился боярин из-за стола как ужаленный гадюкой и пригрел жену витенем вдоль спины. А потом добавил ещё и по лицу, так что багровая полоса пошла через всю щёку. Челядинки сыпанули с воплями в сторону, а малой Яромир вцепился зубами в ляжку Изяслава. От неожиданности боярин даже взвыл и замахнулся витенем на малого.

- Тронешь ребёнка - убью, - услышал он твёрдый голос Милавы, в котором не было и тени страха.

А волчонка он в любом случае не стал бы бить, всё же из ума не вышел. Но каков паскудник, подкрался сзади и кусанул. Изяслав на четырехлетка поглядывал в изумлении - ну ты посмотри, кто растёт в его доме. Вот повезло Хабару с наследником. Этот годков через десять-двенадцать загрызет всех его врагов в Новгороде.

В эту минуту вся злоба ушла из сердца Изяслава, даже в сон его потянуло и от усталости, и от выпитого мёда. Второй раз зря ударил Милаву витенем. По спине вытянуть был вправе, а бить по лицу - это уже бесчестье. Но если ударил, то на этом стоять теперь нужно. Все должны уважать боярскую блажь. Если не сумеет на этом настоять в собственном доме, то в Плеши ему не усидеть воеводой.

Проспал боярин до обеда следующего дня, а, проснувшись, послал людей в дальнюю усадьбу за любимой холопкой. Милава зыркнула в его сторону глазами, но промолчала, и от этого молчания Изяслав повеселел. Пошла, выходит, впрок его наука. Хозяин в доме только тот, кто может настоять на своём, а иначе придётся жить по жёнкиному слову, роняя боярскую честь. Хватит, не мальчик уже Изяслав, чтобы исходить на краску при виде бабьей плоти, а уж Милавиного добра ему и вовсе не надо. За три года совместной жизни меж ними только однажды случилось то, что можно назвать близостью. Но и тогда всё вершилось Милавиной волей, а опоенный травами Изяслав был только тряпичной куклой в её руках.

Может быть, с того единственного раза и понесла Милава. По срокам всё вроде бы сходилось, но Изяслав и тут ей не верил. Кобелей вокруг вон сколько, и не может того быть, чтобы новгородская ведунья столь долго блюла честь мужнину и свою.

С Белицей у Изяслава сладилось с первого раза, и в рожденной ею девочке он не сомневался. А Милавиного ребёнка он не брал на руки, несмотря на то, что Хорь и другие мечники признавали в нём Ставрову кровь. Изяслав, как ни приглядывался, ничего не находил своего в мальчишке, хотя и кивать на того же Ладомира не было причин. Вячеслав был темноволос и на старшего своего брата, желтошёрстного волчонка, похож мало.

Кабы ни строгий наказ отца, то Изяслав давно бы прогнал Хабарову дочку со двора. Но в этом случае пришлось бы вернуть за ней и половину земель в плешанской округе, которая находилась под рукой Изяслава по заключенному ряду. Хитрый новгородец Хабар закрепил эту землю не за Изяславом, а за первым же рождённым Милавой в замужестве младенцем, а таковым и оказался Вячеслав. Будь Изяслав в силе, он не посчитался бы ни с Хабаром, ни с малым Вячеславом, ни с заключённым рядом, но пока что в большей силе был Хабар, за которого встал бы даже Ставр, не говоря уже о Волке Ладомире, который пака что в Плеши воевода и первый боярин. Была, правда, надежда, что сгинет Белый Волк в приморских землях вместе со своими мечниками, но об этом лучше пока не поминать вслух.

Ждал Изяслав Белицу, а заявились посланцы от смердов с ближних и дальних огнищ. Долго кланялись четырём углам и мяли шапки у порога. Боярин не спешил приглашать их к столу. Незваными они в чужой дом явились, да и не след потакать без нужды чёрному люду. Сидел Изяслав на лавке распоясанный и босой - не велики птицы, стерпят.

От лица смердов говорил старый Рамодан, и Изяслав не сразу уловил суть его просьбы. А когда уловил, то побурел от гнева и досады. Не приходилось сомневаться, что приход плешанских старейшин - это Милавиных рук дело.

- Прежде воевода Ладомир окроплял борозду перед посевом своим семенем вместе с боярыней Жданой, а теперь, коли ты в его отсутствие в Плеши воевода, так, стало быть, это твоя с боярыней Милавой забота.

Обычай этот старый, тянется ещё с дединых времён, и отказать смердам без причины - срам великий. Но ещё больший будет срам, если боярин на взалкавшей любви земле, на виду у всех не сумеет уронить семя. Тогда вся вина за потерянный урожай падёт на его голову. А потому и сказал, откашлявшись, Изяслав:

- Недужится мне что-то, грудь заложило, видать обдуло на Двине ветром. Сейте без меня, а не то уйдёт время.

Смерды потоптались у порога, но ни чарки не дождались от боярина, ни доброго слова. Ушли недовольные. По виду если судить - здоров боярин, хоть орясину об его выю ломай. Да и за любимой холопкой, сказывают, уже послал приказных на дальнюю усадьбу.

- Не захотел уважить мир, боярин, - крякнул досадливо Рамодан. - На потаскуху ему своё семя тратить не жалко, а на доброе дело не снизошёл.

- А может, он вообще квёлый, - понизил голос Носарь. - От такого воеводы пойдут нестроения на плешанских землях. Боги не любят слабых.

Слова Носаря заставили всех почесать затылки. По приметам, идущим от дедов, в силе князя или воеводы проявляется сила земли. Если верший слаб, то не жди доброго урожая, да и хорошей жизни тоже: не будет от скота приплода, зверь не пойдёт в ловушку, а рыба в мрежи. Озадачил Изяслав плешанских смердов: такого ещё не было в Плеши, чтобы воевода или боярин отказал миру.

Два месяца пролетели птицей, и вкусивший сладость власти Изяслав соколом пырхал по городу. И в доме никто не перечил его воле. А что вслед глядели недобро, это молодого воеводу не трогало вовсе - не на то дадена власть, чтобы её любили, а на то дадена, чтобы порядок был на земле. Эти слова князя Владимира, брошенные как-то на пиру, Изяслав запомнил крепко.

Белица совсем сомлела от Изяславовых ласк и покрылась мелкими капельками пота. Душновато было в ложнице. Изяславу и самому стало томно, и он откинулся на спину, переживая прихлынувшую слабость. Тело Белицы не столько виделось, сколько угадывалось в свете, падающем из подслеповатого окошка. На дворе уже смеркалось, а потому в ложнице становилось всё темнее.

- Изведёт она нас, - зашептала жарко холопка. - Ведунья она - слово знает.

- С чего ты взяла, - лениво протянул Изяслав, хотя и сам не на шутку побаивался Милавиного сглаза.

- Макоши служит Милава, а та ей даёт силу, - придвинулась Белица к уху боярина. - Об этом знает вся Плешь. Косуха рассказывала вчера, что боярыня жгла на огне волос.

- Чей волос? - насторожился Изяслав.

- Косуха видела только краем глаза, а потом испугалась и спряталась.

От Милавы всего можно ждать, в этом Изяслав нисколько не сомневался. Ему вдруг показалось, что за последний месяц у него поубавилось сил, а в теле появилась слабость. Вот и ныне помял он Белицу, а дело так и не завершил. А ведь по приезде в Плешь из похода топтал он ту же Белицу бодрым селезнем. То душно было Изяславу, а то вдруг взялось тело холодным потом. Макошь - богиня мстительная, и если она захочет помочь Милаве - жди беды.

То ли от испуга, то ли Белица подсуетилась, но возжелал её боярин и победно завершил дело. Сразу же полегчало на сердце, но остался маленький червячок сомнения. Милава если начнёт мужа изводить, то не враз это сделает, а будет силы выдавливать по капле. Так и увянет медленно Изяслав, как деревце без полива.

- А ещё говорят в Плеши, что в суши ты виноват, боярин, - снова зашептала неугомонная Белица.

- Кто говорит? - Изяслав даже приподнялся на локте.

- Сохнет ведь жито на корню.За всё лето не упало на землю и капли влаги.

Чёрный люд наверняка сердится на боярина за то, что не захотел он послужить миру по весне. Изяслав не раз уже ловил на себе злые взгляды. Воеводой он был строгим, но городских обывателей не утеснял, а только лаялся с Твердиславом, который по волчьей свое породе лез дела его не касавшиеся и сбивал с толку Изяславову дружину. В дружине Изяслава и без того не было лада - Ставровы мечники слушали своего боярина, а вот Хабаровы, во главе с Тырей, по Милавиному наущению, то и дело вставали на сторону Гаврана.

А Ладомира с дружиной нет как нет. Изяслав себя в Плеши чувствует всё твёрже и твёрже. Кабы не Твердислав Гавран да Перунов волхв Гул - власть сына Ставра в городке была бы полной. А тут ещё сушь, будь она неладна.

Изяслав поднялся с ложа и пошёл к столу в задумчивости. Вокруг стола суетились челядинки, без Милавиного догляда готовили вечерять боярину. Конечно, боярский ужин - это забота жены, но Изяслав отсутствию Милавы не огорчился. Боярин и муж должен быть хозяином в своем доме, и кому он велит, тому челядинки должны кланяться. А хозяйкой в доме нужно сделать Белицу, ей Изяслав доверяет полностью. Милаву же он теперь близко не подпустит к столу, дабы не получить из её рук отравы вместо мёда.

Жену Изяслав если и видел в последние дни, то мельком, когда она шла со двора на женскую половину, глаз не поднимая. И от этого покорного жениного вида сердце его переполнялось злобной радостью. Нет, не посмеет Милава навредить боярину, да и вряд ли сможет - не дадут его в обиду славянские боги. А слабость, напавшая на него в последние дни, это от жары, когда и бабья плоть не возбуждает, и кусок не лезет в горло.

- Сушь на Плеши от того пошла, что Перуновы Волки разорили Велнясов горд и тем нанесли обиду Рогатому богу, - сказал Изяслав вслух, неожиданно даже для самого себя.

Холопки так и присели от слов Изяслава, а он, довольный собственной прозорливостью, принялся за мясо. Не иначе как пала ему эта мысль на ум Велнясовым наущением. А уж холопки быстро разнесут её по всей Плеши. В городе немало печальников Велняса, и за обиду, нанесённую своему богу, они могут крепко спросить и с Волка Твердислава и с волхва Гула.

Радовался удачной мысли Изяслав, однако, недолго. Перуновы ведуны опытны, хитры и коварны, простодушных плешан они обведут вокруг пальца, да ещё и самого Изяслава выставят виноватым. Надо Перуновым волхвам других ведунов противопоставить, равных им по силе. Велнясовых волхвов следует позвать, пусть покажут свою силу чёрному люду. А если добьются они дождя, то Велняс станет первым богом в Плеши.

Весть о том, что боярин Изяслав решил обратиться к Велнясовым волхвам за помощью, вызвала одобрение плешан. Во всяком случае, молодой воевода, проезжая по Торговой площади, не услышал ни единого упрёка в спину. Волхва Гула Изяслав встретил у ворот новой Ладомировой усадьбы, но приветствовать его не стал, а проехал гордо мимо, чем, кажется, огорчил своих дружинников, особенно Тырю. Мечники, в отличие от боярина, придержали коней, уступая дорогу седобородому старцу. Так и обычаем положено, и сердцу будет спокойнее.

- Боишься порчи? - насмешливо покосился на Тырю Изяслав.

- С волхвами ссориться не след, - спокойно отозвался новгородец. – И с ведуньей Макоши тоже. Накличешь беду, боярин, на свою голову.

Изяслав даже коня придержал от такого нахальства мечника. Хозяину угрожать вздумал, пёс новгородский!

- Чем это тебя привечала Милава, если ты за неё дерёшь глотку, - уж не собственным ли телом?

- Окстись, боярин, - возмутился Тыря.- Несёшь напраслину на жену и свою честь в грязь роняешь.

Хотел Изяслав махнуть витенем, но сдержался. Тыря не тот человек, чтобы безропотно снести удар боярина. Чего доброго схватится за меч. Новгородцы народ неуступчивый, а один в один боярину против Тыри не устоять. Новгородец и ростом повыше, и в плечах пошире, да и воинского опыта ему не занимать. Давно уже следовало спровадить Хабаровых мечников из Плеши. И набрать плешан на их место, как это сделал Ладомир. Тогда уже никто не посмеет Изяславу слово поперек сказать на родном подворье.

- И про кудесника Криве ты сказал неправду, - продолжал упрямый Тыря. - На наших глазах затоптали его зубры и олени.

Изяслав, который спешивался в эту минуту, так и повис на стремени:

- Как это на ваших глазах?

- Мы с воеводой Ладомиром ходили на Велнясов горд. Вот я и сказал плешанам, чтобы не верили нелепицам.

Изяслав от Тыриных слов дурной кровью налился и стриганул глазами в сторону Ставровых мечников:

- Кто позволил без разрешения боярина ходить в напуск?

Мечники, высыпавшие во двор встречать хозяина, переглянулись в недоумении.

- Ты сам, боярин, отъезжая в Киев, поставил нас под руку Ладомира. Да и боярыня Милава дала своё согласие, - отозвался за всех длиннорукий Доброга.

С мечников, конечно, спрос невелик, тем более что Доброга прав, а Изяслав горячится напрасно. Уж кого ругать за глупость, так это самого себя. Неспроста его тогда отправил в Киев Ладомир, мешал Изяслав этому походу, просто как свидетель мешал.

- А твою долю, боярин Изяслав, мы передали твоей жене Милаве.

- Ну, с боярыни и будет спрос, - сухо отозвался Изяслав. - А вам не слушать более никого, кроме меня.

И пошёл на крыльцо, гордо вскинув голову. Доброга только плечами пожал ему вслед:

- Чудит боярин.

- Чудит, - подтвердил Тыря. - Зря он затеял свару с Перуновыми ближниками, выйдет она ему боком.

С Тырей никто спорить не стал. Спрос будет с норовистого молодого боярина, а дружина ему в этом деле не потатчица и перед Перуновыми волхвами не ответчица. И с боярыней Милавой Изяслав лается зря. Где это видано, чтобы при законной жене всем в доме заправляла холопка.

- Макошь - коварная богиня, - усмехнулся Тыря. - А боярин Изяслав, похоже, не знает этого.

С боярыней Милавой не будут ссориться мечники, ни киевские, ни, тем более, новгородские. Потому как не простая женщина дочь Хабара - ведунья. На Плеши слово её значит много, может не менее чем слово Перунова волхва Гула или воеводы Ладомира. Но только слово это тихое и долетает лишь до тех ушей, которым предназначено. От ссор с Макошью сыпь бывает по всему телу и ломота в костях, не говоря уже о мужской силе, которая в споре с бабьей богиней может сойти на нет.

- Косуха говорит, что не вышло ничего вчера у боярина с Белицей, покосился на товарищей Доброга. - А прежде он её бодренько топтал.

И все, кто стоял во дворе, призадумались. Сушь ещё эта. Говорят, что приключилась она неспроста. А кто и прямо кивает на Изяслава. В обиде, мол, на него бабья богиня за то, что он к жёне своей не взошёл по возвращении из похода. Обычаем пренебрёг. Тут ведь люба не люба, а долг выполни. Потом уж можешь ласкать любую, вон их сколько бегает по двору. Но, между прочим, ни одна из них без хозяйкиного дозволения не уважит мечника, так зачем же ссориться с боярыней Милавой себе во вред.

Изяслава распирала злоба. Он не мог не чувствовать осуждения дружины, причём не только новгородцев, но и киевлян, поведение которых сильно попахивало предательством. И он знал причину, которая отдаляла мечников от боярина. Это золото и серебро, полученное с походов, в которых они участвовали без Изяслава. А повинны во всём были двое - Ладомир и Милава. Только избавившись от них, он мог стать хозяином и над челядинами, и над дружиной, и над Плешью. С Милавой он бы справился, так, во всяком случае, ему казалось, но чтобы свалить Ладомира, надо для начала покачнуть Перуна, заслонив его другим богом. Пока Перуновы ближники правят в Плеши, Изяслав вечно будет вторым не только в городе, но даже в собственной усадьбе.

Можно было взять витень и спустить шкуру с Милавы, но Изяслав этого делать не стал. Горячность не всегда бывает полезной. Пример надо брать с князя Владимира, который редко повышает голос, но вся старшина у него в кулаке. Изяслав слишком откровенен, что на уме, то и на языке, а от этого даже собственная дружина к боярину равнодушна. Нет в ней ни страха, ни обожания. Ради того же князя Владимира Изяслав готов на всё, и Шварт так же, и Ратша, и Шолох, и все прочие. А разве тот же Тыря или Доброга, или даже Хорь станут так служить Изяславу?

Князь Владимир у жены своей Рогнеды убил отца и двух братьев, а она ему лижет сапоги. И другая жена, которую он взял из-под ещё живого Ярополка, тоже покорна новому мужу. О челядинках и разговора нет - какую захотел, такую и взял. Шолох рассказывал, что в Берестове у Владимира более сотни наложниц. А Изяслав с собственной женой справится не может, а потому и усмехаются челядинки ему вслед и в глаза смотрят без должного уважения.

Разбудил боярина Хорь, объявившийся в ложнице под вечер с двумя старцами в белой одежде и с белыми бородами. Изяслав хотел было уже обругать Хоря, но, заметив Велнясовы знаки на рубахах старцев, подхватился на ноги и принял гостей с почтением. Звал старцев к столу и сам потчевал мёдом. Старцы сидели тихие, светлые, на Перуновых волхвов совсем не похожие. По словам Хоря, вокруг Изяславовой усадьбы уже собралась толпа плешан и смердов из ближайших сёл, которые узнали о прибытии волхвов и встревожено гудели у ворот. Если Велнясовы ближники не помогут, тогда уже не на что надеяться - сгорит жито на корню.

Выйдя к народу, Велнясовы волхвы тихими голосами потребовали по две куны с очага - и за предстоящую работу, и за нанесённую Рогатому богу обиду. Плешане переглядывались меж собой и почёсывали затылки. Можно конечно и Велняса кликнуть Ладой, но как быть с Перуном-богом? Не обидится ли он на плешан за таков небрежение? Однако подъехавший к воротам усадьбы Твердислав Гавран рассудил совсем не так, как от него ждали.

- Если кун вам не жалко, то дайте их Велнясовым волхвам, Перуну-богу в том не будет обиды.

Велнясовы волхвы вышли из города, а следом за ними хлынули все плешане от мала до велика. Гордо прошествовали старцы до ближайшего холма, на котором росли три сосны, а уж там, на вершине, разложили священный костёр. Пришедшая вслед за ними толпа терпеливо ждала у подножья. Даже меж собой не шептались плешане, боясь спугнуть расположение Велняса. Волхвы, прочитав заклинание, вызвали наверх трёх молодцов половчее. Первому дали ветку, набухшую водой, второму - огниво, чтобы высекал искры, а третьему - било. С тем и отправили всех троих на сосны, к небу поближе. По знаку волхвов, один высекал искры, другой бухал в било, а третий взмахивал веткой, стряхивая капли воды на иссохшую землю. Толпа терпеливо ждала, с надеждой поглядывая на небо, волхвы кричали у костров заклинания, но ничего не менялось вокруг, если не считать того, что закатилось солнце, а по небу сыпанули звёзды. Но произошло это не волею Велнясовых ближников, а обычным течением времени.

Старательные молодцы спустились с сосен - и ветка просохла, и огниво сточилось, и притомились все трое. Выкликнули других из толпы, и всё повторили сначала. Кое-кто из наблюдателей стоять устал, дети засыпали, прижимаясь к материнским подолам, но плешане крепились, чтобы ненароком не обидеть небрежением Рогатого бога.

И ещё раз сменились молодцы на соснах, а потом ещё раз и ещё. Волхование продолжалось, до самого восхода солнце, а уж как Даждьбогово колесо выкатилось из-за леса, так вся плешанская толпа ахнула разочарованно - на небе-то ни облачка, синь синяя.

- Три дня надо ждать ответа Велняса, - продребезжал седой старец с холма и взмахнул на прощанье руками.

Надо так надо. Боги тоже не всегда разворотливы. На том и разошлись плешане по домам, с надеждой поглядывая на небо. А волхвы отправились в Велнясово святилище, чтобы там, на камне, принести жертву. Для этой цели Изяслав отдал им вороного коня. Ну и куны, полученные с плешан, тоже прихватили с собой волхвы.

Глава 13

Волчья свадьба

Три дня ждали плешане обещанного дождя, изнывая от суши, а на четвёртый поняли - отказал Велняс в помощи. И от этого понимания зародилась злоба во многих сердцах. Иное дело, что никто поначалу не знал, на чью голову обрушить эту злобу. Многие начали срамить Велнясовых волхвов, которые плату взяли, а дело не сделали. Кое-кто кивал на боярина Изяслава, привечавшего Велнясовых ближников, а Перунова волхва оскорбившего. И с бабьей богиней Макошью у молодого воеводы разлад, а Макошь богиня мстительная, она среди богов трясёт подолом, и потому никто ей не откажет в просьбе, если вздумает она учинить спрос хоть с простого смерда, хоть с боярина.

А Изяслав совсем, говорят, ослаб и со дня возвращения из похода ни единого раза не взошел на ложе своей жены. Не от этого ли нарушился порядок в окружающем мире? И семя своё отказался уронить Изяслав в возжелавшую землю. Про отказ боярина Рамодан громогласно объявил всей Плеши и тем самым вызревающую злобу направил в определённое русло.

Изяслав и сам был не рад, что связался с Велнясовыми волхвами. Его пугала собравшаяся у ворот толпа. Люди стояли молчаливые, угрюмые, словно ждали какого-то сигнала. Изяслав позвал свою дружину в усадьбу, но пришли далеко не все. А те, которые откликнулись на зов боярина, пребывали в великом смущении. Похоже, верили в вину Изяслава.

- Сжечь могут, - сказал Доброга. - Или кровь пустят во славу Перуна, и не только тебе, боярин, но и нам всем. Дело-то нешуточное, вся округа объята сушью, а значит, жди голода зимой.

У Изяслава от Доброгиных слов защемило сердце, а все собравшиеся во дворе мечники угрюмо закивали головами.

- Как хочешь, боярин, - сказал Тыря, - но не устоять нам против всей Плеши. Как только стемнеет, они нас бить начнут. Тут либо бежать надо, либо прятаться.

- Да куда бежать-то? - возмутился Будый. - Бежать поздно, за ворота нас не выпустят. Пусть Изяслав поклонится боярыне Милаве и сделает всё, как она скажет. В том нет для боярина бесчестья, потому что устами его жены говорит сама богиня Макошь.

У Изяслава вся кровь хлынула к лицу, хотел закричать на Будого, облаять его последними словами, а с языка сорвалось только змеиное шипение. Дружинники на боярина косились со страхом, а за воротами гул всё нарастал и нарастал.

А потом вдруг кто-то ударил в те ворота, да так, что они заходили ходуном. От этого удара гнев Изяслава иссяк разом и спина покрылась холодным потом. Ведь стопчут, по уши вобьют в землю, если ворвутся в усадьбу, и защитить некому. Дружина отмахнётся от своего боярина, как от проклятого.

С тем страхом в сердце и взбежал Изяслав на крыльцо, себя не помня, а уж в ум вошёл, когда схоронился в ложнице, затворив за собой дверь. Белица была рядом и пялила на боярина полные тревоги глаза:

- Боярыня Милава пошла говорить с людьми. Её послушают.

От Белицыных слов слегка полегчало Изяславу, тем более что шум у ворот как будто стих, а вместе с облегчением закралось в сердце подозрение, потому и глянул на холопку со злобой:

- Ты тоже живёшь по слову Милавы?

Белица охнула и прикрыла рот ладошкой. Выходит, в самую точку попал Изяслав. Схватил боярин холопку за волосы уже без всякой жалости:

- Говори, стерва!

- Так ведь, боярин милостивец, как же без хозяйкиного слова-то? А я подневольная. Сама она меня к тебе в первый раз послала и обсказала, что делать.

Об этом Изяслав знал и без Белицы, но почему-то озлобился и ткнул ей кулаком под рёбра да так, что холопка захлебнулась собственным криком:

- Не виновата я, боярин, как ты требовал, так я и делала!

- А потом всё хозяйке рассказывала?

- Так если спрашивала, то рассказывала. Разве могла я промолчать?

Швырнул боярин холопку в угол, а сам прилёг на ложе. Слабость накатила на Изяслава, такая слабость, что и шевельнуться было невмочь. И от этого, наверное, вспучилась в голове ледяным шаром мысль - отравили. Отравила Милава с помощью той же Белицы, которая во всём подвластна хозяйкиной воле. Лежал Изяслав и к себе прислушивался, ожидая худшего. Но слабость вроде прошла, руки и ноги пока слушались. Наверное, просто испугался Изяслав людского гнева, который обрушился на него столь внезапно. Ведь не было его вины в том, что волхование Велнясовых ближников закончилось неудачей. Позвал их действительно Изяслав, но ведь позвал-то по просьбе самих плешан, а ныне, выходит, он крайний. Зря вот только Перунову ближнику Гулу переступил дорогу, в этом большая обида для волхва. Интересно, чем это Милава ублажила толпу, ведь собрались уже ворота ломать, а сейчас на дворе тихо. И в доме тоже ни звука, будто вымерли все. Послать разве что Белицу узнать, куда челядины подевались?

Никуда Белицу Изяслав посылать не стал, а просто задремал от собственных мыслей и наступившей неестественной тишины. А когда проснулся, то не понял поначалу - сон ли продолжается или это въяве с ним творится? Тишины уже не было, а вокруг боярского ложа кружили ужасные личины. Боярин закричал от ужаса, а Белица его крик подхватила.

Не сразу и разобрал Изяслав, что за теми страшными личинами женские тела. От голых грудей и животов у него в голове помутилось. Попробовал он было отбиться, да где там - десятки рук сорвали с Изяслава одежду до последней нитки и стащили его с ложа на половицы. Оплели уродины боярина верёвкой и потянули во двор, а по его спине захлестали ветки, когда он вздумал было упираться. Изяслав закричал, призывая на помощь, но никто на его зов не откликнулся, ни мечники, ни челядины. Рядом волокли нагую Белицу, и ветки по её бокам стучали ещё резвее, чем по бокам Изяслава.

На Плешь уже пала ночь, но во дворе светло от факелов. Однако и при свете огня Изяслав не увидел ни единого мужского лица, кругом только личины и обнажённые женские тела. От стыда и страха молодой боярин не кричал даже, а хрипел. Попробовал упасть, когда тащили со двора - мигом подняли и так прошлись по бокам и спине, что не пошёл, а побежал Изяслав в кругу вопящих на все лады жёнок. А из всех выкрикиваемых ими слов понял только одно - "Макошь".

Городские ворота были распахнуты настежь, а вдали, на том самом холме, где волховали Велнясовы ближники, горели костры. К тем кострам и потащили Изяслава с Белицей. Боярин уже не сопротивлялся, страхом тело сковало.

У костра его освободили от верёвки, а потом закричали в голос: прыгай! Белица через костёр прыгнула без споров, а Изяслав заробел на свою беду, и рассерженные женщины вновь принялись его хлестать, приговаривая:

- Изыди, изыди, изыди.

Прыгнул Изяслав через костёр, себя не помня, а потом через другой, вслед за Белицей. А после третьего костра ждала его Милава и без личины. И уже по её позе понял Изяслав, что от него требуют беснующиеся вокруг женщины. Понять-то понял, но силу мужскую выказать не смог. Так и стыл в растерянности, поглаживая бабьи ягодицы. Словно одеревенело всё в нём.

- Ну же, Изяслав, - жарко прошептала Милава. - Забьют ведь до смерти.

Но и после этого призыва ничего не вышло у Изяслава. И вновь вопящие женщины погнали его через костры - изгонять злого духа. Изяслав задыхался, от усталости и гари у него подкашивались ноги.

- Пусть Белица встанет! - крикнула Милава.

Но и Белица не разожгла Изяслава, а от его неудачи женщины злобно взвыли и принялись за боярина не шутя. Он перестал чувствовать удары, все тело горело огнём, а вокруг кружились бесноватые, пытаясь пробудить в нём мужскую силу. Но у Изяслава только красные круги пошли перед глазами от того кружения.

- Тащите его к воде, - крикнула Милава.

Всей гурьбой, волоча за собой Изяслава, и ввалились в реку, подняв тучи брызг. От холодной воды боярин немного опамятовал и на своё тело взглянул, а на том теле живого места не осталось, всё в кровавых рубцах и царапинах. Показалось Изяславу даже, что вода вокруг него сделалась красной от крови. А потом по той кровавой воде заплескали ветки, но, не ограничившись этим, вновь перешли на спину боярина, выбивая из него последние силы. Уже почти падал Изяслав, когда услышал бабий крик:

- Ладья чалит, к пристани.

Поднял голову Изяслав, а в его расширенные болью и страхом глаза дыхнуло огнем морское чудовище. Боярин успел увидеть удар огненной Перуновой стрелы и облачённого в волчью шкуру воеводу Ладомира на плешанской пристани среди голых бабьих тел, а потом провалился в пустоту.

Дождь хлынул как из ведра, стоило только Ладомиру встать ногой на плешанскую пристань. От этой тучи они спасались греблей последние несколько часов да недотянули самую малость. Придётся теперь мокнуть под дождём, но это уже не беда, когда да родных гонтищ рукой подать.

Не сразу понял воевода, откуда набежало столько нагих жёнок, да и мечники растерялись от такой жаркой встречи. Только и слышалось со всех сторон:

- Макошь и Перун, Макошь и Перун.

А когда обезумевшая Ждана на нём повисла, тут Ладомир не стал противиться, дал стянуть с себя одежду и во славу Ударяющего бога и бабьей богини исполнил свой долг. Рядом обхаживали беснующихся жён Перуновы Волки и мечники. Факелы с шипением угасали в потоках хлынувшей с небес воды, но огненные стрелы Перуна, раскалывая небесную твердь, освещали сплетённые во славу богов человеческие тела.

Исступление закончилось, женщины обмякли и чуть ли не попадали на мокрые брёвна плешанской пристани. А удивлённый Ладомир увидел едва ли не у самого своего лица насмешливые глаза новгородской вилы.

- Что у вас здесь происходит? - спросил у неё воевода.

- Сушь, - спокойно отозвалась Милава. - Но Макошь и Перун оценили старания плешан.

И пошла прочь, поблёскивая в темноте белым и мокрым от дождя телом. Войнег, стоящий рядом с Ладомиром, с обвисшей в истоме на его руке женой Светляной, только хмыкнул недоверчиво ей вслед. Ну а Ладомиру оставалось всего лишь вздохнуть да пожать плечами.

Воевода Ладомир в очередной раз удивил всю Плешь - уходил на одной ладье, а вернулся на двух, причём одна из них была боевым нурманским драккаром, на которых эти разбойники беспрестанно совершают набеги в чужие земли. Плешане с опаской косились на пасть морского чудовища и цокали языками, разглядывая выгружаемые на пристань сокровища. Кто-то радовался успеху своих родовичей, кто-то завидовал вечному Ладомирову счастью. Удачливость воеводы никого, впрочем, не удивляла - кому же ещё помогать Перуну, как ни своим Волкам, возвращение которых к родным очагам вернуло и влагу на иссохшие поля. Дождю радовались все без изъятия плешане, высыпавшие на пристань с раннего утра.

Пока сам воевода отсыпался после трудного похода, а у ладей распоряжался Твердислав Гавран вместе с тивуном Рябцем и мрачноватым киевским мечником Вилюгой, которому ещё предстоял долгий путь в стольный град на второй ладье. Эту ладью даже разгружать не стали, поскольку там находилась доля, предназначенная для Великого князя. Зато добычу с нурманского драккара свозили на воеводский двор, чтобы разделить между участниками удачного похода. По словам находившегося здесь же на пристани Севка Рамодана, прибыток был не столько воинским, сколько торговым. А его рассказы о чужих землях заставили отвиснуть не одну плешанскую челюсть. Севок на охи плешан только скалил зубы, а сам приглядывался к девкам, которые, выгнав скотину за ворота, возвращались к своим домам. По мнению знатоков, Плешь не оскудела красавицами, и молодому Рамодану было где развернуться. Тем более что Севок не первый удачный поход совершает с воеводой, к выгоде не только рода, но и своей собственной. Таких как Севок Рамодан немало уже набиралось в Плеши. Для этих мечников слово воеводы превыше слова родичей.

Из Рамоданов-то не один Севок ходил с Ладомиром. Не с этого ли попёр в гору горластый род? А всё потому, что Рамоданы всегда горой стояли за Перуна, в то время как многие плешанские роды склонялись к Велнясу. А Велняс не помог ныне Плеши, и кабы не Перун с Макошью, то многим бы пришлось голодать зимой.

Кому эта простая мысль сама не шла в голову, тому до неё помогали додуматься Перуновы волхвы. И как-то сама собой утвердилась в Плеши идея, что следует поставить идол Перуна на самом высоком холме. А рядом - богиню Макошь, которая пожелала с Ударяющим в супружестве жить. О свадьбе меж богом и богиней сначала шептались на Торговой площади, а потом седобородый Гул объявил о ней во весь голос. А боярыня Милава, к которой плешане прониклись большим уважением, кивала головой, подтверждая тем самым слова Перунова волхва.

По слухам, распространяемым на том же торгу, муж боярыни Милавы младой Изяслав занемог после удачного волхования в дождевую ночь, но занемог не до смерти и вот-вот уже готов подняться с ложа. Плешане, говоря об Изяславе, чесали затылки и прятали друг от друга глаза - ну что тут поделаешь, не угодил боярин бабьей богине, а спрос мог быть со всей округи.

Слухи о боярине Изяславе оказались верными - через семидницу видели его уже на улочках Плеши. Проехал боярин через Торговую площадь на пристань и долго там о чем-то разговаривал с киевскими мечниками. Киевлян с Ладомиром ходило два с половиной десятка, а большая ладья, на которой им предстояло плыть до Киева, требовала вдвое больше гребцов. Среди плешан не нашлось охотников браться за вёсла, потому боярин легко столковался с Вилюгой. По слухам, покидал Плешь Изяслав навсегда. Что же до боярыни Милавы, то про её отъезд никто не заикался.

Весть об отъезде Изяслава дошла до Ладомира чуть ли не в последнюю очередь. За время долгого отсутствия накопилось столько дел, что как-то недосуг было выяснять, что там не поделили молодой боярин и новгородская вила. Да и зуб имел плешанский воевода на Ставрова сынка. Не мог забыть ему злорадной ухмылки, когда разгневанный Владимир бросил плешан в чужой земле, считай что на погибель. Твердислав на вопросы Ладомира ответил не сразу, а долго кряхтел и собирался с духом.

- Неужели поджечь хотели? - ахнул Ладомир.

- Так сожгли бы, если бы не Милава. Людям уже всё равно стало, что по такой жаре вместе с усадьбой Изяслава могла сгореть вся Плешь. Обеспамятовали все.

Конечно, не Белым Волкам судить волхвов Ударяющего бога, но со слов Твердислава выходило, что без Гула и его подручных не случилось бы, пожалуй, такой замятни. Милава-то по сговору с Перуновыми ближниками действовала, и сговор этот, похоже, был давний. А Изяслав просто бездумный мальчишка, которого заставили плясать под чужую дудку. Милава после ухода Изяслава подгребет его земли под малого Вячеслава. Да вот только сумеет ли удержать?

- Удержит, - уверенно сказал Твердислав. - Её слово в Плеши стоит не менее твоего. И по всей кривецкой земле пошла о ней слава. За то время, что вы ходили по чужим землям, Перуновы волхвы вытеснили с кривецких земель почти все Велнясовы святилища. Здесь, в Плеши, была последняя схватка меж ними и Велнясовыми волхвами, а Изяслав по глупости вмешался в эту свару. Теперь Перуновы ближники готовят свадьбу Ударяющего с Макошью, которые отныне будут стоять рядом на плешанском холме.

- Жаль Изяслава, - сказал Ладомир. - Но винить ему некого - нельзя в этой жизни действовать без оглядки.

- Молод ещё, - вздохнул Твердислав. - Рано его боярин Ставр выпустил из-под своего крыла.

На вошедшего воеводу Изяслав бросил взгляд исподлобья. Затравленным был этот взгляд и ненавидящим. К столу, однако, звал Ладомира. А первую чарку гостю поднесла боярыня Милава. Её власть в этом доме не оспаривал уже никто. То ли по причине болезни, то ли просто от обиды, но лицо Изяслава было бледнее обычного, а губы изгибались книзу, словно он всё время собирался усмехнуться, да забывал.

- Я тебя предупреждал, боярин.

- Пустое, - вяло махнул рукой Изяслав. - Теперь с меня взять уже нечего.

- Так, выходит, я виноват во всех твоих бедах? – удивился Ладомир.

Изяслав пыхнул было гневом, но тут же притих, словно надорвался, и бросил при этом испуганный взгляд на Милаву. Ладомир этот взгляд перехватил и покачал головой. При таком раскладе действительно лучше уйти Изяславу с Плеши и впредь держаться от своей жены подальше. От этих мыслей у Ладомира пропала охота к спору, а потому и перевёл он разговор на другое:

- Отвезёшь князю добычу, захваченную в землях ливов. Вилюга тебе обскажет, что к чему. И поклон передай князю Владимиру от плешанского воеводы.

На том и расстался Ладомир с молодым боярином, который от великой обиды даже не вышел на крыльцо, проводить гостя. Хотел было воевода попенять ему на это, но потом только махнул рукой - пусть теперь другие учат Изяслава. Может, и отойдёт Ставров сын с течением дней, пересилит страх и полученные в Плеши обиды.

Хозяйка, однако, блюла честь дома, и не только проводила гостя на крыльцо, но и к воротам повела через пустынный двор. До ворот не довела, а так дёрнула за руку, что Ладомир не сразу сообразил, как оказался в подслеповатой клети.

- Очумела, жёнка, - зашипел он сердито, почёсывая коленку, задетую о косяк. - Тянешь как в омут.

Лицо Милавы белело рядом, а привыкшие к полутьме Ладомировы глаза уже различали и загадочную улыбку на её припухших губах.

- Чему улыбаешься? - неодобрительно бросил он. – Изяслав, может, и плох, да муж, а другого тебе ещё найти надо. Некому будет защищать твоих детей и твои земли.

- Ты защитишь, - мягко качнулась в его сторону Милава. - И мужем ты будешь лучшим, чем Изяслав.

- С ума сошла, - ругнулся Ладомир. - Да кто тебе позволит от живого мужа уйти к другому. Ни Хабар, ни Ставр этого не одобрят и живо тебя сгонят с земель. Будешь тогда трясти подолом по чужим дворам.

Руки её он снял со своих плеч, слишком уж сильный жар от них шёл, но перед этим успел заметить кровавые полосы на шуйце. Это были следы волчьих когтей и появились они, похоже, совсем недавно.

- Это как понимать? - спросил он, кивая на руку. - Дворовый пёс поцарапал?

- Узнаешь нынче ночью, - сверкнула глазами Милава. - Добром не идёшь, так я тебя получу волею Перуна.

Ладомир, выйдя из клёти, только плюнул с досады себе под ноги. Взбесилась жёнка, и в этом немалая его вина. Надо было её приголубить, пока Изяслав входил в силу, а так кипело в ней, кипело, и вот куда плескануло варом.

Милава следом из клети вышла, ни челядинок не стыдясь, ни стоящего на крыльце Изяслава, поправляя на ходу подол платья, хотя её подола Ладомир не касался даже взглядом. Но новгородской виле зачем-то было нужно, чтобы по Плеши побежал шепоток.

Хотел Ладомир огреть Милаву витенем, да удар тот достался коню, который вылетел с чужого двора пущенной гневом стрелой. Остыл воевода раньше, чем доскакал до ворот собственной усадьбы, а потому волхву Гулу, которого встретил у крыльца, кивал уже приветливо.

Белобородый старец скромно сидел на приступочке и щурился на солнце. По виду если брать, то дела земные его не касались вовсе, но Ладомир не очень поверил этому благостному виду и имел все основания для подобных сомнений.

- Кудесник Вадим приёхал в наши края из Киева, - шепнул Ладомиру Войнег.

Но воевода уже и сам сообразил, что слухи о свадьбе бога Перуна ползли по Плеши не случайно, и этой свадьбой с Макошью, которую от пращуров считали матерью всего сущего, ещё раз хотели подчеркнуть волхвы первенство Ударяющего среди богов. Непонятно только, почему для свадьбы богов выбрали не шумный и многолюдный град, а скромную Плешь, расположенную на окраине славянских земель.

Гул ничего особенного не сказал Ладомиру, спросил только, поднимаясь с приступки:

- В силе ты, боярин Ладомир из рода Гастов?

- В силе, - коротко, но твёрдо ответил воевода.

- Перун указал перстом на тебя, - голос Гула прозвучал неожиданно сильно, словно кто-то ударил с маху в большое било.

Старец уже ушёл со двора, а эхо его слов ещё долго металось между построек. Ладомир переглянулся со стоявшими поодаль Войнегом и Твердиславом, но вслух никто ничего не сказал. Веления Перуна Белыми Волками не обсуждаются.

Это была последняя ночь на Плеши боярина Изяслава, но и её не позволили ему провёсти в покое. Как только пала на землю тьма, так все горожане, не считая малых детей, потянулись за стены к памятному молодому боярину холму с тремя соснами на вершине. Именно там, как сказал Доброга, волхвы собирались водрузить идолов Перуна и Макоши, которым отныне предстояло пребывать в любви и согласии. Уклониться у Изяслава не хватило смелости, хотя он и чувствовал слабость в ногах, поднимаясь на холм.

Вокруг холма колыхалось людское море. Похоже, что не одни плешане собрались здесь, но и пришлые с земель ближних и дальних. На холм поднялись только мечники - Изяславовы, Ладомировы и Мореевы. Изяслав встал в ряду своих мечников, широко расставив ноги. Напротив лежал громадный камень, невесть как и когда доставленный на вершину холма, а вокруг этого камня стояли седобородые старцы - Перуновы волхвы.

- Вадим впереди всех, - шепнул боярину всезнающий Доброга.

О Перуновом кудеснике Изяслав слышал много, но видел в первый раз и поразился статям старца и его белой бороде, достигавшей колен. Облачённые в белое волхвы, подсвеченные с боков факелами, хорошо вероятно были видны от подножья холма. Во всяком случае, до ушей Изяслава донёсся даже не гул, а тихий шелест встревоженной предстоящим зрелищем толпы.

Ожидание длилась, казалось, целую вечность, и непонятно было, чего ждут волхвы, упорно разглядывающие небесный свод. У Изяслава смотреть на небо устала шея, и он скользнул глазами по рядам застывших истуканами мечников. Удивляло то, что на холме не было Ладомира и его побратимов, Белых Волков. В било ударили так неожиданно, что Изяслав даже вздрогнул. А следом вспыхнули нестерпимым жаром разложенные вокруг камня костры, осветив всю вершину холма. Толпа у подножья ахнула, и этот вздох испуга и удивления взметнулся к небесам вместе с тысячами светляков и затерялся где-то в бескрайнем до черноты небе. А удивляться было чему: вместо трёх высоченных сосен, венчавших прежде холм, стояли теперь два деревянных кумира, которые должны были вобрать в себя дух Ударяющего бога и дух богини Макоши. Било теперь уже не умолкало ни на минуту, в такт задаваемому им ритму задвигались стоящие в ряд мечники, и Изяслав, подхваченный общим порывом, задробил ногами вместе со всеми. Танец был знакомый, свадебный, и загнусившие вслед за ударами била рожки, заставили танцующих добавить жару.

Навстречу дробящим землю мечникам из темноты выдвинулись Белые Волки, а первым - плешанский воевода, сверкая клыками надвинутой чуть ли не на самые глаза волчьей головы. Ряд мечников сомкнулся в круг, а в центре этого круга Волки образовали круг второй, обхватив одинокого Ладомира, который выступал в роли жениха.

Волчий вой, вырвавшийся из семи глоток, заставил сердце Изяслава похолодеть, и он едва не сбился с ритма. Всё это было похоже и одновременно не похоже на обычную свадьбу. Музыка и танец были те же самые, а вот лица - совсем другие. Оба круга разомкнулись, повинуясь сигналу рожков, и навстречу оставшемуся в одиночестве жениху выступила облаченная в белую рубаху невеста. Изяслав с удивлением и далеко не сразу признал в ней Милаву. Удивление было вялым, а ускоряющийся ритм не позволял ему отвлекаться от танца ни на мгновение. Всё должно было происходить в согласии с Перуновым сердцем, а мысли Изяслава здесь были совершенно ни при чём - он был лишь малой частицей огромного мира, подвластного богам, частицей никому не интересной, а потому неважной. Только сохраняя ряд, плечом к плечу с Доброгой и Тырей, он мог устоять в вихре божественных страстей и не затеряться безвозвратно в черноте неба.

Окружающие Милаву молодые женщины отхлынули, образовав полукруг, а она осталась стоять обнажённой перед Ладомиром, на котором тоже не было ничего кроме звериной шкуры, наброшенной на плечи. Два седобородых волхва нарядили в такую же шкуру Милаву, и острые клыки волчицы хищно сверкнули в пламени полыхающих костров. Волк и волчица впервые сошлись в танце, а мужской полукруг сомкнулся с полукругом женским. Изяслава поразило лицо Милавы, наполовину волчье, наполовину человечье. И по мере того как кружилась она вокруг Ладомира-волка, человеческого в этом лице становилось всё меньше, а волчье рвалось наружу звериным воем. Она уже не танцевала - она соблазняла распаляющегося самца, увлекая его всё ближе к священному камню. А волчий вой становился всё громче и громче, и Изяслав не сразу осознал, что из его глотки тоже рвутся в мир странные звуки, которые вот-вот должны превратиться в звериный рык.

Милава скользнула на камень и застыла там в позе готовой к случке волчицы. И рык торжествующего волка Ладомира заглушил звериный вой толпы, который немедленно пресекся, словно кто-то невидимый заткнул захлебывающиеся слюной пасти. И в наступившей тишине раздался громкий протяжный стон волчицы Милавы, а искажённое сладострастием её лицо надолго врезалось в память потрясённого Изяслава. Он едва не сел на землю от усталости, но плечи Доброги и Тыри не позволили ему даже покачнуться. А волчий вой вновь взметнулся небесам, и ноги Изяслава принялись с остервенением топтать и без того уже утоптаннную сотнями ног площадку на вершине священного холма.

И вновь Милава и Ладомир - волчица и волк, богиня Макошь и бог Перун - были в центре круга. И уже Ладомир преследовал Милаву, загоняя на каменное ложе, и пена напала с его клыков прямо под ноги танцующим.

Милава сдалась раньше, чем Изяслав задохнулся от быстрого танца, поскольку Перуново сердце заходилось в невероятном по частоте ритме. И вновь вой оборвался, заглушённый Ладомировым рыком и Милавиным стоном у Перунова камня. Ритм то спадал, то учащался, а Изяслав не ощущал уже ничего кроме дикой усталости, но Ладомир с Милавой всё кружили и кружили в танце, неизбежно возвращаясь к каменному ложу. Семь раз вставала в позу волчицы Милава и семь раз оглушал холм торжествующий рык Ладомира. А после седьмого раза всё закончилось, сердце Перуна смолкло. Изяслав непременно упал бы, если бы его не поддержал Доброга. Волхвы пошли по кругу с чарками в руках, и Изяслав с жадностью припал к кисловатому питью, не отдавая себе отчета в том, что он пьёт - то ли вино, то ли колдовской напиток из трав. Но после нескольких глотков сил у него неожиданно прибавилось, и он смог прояснившимся взором обвести вершину холма.

Костры уже затухали, но в руках у волхвов вспыхнули факелы, в свете которых блестели от пота обнажённые тела Ладомира и Милавы. Изяславу показалось на миг, что одеревеневшие над священным камнем бог и богиня тоже покрыты капельками пота.

Волчьи пасти, украшавшие Ладомира и Милаву во время случки, были отброшены на правое плечо, а их собственные обнажившиеся головы венчали теперь сплетённые в кольца цветы. В таком виде они и двинулись вниз с холма под радостные вопли столпившихся у подножья людей. Следом за божественной парой шли волхвы, а за волхвами все те, кто участвовал в свадебной церемонии, в том числе и взмокший от пота Изяслав. Пройдя сквозь толпу, Перун и Макошь скрылись в зарослях ближайшего леса, куда за ними не последовал никто, даже седобородые старцы. Огромная толпа мгновенно распалась и растворилась в темноте, и только на священном холме продолжали догорать костры, в ожидании первых лучей от выкатывающейся на небосвод Даждьбоговой колесницы.

Глава 14

Возвращение в Киев

Изяслав проспал едва ли не весь день на дне Вилюгиной ладьи, а когда продрал глаза, то увидел заросшие лесом берега и даже не сразу осознал, где он сейчас находится. Двадцать пять Велюгиных и пятнадцать Изяславовых мечников дружно работали вёслами, загребая двинскую воду, и, казалось, даже не чувствовали усталости после бессонной ночи. Изяславу вдруг пришло в голову, что он не видел Вилюгу на священном холме, а про его мечников и вовсе ничего сказать не мог, поскольку помнил в лицо лишь немногих.

- Вилюга кланяется греческому богу, - усмехнулся в ответ на его вопрос Доброга, которого он сменил на весле. - Вольному воля.

О греческом боге Изяслав знал мало, слышал только, что его печальники есть в Киеве и не только среди торговцев, но и среди славян. Ладомир как-то обронил при Изяславе, что греческий бог - бабий бог и мужу в силе не пристало ему кланяться. Сказал он это, кажется, по поводу пасынка своего Мечислава, которого родная мать приохотила к чужой вере.

Но Вилюга был не малым дитём, а дельным мечником, которого уважали и товарищи, и сам плешанский воевода. Выходит, что и без Перуновых хлопот не угасло мужество в груди этого человека.

Изяслав так заинтересовался Вилюгиным богом, что на ближайшем привале не удержался и завёл об этом разговор, не очень надеясь на откровенность смурного мечника. Но Вилюга неожиданно охотно откликнулся на вопросы молодого боярина, благо никто их не слушал в эту сумеречную пору. Напахавшиеся веслом гребцы спали как убитые.

- Всё от Бога единого, боярин, от него мы пришли на эту землю и перед ним нам ответ держать придётся за прожитую жизнь. И у каждого человека этот ответ свой. А стаей кланяются только идолам, которые и не боги вовсе, а чурки деревянные. Оттого и поливают их человеческой кровью, чтобы вызвать страх у неразумных. А истинный Бог велит жить по-доброму, не беря чужого и кровь понапрасну не проливая.

- А нак же ты кровь льёшь? - указал тут же на несоответствие Вилюге Изяслав.

- Я не своей волей кровь лью, а княжьей. Потому что должны быть на земле те, кто указывает, и те, кто выполняет эти указы. А иначе никакого порядка не будет, если всяк начнёт чудить по-своему. Один бог на небе и один князь на земле - вот нак должно быть. А если князь перед Богом виноват, то с него и спросится, а простой мечник не вправе судить князя, потому как только за свои грехи в ответе.

Изяславу понравились заветы Вилюгиного бога. Так ведь не только с князя, но и с воеводы спрашивать нельзя, а плешане спросили с Изяслава за то, в чём он не был виноват вовсе. А если по заветам греческого бога брать, то спросить с него мог только князь, ну и сам бог, пред которым Изяславу надлежало предстать только в конце жизни.

– Так или нет?

- Так, - подтвердил Вилюга. - В той суши не один ты, а вся Плешь была виновата, поскольку в грехе живут люди и кланяются кровавым идолам.

- Но дождь-то пошёл, - вздохнул Изяслав. - Стараниями Милавы и Перуновых волхвов. И пошёл он как раз в то мгновение, когда Белые Волки ступили на плешанскую пристань.

- На тех ладьях и я плыл, - напомнил Вилюга. - А я идолам не кланяюсь. Дождь, о котором ты говоришь, пролился не только на плешанскую, но и на соседние земли, где ни о Милаве, ни о волховании Перуновых ближников не слышали ничего. И без усилий волхвов пролилась бы милостью Божьей живительная влага на иссохшую землю. Потому что всё в Его власти, но в отличие от идолов деревянных он кровавых жертв не требует от людей, а наоборот сам пожертвовал своим сыном, чтобы искупить людские грехи. И теперь всякий уверовавший в Христа и живущий по его заветам достоин войти в райские врата, а идолопоклонникам придётся гореть в аду.

- Так я ведь о тех христовых заповедях ничего не слышал прежде, - возмутился Изяслав. - За что же с меня спрашивать?

- Но теперь-то услышал, - Вилюга подбросил веток в затухающий костёр. – Значит в твоей воле теперь, боярин, жить ли дальше во грехе, губя свою душу, или обратить свой взор на светлый лик, дарующий вечность в награду за душевную чистоту.

На Изяслава, разговор с Вилюгой произвёл сильное впечатление, и на протяжении всего трудного пути до Киева он думал о греческом боге, столь непонятном в своём отрицании крови и столь бескорыстном по отношению к людям. Боги славянские спрашивали со всех скопом - и с тех, кто был виноват, и с тех, на ком никакой вины не было. А перед богом греческим отвечать надлежало только за себя. И просить можно было тоже для себя, для своей пользы, потому как боярин, чтобы хорошо служить богу и князю, должен быть сильным. А Изяслав ныне слаб. Славянские боги его обидели, и обидели без вины - просто выпало на его долю нести горечь унижения и обиды ради общего блага. Несправедливо это. Изяслав на богов тоже был в обиде, в особенности на Перуна, который ни за что ни про что согнал сына первого киевского боярина с Плеши и отобрал у него жену, чтобы отдать её своему ближнику Ладомиру. И пожаловаться Изяславу некому, поскольку всё делалось волею богов. И остался молодой боярин вроде бы и при жене, но без жены, не имея на её тело никаких прав. Оно, может быть, не большая это потеря, поскольку Милава внушала ему прежде только неприязнь, но всё равно обидно. И Белицу она у него отняла, отослав своей волей холопку на дальнюю усадьбу, и грозила продать в чужие земли, если Изяслав станет её домогаться. Вот как обидели славянские боги сына Ставра - в своём доме он теперь не хозяин и волею собственной жены - изгой.

А если начнёт жаловаться Изяслав отцу или князю Владимиру, то в этом не будет пользы, а будет только бесчестье. Не станут ни Владимир, ни Ставр ссориться с волхвами. Разве что греческому богу пожаловаться Изяславу - вдруг поможет? Сказал же Вилюга, что он самый могущественный из богов, а все остальные перед ним только чурки деревянные.

Киев встретил Изяслава таким громким гулом, что у него с непривычки заложило уши. На Плеши было поспокойнее, а тут прямо оторопь взяла - отвык. Пока шёл к отцовскому дому, едва не потерял бобровую шапку, обстукивая чужие плечи. Киевляне люди суетливые и бесцеремонные, так и норовят пройти сквозь человека, как сквозь пустое место, не считаясь, боярин перед ними или смерд. Впрочем, боярин ныне Изяслав небогатый и, можно даже сказать, безземельный. По ряду жалованное князем осталось за ним, а по сути, Милава там полновластная хозяйка вместе с малым Вячеславом, который Изяславу то ли сын, то ли не сын. И отныне всё зависит от того, как примет Ставр своего старшего сына - как наследника или как простого родовича, которому нельзя отказать в куске хлеба. Своих-то мечников нет у Изяслава, даже тех, что отцом были даны, - он не всех удержал, иные в Плеши остались при боярыне Милаве. Вот ведь стерва - Изяслав даже задохнулся в запоздало подступившей злобе. То ли Киев на него так подействовал, то ли знакомые с младенчества ворота отцовской усадьбы, но защемило в груди так, что потемнело в глазах. Стоптал бы сейчас вилявую жёнку, не посчитавшись с волею славянских богов. Трудно и горько возвращаться домой битым, и даже родные лица не приносят облегчения растревоженному сердцу. Мать, конечно, приласкает и приголубит, но в этом уже нет радости боярину, переставшему быть малым парнишкой.

Боярин Ставр сына лаять и бесчестить не стал, но за стол посадил не рядом с собой, а в отдалении. Одесную отца сидел Ярослав, а значит, его теперь в этом доме считали наследником. Ярославу вот-вот должно было исполниться семнадцать лет, и ростом он вымахал в добрую орясину. Не по старшинству, выходит, будут привечать в Ставровом доме, а по воле отцовской.

- Тебе даны были земли в Плеши, - отозвался Ставр на Изяславову усмешку, - где эти земли? Пришёл голый и босый в отцовский дом, да ещё чести требуешь.

Без особой злобы сказал это боярин Ставр, а Изяслав сразу увял и более за весь пир не сказал ни слова. Место ему отцом было указано, и на этом месте Изяславу отныне надлежало пребывать.

Боярин Ставр хоть и досадовал на сына, но злобы не таил. Молодым оторвал от себя, погнавшись за чужим жиром, откуда Изяславу было набраться ума. Обвели несмышлёныша вокруг пальца и выставили с Плеши. И если верить тому же Доброге, то виноват в этом даже не Хабар и не его дочка, которых Ставр поначалу заподозрил в подлости, а Перуновы волхвы. Эти своей выгоды теперь, конечно, не упустят и пригребут под себя изрядных кус Изяславовых нажитков. Хорошо если Милаве удастся удержать часть земель под внуком Вячеславом, а то получится как с боярином Блудом, который обездолил собственных детей, подавшись в ближники к Ударяющему богу, или с боярином Бусыгой, которого не только богатства лишили, но и жизни, по наущению тех же волхвов. И лаяться с волхвами расчёта нет, коли даже Владимирову ближнику боярину Басалаю не было в этом удачи. Большую силу взяли Перуновы волхвы, и мало того, что разоряют боярские вотчины, так ещё и смущают смердов, называя плату за пользование землёй завышенной. Исстари так было, что боярин сам устанавливал эту плату и никто ему не указывал, а ныне он уже в цене не хозяин. На жито было летом поднял цену, так опять не угодил. Не угрожали - нет, увещевали, но от того увещевания у боярина Ставра нутро холодело от злобы и бессилия.

Новгородец Хабар тогда, по зиме, предлагал дело, а Ставр не то, чтобы сомневался, а всё прикидывал да годил, ну вот и догодился - волхвы уже из горла рвут куски. Своими руками бороться с ними накладно, а чужими-то отчего бы не попробовать. От этой борьбы не только боярству, но и князю Владимиру будет польза.

Вилюга робел один идти к Великому князю, а потому и звал с собой Изяслава. А для молодого боярина это хороший повод, чтобы наведаться в Детинец, ибо все свои надежды он возлагал теперь только на Владимира. В своей семье ему теперь первым не бывать, а так до конца жизни и ходить плешанским боярином, у которого ни злата, ни мечников, а только прозвание, над которым скалят зубы все киевские псы.

Первым, кого встретил Изяслав на великокняжеском подворье, был молодой боярин Шварт. Приветствовал он гостя дружески и даже приобнял за плечи. На возы Шварт косился с удивлением, и с таким же удивлением разглядывали обоз собравшиеся вокруг княжьи мечники.

- Ты смотри, - хмыкнул Шварт. - Вывернулся Перунов Волк, а мы-то думали, что он сгинет в чужой земле.

Покопался Шварт в привезенном добре, полюбовался золотым блюдом, поцокал языком - то ли от восхищения, то ли от досады - и пошёл в княжьи палаты с вестью. Вилюга стоял в стороне, опустив скромно руки, и не вступал в разговоры с княжьими мечниками. Дело его была маленькое: привёз чужое добро и сдал в казну. А Изяслав перебросился с мечниками парой слов. Мечники помнили, видимо, что Владимир привечал молодого боярина, а потому говорили с ним сдержано и с почтением. Судя по всему, в Детинце ещё не знали о постигшем его несчастье. Князь Владимир вышел на крыльцо вместе с боярином Швартом. Одет по простому, в одной рубахе, да и та не подпоясана. Поклон от Изяслава он принял благосклонно и даже ободряюще потрепал по плечу, а в глазах его мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Видимо князь был осведомлённее своих мечников. Как не спешил Изяслав в Киев, а у плохих вестей ноги длиннее.

- Что-то скромно делится со мной плешанский воевода, - прищурился Великий князь на Вилюгу.

- Да где ж скромно, - удивился тот. - Всё подсчитано и отмеряно до последней куны. Я свидетель.

Князь неспеша обошёл возы, загребая добро растопыренными пальцами, но с губ его не сходила кривая усмешка.

- Слышал я, что вернулся воевода Ладомир из похода на двух ладьях, а мне, выходит, не дал и половины.

- Это его добыча, Великий князь, - нахмурился Вилюга. - Взятая не столько мечом, сколько торговлей, а твоя доля перед тобой.

- И драккар нурманский он тоже взял на торгу?

Осведомлённость князя настолько поразила Вилюгу, что он не сразу нашёлся с ответом, а долго пялился на ухмыляющегося князя.

- Драккар был взят лихостью, - наконец вымолвил мечник. - А тебе Великий князь служат, видимо, все сороки славянских земель.

Слова Вилюги были встречены дружным смехом, и даже сам Владимир присоединился к этому веселью, показав два ряда белых и крепких зубов. Редко смеялся Великий князь, блюдя свою честь, но тут вокруг были свои люди, да и в настроении, судя по всему, он пребывал хорошем.

- Ладно, мечник, с тебя спроса нет, ты своё отслужил исправно, - кивнул Владимир Вилюге отсмеявшись. - В том тебе моё княжеское слово.

Вилюга вздохнул свободнее и поклонился князю, прощаясь. Никто его не удерживал и к столу не звал, а на возы князь Владимир кивнул тивуну - прими. Изяслав хотел было уже следом за Вилюгой идти со двора, но князь махнул рукой в его сторону:

- Видите боярина в палаты.

За столом собрались малым кругом: Ратша, Шварт, Басалай и ещё три боярина из молодых, имён которых Изяслав не помнил, и несколько самых дорогих Владимирову сердцу мечников - Шолох, Нур и нурманский громила Фарлаф. Говорили, что именно Фарлаф нанёс смертельный удар князю Ярополку.

Изяслав на нурмана косился с опаской, благо сидели рядом, но слушал в оба уха, тем более что говорил боярин Ратша о недавних событиях в Плеши. Когда он успел обо всём узнать, Изяслав не имел понятия, оставалось, подобно Вилюге, кивать на сорок.

- Ты, Изяслав, участвовал в той свадьбе? - неожиданно спросил Владимир.

- Так ведь это происходило по воле волхвов, - Изяславу от неожиданности вся кровь бросилась в лицо.

Владимир пристально посмотрел на боярина и усмехнулся криво:

- Выходит, твоя жена служит богине Макоши, не считаясь с волей мужа?

Изяслав не сразу сообразил, что ему ответить на вопрос князя, а потому и застыл в смущении с куском свинины у рта. Меж ближников пошёл смешок, но сдержанный - сам князь не смеялся.

- Если не смог жену удержать в своей воле, то плохой ты муж Изяслав. Прежде у Макоши только безмужние жёнки служили в ведуньях, а ныне, по твоему недомыслию, женщины, чего доброго, начнут детей считать по своей крови, а не по отцовской.

Изяслав от испуга и растерянности никак не мог взять в толк, за что гневается на него Великий князь и гневается ли вообще, потому как по лицу Владимира не было видно, что он сердит.

- Из Новгорода это тебе весточка, князь Владимир, - сказал один из молодых бояр. - От Хабара.

- Ну, нет, - широкоплечий Ратша решительно тряхнул светлыми кудрями. - Не станет Хабар соваться в такое дело, осторожен слишком.

- В радимецких землях взяли его посланца, - не сдавался Будимир.- Это как!

- Посланец тот мутил не против Великого князя, а против Перуновых волхвов, - возразил Ратша.- И на Хабара тот смерд, скорее всего, возвёл напраслину. Хабар с волхвами в дружбе.

- А как же в Плеши не Хабар, коли он волхвам друг?

- Волхвам он друг, но и князю не враг, - стоял на своём Ратша.

- Боярам не по нутру, что волхвы взяли много воли, - осторожно заметил Басалай. - Это я слышал и от Ставра, и от Хабара, и от иных прочих.

- Кудеснику Вадиму не даёт спокойно спать слава Криве, - вставил сваё слово хитрый Шварт. - Криве и в землях ятвяжских и в землях ливонских правил поверх голов князей и бояр, загребая под себя подати. От его прибытков здорово поживились Перуновы ближники.

- Мне мечник Доброга сказал, что им трёх ладей не хватило, чтобы всё вывезти, - подал голос Изяслав.

- А я что говорю, - возликовал Шварт от такой поддержки. - В казну Великокняжью и куны не попало с тех прибытков, всё прилипло к рукам жадных волхвов.

- Коли только жадные, это ещё полбеды, - усмехнулся Владимир. - А коли волею своих богов властвовать начнут над народом, то это уже против обычаев и общего ряда.

- Один бог должен быть на небе и один князь на земле. И всё в их воле.

Изяслав и сам не понял, почему вдруг после его слов наступила такая тишина. И смутился этой тишиною и даже испугался – брякнул, похоже, что-то невпопад.

- Это как же? - нарушил, наконец, общее молчание Шварт.

- Вилюга-мечник мне сказал, что греческий бог так указал - власть и воля князя превыше всего, и спросить с него может только бог.

- В Византии тоже нестроений много, - пренебрежительно махнул рукой Ратша.

Князь Владимир не выказал интереса к греческому богу, а потому разговор увял сам собой. Ближники, прихлёбывая меды, терпеливо ждали, что ещё скажет князь, но тот ничего более важного не сказал, а впал в задумчивость.

Из задумчивости его вывел Нур, вернувшийся со двора:

- Кони готовы, князь.

Владимир поднялся первым, кинув косой взгляд на своих ближников:

- С собой не беру, в Киеве дел для вас много. Ну, разве что боярину Изяславу не лишним будет проветриться.

Изяслав на зов князя откликнулся немедленно, хотя ноги его держали плохо после долгого сидения за бражным столом. Бояре смотрели ему вслед без большого дружелюбия, но это не слишком задело Изяслава, а вот зов Владимира удивил. Поначалу молодому боярину показалось, что Великий князь хочет учинить с него спрос за утерянное место в Плеши, но потом всё вроде бы обошлось - то ли простил его князь, то ли счёл не слишком виноватым.

Из мечников, что сидели за столом, Владимир взял с собой только Нура. На выезде из Детинца к князю присоединились ещё два десятка конных гридей. Изяслав ехал одесную князя, Нур - ошую, остальные мечники лениво трусили следом. Встречные киевляне кланялись Владимиру, но особого ора не было - едет себе князь и едет, а у горожан своих забот полон рот. Изяслав, даром что хмелен да млад, а сообразил, что проехаться вот так по киевским улицам рядом с Великим князем - большая честь. А вот за что ему оказывают честь, он в толк взять не мог. Не было у него перед князем Владимиром никаких заслуг. И силы никакой не было за Изяславом. Так за что же привечает его Великий князь - за слабость, что ли? Или с расчетом на услугу, которую Изяславу ещё предстоит оказать? Знать бы ещё, что это за услуга, но спрашивать неловко, а самому Изяславу не дотянуться умом до княжьих замыслов.

Судя по числу мечников, и неспешной рыси, путь предстоял короткий, до ближнего княжьего сельца. Про это сельцо Изяслав ещё в первый свой приезд наслышался разговоров. Свозили туда любых князю девок и жёнок со всех концов и краев. Князь Владимир был ненасытен, и законных жён ему не хватало. В Киеве его за это не осуждали - коли князь в силе, то народу от этого только польза, а пеняли лишь за неразборчивость. Иной раз лапал князь мужних жён и девок портил без родительского на то дозволения. Правда, вслух о своём бесчестье никто не кричал и шапку перед народом на земь не бросал, требуя защиты, а потому и спускали князю его распутство. Про Басалаеву дочку тоже тогда говорили много. Боярин Ставр кривил губы, боярин Путна плевался, услугу ту называя бесчестьем. Но, по мнению Изяслава, Басалай поступил умно, ублажая князя, и за это им обласкан. И в совете его место первое, и за столом сидит близ Владимира, и доля с похода у Басалая не была последней. А боярина Ставра за кривые губы скоро вообще перестанут сажать за княжий стол. Дедины обычаи хороши, когда от них есть польза, а если пользы нет, то зачем за них держаться.

На Киевщине давно уже не было дождя: не проскакали ещё и десяти вёрст, как покрылись толстым слоем пыли. Изяславу эта киевская пыль набилась в ноздри, и он принялся чихать перед воротами усадьбы так громко, что переполошил всех собак. Князь Владимир, смеясь,| хлопнул Изяслава по плечу, и от этого хлопка поднялась туча пыли. Так со смехом и въехали в распахнутые ворота. Челядины бросились со всех ног к Великому князю - кто коня взял за уздечку, кто придержал стремечко, чтобы хозяину было удобнее ступить на землю. Княжий тивун скатился с крылечка колобком и заплескал руками, как селезень крылами, - не ждали.

- Вели баню топить, - сказал Владимир тивуну. - Смотри, сколько пылищи.

Терем же на княжьей усадьбе не то чтобы скромен, но не роскошен, средь боярских попадались много лучше. Взять хотя бы Ставров терем в ближнем селе - и резьбы на нём поболее, и ставлен в два яруса, а Владимиров - в один, по старинке.

Вслух своих мыслей Изяслав высказывать не стал, тоже не вчера родился, просто стоял посреди двора да оглядывался по сторонам, пока Владимир разговаривал, с тивуном. Мечники взяли коней под уздцы и повели в конюшню, а подле князя остался один Нур. Этот, похоже, не доверял никому - ни Изяславу, ни тивуну-колобку, который только что по земле не стелился в стараниях угодить князю.

Баню истопили в один миг, Изяслав не успел даже соскучиться, посиживая на приступке. А уж как крикнули холопы тивуну, что поспела банька для Великого князя, так Изяслава сорвали с солнцепёка.

Мечников, за исключением Нура, князь с собой не звал. Зато челядинок тивун нагнал в баню с избытком. Боярину Изяславу бока намяли со старанием, едва не задохнулся он в том пару. А князю хоть бы что, только посмеивается в полумраке, скаля белые зубы:

- Хороши у меня девки, боярин?

Изяслав, наконец, сообразил, что перед ним не простые холопки, а княжьи наложницы, но с ответом не растерялся:

- Так хулить не за что, Великий князь.

А сам уже начал косить глазами в сторону от бабьих тел. Вдруг князю не понравится вспыхнувший в Изяславе интерес.

- Смотри, боярин, - усмехнулся Владимир. - А за этой чернявой особенно.

Изяславу та чернявая не слишком поглянулась, против плешанской холопки Белицы была она худощава, узкобёдра, с небольшими грудями.

- Так хороша женка?

- Хороша, - вздохнул Изяслав.

- Ну, так бери её тогда, боярин, - князь Владимир подтолкнул жёнку ладонью в спину. - Из рук в руки тебе передаю.

Если князю наложницы не жалко, то с какой же стати противиться Изяславу. В доме боярина Ставра найдётся место для ещё одной челядинки.

- Это не холопка, а дочь боярина Басалая. В жёны её тебе отдаю, боярин Изяслав.

От таких княжьих речей Изяслав так и замер с открытым ртом. Не шли слова с языка, таращил только изумлённые глаза то на чернавку, то на Великого князя, да ждал, что засмеётся тот сейчас и скажет, что пошутил. Но Владимир не засмеялся, а лицо его сделалось деревянным, как у идола. Изяслав этого лица испугался и потупился в растерянности.

- За дочерью боярин Басалай даёт земли, ну и я тебя не обижу, если не выйдешь из моей воли. Терем в Киеве помогу поставить не хуже чем у Ставра, и место твоё среди моих ближников будет почетным. Ну а если не нравится тебе Басалаева дочь, Изяслав, то можешь возвращаться в Плешь, к старшей жене, пусть она тебя приголубит.

От этих Владимировых слов дрожь пошла по телу Изяслава. В Плешь ему дороги не было, а если ещё прогонит от себя Великий князь, то и вовсе некуда деваться Изяславу.

- Я подумаю, - сказал молодой боярин дрогнувшим голосом.

- Решай сейчас, - Владимир вцепился глазами в Изяслава. - Люба тебе девка или нет?

Была бы девкой, так и думать не стал бы сын Ставра, а то потаскуха, хоть и с княжьего ложа. И каждый сможет этим боярина Изяслава попрекнуть или ухмыльнуться за спиной. Но ведь без этой чернавки ему и вовсе не быть боярином, а так и остаться приживалой при Ставре и его сыне Ярославе.

- Я согласен.

Слова прозвучало, и Изяслав даже зажмурился от ожидания неизбежных бед, но ничего не случилось, если не считать того, что князь Владимир расцеловал молодого боярина и вложил ему в руки чужие холодные подрагивающие пальцы. А в глаза чернавки Изяслав так и не решился взглянуть.

Глава 15

Печальники греческого бога

Вилюга, рассчитавшись с князем, отправился к боярыне Людмиле с её долей от удачного похода. На Блудовом дворе в эту жаркую пору тишь да покой, даже разомлевшие от жары псы не гавкали в сторону пришельца, похоже, в конец обленились без хозяина. Сонный Пятеря полудохлой мухой вылез из подклети навстречу Вилюге и растерянно захлопал редкими куцыми ресницами.

- Скажи боярыне, что прибыл мечник от воеводы Ладомира.

Громкий Вилюгин голос растревожил сомлевших челядинов, и во дворе началось шевеление. А Пятеря ленивой собачонкой потрусил к крыльцу, на ходу разглаживая потными ладонями светлые патлы.

Доля боярыни Людмилы хоть и не шла ни в какое сравнение с долей князя Владимира, но в обиде её не оставили. Забитый доверху короб Вилюга приказал челядином аккуратно снять с возка и нести в дом. А сам пошёл следом, не слишком надеясь на расторопность ленивого Пятери.

Боярыню Людмилу Вилюга уважал и за строгость, и за приверженность к христианской вере, оттого и согласился возглавить мечников в походе, несмотря на застарелую обиду на бывшего её мужа боярина Блуда. О Блуде-то ныне ни слуху ни духу. Вилюга успел челядинов расспросить, но те в ответ только разводили руками. Для Иуды, предавшего князя Ярополка, это, наверное, единственный выход - в волхвы кровавого идола Перуна.

Людмила встретила Вилюгу с ребёнком на руках, а мечник как взглянул на малого, так сразу и определил - Ладомиров. В знак признания заслуг Вилюги боярыня сама поднесла ему чарку - честь немалая, но нельзя сказать, что незаслуженная.

Людмила скользнула по коробу равнодушным взглядом и указала Вилюге рукой на лавку у стены. Разговор завели неспешный - и Вилюга не частил, и боярыня его не торопила. Но по большим тёмным глазам было видно, что слушает она его с большим вниманием. Перво-наперво сказал Вилюга боярыне о сыне её Мечиславе, что он жив-здоров и матери того же желает, а уж далее повёл речь о походе.

- Значит, бросил вас Владимир в чужой земле? - спросила Людмила удивлённо.

- Так зуб у Великого князя на плешанского воеводу, - усмехнулся Вилюга в светлые усы. - Ну, и за Луцевых детей заступился Ладомир, а это очень не понравилось Владимиру.

Хоть и с усмешкой это сказал Вилюга, но боярыня поняла, что князя он осуждает за жестокость, а боярина Ладомира одобряет.

- Худого слова не скажу про воеводу, хоть он и Перунов Волк. С мечниками справедлив, в сечи лют, после сечи отходчив. А золото большей частью на торгу взято, в торговле воевода тоже удачлив.

Может быть потому, что не спускала Людмила с рук сына, малого Ладомира, Вилюга догадался, что Плешанский воевода крепко пал боярыне на сердце. Да в этом и греха не было никакого, поскольку Ладомир ей муж, хоть и языческим обрядом. А мужа, каков бы он ни был, надобно любить всякой жене. Знал Вилюга, что его слова приятны боярыне, но если было бы что сказать дурного - сказал бы, душой не кривя. Однако упрекать воеводу действительно было не в чем. И сам Вилюга, и киевские мечники, которые ходили с ним в поход, боярином Ладомиром стались довольны. Вилюге, например, обретённых прибытков хватит, чтобы поставить новый дом. Вот только земли у него под этот дом нет, а в Киеве тесно уже за тыном.

- Землю я тебе дам, - сказала Людмила. - У южных ворот амбар сгорел весною, вот на том месте и стройся, в том моя воля.

Вилюга от этих слов боярыни поплыл в улыбке - не ведал, не гадал, что всё для него обернётся так удачно. Пора ему уже обзавестись своей семьёй, третий десяток вот-вот сравняется, да и место под тем амбаром он знал - очень удобное место. Н,у и боярыня, коли так, может не сомневаться в Вилюгиной верности.

- А я и не сомневаюсь. По заслугам плачу.

Напоследок попросила его боярыня, кивнув на короб:

- Отнеси десятую часть нашим пастырям на новый божий дом и попроси, чтобы молили Бога за просветление умов и душ пребывающих в грехе язычества бояр Ладомира и Мечислава.

Вилюга воле боярыни противиться не стал и прибавил на храм и от своих щедрот. Христианская церковь ещё с Ольгиных времён поодаль от Детинца стояла. Христианских пастырей никто в Киеве не обижал, хотя и чтить не чтили. Кланялись греческому богу заезжие купцы да редкие киевляне, которые разочаровались в славянских богах. Вилюга тоже не сразу нашёл сюда дорогу, а как встал пред светлым ликом, взглянул в нарисованные, но почему-то живые глаза чужого бога, так сразу и понял, что дороги из этого храма для него уже нет. Н даже обида на боярина Блуда, сжигавшая тогда его сердце, показалась вдруг мелкой и неважной перед тем, что вдруг открылось его взору.

И дед, и отец Вилюги были мечниками. Его жизнь, как и жизнь отца должна была оборваться в битве, свистом чужого лихого меча или стрелы. А славянские боги даже и не заметили бы смерти мечника. Иное дело Бог истинный, который о Вилюге знал всё, и не на мгновение не оставлял его своим вниманием. Более всего именно это поразило в нём Вилюгу - всевидящ, ни днём, ни ночью не знает покоя, и в любую минуту можно воззвать к Нему с мольбой об утешении или с просьбой простить невольно свершённый грех.

Пастырем при киевской церкви был грек Никифор, человек далеко ещё не старый, с темноватой бородкой на горбоносом лице и умными проницательными глазами, пристально вглядывающимися в мир из-под высокого лба. Встретил он Вилюгу ласково, на короб с подношениями взглянул равнодушно, благодарить тоже не стал - не ему был тот дар, а божьему делу. О боярыне Людмиле отозвался тепло, похвалив за стойкость и терпение.

Говорил грек на чужом языке бегло, лишь иногда путаясь в шипящих, и Вилюга слушал его с умилением в сердце. После недолгого разговора пошли в исповедальню, где Вилюга покаялся в грехах и получил отпущение.

В христианском храме было тихо и прохладно, словно сама благодать сошла на эти стены. Мечник с наслаждением вдыхал полузабытый уже аромат и неотрывно смотрел в глаза нарисованного Бога. Почему-то именно эти глаза его более всего поражали в храме. Получив благословение от пастыря Никифора, он вышел на солнечный свет с лёгкой душой.

У входа Вилюга столкнулся с греком Анкифием, которого знал как богатого купца, не в первый раз приезжающего в Киев. Анкифий тоже узнал мечника и кивнул в ответ дружелюбно.

Количество христиан в Киеве увеличивалось с каждым годом, и Анкифий не мог этому не радоваться, как не мог не огорчаться тому, что князь Владимир и его ближники к истинной вере более чем равнодушны. Пастырь Никифор радость почтенного Анкифия разделял, а что касается огорчения, то на всё воля Божья.

Видимо, в Константинополе думали иначе, во всяком случае, читая привезенные купцом письма, настоятель единственной в Киеве христианской церкви хмурил редкие чёрные брови и слегка кривил тонкие губы. Анкифий скромно помалкивал, изредка поглядывая на берестяной короб, стоявший неподалёку от резного креслица пастыря Никифора.

- Не оскудеет рука дающего. - Настоятель перехватил взгляд купца. - Подношение христианской цёркви боярыни Людмилы и мечника Вилюги. Мечник мне кое-что рассказал о событиях в Плеши, но и тебе, Анкифий, они должны быть известны.

Купец кивнул в ответ головой. Никифор, разумеется, знал, что не только торговые дела заставляют Анкифия проделывать столь тяжёлый путь, но об этом вслух они говорили редко, предпочитая из свойственной обоим осторожности вести разговор намёками, лишь изредка касаясь важных тем. Греческий язык не был в диковинку на славянских землях, и можно было почти не сомневаться, что расторопный князь Владимир имеет уши средь служек христианского храма. Никифор был весьма высокого мнения о молодом Великом князе, которого можно было упрекнуть только в излишнем пристрастии к кровавым языческим обрядам.

- Владимир поставил на Перуна, в надежде сделать его главным богом всех объединившихся под его рукой племён, но вряд ли эта затея закончится удачей.

Никифор вопросительно посмотрел на Анкифия, а тот в ответ ещё раз утвердительно кивнул головой.

- Киевская старшина весьма ревниво относится к возрастающему влиянию Перуновых волхвов, справедливо усматривая здесь ущемление своих прав. Вилюга рассказал мне о проснувшемся интересе к учению Христа у боярина Изяслава, сына Ставра.

- По моим сведениями, - подал, наконец, Анкифий свой голос, - Изяслав берёт по совету княж Владимира дочь Басалая в жёны. Боярин Ставр поступком сына будет огорчен, как уже огорчён его неудачей в Плеши. А Изяславу не к кому прислониться, кроме как к Великому князю. На языческих идолов он тоже в большой обиде. Слово утешения прольётся бальзамом на его раны.

- А как князь Владимир отнёсся к тому, что Ставрова сына согнали с Плеши? - настоятель гостеприимно подвинул гостю чарку с вином, но тот ограничился лишь одним глотком.

- Ну, если брать по форме, а не по сути, то боярина Изяслава никто не гнал с Плеши. Он уехал сам, убоявшись гнева идолов, а земли его остались за сыном и женой Милавой, дочерью Хабара.

- Той самой, что изображала богиню Макошь в брачном обряде?

- Той самой, - подтвердил Анкифий. - И кто знает, не придёт ли Перуновым волхвам в голову мысль, назвать рождённого ею сына сыном божьим.

- А им придёт это в голову? - прищурился Никифор.

- Не знаю. Но это может прийти в голову князю Владимиру, который наверняка увидит в этом угрозу своей власти и власти всего рода Рюриковичей.

Слова Анкифия не то, чтобы поразили Никифора, но заставили призадуматься. В любом случае усиление Перуновых волхвов на Руси не к пользе империи и вере христианской. Князь Владимир воинственный правитель, под рукой которого изрядная сила, и рано или поздно, но его взоры обратятся на юг, где его отец князь Святослав испортил много крови императорам византийским. И уж конечно кровавый идол устами своих волхвов направит князя именно по этому пути. Сердце языческого князя могла бы смягчить христианская вера, но, увы, уши его закрыты для её служителей. А в предложении Анкифия есть свой резон. И человеком, который направит мысли князя в нужное русло, вполне может оказаться боярин Изяслав.

- Людей мало, - вздохнул Никифор. - Разве можно столь малым количеством пастырей достучаться до такого множества душ, гибнущих во мраке язычества?

- Я расскажу о твоих трудностях в Константинополе, думаю, что и в патриаршем, и в императорском окружении поймут всю важность для Византии процессов, протекающих в землях северного соседа.

Конечно, нет никакого дива в том, что сын одного славного на Киевщине боярина берёт в жёны дочь другого не менее славного боярина, но это только тогда, когда в роли свата не выступает князь Владимир. Боярин Ставр не был на сговоре, не пришёл он и на свадебный пир - сказался хворым. Боярин Басалай, наоборот, смотрелся соколом и, похоже, мужем своей дочери вполне остался доволен. Изяслав выглядел смурным, младая жена - спокойной, притерпелась, видимо, к поворотам в своей судьбе.

В свадебном обряде из мужних жён за суженой шли только Швартова Весняна да боярыня Людмила. Со стороны суженого погуще: там и Шварт, и Ратша, и Будимир и прочие Владимировы ближники из молодых бояр.

На свадебном пиру присутствовал и Великий князь. Что там ни говори, а это большая честь для боярина Изяслава и всей Ставровой семьи.

- Жалко сам Ставр прихворнул, - вздохнул, облизывая жирные пальцы, воевода Отеня. - Порадовался бы.

Смеха не было: бояре попрятали усмешки в бороды, а князь Владимир сурово глянул на шутника. Старый воевода сделал большие глаза - не шутил, дескать, а на полном серьёзе, но в глупость Отени никто не поверил.

Многое поменялось в Киеве с вокняжением Владимира Святославовича. Не слышен ныне не только голос простого люда, но и голос старшины. Тявкнешь иной раз на Отенин лад за княжеским столом, да тут же подожмёшь хвост. Строг князь Владимир и с годами не становится мягче. Даже сидя за свадебным столом, выражение лица сохраняет твёрдое и неприступное, словно воевать с кем-то сей же час собирается. Хотя за столом-то не враги пируют, а самые ближние к Великому князю люди. Уж на что воинственным был князь Святослав, а на его пирах каждый боярин и дружинник могли чесать всё, что взбредёт в голову. С хмельных спроса не было. О князе Ярополке и говорить нечего - о его пирах вся киевская старшина вспоминает с умилением. И боярин Путна в том числе. Хотел было боярин на срамную свадьбу не ходить вовсе, да поопасился - не сочтёт ли Владимир сей отказ за крамолу. С него, пожалуй, станется. Хотя свадьба-то не Владимирова, а Изяславова. Вот как ныне выходят в ближники: не за мудрость ценит старшину князь, не за ратную удаль, а за угождение в срамных делах.

Разумеется, ничего подобного вслух Путна высказывать не собирался, но над чужими мыслями даже князь не властен. Боярину Ставру можно только посочувствовать, а не зубы скалить, как это от большого, видимо, ума делает Отеня. Если Великий князь без отцовского слова будет привечать боярских сыновей, то ничего доброго от этого не жди.

- Плешанский воевода опять отличился, - причмокнул толстыми губами Отеня.- Пять возов прислал добычи князю, а уж сколько сам при этом хапнул, одни сороки знают.

О плешанском воеводе по Киеву в последнее время ползли смутные слухи. Боярин Путна уловил краем уха, что волхвы на Ладомира имеют виды. А что за виды, и что это за птица такая, плешанский воевода, чтобы волхвы хлопотали вокруг него, - неведомо. Разве что всезнающий Отеня просветит боярина Путну на этот счёт.

Воевода киевский долго пыхтел и отдувался, но от хитро заданного вопроса не уклонился.

- Гасты - род не простой, и на древлянских землях из их старшины, случалось, выкликали князей.

- А какой в том прок, если и так? - удивился простодушный боярин Боримир.

- Так и я о том же. Вот только как на это посмотрит Владимир.

Слухи возникли, конечно, не случайно, в этом Путна не сомневался, и цель была, в общем, понятна - рассорить князя Владимира с Перуновыми волхвами. Но с какой стати воевода Отеня, который всегда находился в хороших отношениях с ближниками Перуна, вздумал вдруг поддерживать своим языком эти слухи? Ох, неспроста всё это. Толстый воевода обладает редкостным нюхом, и ныне он к какой-то силе клонится, вот только непонятно Путне, что это за сила. Что-то меняется в Киеве, но, чтобы понять, куда ветер дует, своего ума боярину Путне, пожалуй, не хватит, надо бы посоветоваться ну хоть с боярином Ставром, чтобы не попасть впросак.

До Владимира тоже дошли слухи о кознях Перуновых волхвов, но он в ответ на горячий шёпот Шолоха только рассмеялся. Любопытно было другое - кому и зачем понадобилось распространять этот слух по Киеву? Кто заинтересован в ссоре Великого князя с Перуновыми волхвами? То, что киевская старшина не мирит с кудесником Вадимом, известно давно. Но та же старшина неодобрительно косится и на князя Владимира. Жалеют уже многие об участи Ярополка. От Шолоха можно отмахнуться, а вот с киевской старшиной дело сложнее. В открытую она пока не ругает Великого князя, но исподтишка гадит. А уж за пределами Киева власть Великого князя и вовсе зыбкая. Спасибо, пока ещё платят подати, но только после того, как в их сторону погрозишь кулаком. А если слабость почувствуют в князе, что тогда? Пока власть Владимира в Киеве крепка, иные племена вряд ли рискнут против него выступить. Но стоит только в стольном граде случиться заварушке, так всё может рассыпаться в одно мгновение.

- У властителей Царьградских палаты, наверное, не в пример моим, а Анкифий?

Князь развернулся на месте столь стремительно, что прибывший с поклоном греческий купец даже вздрогнул.

- Палаты у императора каменные, Великий князь, и много просторнее твоих.

- Слышал я только, что императоров, случается, выдувает ветром из каменных теремов, - насмешливо прищурился Владимир.

- Во всех землях бывают нестроения, Великий князь.

И это верно, а уж радоваться по поводу чужих неприятностей глупо, особенно князю. Да и при всех нестроениях Византийская империя стоит пока твёрдо, и даже слабость властителей не пошатнула её основ.

- А в каких землях больше порядка, купец?

- В тех, где рука правителя тверда.

Ответ грека понравился Владимиру. Да и сам Анкифий, сухой и чёрный как жук, со строгими тёмными глазами внушал невольное уважение. Годами он был раза в два старше Великого князя и по хлопотливой доле своей повидал немало стран и властителей.

- Выходит, чем строже правитель, тем лучше жизнь?

Владимир вернулся к своему креслу и сел, а Анкифий так и продолжал стоять в отдалении, теребя в руках странной формы колпак. Владимир отметил про себя, что одет купец скорее на манер киевский, чем греческий, видимо для того, чтобы не слишком выделяться в толпе. И ещё подумалось князю, что купеческая доля не легче княжьей.

- Не совсем так, князь Владимир.

- Вот тебе раз ! С твоих же слов, купец, я вывел сию правду.

Владимир даже засмеялся на Анкифиево несогласие, а оттого молодое лицо его стало совсем юным. Молод Великий князь Киевский, но умом не обделён, и если он уже в эти годы крепкой рукой взял власть в землях русичей, то в зрелые годы можно ждать от него великих дел. Вот только будут ли те дела Византии на пользу - большой вопрос. Во всяком случае, Анкифий не хотел бы, чтобы ладьи князя русичей появились у стен Константинополя.

- Твёрдость властителя - это ещё не гарантия процветания государства, ибо чрезмерная твёрдость часто превращается в тиранию, а тирания неизбежно заканчивается бунтом.

- Так что же, по-твоему, да здравствует слабый князь? - удивился в очередной раз Владимир.

- Слабый князь - это разорение государства. Да и не удержится слабый человек на вершине власти, и непременно будет сметён более сильным. И хорошо, если это произойдёт без большой крови и порухи.

- Выходит, куда не кинь, всюду клин?

- Твёрдость государя должна опираться не на каприз, а на право, освещённое свыше, вот тогда эта твёрдость становится благом, поскольку согласуется с законами небесными, а не с земным произволом.

- Иными словами: князю не усидеть на великом столе, если не подсобят боги?

- Истинный Бог один, Великий князь, а все остальные - ложные.

Грек произнёс последние слова гораздо тише, чем предыдущие, и произнёс с большой опаской и смущением, словно боялся прогневить ими князя. Но Владимир к словам Анкифия остался равнодушен - то ли не счёл их оскорбительными, то ли посчитал, что не купцу судить о делах небесных.

- Каждое племя, Анкифий хвалит своих богов и им кланяется.

- Если племена кланяются разным богам, то не жди единения, - произнёс грек уже громче. - Как же им признать единую власть на земле, если её нет на небе.

- На землях русичей Перун главный средь богов, - насупил брови Владимир.

- Главный, но не единственный, - то ли согласился, то ли возразил Анкифий.

И в словах его Владимиру почудилась правота. Перуну-то не все и не всегда кланяются, да и капризен бывает иной раз Ударяющий бог, может и на рати обнести победой и оставить без дождя иссыхающие поля. А кроме Перуна есть ещё и Хорс, и Даждьбог, и Велес, а у каждого рода свои божки и пращуры, которых тоже не обносят поклонами. Перун - главный среди богов, князь среди старшины. Главные, но не всевластные. И в этом все беды на землях русичей. Племенная старшина уверенно сидит на своих землях и слово её повесомее слова Владимира. На многих землях, что платят дань Великому князю, и не знают толком, кто там, на великом столе - Ярополк или Владимир, подчиняясь только силе. Но сила может иссякнуть в одночасье по воле капризных богов.

Владимир махнул рукой, отпуская грека, а сам поднялся с кресла и прошелся по скрипучим половицам, разглядывая расписанные яркими красками стены. Выходит, у Царьградских правителей палаты получше, чем у Великих киевских князей. Любопытно было бы взглянуть на те каменные терема. Но не гостем же торговым отправляться Великому киевскому князю в чужой стольный град, а для того, чтобы соколом пасть на византийскую грудь, силёнок пока маловато. Разве что пройтись по византийскому охвостью, как это делал в своё время князь Святослав с большим для себя прибытком. Взять-то взял, но не удержал и сгинул где-то на днепровских порогах.

Князь Владимир пока удерживает взятое, но что будет потом - что останется, когда он уйдёт в страну Вырай? Век человеческий короток - грёб, грёб под себя, а потом всё рассыпалось прахом. Сыновьям оставить наследство, чтобы помнили и поминали добрым словом удатного князя Владимира? А удержат ли сыновья то, что будет без конца рассыпаться у них в руках? Каждый будет дуть в свою дуду, понукаемый племенною старшиною, пока не перессорятся и не передернуться между собой, как это случилось с Олегом, Ярополком и Владимиром. Обычаем дединым живём да милостями капризных славянских богов, которые то дают силу князьям, то отбирают. А грек говорил о какой-то небесной правде, о едином для всех законе. Законе, данном свыше, который для всех обязателен. А если ты против закона, то и против бога и против всего установленного им миропорядка. Вот так бы и на землях русичей, чтобы правда, изречённая князем, и после его смерти осталась руководством к действию. А иначе смысла нет в трудах Владимира. И в чём тогда смысл княжеской власти? Чтобы потешить самолюбие? Чтобы восторжествовать над ближними и дальними? И ради этого - кровь, кровь, кровь. Бесцельное пролитие крови, поскольку оно ничего не даёт даже князю Владимиру, которому всё равно уходить из этого мира, бросив все свои нажитки. Правда, волхвы говорят, что на крови растёт сила Перуна. Но когда иссякнет вся кровь на земле, кончится и сила Ударяющего. Так какой же смысл в служении ему? Люди смертны, а вслед за людьми умирают их боги. И в результате их общих усилий остаётся пустота.

Часть третья

Падение богов

Глава 1

Куцаево подворье

Утро для боярина-воеводы Куцая выдалось даже не беспокойным, а совсем уж заполошным. Вырвавшийся во двор подсвинок всколыхнул заспавшихся челядинов, и их дружный ор по поводу начавшейся охоты буквально вырвал Куцая из жарких объятий жены Забавы и вытолкнул на крыльцо босым и без порток. Почудился воеводе с пересыпу то ли напуск, то ли погром. А когда продрал глаза да разобрался в чём дело, то такая ярость его обуяла, что хоть ложись да помирай. Как был в одной рубахе, так и ступил на земь, поливая на чём свет стоит избаловавшихся вконец холопов. Десять здоровых лбов и толстомясых баб кучей метались по обширному двору, а подсвинок уходил без труда меж растопыренных рук и ног. У Куцая долго смотреть на дуроломов не достало ни сил, ни терпения. Может, и не по чину воеводе и наместнику Великого князя в радимецких землях самолично брать за копытца свиное рыло, но ведь более дело справить было просто некому.

Зевающая в полный рот Забава тоже вышла на крыльцо, посмотреть на молодецкую потеху. Очень может быть, что её появление и отвлекло боярина на мгновение от подсвинка, по которому он таки промахнулся рукой, а угодил уж совсем в непотребство, запачкав при этом не только руки, но и рубаху. И от этой незадачи Куцай затрясся в неистовом гневе.

- Сулицу мне! – заорал он охрипшим от лая голосом. – Зажрались, дармоеды!

Услужливый Лепок птицей слетал в подклеть и сунул ошалевшему от утренних передряг боярину короткое копьё.

Не было прежде случая, чтобы воевода Куцай с десяти шагов промахнулся в цель, а тут славно бес какой-то толкнул под руку. Сулица, пролетев над ухом всё у того же Лепка, угодила в большую корчагу с медом, который только-только туда слили. Корчага разлетелась вдребезги, мёд потёк, мешаясь с свиным дерьмом, а у Куцая в глазах потемнело.

- Запорю, - заорал он истошным голосом, хотя винить в случившейся неудаче было некого.

- Да будет тебе, боярин, - потянула его за рукав спустившаяся с крыльца Забава.- И охота, право слово, себя распалять, пущай его холопы ловят.

Тут только Куцаю пришло на ум, что занялся он действительно не своим делом. Где это видано, чтобы боярин-воевода гонялся за подсвинком? А во всём виноват хмель - перебрал вчера на пиру воевода Куцай, оттого и встал по утру заполошным. А тут ещё этот свинячий визг прямо-таки ножом по ушам и сердцу. А мёду-то сколько сгубил, паразит, уму непостижимо.

- Чтоб сегодня же мне его подали на стол, - смачно плюнул в сторону подсвинка Куцай. - С тебя, Лепок, спрошу в первую голову.

Челядинки расстарались, смывая с воеводы чужие следы, но запашок остался, теперь уж видно только баней удастся его отбить. Ор во дворе ещё продолжался, но воевода уже вошёл в достоинство и не рвался на подмогу холопам. Принял Куцай чарку из рук жены и как-то сразу полегчало, а потому на вошедшего Лепка взглянул благодушно:

- Поймали? - Так ушёл, боярин-милостивец, - захлопал Лепок длинными ресницами. - Как сквозь землю провалился.

- Как ушёл? - дурная кровь вновь ударила Куцаю в голову. - Куда он мог уйти, ублюдок ты этакий, коли кругом ни дыры, ни щели. Сгною в яме, дармоеды!

Кабы не вмешалась Забава, стоптал бы разъярённый воевода нерадивого холопа. Ну никакого сердца не хватает на этих дармоедов, ведь даже самую малую нужду не способны справить без боярского окрика. Одна мысль у них в голове - как бы пожрать, поспать, да бабёнку в углу притиснуть. По счёту мыслей выходило три, но Куцаю было не до счёта.

- Землю носом взрой, но чтобы был подсвинок.

Лепка из терема как ветром сдуло. Слышно было, как пятки резво простучали по крыльцу. А без боярского окрика телепался бы разжиревшим селезнем.

- Да разве можно, боярин, так себя изводить из-за какого-то подсвинка, - вздохнула заботливо Забава. – Ну, не поймают этого, так приколют другого.

И колыхнула грудями у мужнина носа. Хотел Куцай хлопнуть её по заду ладошкой, чтобы не металась в чужие дела, но ладошка прилипла к тому заду. Ох, сладка Забава, ох сладка! До ложницы не довёл жену, боярин, справил всё тут же, у стола. Да и кого пугаться в своем доме, не ближних же челядинок?

Куцай уже присел к столу, чтобы пополнить убыток в силах, как всё тот же Лепок, чтобы ему пусто было, вновь заскрёбся у порога.

- Чужой это подсвинок, боярин, наши-то все на месте. По которому уж разу всех обсчитали.

- Изыди, - только и сумел выдохнуть воевода.

Потянулся было к мёду залить огорчение, да так и застыл с поднесённой чаркой у рта. А ведь прав Лепок - не простой это подсвинок. Не стал бы воевода даже спьяну гоняться за простым подсвинком, а тут как затмение нашло. И в руки неспроста не дался, и от сулицы неспроста увернулся. Да и где это видано, чтобы с десяти шагов промахнуться? Где был тот подсвинок, а где стояла та корчага? Ну никак не могла сулица, посланная твёрдой рукой, в неё угодить.

От этих раздумий даже пот прошиб боярина Куцая. Говорил же вчера ему Бирюч, что среди радимичей объявился колдун, и молва о нём пошла по городам и весям. Толстый боярин Талец кивал головой на слова Белого Волка и от себя добавил, что ловили того колдуна, но изловить не смогли - то птицей обернётся, то ужом скользнёт по траве. И там где он появляется, непременно случается беда. Воевода Куцай слова глупого Талеца пропустил мимо ушей и, выходит, зря. Да и Бирюч не тот человек, чтобы попусту чесать языком.

- Кликни Лепка, - кивнул воевода жене.

- Да будет тебе... - начала было та, но, перехватив мужнин взгляд, осеклась.

Не молод уже боярин Куцай, под пятый десяток подвалило, но горяч без меры. Забаву жалели отцовы холопки, что отдают за старого, а у этого старого прыти оказалось поболее, чем у молодого. Что на ложе, что на коне - везде удал воевода. Одно только в нём неладно, как войдёт в раж, так непременно что-нибудь учудит. После будет жалеть, что поступил не по правде, корить себя и других, а всё одно - новая шлея попала под хвост, и вновь забил копытом боярин, как необъезженный жеребец.

Лепок шёл к боярину в страхе и косился на боярыню - в её заступе была вся надежда.

- Уж всё проверили, воевода, везде осмотрели...

- Замолчь, - оборвал Куцай холопа голосом почти спокойным. - Не о том сейчас спрос. Никто ныне не тёрся у моих ворот?

Лепок долго чесал в раздумье затылок, скреб грязноватыми пальцами светлые лохмы:

- Как скот сгоняли со двора - стоял в стороне человек и скалил зубы, а от чего скалил, знать не могу.

- Что ж ты всякую рвань пускаешь во двор воеводы? - взвился было по новой Куцай.

- Да как же пускаю, боярин, коли не пускал, - удивился Лепок. - А он постоял, постоял да и сгинул вслед за скотом, как тот поросёнок.

- Что, значит, "сгинул"? - возмутился боярин.

- Да кто его знает, - развёл руками Лепок. - Оно ведь и против воеводиных ворот стоять нет запрета, а уйти и подавно.

Ишь ты какой умный – нет запрета. Это для простого человека запрета нет, а тут невесть кто шастает и на чужое подворье пялится. Воевода махнул рукой в сторону холопа, а тот рад без меры, что легко отделался. А вот у Куцая радости в сердце нет, тревога там поселилась и смута. Может, всё оттого, что полаялся вчера на пиру с Бирючом. У Перунова Волка на Всеволода большой зуб, уж который год их мир не берёт, а Куцаю нет расчёта ссориться с первым на радимецких землях боярином. Да и в свойстве они ныне с боярином Всеволодом - Забава-то его дочь. А слова Бирюча - вздорные слова. Не станет Всеволод копать яму собственному зятю. Да и с Великим князем ссориться радимецкой старшине нет резону - не утеснял он их без причины и не обижал злым словом. Сажал, правда, Владимир своих бояр на лучшие земли, но ведь разумному человеку понятно, что нужно Великому князю иметь своих людей в радимецкой стороне. А воевода Куцай и вовсе к радимичам с добрым сердцем - что к старшине, что к простому люду. Замял, правда, боярина Басогу, но это когда ещё было, да и замял по делу - не гавкай против Великого князя. Ну, и с боярином Мстиславом вышла незадача, но это и вовсе сгоряча, а не со зла. А что потоптал радимичей у Дубняка, так на то он и воевода, чтобы всякую татьбу пресекать в корне. Если велено Великим князем почитать Перуна превыше других богов, так и не замай. А что в той роще прежде кланялись Велесу, так ведь и воевода Куцай Скотьему богу не враг, но и ты не срами Перуна и не тряси его волхвов. Не мог же воевода Куцай снести поношение Ударяющему богу, когда рядом стоял кудесник Вадим, вхожий в любое время к князю Владимиру. От киевских мечей полегло тогда пятьдесят радимичей, но на то была воля Перуна-бога и Владимира-князя, а воевода Куцай лишь исполнил свой долг. А что подати он берёт, так ведь ещё со времен Олега радимичи платят дань Киеву - здесь вины Куцая и подавно нет. Разве что и себя он не обижал, но это уж как водится. А что не обижал себя с излишком, так это врут на него злобные людишки, которым давно уже пора заткнуть рты, да всё руки не доходят.

А Бирюч по злобе возводит напраслину на боярина Всеволода, не станет тот мутить народ против Великого князя. А всё потому, что Всеволод равнодушен к Перуну и не привечает его ближников. Вот так же ни за что ни про что сжили Перуновы ближники со свету сына боярина Верещаги. По младости лет да сглупа вздумал с ними спорить Вышеслав, взыграла неуёмная новгородская кровь. А тут, на большую беду, зарубили Вышеславовы дружинники Белого Волка, не дав ему вынести меч из ножен. А за такие дела спрос учиняли во все времена. Испугавшийся Вышеслав хотел виру дать за убитого, но его никто не стал слушать. В ближайшую же ночь вырезала волчья стая и виновных мечников, и самого боярина с челядинами. А на жалобы Верещаги Куцаю осталось только развести руками. Что он ещё мог сделать? Виноват был молодой боярин, а Белые Волки не берут виры за кровь побратимов. Спросить с них мог разве что князь Владимир, но тот смолчал. А если Великий князь молчит, то с какой же стати воеводе разевать рот. Верещага затаил злобу на Куцая за убитого сына. И по злобе той стал рассылать своих людишек по радимецким весям мутить народ против Перуна и Великого князя, ну и против воеводы Куцая конечно. Людишек тех Перуновы ближники ловили и жгли огнём. И этот подсвинок, а точнее колдун, что шастал по Куцаеву двору, не иначе как заслан в радимецкие земли злопамятным новгородцем. Много этот оборотень может натворить бед, если его волхвы не поймают и не изведут. Сулица-то колдуна не берёт, так что бить его надо молнией Перуна.

Кинув мозгами раз-другой, воевода пришёл к окончательному выводу, что без помощи волхвов ему не обойтись и тянуть с этой помощью не след, нужно ныне же седлать коня и отправляться в Перуново святилище. С этим созревшим решением и поднялся Куцай из-за стола. После сытного завтрака не мешало бы полежать немного под Забавиным бочком, но дела-заботы требовали действий, и, крякнув с досады на суматошную жизнь, воевода крикнул мечникам, болтавшимся на подворье, чтобы седлали коней.

Пока Забава натягивала сапоги на опухшие после вчерашнего пира мужнины ноги, воевода Куцай с удовольствием любовался её телом. Что угодил боярин Всеволод наместнику своей дочерью, то угодил - и бела, и румяна, и в теле. Даром что не рожала, но если судить по широким бёдрам и большим грудям, то не одного ещё родит и вскормит на радость мужу. Со старшей женой не повезло Куцаю, попалась какая-то квёлая, хоть и из доброй семьи брал. Еле-еле разродилась одной девкой, а потом как отрезало.

- А я, боярин, непраздна, - сказала Забава, поднимая на мужа смеющиеся глаза.

От этих её слов Куцай прямо-таки возликовал сердцем:

- Давно?

- Да месяца два уже.

- А молчала почему? - насупился было Куцай.

- Так сглазить боялась.

И то верно, уж если по воеводину двору всякая погань бегает свободно, так далеко ли до беды. Боярину Куцаю тоже не следует делиться с другими своей радостью, мало ли что.

- И далее молчи, пока брюхо не полезет, - Куцай ласково погладил жену по голове. - Имеющие зенки увидят сами.

В седло боярин взлетел соколом. Мечники, глядя на такую его прыть, только покачали головами. А Лепок, дурья голова, утверждал, что боярин с утра гневен. Тем же соколом вылетел Куцай со двора в мигом распахнутые челядинами ворота.

Лих боярин-воевода, ничего не скажешь. И по молодости был таким, и под уклон годов не поменял своего характера. И хоть пеняли ему иной раз дружинники за вздорность, а всё же любили. И не только за лихость, но и за широту сердца - и сам брал весело, и другим не мешал. Градские-то смурновато смотрели на воеводу. Радимичи вообще неприветливое племя, жёнки и те без большой охоты вздёргивают подолы. И здравия никто не крикнул вслед воеводе, словно у всех разом поотсыхали языки.

Куцай, разметав толпу на градском торжище, с гиканьем и клубами пыли выскочил с двумя десятками мечников за стены. Далее путь пришлось держать по набитой сотнями копыт дороге, а на этой дороге пыли ещё больше, чем на городских улочках. И даже резвые ноги гнедого коня не спасали Куцая от чиха и кашля.

Путь не то, чтобы был дальним, но по жаре и полному желудку - утомительным. Хотя, когда свернули под лиственную сень, сразу стало легче. Ни пыли тебе, ни зноя, и даже как-будто прохладой потянуло от столетних дубов. Не даром же Перуновы волхвы лаялись с Велесовыми из-за этой дубравы и одолели-таки, втравив при этом воеводу в кровавое дело, которого до сих пор ему не могут простить радимичи. И ныне так жгли глазами спину, что, пожалуй, придётся зашивать кафтан.

Подъезжая к Перунову святилищу, Куцай поубавил прыти, дабы не нарваться на большую неприятность. Волхвы люди осторожные, и ловушек вокруг священного места наставили с избытком. На узкой звериной тропе, по которой мечники могли двигаться только цепочкой, боярина остановили тихим свистом и, видимо, опознали, поскольку одетый в белую шкуру Волк вышел навстречу прибывшим без всякой опаски. Здесь же боярин оставил коней и большую часть мечников, прихватив с собой лишь троих.

Дальше пошли по тропе за Белым Волком след в след, а уж тот петлял по дубраве как уходящий от погони заяц. У воеводы от всех этих замысловатых петель даже пот выступил на челе. Не первый раз идёт Куцай в Перуново святилище, а всё никак не может запомнить дороги и, если бы не Волк-проводник, непременно заблудился бы и нарвался на самострел.

А горд ближники Ударяющего поставили крепкий. Брёвна в два обхвата и врата такие, что не каждый рискнёт ломиться. А если вломится, то есть, кому его встретить за тыном. По прикидкам Куцая, жили в этом горде до трёх десятков Белых Волков. За тын матёрый Бирюч выводил их нечасто, зато каждый такой выход надолго западал в память радимичей.

Куцая в горд впустили без проволочек. Всё же не проситель какой-нибудь,а воевода, волею Великого князя хозяин радимецкой земли. Бирюч встретил воеводу у ворот, оказал честь. А к волхвам пошли уже вместе по усыпанному речным песком двору. Куцай завидовал ухоженности Перунова горда и мечтал завести на своём подворье такой же порядок, но помехой этому, увы, было холопье разгильдяйство.

Средь волхвов главным в капище был Гудим, суховатый старец с длиннющей бородой. Впрочем, огрузневших среди волхвов Куцай никогда не встречал. Тяжкий, видимо, это труд - служить славянским богам, не располагающий к накоплению подкожного жира. Волхвов было не пятеро, как ожидал Куцай, а шестеро. Шестым оказался плещеистый старец такой же худой, как и все прочие, но с бородой менее окладистой и ликом посвежее. А главноем - уж очень он напоминал кого-то Куцаю.

Воевода, рассказывая волхвам о случившемся на подворье непотребстве, всё время пытался припомнить, где же он видел эти глаза, сурово взирающие на мир из-под насупленных бровей. А уж когда сказал последнее слово, тут ему и ударило в голову - Блуд. Первый в Киеве боярин во времена княжения Ярополка, про которого давно шёл слух, что подался он в ближники Ударяющего. А минуло тому уже пять лет, по прикидкам Куцая. Вот не чаял, так не чаял столкнуться с боярином Блудом нос к носу. А ведь не стар годами Блуд, ну разве что самую малость старее Куцая, и ранее проседь в его волосах проступала лишь местами, а ныне он сед как лунь. Нелегко ему далась Перунова истина. Был боярин Мечислав всегда чреваст, а сейчас сух, как извялившаяся на жарком солнце рыба. Если бы не глаза, то и вовсе не признал бы его Куцай. Но и в глазах что-то поменялось. Кто уходит в волхвы, у того прошлого нет, и, даже признав человека по обличью, не след указывать на него пальцем. У воеводы хватило ума и выдержки, чтобы не упоминать в разговоре о прежнем знакомстве с новым ближником Ударяющего бога.

- Значит, оборотень в городе, - задумчиво проговорил Гудим. Голос у волхва тихий, как шелест листвы, но и не услышать его нельзя, потому что стоит ему только раскрыть рот, как все замирают вокруг. Куцай в ответ только кивнул головой, ещё раз подтверждая уже сказанное. Волхвы переглянулись, но не стали обмениваться мнениями вслух. Сидели на лавке в ряд, расчесав по груди белые бороды, тихие и чистые. Немолоды все были, особенно Гудим, про которого говорили, что прожил он более века, но старческой немощи в нём не чувствовалось, а только мудрость.

- Это посланец с тёмной стороны, - изрёк Гудим. - И без большого жертвования не отвадить его от города. Кровь для жертвования следует взять по жребию. Иначе в твоей семье будут большие неприятности, боярин. Ребенок родится испорченным ещё во чреве матери.

Про непраздную Забаву Куцай ничего не говорил волхвам, но Гудимову провидчеству не удивился. Зато упоминание жертвенной крови его смутило. А ну как не поверят радимичи в нечистого и не захотят от него откупаться? Перун не самый любимый бог в этих землях. Эка невидаль, поросёнок, на каждом подворье их с избытком. Не станешь же рассказывать каждому, как ловил того нечистого сам воевода, и чем всё это обернулось. Кабы не Забава с давно ожидаемым наследником, то, может быть, не согласился бы Куцай на большое жертвование, дабы не мутить радимичей, но тут у него не было выхода.

В обрат воевода поспешал медленно, пребывая в глубокой задумчивости. Всё в его голове смешалось клубком - и вынырнувший из небытия боярин Блуд, и неведомый оборотень, оказавшийся посланцем тёмной стороны, куда, как говорят, попадают неугодившие богам люди.

Волхвы ведь не много требуют - одного человека по жребию. Можно было бы конечно выставить холопа, но Гудим вряд ли согласится на такую подмену. По его словам, на жертву должен указать сам Перун. А вдруг укажет на кого-нибудь из радимецкой старшины или из рода чёрного, но многочисленного и горластого, да ещё склонного к Велесу или Даждьбогу? А ни Даждьбогу, ни Велесу никто не приносил человеческих жертв, во всяком случае, на памяти воеводы Куцая. Вот и думай тут.

Разве что с боярином Всеволодом посоветоваться, всё-таки Забава его родная дочь. Да и к наместнику-воеводе боярин расположен всем сердцем. Случалось, выручал златом-серебром и страсти средь радимичей утишал по просьбе Куцая. Нет на радимецких землях рода выше Всеволодова, из этого рода вышло много радимецких князей, на рати бойких и в суде справедливых. Ныне, правда, судит и рядит на радимецких землях наместник Великого князя Куцай, но ведь не первый же он наместник на этих землях, прижились они здесь ещё со времен Вещего Олега.

Всеволодова усадьба в городе первая. Да и самого боярина славянские боги не обидели ни ростом, ни силою. С Куцаем они ровесники, обоим уж лет пять как перевалило за сорок. Всеволод встретил воеводу у крыльца, широко раскинув руки. Оно, может, расстались не так давно, но так уж заведено дедами, чтобы дорогого гостя встречать как божьего посланца.

- О незадаче твоей уже слышал, - кивнул головой Всеволод ещё до того, как Куцай открыл рот для подробного пересказа. - Твои холопы по всему городу разнесли весть об оборотне.

Хотел было воевода пыхнуть гневом на неразумье челядинов, но потом решил, что слухи эти пойдут на пользу делу. Пусть весь город осознает степень надвигающейся беды.

Боярин Всеволод слушал гостя с большим вниманием и кивал согласно его словам у крупной головой. У Куцая от сердца отлегло - тоже не без понятия человек. А без помощи волхвов ни наместнику, ни горожанам не отбиться от оборотня. Один раз только поморщился Всеволод, когда Куцай упомянул о жертве. Так оно и понятно - большое дело не решается без споров и ссор. Но потому и взывает воевода к первому радимецкому боярину, что его слово может утихомирить страсти. Всеволод с Куцаем спорить не стал, да и о чём спорить, не воеводино слово было здесь главным. Хозяин гостя всё больше медами потчевал - гостеприимство боярина Всеволода общеизвестно. Но и поддержка Куцаю была обещана, хотя и без особой радости на челе, да и ни к чему эта радость, тут главное, чтобы большой беды не вышло.

Глава 2

Радимицкий бунт

Ночь для воеводы прошла спокойно. И челядь по утру не потревожила боярина, на подворье всё было чинно и тихо. От такого благолепия Куцай размяк сердцем, а потому появление у крыльца смурного Бирюча не доставило ему особой радости. Со двора съезжал уже сильно обеспокоенным. Предчувствие томило воеводу, чудилось несогласие на градских улицах, хотя большого ора вроде бы не было.

И по сигналу вечевого била все собрались дружно. Куцая горожане выслушали без ругани, недружелюбно косясь при этом на Перуновых волхвов, что стояли поодаль. Волхвов окружали Белые Волки, числом более двух десятков, без доспехов, но с мечами у пояса. Бирюч, видимо, опасался протестов радимичей, а потому и привёл в город чуть не всех своих дружинников. Куцай его действия одобрил, ибо своих мечников разослал большей частью по округе, дабы принудить неуступчивых к выплате податей в великокняжескую казну.

Боярин Всеволод, как и обещал, сказал своё слово в поддержку наместника-воеводы. Вече угрюмо промолчало в ответ. Но это молчание Куцай принял за добрый знак. Расходились радимичи тоже молча, выкрикнув лишь напоследок недружным хором свое согласие, чтобы Гудим сам указал перстом на жертву. Ждавший большого спора, а то и драки Куцай обмяк в седле. Своё дело он сделал, а остальное - забота волхвов.

Сам воевода весь день провёл в трудах - то лаялся с купцами, которые норовили обнести и князя Владимира, и самого воеводу, то на стены поднимался - нет ли где порухи, а с ближниками Ударяющего так больше и не столкнулся за весь день.

К вечеру уже подъехал воевода к своим воротам, которые выходили на Торговую площадь. А здесь Перуновы ближники всё приготовили для предстоящего нелёгкого волхования. Под звуки била начала собираться толпа, хотя и нельзя сказать, что густо шли радимичи. Ни боярина Всеволода, ни других бояр градских не было в первых рядах. Кого выбрал Гудим в качестве жертвы, Куцай даже вникать не стал. Спешился и прислонился плечом к плечу ближайшего Волка, как того требовал обычай. И мечники Куцая тут же встали. Больше никто в Перунов хоровод не рвался, да и места было мало, еле-еле развернулись, подпираемые со всех сторон угрюмо помалкивающими радимичами. Два смутно угадываемых в полутьме Волка держали связанного по рукам и ногам человека, который вёл себя тихо - то ли оцепенел от страха, то ли смирился со своей участью.

С первым же ударом Перунова сердца полыхнули разложенные треугольником костры, но светлее от этого почему-то не стало, скорее уж наоборот - всё, что находилось за пределами треугольника, окончательно погрузилось во тьму.

Воевода, подчиняясь ритму, задаваемому Перуновым сердцем, усердно топал ногами, подслеповато щурясь на разворачивающееся перед ним действо. Перунов камень, украшенный знаками, был поставлен как раз на том месте, где Лепок видел накануне ухмыляющегося нечистого. По словам Гудима именно там была слабина, которую следовало скрепить кровью во славу Ударяющего бога, дабы у бесов отпала охота таскаться из тёмного мира в наш.

Волки подвели к Перунову камню жертву и опрокинули навзничь. Сердце бога забилось чаще, и чаще задробили ногами мечники. Одетый во всё белое Гудим вознёс уде над обречённым жертвенный нож, но опустить его почему-то не сумел. А увлечённый танцем Куцай не сразу сообразил, откуда и почему в груди волхва появилась оперённая стрела. И только когда упали один за другим два удерживающий жертву Волка, а следом два помогавших Гудиму волхва, Куцаева глотка захлебнулась в страшном крике:

- Измена!

Стрелы летели из темноты густым роем жалящих ос, и одна из них, на излёте, угодила Куцаю в плечо, окончательно вернув его в мир страшной действительности. Стрелу он вырвал, благо вошла она в тело неглубоко, а потом крикнул своим растерявшимся мечникам:

- Отходите к дому, за ограду.

Стрелами били сверху, с крыш выходящих на площадь домов. Стрельцов разглядеть было невозможно, зато освещённые пламенем костров Перуновы ближники были у врагов, как на ладони. Петляя испуганным зайцем, воевода всё-таки добежал до своих ворот почти невредимым. И неожиданно столкнулся с конными мечниками, в которых без труда распознал дружинников боярина Всеволода. Вынырнули они из-за угла и сходу ударили на уцелевших. Стрелы, по счастью, лучники метать перестали, боялись попасть в своих.

Если радимичи рассчитывали на лёгкую кровавую потеху, то здорово промахнулись. И Куцаевы мечники, и Белые Волки уже пришли в себя и теперь дорого продавали свои жизни. На глазах Куцая разъярённый Бирюч страшным ударом снизу вверх выбросил из седла противника и сам угнездился на его месте. И не один он оказался таким удальцом - ещё с полдесятка Всеволодовых ястребов кулями попадали на землю. Куцай зарубил своего противника, но с седла сдёрнуть не успел - на него сзади навалились озверевшие от крови радимичи. С этими драться было легче, редкий из горожан был в броне, а у многих мечи оказались худого закала. Вошедшие в раж Белые Волки и Куцаевы мечники валили их под ноги целыми рядами, а сам воевода стоял чуть не по колено в чужой крови.

За ворота усадьбы всё-таки прорвались, кто вершим, кто пешим. Да и Куцаевы челядины не растерялись и принялись посылать через ограду в радимичей сулицы и стрелы. Толпа отхлынула, прихватив с собой и Всеволодовых дружинников.

Из двадцати пяти Белых Волков уцелело двенадцать во главе с Бирючом, а остальных побили стрелами в спины, когда они дробили радость вокруг Перунова камня.

Оказавшись во дворе собственной усадьбы, Куцай не испытал особой радости. Против закрытых ворот стояли тысячи озверевших радимичей, у которых не было иного выхода, как только добить свидетелей своего неслыханного святотатства.

- Долго нам не продержаться, - сверкнул из темноты зубами спешившийся Бирюч.- Ограда слабая.

Куцай скосил глаза в сторону единственного уцелевшего Перунова волхва и без удивления опознал в нем Блуда, киевского боярина, побывавшего во многих битвах. Воинской удалью и спасся, наверное, волхв, хотя белая рубаха потемнела от крови. Впрочем, кровь эта, похоже, чужая. Глаза у Блуда светились бешенством:

- Ни князь Владимир, ни кудесник Вадим радимичам этого не простят.

Куцай тоже не сомневался в страшном ответе князя и кудесника, но особой радости по этому поводу не испытал, а только со вздохом почесал затылок испачканной кровью пятернёй. Никаких особенных мыслей он там не вычесал, а в ворота уже били тараном нетерпеливые радимичи.

- Приветьте их стрелами! - крикнул Куцай своим.

Но и это оказалось сделать непросто - самых расторопных быстро посбивали с ограды. Похоже, перед Куцаевыми воротами стояли более сотни лучников.

- В дом отходите, - скомандовал Бирюч. - Ворота сейчас рухнут.

В доме голосили сбившиеся в кучу челядинки. Куцаю пришлось цыкнуть, чтобы замолчали. Воевода искал глазами Забаву, но ничего не разобрал в темноте. Зажгли светильники и затворили двери. Челядинов и мечников, у которых были луки, поставили к окнам, а более делать было нечего, разве что ждать смерти.

А Забавы в доме Куцай не нашёл. По словам челядинок, за ней прибежали Всеволодовы холопки и звали к матери, которая внезапно занемогла. Воевода и сам не знал, обрадовало его это известие или огорчило. Но, пораскинув умом, пришел к выводу, что вряд ли Всеволод стал бы посвещать дочь в свои замыслы, а потому и винить жену не в чем. Кабы знала бы об измене, то, наверное, сказала бы мужу. Ах, Всеволод, Всеволод! А какими честными глазами смотрел на воеводу ещё сегодня утром. Княжьей власти, что ли, захотелось? Так за эту власть не с Куцаем воевать придётся, а с Владимиром, который просто так её не отдаст, учинит с радимичей кровавый спрос. Неужели у радимицкой старшины не хватило ума понять это? И ведь непохоже, что взбунтовались в горячке, а по всему видно, что готовились долго и выжидали случай, чтобы ударить наверняка.

- Тебе, старец, надо поменять рубаху, - сказал Куцай Блуду. - Бородой ты ещё не слишком окладист, в лицо никто тебя здесь не знает, глядишь, в суматохе и сумеешь выскочить за ворота.

- Воевода прав, - кивнул головой Бирюч. - И его мечников, и моих Волков радимичи знают наперечёт. А если сумеешь добраться до святилища в Дубняке, то предупреди мечников, что там остались, и уходите вместе.

Блуд совету внял, потому что не было смысла пропадать зря, но по глазам было видно, что не спустит он радимичам, если ныне убежит от смерти, а уж старшину местную пересчитает поимённо. Куцаю ли не знать боярина Блуда, который, встав в ряды Перуновых ближников, вряд ли помягчал сердцем.

Ор во дворе нарастал, а в двери терема ломились сусердием. Куцаю показалось на миг, что над головой закачалась крыша. Крыша, впрочем, не рухнула, но вдребезги разлетелись двери, и в образовавшийся проём ввалились радимичи. Дрались почти в полной темноте, больше угадывая летящую в голову сверкающим лезвием смерть, а потому, быть может, и прозевал воевода Куцай момент перехода из тьмы временной в тьму вечную. Вспыхнул только перед его глазами ослепительно белый свет, и всё закончилось для удалого киевского боярина в этом мире.

А для Блуда жизнь ещё продолжалась топотом чьих-то ног и хрипами умирающих людей. Каким-то чудом его вынесло на крыльцо прямо на воющую в нетерпении и жажде крови толпу. Наверное, здесь бы и закончилась жизнь Перунова волхва, забили бы его дубинами, но, видимо, кто-то в эту дикую ночь ворожил ему. Столкнули Блуда с крыльца не в толпу, а куда-то в сторону, в тёмный угол. А на крыльцо вырвался, сметая всё на своём пути, воевода Бирюч, и звериный рык, вырвавшийся из его окровавленной груди, заставил радимичей попятиться назад. Ещё какое-то время Бирюч кружил по двору затравленным волком, размахивая чёрным от крови мечом, круша им дурные головы налево и направо, пока невесть откуда прилетевшая сулица не пронзила насквозь его сильное тело. Ещё мгновение, показавшееся Блуду вечностью, Белый Волк стоял, раскачиваясь из стороны в сторону, а потом рухнул под ноги враз затоптавшей его толпы.

К этому времени и в воеводином доме всё уже было закончено, и вышедший на крыльцо мечник что-то крикнул боярину, который один среди сотен пеших возвышался в седле чёрным гавраном, высматривающим лакомый кусок среди заваливших Куцаев двор трупов. Блуд догадался, что это и есть боярин Всеволод. Из поднявшегося торжествующего ора стало ясно, что воевода Куцай убит, и это его тело волокут сейчас с крыльца за ноги опьяневшие от насилий и убийств мечники.

Десятки факелов полыхали по двору, где стало уже светло как днём, но почему-то никто не обратил внимания на поднявшегося с земли бородатого старца. Быть может потому, что кафтан на нём оказался рваным, а свалявшейся бородой схож он был сейчас со многими толпившимися во дворе радимичами. Его теснили и толкали, пока не вынесли к воротам усадьбы и не выплюнули с отвращением на Торговую площадь, которая шевелилась жутковатым зверем от переполнявших её людей.

Блуду пришло в голову, что здесь собрались не только горожане, но и пришлые смерды из окрестных сёл, которых, судя по всему, заранее известили о предстоящем кровавом пире. Выходит, тщательно готовил свою измену боярин Всеволод, выезжающий как раз сейчас из Куцаевой усадьбы. Всеволода тут же окружили несколько десятков конников, среди которых, если судить по крикам, была вся радимецкая старшина.

Угасшие было Перуновы костры запылали вновь, а оттого на площади стало ещё темнее, во всяком случае, Блуд не боялся, что его опознают. И уже почти без страха, но с дикой ненавистью в груди смотрел он на остановившегося в десяти шагах боярина Всеволода.

- А я говорю, что волхвов было шесть, - прозвучал молодой голос.

- Да где же шесть? - возразили из темноты. - Пять и было. Все как один лежат у костров.

- А всех опознали? - спросил боярин Всеволод, отворачивая лицо от пышущего жаром костра.

- По счёту если брать - никто вроде не ушёл.

- Волков только двадцать пять, - громко продолжал всё тот же молодой голос, - а при Бирюче их находилось тридцать.

- Остальные в Перуновом капище. Но туда ночью лучше не соваться, только людей погубим среди хитроумных ловушек.

- К рассвету мы доскачем неспешно до Дубняка. Если из Бирючёвых или Куцаевых мечников кто-то уцелел, то мы их опередим, - громко не согласился боярин Всеволод.

Мечники стали садиться в сёдла, а толпа расступилась, давая конным дорогу. Блуду если пешим до Дубняка бежать, то наверняка не успеть, но и столбом стоять тоже нельзя. Может, и не стал бы он так рисковать, если бы нашлось у него время для раздумий, но не разум правил Блудовой рукой, а ненависть, переполнявшая сердце. До боярина Всеволода ему было не дотянуться, а потому и выбрал он узкоплечего всадника, который единственный из всех правильно сосчитал Перуновых волхвов.

Прямо с земли прыгнул Блуд на круп коня, и острый нож сам нашёл хрустнувшее горло. Сбросил волхв с седла обмякшее тело да кольнул в бок забаловавшего было коня.

Радимичи не сразу сообразили, что произошло, а обиженный болью конь уже ломил сквозь толпу, вынося наездника из забурлившего страхом и ненавистью котла.

Была у Блуда опаска, что городские ворота окажутся закрытыми, но удача и здесь оказалась на его стороне. Растерявшаяся стража даже и не пыталась перехватить всадника, и под их растерянные крики он вихрем вылетел за городские стены.

Погоня началась почти сразу, что и немудрено – у боярина Всеволода оказалось под рукой полторы сотни мечников на застоявшихся конях. Отмахав чуть ли не две трети пути, Блуд понял, что оторваться ему, пожалуй, не удастся, а забрезживший рассвет и вовсе сделал его удобной мишенью для стрел. Конечно, на полном скаку не каждый сумеет удачно метнуть стрелу, но, видимо, среди Всеволодовых дружинников нашлись хорошие лучники. Один из них вогнал острое жало в ногу Блудова жеребца. С версту после этого конь не сбавлял скорости, а потом захромал, подсекая поврежденной ногой. А второй стрелой Блуду пробили плечо, и он кулем слетел с обезножевшего коня. Одно спасло: не вышел из ума при ударе о землю, а подхваченный неведомой силой бросился в заросли. Ждал, что вот-вот обрушится на голову безжалостный меч, и бежал из последних сил.

В себя пришёл только после того, как очутился под корягой. Да и то не сразу. Поначалу силы оставили Блуда, и сознание, кажется, тоже. Слышались как сквозь дрёму враждебные голоса, но до тех голосов ему уже не было дела.

Сколько он пролежал в беспамятстве, Блуд не помнил, но очень удивился, что остался жив. Кругом была тишь и такая темень, что на мгновение показалось - а не в страну ли Вырай занесло бывшего киевского боярина. Кабы не торчавшая из плеча стрела да не спекшаяся кровь вокруг раны, то, наверное, уверовал бы Блуд в свой состоявшийся уход из этого мира. Стрелу он выдернул, скрипя зубами, но при этом едва не лишился разума. Хлынувшую из раны кровь унял с трудом, изорвав для этого пропотевшую рубаху. Потом долго лежал без движения, пересиливая боль и переполняющее сердце отчаяние. Может быть, и ещё полежал, если бы не жажда, метавшая забыться хотя бы на краткий миг.

Уже выбравшись из-под коряги Блуд определил, что пролежал в беспамятстве много времени. По всем приметам выходило, что Даждьбогова колесница миновала верхушку пути и борзо покатилась к закату. Крался он поначалу осторожно, но потом осмелел и припал к ручью уже без большой опаски. От холодной воды заломило зубы и вернуло память. Вспомнил и о святилище в Дубняке, и о Перуновых Волках, обречённых на смерть его беспамятством.

Если бы был конь, то до Дубняка путь недалёк, а пешим обессилевшему Блуду разве что к ночи удастся добраться до лесного горда. И чувствовал уже, что всё напрасно, но не мог свернуть в сторону, не убедившись самолично в свершившемся несчастье. К Дубняку Блуд приковылял, когда стало смеркаться, а меж деревьев побрел, полагаясь только на милость Перуна. Он хоть и знал о бесчисленных ловушках, но не до того было, чтобы стороной обходить грозящие смертью самострелы. А как увидел распахнутые настежь ворота Перунова капища, так и рухнул обессиленный лицом в мох. Теперь уже не было сомнений, что опоздал.

Очнулся он от собственного воя далеко в стороне от того места, где упал. Блуд сам не заметил, что выбрался не только из Перунова горда, но и из Дубняка. Вот только не знал, куда его вынесла нелёгкая. А в мире царствовала ночь - непроглядная, беззвездная и безжизненная. И в этой ночи можно только выть, чтобы не пропасть и не затеряться во мгле уже навсегда.

Глава 3

Встреча

Из Киева по Днепру шли ходко, разве что подзадержались на волоках, но уж как пали в Двину, так вздохнули с облегчением - теперь, считай, уже дома. Хотя, конечно, до Плеши ещё грести и грести. Перед тем как ударить по Двине веслом, решили устроить привал. Спешить-то, в общем, было некуда. Это на пути в Киев соскучившийся по матери, братьям и сёстрам молодой Мечислав торопил посмеивающегося в усы Бречислава и разудалых гребцов, но в обрат можно идти и малым ходом. Так, во всяком случае, говорил Пересвет, подмигивая ухмыляющимся гребцам. И уж, конечно, Мечислав догадывался, почему он им подмигивает, да и все догадывались, потому и скалились добродушно. Плавал Мечислав в Киев за материнским благословением, и по возвращении в Плешь на пристани его будет встречать Веснянка, приемная дочь Твердислава Гаврана, к которой молодой боярин прикипел сердцем.

На Пересветовы шутки Мечислав давно махнул рукой. Да и не против он передыха, хотя и рвётся его душа к плешанской пристани. Путь туда и обратно неблизкий, и проходит его Мечислав не в первый раз, но, пожалуй, только ныне он чувствует себя на равных с дядьями и мечниками. Может быть, они и дали бы ему поблажку, но он сам бы её не принял. Если ты воин, то будь им и пешим, и вершим, и на весле.

Киев поразил в этот приезд Мечислава. За семь лет под рукой князя Владимира город словно бы раздался в плечах, да и народ смотрелся здесь побогаче, чем в кривецких землях. А уж торг - кого там только не было. У молодого боярина даже зарябило в глазах от обилия чужеродных одежд.

А мать не сразу признала Мечислава. И то сказать, за три года, что не виделись, вырос он в добрую орясину и в плечах стал не хлипок. Впрочем, это и не удивительно, Семаги всегда славились в Киеве ростом и статью. Мирослав, младший двумя годами брат Мечислава, тоже быстро пошёл в рост и уже во всю помогал матери. Про сестер и говорить нечего, хороши девки. А самого младшего брата Ладомира, только по золотым волосьям-круглякам опознал Мечислав.

Две семидницы у родного очага прошли быстро, глазом не успел моргнуть. И при расставании щемило сердце. Даже слезу украдкой уронил Мечислав, но это, наверное, и воину не стыдно, всё-таки прощался с родной матерью. Жаль только, что Великого князя так и не увидел молодой плешанский боярин, хотя очень хотелось взглянуть пусть и краем глаза на человека, о котором столько ходит слухов и в землях кривицких, и в землях радимицких, и в землях вятских. Говорили, что Владимир пошёл усмирять с войском мерь и мордву.

Пока умаявшиеся на волоках мечники обустраивались на берегу, Мечислав, прихватив лук, отправился в заросли, с надеждой на охотничью удачу. Придвинские леса побогаче живностью, чем приднепровские, так что молодой боярин почти не сомневался в успехе. Не в первый раз он скрадывает добычу, хоронясь среди зеленых завес. Этому умению обучил его воевода Ладомир, выросший в новгородских лесах и считавший любой лес своим домом. Но и Мечислав, проживший шесть лет на Плеши, не чувствовал себя здесь чужим. Ни ветка под его ногой не хрустнула, ни листья на ближайших деревьях не шевельнулись, но добыча, так и просившаяся на вертел свиным рылом, вдруг сорвалась с места раньше, чем он спустил тетиву. Мечислав даже крякнул с досады - уж очень хорош был нагулявший жира одинец. И ушёл он действительно не по вине молодого боярина. Теперь уже и Мечислав хорошо слышал треск, раздающийся сбоку. И по этому треску он сразу определил, что ломит сквозь заросли человек, потому как зверь так несторжко не ходит по лесу. А ещё почудился ему топот копыт, но это как-будто дальше. Всё так же бесшумно шагнул Мечислав навстречу бегущему человеку и затаился на краю полянки в полной уверенности, что именно сюда сейчас вынесет нелёгкая столь навредившего ему неумеху.

В своих расчётах плешанский боярин не ошибся. Одетый в немыслимое вретище человек выскочил на поляну и тут же упал, то ли задохнувшись от быстрого бега, то ли споткнувшись о корягу. Человек был стар, если судить по седым волосам и бороде. Не успел Мечислав открыть рот, чтобы окликнуть старца, как на поляну вывалились два конника в броне и с обнаженными мечами в руках. Седовласый попытался подняться, но для бегства ему не хватило сил. А из оружия у него был только нож, которым ему вряд ли удалось бы отмахнуться от летящего в голову меча.

Но этому мечу так и не суждено было попробовать чужой крови. Мечислав выстрелил не раздумывая, и стрела вонзилась в запястье расторопного всадника. Меч выпал из руки преследователя, а сам он растерянно оглянулся на своего товарища, в которого Мечислав успел послать ещё одну стрелу, но, уже просто пугая, а потом ещё одну, целя в щит, и без всякого желания нанести вред. Всадники, наконец, опомнились, поворотили коней и скрылись в зарослях.

Отдышавшийся старец тут же бросился к кустам, среди которых до недавнего времени прятался удачливый лучник, но добежать он не успел, а рухнул на траву, настигнутый пущенной из зарослей стрелой, которую метнул ему вслед один из преследователей. Тут уж Мечислав выстрелил не шутя и, судя по вскрику в зарослях, попал. А потом и вовсе послышался затихающий топот копыт. Всадники, испугавшись невидимого противника, не захотели попусту рисковать жизнями.

Тем не менее Мечислав к распростёртому на земле беглецу подходил осторожно, держа в уме возможную хитрость своих противников. Однако пока всё было тихо. А насчёт седовласого конники ошиблись, тот был ещё жив, разве что без памяти. Стрелу, пробившую тело, Мечислав трогать не стал - рядом на берегу имелись люди, которые могли её извлечь с большим умением. Старец оказался хоть и худым, но довольно рослым и тяжелым. Во всяком случае, Мечиславу пришлось потрудиться, петляя по заросшему кустарником лесу с нелёгкой ношей на плечах.

От костра его первым увидел Пересвет, разноцветные глаза которого умели пронзать не только ночь, но и лиственную завесу. Он и помог Мечиславу бережно опустить раненного на землю. Бречислав, выслушав объяснения родовича, немедленно распорядился тушить костры и возвращаться на ладью. Предосторожность была совсем не лишней, поскольку преследователей могло оказаться не двое, а много больше, и уж, наверное, у них нашлось бы, чем приветить из темноты сгрудившихся на свету людей в отместку за своих товарищей, помеченных стрелами Мечислава.

Пересвет вытащил стрелу из тела седовласого и тщательно перевязал кровоточившую рану. При этом лицо у Белого Волка было озабоченным и даже удивлённым, и взгляд он бросил на Мечислава странный. Молодому боярину показалось, что дядька узнал седовласого, но расспрашивать было недосуг, поскольку встревоженные происшествием гребцы уже подняли вёсла. И вовремя, ибо не успели они ещё смочить те вёсла в двинской воде, как из зарослей прилетало несколько злых пташек, впившихся острыми клювами в высокий борт.

Бречислав отвечать не стал, а ударил колотушкой в кормовое било. Весла махом окунулись в воду, и тяжелая ладья, набирая с каждым ударом била ход, понеслась вперёд, в надвигающуюся с лесистых берегов темноту.

- Кто эти люди? - Мечислав оглянулся на сидевшего за спиной Пересвета.

- Не знаю, - глухо отозвался тот. - Но, судя по всему, не всё ладно в радимицких землях. А спасенный тобою старец - Перунов волхв, знак у него есть на теле.

Вот, значит, почему так удивился Пересвет. А Мечислав не знал, радоваться ему по этому поводу или огорчаться, но, пораскинув умом, пришёл к выводу, что спасение человеческой жизни всегда благо. А уж кем оказался спасённый, это не Мечиславова забота. Сам молодой боярин Перуна не почитал, а кланялся греческому Богу, единому для всех племён и общин. Он и матери дал слово, что не свернёт с пути, указанного Христом, даже если его будут понуждать силой. Но никто пока Мечислава не принуждал, и Ладомир, и дядьки только посмеивались над неразумным родовичем. А женщины слушали Мечислава с интересом, уж больно занимательной казалась им чужая вера. Только Ждана шепнула ему как-то, чтобы он не распространялся о Христовой вере при Перуновых волхвах и боярыне Милаве. Давно это было, совсем мальчишкой тогда был Мечислав, но совету боярыни внял, поскольку ничего худого Ждана ему не посоветовала бы. Единственным человеком, от которого Мечислав не скрывал никогда и ничего, была Веснянка. Истинного Бога она приняла давно, но помалкивала об этом, не желая выходить из родительской воли. Вот когда станет мужней женой, тогда и сможет открыто кланяться, кому захочет. Веснянке четырнадцать лет исполнилось ещё зимой, а уж к лету она в такое тело вошла, что у Мечислава при взгляде на нее иной раз перехватывало дух. Бегала голенастая худышка, которую Мечислав числил за товарища и вдруг - нате вам. А Пересвет ещё посмеивался. Да краше Веснянки Мечислав не встречал девок ни в Плеши, ни В Полоцке, ни в Киеве. А Ладомир выбор своего пасынка одобрил. Так и сказал - девка хороша, и под другими гонтами искать тебе, Мечислав, нечего. Пересвет тут же пояснил с усмешкой, что Ладомир хлопочет за свой род. За девкой придётся приданное давать, так хоть не на сторону. Может, и не всё в Пересветовой шутке было неправдой, но Мечислав Ладомира не судил. Да и не жаден был плешанский воевода, а с женой своей Людмилой так и просто щедр. Мечислав мог убедиться в этом собственными глазами. Не захирело его родное подворье, и нажитков много прибавилось за эти годы. Есть чем теперь поделиться с младшими братьями и сестёр отдать замуж не с пустыми руками. А при таком богатстве и силе никто теперь не посмеет оспорить боярское достоинство Мечислава.

С матерью и Ладомиром уже оговорено, что вернётся он с молодой женой в Киев и осядет там основательно, как это и подобает старшему в боярской семье. Как-то встретит Великий князь Владимир молодого боярина Мечислава? К боярыне Людмиле он благоволит, а к воеводе Ладомиру часто бывает несправедлив. Третьего года на рати с печенегами плешанский воевода был первым, а среди отмеченных Великим князем чуть ли не последним. Об этом говорили и боярин Вельямид, и боярин Хабар, приходивший в прошлом году в Плешь за подросшим внуком Яромиром, которого все и в глаза и за глаза кличут Рыжешерстным волчонком. В том, что Яромир доводится воеводе сыном, никто не сомневается, да и как усомниться, если малой вылитый Ладомир. Да и с младшими сыновьями воеводы он схож, что с Звезданом, что с Всеславом, что с Вышеславом. О том, что связывает воеводу Ладомира с боярыней Милавой, в Плеши предпочитают не говорить вслух, но то, что младший сын боярыни, Владимир, тоже от воеводы, сомнений ни у кого нет. Конечно, не Мечиславу в эти дела вмешиваться, но боярыню Милаву Белые Волки совсем не случайно зовут между собой новгородской вилой. А в Плеши её почитают чуть ли не больше, чем Перунова волхва Гула, совсем уже одряхлевшего старца. Мечислав так глубоко задумался, играя тяжёлым веслом, что не сразу очнулся, когда Севок Рамодан толкнул его в бок:

- Передохни, боярин.

Мечислава взяло любопытство: как там спасенный беглец, не очнулся ли, а потому и побрёл он на корму, натыкаясь в темноте на тюки с товаром. И там же, у тюков, услышал он голос Бречислава:

- На радимицких землях разорены все Перуновы святилища и убиты все волхвы. Посечены также тридцать Белых Волков и воевода Куцай со своими мечниками. Бирюча тоже убили.

- Как Бирюча?! - ахнула темнота голосом Пересвета.

- А вот так, - вздохнул Бречислав. - Боярин Всеволод устроил замятню на радимицких землях против Великого князя и Перуна. Вся старшина и все смерды на его стороне.

- А старец не бредил случайно?

- В ум он вошёл твёрдо и рассказал всё, как было.

- Про Мечислава он знает?

- Я ему ничего не говорил, и ты тоже молчи.Захочет признать сына, так сам скажет, а не захочет, так на то он и Перунов волхв.

- А он выживет?

- Выживет, - твёрдо сказал Бречислав. - И духом он крепок, и телом.

Дальше Мечислав не пошёл, так и присел среди тюков, прислонившись спиной к чему-то мягкому. Было о чём подумать. И сразу же на память пришли слухи об отце, боярине Мечиславе Блуде, который шесть лет тому назад ушел на Перунов холм и не вернулся обратно. Мечислав, уже не малец в те годы, отца помнил твёрдо. Но у отца волосы и борода были тёмными, а у этого человека совсем седые. Да и грузен был боярин Блуд, а этот худ, кожа да кости, и ростом как будто ниже. А к лицу Мечислав не приглядывался, стараясь побыстрее уйти от возможной погони.

Для Блуда возвращение к жизни казалось чудом, свершившимся не иначе как волею Перуна. Да и кто иной, кроме Ударяющего бога, мог послать ему спасение, когда меч уже висел над головой. А дальше был удар стрелы, и обессиливший меч упал на траву. Ну а чьей рукой послал Перун разящую стрелу, уже не так важно. Ухмыляющийся Пересвет, которого Блуд помнил ещё по прежним временам, указал ему на рослого отрока, унёсшего раненного волхва от радимецкой погони. В молодом мечнике Блуду чудилось нечто знакомое, а когда кто-то из гребцов окликнул отрока Мечиславом, тут волхва, словно шилом кольнуло. О том, что плешанский воевода Ладомир стал мужем его бывшей жены Людмилы, он слышал краем уха и отнёсся к этому равнодушно. Все связи с родом и семьёй он разрубил Перуновым мечом в неуёмной жажде служения Ударяющему. А потому чужой ему сейчас этот отрок.

За минувшие годы Блуд приобщился к великим таинствам. В отдалённых от мирской суеты Перуновых капищах протекала его жизнь, в тяжких борениях с собственной плотью и злыми духами, норовившими овладеть его мыслями и телом. И ныне Блуд видит много глубже и дальше, чем прежде. В радимицкой град он советовал Гудиму не ходить, было у него предчувствие великой беды, но старый волхв поступил по-своему, и в этом его поступке тоже чудился смысл, доступный только самым давним ближникам Перуна. Блуд с трудом, но постигал, что эта смерть волхвов и Белых Волков угодна Ударяющему, как предвестье, грядущей расправы с восставшими на бога радимичами, которая послужит хорошим уроком тем, кто не чтит Перуна. А расправа будет жестокой, в этом Блуд не сомневался. И кудесник Вадим скажет своё слово, и князь Владимир, которого пролитая радимецкая кровь ещё больше привяжет к Ударяющему.

Блуд не удивился, увидев на полоцкой пристани воеводу Ладомира и старого знакомца, щербатого Бакуню, самого, пожалуй, близкого к кудеснику Вадиму человека. О радимецком бунте в Полоцке уже знали и готовили войско для замирения непокорных.

Блудовы раны оказались не опасны, а потому из памяти он больше не выходил, даже когда его тащили из ладьи в дом боярина Вельямида. И там, испив настой целебных трав, лёжа на лежанке, поведал он полоцкой старшине о злодействах, сотворённых в радимицком граде. Боярин Позвизд, полоцкий наместник, только ахал да всплёскивал руками. Воевода Ладомир, которого прошедшие годы из молодого задиристого волка превратили в матёрого бирюка, хмурил брови. Бакуня щерился, но это он делал всегда - и в злобе и в радости. А прочие просто слушали и вздыхали. Уже всем стало ясно - поход на радимичей неминуем. Боярин Позвизд, правда, сомневался - как же без княжьего веления?

- Да какое тебе ещё веление нужно, боярин? - удивился Вельямид. - Если радимицкий бунт перекинется на кривицкие земли, то спрос будет уже с тебя.

Боярина Позвизда от одной мысли об этом спросе прошиб пот. Чего доброго, полоцкие доброжелатели расскажут князю Владимиру, как бекал и мекал его наместник, когда требовались решительные действия. А то ещё, чего доброго, заподозрят в сговоре с радимичами.

- Киевское войско в походе с князем Владимиром, - сказал Ладомир. - И кроме нас некому сейчас спросить с радимичей за измену. И за Бирюча тоже.

При этом глаза Плешанского воеводы плеснули гневом к великой Блудовой радости - понял, что не будет спуску радимичам.

А у Ладомира всё внутри кипело. Дороже Бирюча никого у него не было. И первое, что он помнил о жизни, были Бирючевы руки, несущие его через лес от чего-то ужасного, остающегося за спиной. И дальше жизнь его пошла под этими руками, именно они не раз вытаскивали Ладомира из ям и прикрывали от ударов и клыков. Не было на этой земле человека честнее и справедливее Бирюча, а пал он не в сече с врагами, а от предательского удара в спину лживых друзей. Так есть ли вообще правда на этом свете?

Ладомир знал боярина Всеволода. И в битвах не раз стояли плечом к плечу, и мёд пили из одной братины. Улыбчив был боярин Всеволод и в дружбе казался искренним. Выходит, далеко не вся кипящая в сердце злоба ложится на лицо печатью. Но кому же верить тогда? Сначала отдал дочь за воеводу Куцая, а после сунул ему из-за угла нож в бок. Конечно, киевский наместник на родной земле - не велика радость. Но ведь и без Великого князя нельзя, хоть и вздорен иной раз бывает Владимир. Кто-то должен следить, чтобы на славянских землях люди жили одной правдой. Ну и собирать всех в ратный кулак, когда нужда приспеет.

Полоцкая дружина снарядилась в пятьсот пеших и три сотни верших. Такая и под рукою Рогволда Полоцкого собиралась не всегда. Бояре спешили показать свою преданность Великому князю - не ровен час посчитает сочувствующими злодейскому делу. Наместник-воевода Позвизд рвался сам возглавить рать - отговорили. Это ведь не на торгу с красной выей лаять купцов и неслухов. Боярин Всеволод - воевода не из последних, да и радимичи драться горазды. В воеводы единогласно прочили боярина Ладомира. Смертельная обида нанесена ведь не только Великому князю, но и Перуну-богу, а уж Ударяющий наверняка подсобит Белому Волку, которого и прежде не обделял вниманием. Ибо всем ведомо, что удачлив воевода Ладомир в битвах, и мечники ему верят. А наместнику Позвизду уходить из Полоцка в столь смутное время никак нельзя.

От полоцкой пристани отчалили с первыми Даждьбоговыми лучами. Боевых ладей набралось до десятка, но и торговые тоже собрал Ладомир, погрузив туда коней. Водой-то путь короче, а если гнать коней через кривицкие леса, то к делу они приспеют ох как не скоро.

Одно смущало - никто не знал радимицких сил, и полочане, хоть и собравшиеся в немалом числе, могли оказаться слабее. Надежда была на киевскую подмогу. Они там хоть и без князя Владимира, но не могли же проспать столь великую замятню.

Гребли быстро, так что брызги дождём разлетались до берегов, а воеводе Ладомиру всё мало. Кое-кто уже жалеть начал о боярине Позвизде. С ним было бы спокойнее - неторопливый человек. А у Белого Волка видать взыграла злоба в сердце, и как бы эта злоба да торопливость не вышли полочанам боком.

Полочане уже высаживались на радимицкий берег, когда рать догнал гонец из Киева. Воевода Отеня, именем Великого князя, требовал от Позвизда подмоги против взбунтовавшихся радимичей. Хватился. По словам гонца, к Великому князю тоже отправили посланца за подмогой. В Киеве воевода Отеня и боярин Басалай собирают войско, но когда соберут, на это гонец только развёл руками. Боярин Вельямид как про Отеню с Басалаем услышал, так даже плюнул в сердцах. Нашёл Великий князь, кого оставить наместниками. Отеня по старости лет выжил из ума, а Басалай смолоду его не имел. Эти соберут войско разве что к зиме. А их нерасторопность отольется ещё полоцкой кровью по радимицким полям.

Перунова волхва, который принёс страшную весть в Полоцк, Вельямид узнал сразу, да и мудрено было не узнать первого когда-то на Киевщине боярина. Случалось им прежде меды пить из одной братины, а ныне попробовал Вельямид намекнуть отощавшему волхву на прежнее знакомство, так в ответ получил такой взгляд, что язык сразу прирос к нёбу. Да что там Вельямид - родного сына не захотел признать бывший боярин Блуд. А Мечислав, говорят, на своих плечах унёс его от смерти. Удалой боярин растёт, ничего не скажешь. Впрочем, Вельямиду на своих сыновей тоже жаловаться не приходится. Старший уже отца перерос, вымахал в орясину. Потрётся немного подле воеводы Ладомира, глядишь, наберётся ума.

На зятьёв Вельямид был не в обиде - вот уж действительно не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Никто ныне в Полоцке не рискнёт лаяться с боярином, тот же наместник Позвизд всегда сажает Вельямида одесную от себя, хоть на совете хоть на пиру. Конечно, и сам боярин в силе, но и зятья помогут в случае нужды. А за воеводой Ладомиром ходит уже чуть не две сотни мечников. Два ятвяжских городка за ним, а ещё он ледягов прижал, которые никому и никогда прежде не платили подати. Плешь-то стараниями воеводы разрослась чуть не вдвое против прежнего, а ведь ещё и десяти лет не прошло, как объявился там воевода в волчьей шкуре.

Одно гнилое лыко можно вставить в строку Ладомиру - не любит его Великий князь. И Вельямид никак не может взять в толк - с чего бы это? Три года назад в битве с печенегами спас Ладомир князя Владимира, ударив сбоку полоцкой дружиной. Сам-то князь прозевал чужой напуск, а его мечники впали в великое смятение. Может потому и не любит, что неловко вспоминать о том сраме?

В радимицких землях боярину Вельямиду и прежде доводилось бывать - богатые земли, но не богаче кривицких. Да и жито что-то ныне жиденько у них пошло в рост, на Вельямидовых огнищах много лучше.

Полоцкая рать шла бодро - после весла всегда приятно чувствовать твёрдую землю под ногами. Но на войне живо идти - это ещё полдела, а дело в том, как из похода вернуться, не растеряв той живости. И не всем это счастье улыбнётся, ох не всем. И угораздило аге боярина Всеволода затеять бунт. Как из ума вышел неглупый вроде бы боярин.

Глава 4

Радимичи от волчьего хвоста бегают

В радимицких землях о гостях ещё не помышляли. Князя Владимира в Киеве не было, а от обленившегося воеводы Отени трудно было ждать расторопности. Да и киевская старшина, как уверял боярина Всеволода посланец от новгородца Верещаги, недовольная Великим князем и Перуновыми волхвами, особого усердия проявлять не будет, а уж о новгородской старшине и говорить нечего - её дело сторона. От вятичей твёрдо обещали поддержку. Времени для сбора большой радимицкой рати было с избытком, и боярин Всеволод не то чтобы пребывал в праздности, добившись первой победы, а просто готовился к борьбе основательно, не надеясь на быстрый и лёгкий успех.

Уже то хорошо, что среди радимицкой старшины разлада не наблюдалось. Да и отступать после свершенного некуда. На совет в терем воеводы собрались бояре по первому же зову и на этом совете не лаялись попусту, а рядили по правде и со смыслом. Тут даже душистые хозяйские меды не горячили сердца, каждый понимал важность происходящего. Шуток и хвастовства не было - не удаль собрались здесь показывать, а мудрость.

Боярин Всеволод сидел во главе стола, одесную его - боярин Злат, ошую - боярин Гюрята. Первенство Всеволода никто не оспаривал, а молодой боярин Сувор, принимая пущенную по кругу братину, назвал хозяина князем, хотя вечевого приговора ещё не было. Но никто не сомневался, что именно Всеволода люди выкликнут радимицким князем. И мудр боярин, и на рати опытен, и статью удался и ликом. Не молод уже, но и не стар, да и в сыновьях удачлив. Дочерей тоже хватает. Бояре нет-нет да и посматривали в их сторону - кто для себя искал суженную, а кто для сыновей. Среди дочерей не было только Забавы, но не вышла она к гостям, надо полагать, по отцову приказу, дабы не напоминать лишний раз о сгинувшем боярине Куцае и тем не портить вкус мёда. Заполошный был человек, испортивший много крови радимицкой старшине и простому люду. И пролил он этой крови тоже немало. Если ты поставлен Великим князем над другими, то суди по правде, пришедшей от дедов, а не по своему произволу. Князь Владимир тоже ни с кем в Киеве не считается и любая его блажь - закон. Потому-де, что он Великий князь. Но ведь испокон веков заведено, что не народ для князя, а князь для народа. Если киевлянам такой самовольный князь люб, то пусть они его и терпят, а радимичи дорожат своими обычаями и жить хотят по правде.

- Пусть Великий князь берёт с нас подати, но чтобы судил нас не наместник, а свой князь, избранный на вече, - сказал своё слово боярин Злат, отставляя в сторону пустую чарку.

Боярин Злат румян, хотя нельзя сказать, что юн, бородой уже оброс изрядной. Рассудил он вроде бы здраво, а понимания не встретил.

- Да за что же мы подати будем платить Великому князю? - вспыхнул молодой Сувор. - А он потом на нас натравит псов, вскормленных нашим серебром! Лучше на эти деньги пригласить варягов да поставить их под руку князю Всеволоду. Владимир Киевский не тот человек, чтобы удовлетвориться малым, уж если начнёт стричь, то сострижет не только шерсть, но и мясо.

Если судить по лицу Всеволода, то согласен он скорее с Створом, чем с Златом. Но и в словах румяного боярина есть свой смысл. На это указал боярин Судислав. Пока подойдут варяги, Великий князь три раза обернуться успеет. Сначала надо выставить требования боярина Злата, ну, и далее смотреть, что получится. За то, чтобы выкликать своих князей на вече, выскажутся и вятичи, и кривичи и новгородцы. И киевские бояре не упустят случая дать укорот Владимиру, если на сторону радимичей встанут все племена. Правда, идущая от дедов, за нами, а не за князем Владимиром.

Судиславу никто не возразил, да и чего возражать - рассудил по уму. В одиночку не справиться радимичам с Великим князем, но если другие племена скажут своё слово, то Владимиру не останется ничего другого, как согласиться с общим мнением.

- И чтобы богам жертвовали от сердца, а не по велению волхвов, - подал голос седой боярин Гюрята. - А людей не жертвовать вовсе. Не было прежде такого в радимицких землях, чтобы умывать кумиров человеческой кровью. Нельзя откармливать одного бога в ущерб другим богам, от этого нарушается равновесие и всё в мире идёт на перекосяк. Так говорят волхвы Велесовы и Даждьбоговы.

Бояре на слова Гюряты зашумели одобрительно, а сидевший в навершье стола Всеволод закивал головой:

- За то и побили мы Перуновых ближников, что пошли они против заведенного богами ряда, а самому Ударяющему мы не враги. И кто хочет ему добром кланяться, тот пусть кланяется, но не радимецкой кровью. Нельзя жить неправдою, ни богу, ни князю, от этого ничего не бывает иного кроме прорухи. И давайте на том стоять, бояре, а чёрный люд нас поддержит. И в других племенах мы найдём понимание.

После слов Всеволода пустили прощальную братину по кругу, и каждый, отпив глоток, поклялся стоять твёрдо. Начали с боярина Гюряты, как старшего годами, а закончили боярином Сувором, как самым младшим. Сувор-то даме усов в братине не замочил - коротковаты. Но над этим если и посмеялись, то дружелюбно - нарастут ещё, какие его годы.

Так и разошлись бы с лёгким сердцем из Всеволодова терема, кабы не взбежал на крыльцо мечник хозяина Тур с худыми вестями, о которых он крикнул с порога:

- Кривичи на подходе, боярин Всеволод. Ратников пятьсот или более.

- Так пятьсот или более? - посмурнел лицом хозяин.

Тур переступил с ноги на ногу и передёрнул широкими плечами:

- Пыли они подняли много, а как всех перечтёшь в той пыли.

- Конных есть?

- Конные - только бояре, не более десятка.

Не успевшие ещё встать из-за стола радимицкие бояре переглянулись - каковы кривичи, мало их бил в Полоцке Владимир. А может быть, от того битья да великого испуга и попёрли они на радимичей?

- Это их плешанский воевода привёл, - предположил боярин Злат. - Он Волк Бирючева выводка.

Про боярина Ладомира худого слова не скажешь - расторопный воевода. И договориться с ним вряд ли удастся - Белые Волки не берут виры за кровь своих братьев. С великой злобой идёт он на Радимицкую землю учинять спрос, и об этом надо сказать народу, чтобы знали твёрдо - только в победе ныне спасение радимичей.

- Нас не напугаешь волчьим хвостом, - вскочил со своего места молодой Сувор. - Да и пятьсот мечников - не велика сила.

Что верно, то верно. У боярина Всеволода уже сейчас под рукой ратников вдвое больше, да и воевода будущий радимецкий князь тоже не из последних.

- Отрубим тот волчий хвост, да кинем под ноги Владимиру, - крикнул горячий боярин Будяга. - То-то он призадумается.

Но и те, кто поумнее Будяги, понимали - победа над полочанами отзовется эхом по всем землям. И заставит воспрянуть многие сердца.

- Может, не пятьсот у него мечников? - засомневался осторожный боярин Злат. - Всех ли посчитали?

- Посчитали не всех,- отозвался ражий Тур.- Но ошибиться мы могли разве что человек на пятьдесят в ту или иную сторону.

- А конница?

- Так ведь они пришли на ладьях, - ответил за Тура боярин Будяга. - Разве за такое короткое время конные приспеют из Полоцка.

Бояре одобрительно зашумели. Судя по всему, Будяга прав, а потому радимичам следует поторопиться, пока против них только пешие полочане.

- Ладомир движется к граду? - спросил Всеволод.

- Нет, - покачал головой Тур. - Встал вдали. То ли даёт своим передых, то ли ждёт кого-то.

Ну, ясно, что ждёт. Не выжил же из ума плешанский воевода, чтобы бросаться с такой малой ратью в напуск на стены.

- Мы тут переняли киевского гонца, - сказал Тур. - Но спрос учинить не успели.

- Веди, - распорядился Всеволод.

Если поперву и затрепетали радимицкие сердца, узнав о приближении чужой рати, то теперь поуспокоились. А на киевского гонца смотрели даже с любопытством. Много он не сказал, но и того, что сказал, хватило с избытком. У воеводы Отени, оказывается, ещё и рать не собрана, и если он выступит на радимичей, то не ранее, чем через семидницу. Бояре на те слова гонца ухмыльнулись в чарки, никто от киевского воеводы и не ждал прыти. А полочане, выходит, поторопились - злоба в таких делах не доводит до добра.

- Бить надо Ладомира, - не удержался Сувор. - И бить в чистом поле, не допуская до городских стен. От берега он далеко уже ушёл, деваться ему некуда. А когда к нему подойдут конница, так силы его удвоятся.

- Сувор прав, - поддержал молодого боярина Злат. - Если будем выжидать, то дождемся не только конницу из Полоцка, но и войско Великого князя, которого, наверное, уже известили о происходящем. Тогда нас со всех сторон обожмут так, что и не охнем.

Но и без Злата всем ясно, что ратиться надо. И горячность Плешанского воеводы, который, не спросив броду, сунулся в воду, радимичам только на руку.

- Готовьте мечников, - распорядился Всеволод. - Утром выступаем.

Не то, чтобы эти слова обрадовали - радость будет после победы, - а просто все почувствовали облегчение: решение принято.

За столом остались только Всеволод да Гюрята. Вдвоём они начинали это дело, с них и спросится в первую голову.

- Нужна победа, - сказал негромко Гюрята. - Тогда разом взыграют сердца радимичей, и Владимиру нас не одолеть.

- Сомнительно мне, что воевода Ладомир действует столь опрометчиво.

- Да где же опрометчиво? - удивился Гюрята. - Если бы он с ходу принялся с малой силой осаждать город - тогда иное дело. А он встал в стороне, и коли ты ему дашь постоять дня два, то он обнесёт свой стан загородами и высидит и свою конницу, и киевскую рать. А мы много крови прольём, выкуривая его из стана. Он на нашу землю пришёл по воле Перуновых волхвов, которые толкают его в спину. Наверняка убедили Белого Волка, что кровавый бог поможет ему.

- А ты думаешь - не поможет? - прищурился на Гюряту Всеволод.

- Если верх будет за Ладомиром, то, значит, и правда за ближниками Перуна, а только это не так. Нет правды за теми, кто ломает общий ряд и попусту льёт людскую кровь. И рождение и смерть должны вершиться по божьему ряду в свой черёд. А волхвы и князья над этим рядом не властны.

Гюрята - давний печальник Даждьбога и в вере своей твёрд, а вот боярина Всеволода одолевают сомнения. Хотя он и не сожалеет о содеянном, разве что слегка огорчила его смерть Куцая. Вздорный был человек, но не совсем бесчестный. А Всеволод, как ни крути, сыграл на его легковерии. Кого не жаль было боярину, так это Перуновых волхвов. Прав Гюрята, ближники Ударяющего бога решили возвыситься на чужой крови, а потому стали опасны не только для старшины всех племён, но и для Великого князя, который косо на них посматривает в последнее время, хотя и использует в своих целях. А цель у князя Владимира великая - все племена он решил подмять под себя, чтобы все жили по его слову. А только вряд ли возможно такое, чтобы разум одного человека управлял разумом многих. Нет у Великого князя опоры, встав на которую он мог бы на остальных людей глядеть сверху вниз. А Перун ему не поддержка, потому как и князь иных прочих не выше, и Ударяющий ничем других богов не лучше. Правда, на стороне боярина Всеволода, возмутившего народ против непомерных притязаний бога и князя. Вот только не всегда так бывает, что правый побеждает в битве. Случается, что сила правду ломит.

На полоцкую рать хватит сил, а вот как противостоять Великому князю, про это крепко думать надо. И здесь самое важное - соберёт ли Владимир большую рать на радимичей? Боярин Верещага клятвенно заверял, что новгородская старшина не будет бить ноги за Великого князя. И боярин Хабар, и боярин Ставр тоже намекали на это неоднократно. Серьёзный разговор случился меж боярами в Верещагином шатре близ днепровских порогов, куда ходили три года назад биться с печенегами. Князь Владимир в свой шатёр звал только ближников, но обделенные его лаской тоже не теряли зря времени. И совсем глупый приметил бы тогда, что старшина недовольна Великим князем. На протяжении последних лет приходили людишки то из Киева, то из Новгорода и сыпали соль на радимицкие раны. Неспроста всё это делалось. На Киевщине старшине трудно подняться пред грозными Владимировыми очами. И на Новгородчине тоже не ударить всполох. Добрыня там аки цепной пёс стережёт интересы своего сестричада. Расчёт киевлян и новгородцев был на то, что вспыхнет огонь в лесах радимицких и вятских, а потом переметнется на соседей. Другое дело, что ни киевляне, ни новгородцы не побегут сломя голову в огонь, а будут выжидать какое-то время, чтобы уж коли бить в спину Великому князю, то бить наверняка. А радимичам, чтобы настоять на своём, надо просто продержаться какое-то время, дабы подчеркнуть тем самым слабость Владимира и приободрить колеблющихся.

Выступили с рассветом. А выкатившееся из-за леса Даждьбогово колесо встретили радостными криками. На небе-то ни облачка, а значит неоткуда Перуновой молнии ударить в помощь полочанам.

Конных у радимичей было полторы сотни, а пеших более восьмисот. Можно было бы снарядить и больше, но это потребовало бы времени, а полоцкая сила оказалась не такова, чтобы поднимать против неё всё племя от мала до велика. Решили обойтись боярскими дружинами да городским ополчением в четыре сотни ратников, куда брали только тех, у кого были бронь и меч хорошего закала.

Первую неприятную новость принёс всё тот же Тур. Ладомир покинул свой стан и отступил, убоявшись, видимо, спешившей ему навстречу силы. Дозорные указывали на ближайший холм, но когда радимичи туда взбежали, то никого там не обнаружили. А из ближайших зарослей в них сыпанули стрелами. Большого ущерба не нанесли, но рассердили многих.

- Хитрит Плешанский воевода, - покачал головой боярин Злат.

- Да просто бежит, - зло засмеялся горячий Сувор.

Но плешанский воевода не сбежал, а вынырнул внезапно из-за дальнего холма как раз в том месте, где его не ждали, и встал с войском так, чтобы солнечные лучи слепили радимичам глаза.

Боярин Всеволод хоть и был озабочен Ладомировым расторопством, но головы не потерял. Уже то хорошо, что не ошиблись дозорные в подсчёте полоцких ратников, их действительно насчитывалось пятьсот против тысячи боярина Всеволода. И конных не видно среди полочан, если не считать малой кучки бояр вокруг воеводы Ладомира, которого Всеволод приметил издалека.

- Рассечь их по центру пешими копейщиками, - сказал Гюрята. - А потом навалиться на правый бок всей конницей.

Никто Гюряте не возразил, а воевода Всеволод кивнул головой в знак согласия. По центру радимичи выставили боярских мечников, а по краям - простых ратников ополченцев. У пехотинцев задача была простой - связать полочан дракой нос к носу и не дать им развернуться для отражения напуска конной дружины.

Боярин Сувор на борзом коне первым выскочил на предполье с копьём в руке. На его вызов откликнулся всадник из окружения плешанского воеводы. Если судить по звериному черепу, сдвинутому на лоб, - Белый Волк.

- Войнег, - первым опознал витязя боярин Злат. - Погорячился Сувор.

А Гюрята крякнул с досады, что не удержал молодого боярина, для которого эта битва была первой. Хоть и удал и плещеист Сувор, но чтобы один в один против Белого Волка устоять, этого мало.

При первой стычке противники лишь обломали копья о крепкие щиты. Радимичи возликовали было на Суворову удачу, но ликование это оказалось недолгим. Как только ратоборцы взялись за мечи, так сразу всем стало ясно, чей будет верх. И щит у Сувора треснул после первого же удара, и меч, встретившись с мечом Войнега, ушёл в сторону, а назад уже нё успел вернуться. Чиркнуло лезвие по белой Суворовой вые, и отлетела с плеч удалая голова, так и не успевшая порадоваться всласть Даждьбоговым ласкам.

Горестный вздох радимичей заглушил голос Всеволода:

- Вперёд. За правду радимичей!

И ломанули вгорячах да великой злобе за погубленную жизнь Сувора. Но, натолкнувшись на острые копья, радимичи осели назад. Спасибо боярину Будяге, который на коне проломил полоцкий строй, лихо обрубив мечом наконечники нескольких копий и распластав двух зазевавшихся копейщиков. Ободрённые его удачей радимичи вновь ударили грудь в грудь, а кое-где и потеснили полочан, надорвав их плотные ряды.

Самое время было кидать конную дружину на пятившийся полоцкий правый бок. Всеволод только головой кивнул боярину Гюряте, который и повёл мечников на застоявшихся конях за полной и окончательной победой. В правый фланг вошли как в ком грязи, да там и увязли средь копий и мечей. А из ближайшего лесочка, про который воевода Всеволод и думать забыл, вылетела вдруг на рысях конница и обрушилась сзади на не ожидавших такой беды мечников Гюряты. У воеводы Всеволода под рукой оставалось всего двадцать конников, но тут уж было не до хитростей, потому и бросил их на помощь своим. И показалось вдруг радимецкому воеводе, что сил у Ладомира по меньшей мере вдвое больше тех, что предполагали. Прозевали дозорные конную дружину, а теперь уже спрашивать не с кого. На глазах рванувшегося в битву Всеволода сняли расторопные полочане с коня лихого мечника Тура и втоптали в землю окровавленными сапогами.

Первыми дрогнули радимицкие ополченцы правого края и сыпанули вниз с холма, понукаемые тучей стрел, полетевших в их открытые спины. А стоявших в центре боярских мечников стали давить железом с двух сторон так жестоко, что тем даже бежать оказалось некуда. Ринулся было к ним на помощь Гюрята с уцелевшими конными дружинниками, да на пути у радимецкого боярина вырос воевода Ладомир. Этот даже не прикрыл голову волчьей мордой, качался в седле как пьяный слева направо, и на каждый взмах его меча падали как снопы радимицкие ратники. И Гюрята не устоял под несущим смерть мечом Ладомира. Всеволод успел увидеть, как валится из седла тело боярина, но на горестный вздох ему недостало времени.

Всеволод уже не различал лиц, были только мечи да копья, целившие в него со всех сторон. От меча он отмахнулся, а за копьём не уследил - ударило оно в грудь чёрным коршуном и выбросило из седла грозного радимицкого воеводу.

Очнулся Всеволод под кудрявой березкой, но уже безоружным, и по глазам сидевшего рядом боярина Злата понял, что все кончено.

- Побили нас, - глухо сказал боярин, нянча завернутую в окровавленную тряпку десницу. - Из конных хорошо если полсотни ушло, а пеших втоптали в холм. Спаслись только те, у кого ноги длинные. Неправ был, выходит, боярин Сувор - и радимичи от волчьего хвоста бегают.

Вокруг Всеволода сидело до полусотни бояр и мечников, большинство из которых, как и боярин Злат, с кровавыми отметинами на теле.

- До четырёх сотен наших посекли до смерти, - прикинул сидевший ошую от Злата боярин Будяга. - А сами потеряли всего ничего.

Считал Будяга не на глазок, полочане с помощью полонённых ратников собирали по полю убитых. Своих складывали отдельно, радимичей отдельно. У Всеволода защемило в груди, когда он бросил взгляд на распластанные тела своих воинов. Никто не сказал в лицо побеждённому воеводе худого слова, но и без того было ясно - осуждают. Обвёл вокруг пальца воевода плешанский воеводу радимицкого.

- Превозмог, выходит, Перун Даждьбога и Велеса, - усмехнулся боярин Злат.- А Гюрята всё твердил, что этот мир устроен на правде, а не на силе.

Глава 5

Отенин поход

Воевода Отеня, долго собиравшийся с силами, наконец-то приблизился к границам радимицких земель. Можно было, конечно, подождать, пока подойдёт Владимирова дружина, но как бы это беспримерное ожидание не вышло бы потом воеводе боком.

Ближник Великого князя боярин Басалай рвал и метал на Отенино нерасторопство, хотя, обладай он толикой мозгов, непременно бы понял, что соваться в Радимицкую землю, имея за плечами тысячу с бору по сосенке собранных ратников просто глупо.

Выйдя к верховьям Днепра, воевода ещё там постоял немного, ожидая подмоги от кривичей. И здесь Басалай нудил без продыху, обвиняя воеводу чуть ли не в измене. Спасибо боярам Ставру и Путне, которые осаживали беспокойного Басалая.

Воевода Отеня ещё, быть может, постоял у Чистого ручья, но тут обнаружился изрядный конфуз. Прибывший из Полоцка гонец сообщил, что кривичи уже давно ушли ратью на радимичей во главе с плешанским воеводой Ладомиром. А сделано это было по первому же слову воеводы Отени.

Басалай от этого известия взвился, словно ужаленный гадюкой:

- Спрос с тебя будет, воевода, если радимичи побьют полочан, которые по слову твоему пошли, а подмоги не дождались.

- Никто их в выю не толкал, - возмутился Отеня. - Им велено было ждать моего прихода.

- Да сколько же тебя ждать-то, воевода?! - взвизгнул Басалай. - Пока за радимичами поднимутся вятичи, узнав про киевскую слабость? А может быть и среди киевской старшины есть печальники радимицкого бунта?

Это уже не упрёк был, а прямое обвинение в измене Великому князю. Воевода Отеня даже запыхтел от обиды, хотя присутствовало, конечно, в словах Басалая и кое-что похожее на правду. В этот раз киевские бояре не то чтобы не откликнулись на зов воеводы, а просто собирались в поход без большой охоты. Было этому множество причин, а главная та, что радимицкий бунт свалился всем на голову как снег посреди ясного лета. Князь Владимир с дружиной в походе, а с ним и старшие боярские сыновья с лучшими мечниками. И ладей для ратников не хватало. Воевода Отеня всю киевскую пристань обрызгал слюной, пока добился от упрямых купцов вспоможения. С тела даже спал, а тут, извольте радоваться, боярин Басалай, от которого никакой помощи не дождёшься, кроме пустого крика, упрекает воеводу в срамном поведении.

- Не таков человек плешанский воевода, чтобы дать себя побить, - спокойно сказал боярин Ставр. - А лай ты затеял зряшный, боярин Басалай, всё, что было в человеческих силах, воевода Отеня сделал, а более от него и требовать нельзя.

Ставра поддержали и другие бояре. На кой ляд ломить вборзе, если неведомо, сколько сил у радимичей. Тут, может, не только кривичей ждать надо, но и князя Владимира. А то ведь можно пойти по шерсть, а вернуться стриженными.

Басалай на такой дружный отпор только рукой махнул, а воевода воспрянул духом. С места, однако, сдвинулись, не век же стоять у Чистого ручья, в котором уже замутилась вода от киевских сапог. По радимицкой земле пошли без задержки, высылая во все концы дозорных. А кругом как вымерло всё, ни кривичей тебе, ни радимичей. Вот и чеши пятернёй затылок, раздумывая, что бы всё это могло значить.

- Радимичи на хитрости горазды, - сказал боярин Путна, тревожно оглядываясь по сторонам, - подманят к лесочку, да ударят врасплох, а у нас конных - слезы.

В Путниных словах присутствовал свой смысл. Не мог же в самом деле опытнейший воевода Всеволод прозевать высадку киевской рати на своих землях. Это было бы неслыханным доселе ротозейством.

Подскакавший дозорный и вовсе внёс сумятицу в боярские головы. По его словам, там, за холмом, большая битва произошла несколькими днями ранее. Кругом валяются ломаные копья и мечи, и видны следы больших костров, на которых предавали огню убитых. А трава на холме не зелёная, а рыжая от крови.

Киевского воеводу прошиб холодный пот. Не было сомнений, что побил Всеволод полочан, а спрос теперь будет с Отени.

- Не о том думаешь, воевода, - сказал помрачневший боярин Путна. - От ладей мы ушли далеко, и радимичи наверняка отрезали нам путь назад.

Как чувствовал Отеня, выжидая на берегу ручья, что не кончится этот поход добром. Да и мыслимое ли дело, чтобы идти на радимичей с таким разношерстным воинством, собранным с бору по сосенке. А всё боярин Басалай, которому не терпелось показать доблесть перед Великим князем. Вот и показал. Зажмут теперь радимичи со всех сторон, испятнают стрелами, а потом втопчут в землю конями, как это уже случилось с торопливыми кривичами.

- Веди уж куда-нибудь, воевода, - неуверенно бросил боярин Боримир. - Не век же стоять в чистом поле.

- А куда вести-то? - возмутился Отеня. - Наши ладьи наверняка уже прибрали к рукам радимичи, а пешком нам до Киева не дойти, утонем в болотах. И есть нам нечего.

От воеводы и бояр растерянность перекинулась на войско. И без того шли с оглядкой, а тут и вовсе хоть ломись да помирай, не дожидаясь, пока налетят радимичи.

- Веди на град, воевода, - подсказал Ставр. - Если хватит сил, то будем биться, ну а доведётся сложить оружие перед немеряной силой, так упрекнуть нас не в чем - от врага не бегали, но отвернулась от нас удача.

Холм, о котором рассказывал дозорный, обошли стороной, дабы не растравлять сердца чужой бедой. К граду приблизились, когда уже смеркалось, но, не доходя полверсты, встали. Была надежда, что радимичи, увидев чужую рать со стен, захотят вступить в переговоры. И надо сказать, что расчёт на радимецкую зоркость оправдался. Слегка удивило киевлян то, что городские ворота распахнулись без всякой опаски. Стало быть, уверен в себе воевода Всеволод. Ждали, что пришлёт он для переговоров знающего боярина, но прискакал простой по виду мечник и с недоумением уставился на киевское воинство.

- А почему в город не идёте, бояре?

Воевода Отеня растерянно крякнул, бояре понимающе переглянулись: каков Всеволод, без разговоров предлагает сложить оружие. И в дыбки не попрёшь, коли сила на стороне радимичей.

- Пусть воевода пришлёт боярина для переговоров, - важно произнёс Отеня, хотя эта важность далась ему нелегко. - А без твёрдого боярского слова мы с места не двинемся.

- У нас уже столы накрыты, - удивился киевскому упорству мечник. - Дозорные нас загодя предупредили о вашем приближении.

В этом ни воевода Отеня, ни бояре как раз и не сомневались, иначе давно уже махали вёслами по Днепру.

- Скажи своему воеводе, что киевская рать согласна уйти, меча не окровенив, - вздохнул Отеня. - А если он не согласен нас отпустить добром, то будем биться, а там уж чья возьмет.

- С кем биться? - удивился мечник.

- Так с вами, орясина, - крикнул в сердцах Путна.

Мечник долго чесал свои патлы, искоса поглядывая на киевлян, но, видимо, так ничего умного не вычесал, а потому развернул саврасого коня и поскакал к городским воротам.

- Круто ты завернул, воевода, - глухо сказал в спину Отени боярин Боримир. - Где уж нам биться, ратники пали духом.

И не только ратники пали духом, но и в боярах нет боевого пыла. Все пребывают в глубокой задумчивости. Ну, нет ни в ком желания принимать смерть вдали от родного дома, по сути ни за что ни про что. На кой ляд сдался киевлянам этот радимицкий град, ощетинившийся мечами и копьями.

- Сразу ложиться нет резона, - возразил Боримиру Отеня. - Надо поторговаться.

- Как бы этот торг не вышел нам боком, - вздохнул боярин Ставр.

Городские ворота за тупым мечником никто закрывать не стал. До чего же уверен в себе боярин Всеволод. Эх, кабы силёнок раза в два поболее, то можно было бы проучить спесивых радимичей. А так - себе дороже.

На этот раз навстречу киевлянам вывалила целая ватага, но тоже без всякой опаски. На одетом в алый кафтан боярине даже брони не было. И боярин-то оказался младее младого, только-только усы проступили над верхней губой.

- Воевода кланяется вам, бояре, и в город зовёт. А почему Севок говорит, что вы с нами надумали ратиться?

- Так за тем и шли, - не удержался боярин Путна, которого аж затрясло от бешенства.

И было от чего беситься - то орясину прислали, то мальчишку безмозглого. Совсем ополоумел боярин Всеволод, коли так бесчестит киевскую старшину.

- А ты чей будешь, боярин? - спросил неожиданно Ставр.

- Так Мечислав я, пасынок воеводы Ладомира.

Отеня так и ахнул после этих слов. Боярин Боримир поперхнулся собственным смехом, а уж как те слова дошли до ратников, тут уж громыхнуло всё поле. Боярин Мечислав на киевское веселье смотрел с удивлением. Воеводе Отене тоже было не до смеха - надо же так опростоволоситься на старости лет. И где тот чёртов дозорный, который каркал про радимицкую победу?

- Ты мальчишку-то опознал? - спросил на всякий случай Отеня у отсмеявшегося боярина Ставра.

- Старший Блудов сын это. Видел я его летом в Киеве.

Хорошо хоть тут без обмана. Но срам-то, срам-то какой. Если дойдёт до Великого князя, то закончится на этом Отенино воеводство, хотя оно ему не от Владимира досталось, а через отца и деда. Но Владимир ныне не смотрит на прежний ряд и не чтит обычаев дединых. А на место киевского воеводы много найдётся охотников.

От стана двинулись с легким сердцем, а вслед за боярами бодро зашагали киевские ратники. Шутка сказать, в ворота мечом не стучали, а в город вошли. Судя по всему, и воеводе Ладомиру он достался без драки. Не видно было ни свежих прорех на стенах, ни следов зорения в усадьбах. Не устоял, выходит, боярин Всеволод против Белого Волка. Ишь как быстро тот вцепился в горло радимичам. Осерчал Ладомир за учинённое Ударяющему богу бесчестье.

Боярин Ставр искоса поглядывал на радимичей, но те смотрелись смурным и спешили укрыться на своих подворьях. Интересно, жив ли еще много знающий боярин Всеволод? А если жив, то не распустит ли язык? И хорошо, если только перед Ладомиром распустит, а если перед князем Владимиром?

Воевода Отеня с боярами Ставром и Путной после знатного пира, заданного плешанским воеводой, отправились на Куцаево подворье, наспех приведённое в порядок для киевских гостей. Другому, может быть, и жутковато было бы переступить залитый кровью порог, но воевода Отеня многого навидался на своём веку, и одолевавшие его мысли были весьма далеки от злой участи, постигшей давнего знакомца. Ибо кто же на Киевщине не знал боярина Куцая. Вздорный был человек, и не только сам пропал ни за кун, но и другим доставил много беспокойства. Взять того же Отеню - в его ли годы ходить походами в чужие земли. А тут, вместо благодарности, ещё и позор на седую голову.

- Какой позор? - удивился рассудительный Ставр. - О чём ты, воевода? Кабы мы от испуга попятились до самого Киева, то спрос с нас был бы другой, а мы подошли к самым стенам. Переговоры ты тоже затеял правильно - надо же было узнать, какие силы под рукой Всеволода. А то, что воевода Ладомир побил радимичей, так сделал он это не по своей воле, а по твоему велению. Дело исполнено до прихода дружины великокняжеской твоими усилиями. Не дал ты заразе распространиться на иные земли. Благодарить тебя должен Великий князь, а не скалить зубы.

Сидели на лавке у стола, распоясав рубахи. Не ели, не пили - сил уже не было, а просто говорили меж собой откровенно. И слова Ставра сразу пришлись по сердцу воеводе. А действительно - какого рожна всполошился? Басалая испугался? Да кто того Басалая слушать будет, если дело справлено как надо.

- Плешанский воевода не чинил суд и расправу, ждал тебя, - продолжал гнуть своё Ставр. - И тут уж тебе, воевода, нельзя дать промашки. Ещё до прихода Великого князя должно учинить спрос виноватым в смерти Куцая и Перуновых волхвов.

У боярина Ставра ума палата, но ведь и Отеня не вчера родился, тоже соображает кое-что. От радимицкой земли ниточка может потянуться очень далеко. А вдруг приведёт к тому же боярину Ставру, который ныне как-то уж очень старательно мается сердцем за великокняжий интерес. Боится Ставр, что много лишнего могут сказать радимицкие бояре, если начнут их допрашивать с пристрастием. Но ведь и Отене мало пользы, коли Владимир начнёт трясти киевскую и новгородскую старшину.

- В радимицкие земли прибыл кудесник Вадим, - сказал как бы между прочим Путна. - Вот пусть волхвы и марают руки в этой крови.

И боярин Путна обронил свои слова не сглупа. Ведь положение у воеводы Отени скользкое - начнёшь рубить головы радимичам, а вернувшийся князь спросит, а почему ты меня не дождался, Отеня? Куда это ты так спешил, уж не следы ли заметал? И тут самое время будет сослаться на Перуновых волхвов, взалкавших крови.

Казнили радимичей на следующее утро. Воевода Отеня сам меча кровенить не стал, а сидел в седле надутый, как селезень на морозе, да зыркал глазами по сторонам. У Перунова камня, вновь привезённого на Торговую площадь, разложили три костра. А у камня встал сам Вадим в окружении волхвов, среди которых Отеня признал и бывшего боярина Мечислава Блуда, зеницы которого горели неистовой злобой. Ещё вчера вечером Блуд лаялся с плешанским воеводой, который всем на удивление стал вдруг защищать младших Всеволодовых сыновей, которые-де ни перед Перуном, ни перед князем ни в чём не виноваты, а значит, и спроса с них быть не должно. Сам воевода Отеня удивился такому Ладомирову упорству, потому как издревле заведено, что за пролитую кровь все родовичи в ответе. Полоцкие бояре в спор Перуновых ближников не вмешивались, но внимали с сочувствием Ладомиру, а не волхвам. Блуд-то и в прежнем своем боярском достоинстве часто ронял себя до бурой образины, а тут он прямо таки слюной захлебнулся от возмущения. И только слово кудесника Вадима прекратило этот спор. Кудесник взял сторону Блуда и повелел Белым Волкам выставить всех Всеволодовых сыновей без изъятья к Перунову камню и лично отрубить им головы. Плешанский воевода тяжело посмотрел на Вадима, но промолчал.

В это прохладное утро Отеня уже жалел, что не поддержал вчера плешанского воеводу, всё-таки от его слова Перунов кудесник, который ныне вершит правосудие подобно князю, не отмахнулся бы. Не любил Отеня ни кудесника Вадима, ни Перуновых волхвов, но вслух об этом не высказывался по той причине, что и в года зрелые не вышел ещё из ума.

Боярину Всеволоду сам Вадим-кудесник рассёк грудь ножом и вырвал сердце, а потом бросил ещё трепещущий кусок мяса в костёр. Никто на Всеволодову смерть не вздохнул, не охнул, хотя народом была запружена вся площадь. Воевода Отеня не то, чтобы затрепетал в страхе, а просто муторно ему стало от этого зрелища. И на казнь остальных радимицких бояр, коих числом было шесть, смотрел без большой охоты. Тем более что знал хорошо и разумного боярина Злата, и заполошного боярина Будягу, и всех остальных. А простых мечников радимицких положили на тот камень до трёх десятков, ровно столько, сколько полегло на этой земле Белых Волков.

Дальше вышла заминка. Самое время было казнить без торжественного обряда и возложения на камень, но казнить, как выяснилось, оказалось некого.

- Пленных, взятых в битве, я продал купцам, - громко отозвался плешанский воевода на немой вопрос Вадима. - А тех, которые остались, ты уже убил.

- А щенки Всеволода и других бояр? - выступил вперёд с перекошенной рожей Блуд.

- Я тем щенкам не сторож, - хмуро бросил Ладомир. - Ищи сам, коли есть нужда.

Стоявший рядом с конным Отеней боярин Путна даже кхекнул от удивления. Да и было от чего кхекать - слыханное ли дело, чтобы Волки Перуна перечили волхвам, да что там волхвам, самому кудеснику Вадиму, который стоял тут же с деревянным лицом.

- Перун уже сыт кровью принесённых жертв, - громко, чтобы слышала вся площадь, произнёс плешанский воевода. - Костры гаснут. Нельзя требовать больше того, что положил сам Ударяющий.

А костры действительно гасли, тут боярин Ладомир был прав, и все стоявшие вокруг полочане и киевляне поддержали его глухим ропотом. Кудесник Вадим кинул страшный взгляд на плешанского воеводу, а потом развернулся и пошёл с площади, мерно переставляя негнущиеся ноги. Следом за кудесником ушли волхвы, молчаливые как сама смерть. А последнее слово, выходит, осталось за Перуном-богом да за Ладомиром-воеводой.

Народ постоял, постоял, перешёптываясь вслед волхвам, и тоже стал расходиться, потому как ничего интересного, похоже, более не предвиделось.

- Вот как оно ныне, - произнёс довольно громко боярин Ставр. - Силен плешанский воевода.

Мечислав не ходил на жертвование, от кровавых языческих обрядов его мутило. Так и сказал о том воеводе Ладомиру, а тот только усмехнулся в ответ. И из дядьёв никто не упрекал Мечислава в боязливости - в битве, даром что она у него первая, дрался он не хуже других. И уцелел только волей Бога да рукой Сновида, которому было поручено присматривать за Мечиславом. Может быть, ещё злее сказал бы Мечислав Ладомиру про языческие бесчинства, если бы не знал точно, что очень многих радимичей спас плешанский воевода от жертвенного камня, своевольно отправив их прочь из города. А среди них были дети Всеволода, и дети других бояр, и простые мечники. Вот тебе и Белые Волки. Тот же Пересвет, которого Мечислав считал деревянным сердцём, хлопотал больше всех. И спроворили дядья всё так тихо и незаметно, что ни ночью, ни по утру никто не хватился беглецов.

Одного не мог понять Мечислав, почему молчали бояре, когда воевода Ладомир спорил с Перуновыми волхвами о тех малых чадах. И воевода Отеня молчал, и боярин Ставр, и боярин Вельямид... Неужели думали, что та невинная кровь будет всем во благо? Мечислав сказал своё слово, да только не стали его слушать - молод ещё. А худой седобородый волхв, в котором признал он своего отца, метнул в него дикий взгляд. Быть может, жестокость отца оправдывалась тем, что он один уцелел в жестокой бойне, которую учинили радимичи на этой же площади, и поэтому он вправе был требовать мести за убитых товарищей. Но не кровью же младенцев платить за ту вину.

Возвращение Ладомира и его побратимов Мечислав дождался на крыльце. Беспокоился, не будет ли спроса за ночное своевольство, но, видимо, беспокоился зря - то ли спросить было некому, то ли отложили этот спрос до более удобного случая.

Ладомир легко прыгнул с коня, и по лицу было видно, что вернулся он с легким сердцем. Лучше бы, конечно, этой казни вообще не было, но при Ладомире об этом заикаться не стоит - тридцать Белых Волков погибли в радимицком граде, и Бирюч погиб, который воеводе был вместо отца. Легко ли такое спустить? И Мечислав вряд ли спустил, коли дело коснулось бы его родовичей. Зажглось бы сердце ненавистью, и никакая молитва не спасла бы от тяжкого греха.

Только сели за стол, как объявился на пороге Всеволодова терема старый знакомец Бакуня с вечной своей щербатой улыбкой на пропеченном лице, но с глазами жесткими, если не злыми. Мечислав сразу сообразил, что объявился он неспроста. Ладомир приветствовал ведуна сдержанно, хотя и звал к столу. Гость чиниться не стал и с охотою принял приглашение, кинув на стоящий в углу короб мятый колпак.

Меды подавала старшая дочь убитого по утру боярина Всеволода. Ей не грозили беды от волхвов Перуновых, поскольку была она женой убитого воеводы-наместника Куцая. Бакуня на Забаву щурился, но не сказал ей ни слова, ни худого, ни доброго.

- Так, говоришь, сбежали все родовичи Всеволода? - Бакуня перевёл глаза на воеводу

- Выходит, сбежали, - отозвался Ладомир. - Не уследил.

Хорошие меды делают в радимецкой стороне, и свинину тоже приготовить умеют. Ладомир пил, ел и нахваливал хозяйку, у которой от тех похвал слёзы выступали на глазах. Тяжко вот так сразу потерять мужа и отца. Мечиславу красивую сдобную жёнку было жалко. Хотя в её сторону он старался не смотреть - боялся утонуть в её глазах, как в омуте. Дядья смущение Мечислава примечали и посмеивались в усы. А Забава как нарочно то бедром заденет спину молодого боярина, то грудями к его шее привалится, блюда ставя на стол. Оттого, наверное, и прозевал Мечислав момент, когда Ладомир с Бакуней от ухмылок перешли к ругани.

- Думаешь, я не знаю, почему погасли раньше времени костры, и кто стоял у тех костров?

- Ну, я стоял, - Ратибор исподлобья глянул на возмущенного ведуна. - И что с того?

- Белые Волки так не поступают, - сбавил тон Бакуня.

- Я не Волком родился, а человеком и родился на этой самой радимицкой земле. Волчья шкура уже потом ко мне приросла.

Ратибор не только глаз своих не отвёл от глаз Бакуни, но ещё и заставил ведуна заюлить носом, что с тем бывало крайне редко. Всегда был в себе уверен Бакуня и в любом споре стоял на своём, хотя обычно без особой злобы. Но ныне зацепило его за живое так, что даже тонкие губы побелели. А Мечиславу почему-то кажется, что не договаривают до конца и Белые Волки, и Перунов ведун. Спор идет между дела, а главного спорщики коснуться не решаются.

- За пролитую кровь мы взяли с радимичей полной мерой, - сказал Войнег. - А что еще вам с Вадимом надо? Опустошить радимицкую землю, чтобы ни одного младенца здесь не осталось, так что ли?

- Перун должен быть в этих землях главным богом! - голос Бакуни рванулся к потолку чуть ли не визгом. - И достичь этого можно только кровью и страхом.

- Главным, но не единственным, - возразил ему Ладомир. - Каждый вправе кланяться своему богу, но при этом почитая других. А вы Велесовых волхвов согнали с Дубняка и тем обиду нанесли не только Скотьему богу, но и всем радимичам. С этого и начался бунт.

Бакуня засмеялся над Ладомировыми словами. И не похоже, что притворяется щербатый ведун, глаза-то действительно заискрились весельем. Но и ещё есть что-то в этих глазах, спрятанное за смехом. Человек с такими глазами может любого прирезать из-за угла и даже не поморщится при этом.

- В бунте на радимицкой земле вина Перуновых волхвов не самая главная, Ладомир. Многие здесь били ноги.

- Многие били, а спрос, выходит, учинили с одних радимичей, - нахмурился Ратибор.

- В любом деле кто-нибудь до оказывается крайним, - дёрнул плечом Бакуня. - А вам о другом подумать надо. О том, например, что нашим богам грозит большая опасность из греческих земель. Князь Владимир всё больше склоняется к печальникам Христовой веры. А греческий бог, это вам не Перун, он не терпит рядом с собой других богов и их печальников. Если мне не веришь, Ладомир, то спроси пасынка своего Мечислава, который наших богов считает гнилыми деревяшками. Я прав, Мечислав?

Впервые Бакуня обратился к молодому боярину, а до этого как бы и не замечал его вовсе. У Мечислава от неожиданности кусок застрял в горле, только и сумел, что побагроветь да кивнуть головой.

- Вот так христиане судят о наших богах. А того понять не могут, что сила тех богов, тех идолов деревянных в людях, которые им кланяются. И чем больше людей поклоняются Перуну, тем больше его сила. И готовность лить за бога свою и чужую кровь тоже показатель этой силы. Поняли Волки Перуна? Сейчас надо зажать людей в кулаке, чтобы даже перемет Владимира на чужую сторону обернулся его же собственным падением. Да и не решится князь идти против народа, если народ будет пребывать в твёрдой вере. Ныне мы доказали, что и без помощи князя можем чинить спрос с тех, кто поднимает руку на ближников Ударяющего бога. А ты говоришь - Скотьему богу обида. Если не устоит Перун, то падут и Велес и Даждьбог и все прочие славянские боги.

- Нет богов славянских и греческих, а есть один Бог на всех, - сказал негромко Мечислав.

- Ну вот, - засмеялся Бакуня.- Младой-то ваш ещё путается в словах, но есть среди христовых печальников люди куда болеекрасноречивые. А я вам так скажу - не только люди берут от бога, но и бог берёт от людей. И коли Перун берет от русичей, то он нам родным становится по крови. А значит и защищает он нас как своих родовичей. Неужели греческий бог, которому всё едино, что грек перед ним, что варяг, что фряг, что печенег способен защитить русичей в годину испытаний? И не защитит, а на Ударяющего бога вся наша надежда.

Хотел Мечислав возразить Бакуне, но не нашёл слов. Да и откуда им было взяться, если в том же христианском храме был он всего пять раз в свой последний приезд в Киев. Все его знания о Боге пришли в основном от матери, но и Людмила, наверное, не нашла бы нужных слов, чтобы возразить красноречивому ведуну. Мечислав здорово рассердился на себя за немоту, а потому и сошёл с возвышения, на котором стоял стол, от греха подальше. Попусту лаяться и с дядьями, и с Бакуней проку нет. Тут нужны такие слова, чтобы достали до самого сердца, а у Мечислава таких слов нет, да и знает он мало, много меньше того же Бакуни, который обошёл и объездил полмира.

От огорчения Мечислав пошёл в крайнюю боковуху, чтобы подумать на досуге, чем же истинный Бог лучше богов славянских. Жёнку Забаву он и не чаял здесь встретить, но так уж вышло, что пришёл за нею хвостом. А как уж она его миловать начала, так и вовсе всё на свете забыл Мечислав, даже Веснянку, которую обещал любить вечно. Чуть со стыда не сгорел Мечислав за такое свое непотребное поведение. Да и зачем ему Забава, коли уже всё сговорено с другой. А теперь что же, брать эту в жёны, а Веснянку оставить в Плеши? Конечно, боярину и две жены не обуза, но ведь это язычнику, а у христианина более одной жены быть не может. И выходит, что истинный Бог строже относится к людям, чем славянские идолы. То-то Бакуня обрадовался бы, глядя на незадачу Мечислава. И было бы из-за чего терять голову. Не люба ведь ему Забава, а приключилось с ним всё это из-за жалости. Сейчас она плачет, а как Мечиславу её утешить, коли ни мужа у нее, ни отца, и род её разорён, и податься ей некуда.

- У меня дите Куцаево под сердцем, пусть воевода твой похлопочет за меня перед Великим князем, а то выходит, что я без вины виноватая.

- За тем и вешалась мне на шею? - обиделся невесть от чего Мечислав.

- Я вешалась?! - у Забавы даже слёзы высохли на глазах: - Сам кинулся чёрным коршуном на белу лебедицу.

Врёт жёнка и даже не краснеет, но ведь не станешь же спрос с неё учинять пусть даже и за откровенную ложь. Если ты мужчина и боярин, то сам, будь добр, отвечай за свои поступки.

- На Ладомира надо было вешаться, уж он бы тебя не дал в обиду.

- Побоялась я, - честно призналась Забава. - Да и отцова кровь ещё не просохла на его руках. А ты тихий да ласковый.

Во второй раз не следовало бы Мечиславу ей поддаваться, да уж больно призывно белели её ноги в полутьме. Теперь уж, конечно, не скажешь, что миловались в горячке.

- Так поможешь или нет? - не упустила своего Забава. - Я ведь не в жёны к тебе прошусь.

- Помогу, - без охоты выдавил из себя Мечислав.- Раз в тебе Куцаев плод, то не должны тебя обездолить, тем более что отец будущего ребёнка погиб за Великого князя.

Когда выходили из боковухи столкнулись нос к носу с Пересветом. Ну, словно поджидал он их здесь. А Забава вместо того, чтобы шмыгнуть тихой мышкой в сторону, стала льнуть к Мечиславу. Мало Пересвет, так вся челядь это видела. А Пересвет, конечно, не упустил своего, когда сели за стол вечерять узким кругом:

- На чём поладил с жёнкой, Мечислав?

И все дядья на него уставились, будто совершил он нечто из ряда вон выходящее. Мечислав краснел, а Забава хоть бы что, покрикивала только на челядинок да зыркала глазами.

- Ребёнок у неё будет от Куцая, а потому и просит она твоей заступы, Ладомир, перед Великим князем.

- Ну, если непраздна, то будет ей заступа, - усмехнулся плешанский воевода. - Но ведь мало взять, надо ещё и удержать до той поры, пока ребёнок подрастёт.

- Я удержу, - подала голос Забава, хотя никто её не спрашивал. - Мечислав поможет.

Никакого слова не давал ей Мечислав, а вот вцепилась в него жёнка, что не вдруг оторвешь. Знал бы, что так будет, за версту бы обошёл ту боковуху.

- Такая она жизнь, Мечислав, - посочувствовал Пересвет. - Каждому мужчине выпадает в ней и своя жена, и своя вила, что вечно норовит утащить на дно самого глубокого и тёмного омута.

А дядья на Пересветовы слова долго смеялись, хотя Мечислав так и не понял, что в тех словах было смешного. Ну да им, пожившим на свете подольше, наверное, виднее.

Глава 6

Княжьи ближники

Для князя Владимира весть о радимецком бунте явилась громом среди ясного неба. И уже тогда ударило в голову, что не только в радимичах тут дело, и если не взять мер быстрых и решительных, то обернуться всё это может большой бедой. Хотел было идти на радимичей с малой дружиной - большая-то разбрелась по чужой земле, зоря городки и веси, - но поопасился вот так, в спешке, соваться в кипящий котёл.

Но вскоре выяснилось, что торопиться и нужды не было. Уже у самого Днепра настиг князя гонец от воеводы Отени с доброй вестью - радимичи разбиты наголову, а воевода Всеволод и радимицкая старшина умерщвлены у Перунова камня в назидание врагам Великого князя. Столь быстрое разрешение всех забот удивило Владимира, а в сердце закралось подозрение - уж не водят ли его за нос киевские бояре? Но гонец стоял на своём, поведав, между прочим, что радимичей разбили полочане во главе с воеводой Ладомиром ещё до подхода киевской рати.

То, что ближники Перуновы мстили за своих, не слишком удивило Владимира, да и воевода Ладомир не раз уже показывал своё умение в битвах. Непонятным было другое - почему киевские и полоцкие бояре не воспользовались столь удобной оказией и не пристали к радимичам? Ведь и Великий князь у старшины не в почёте, и с Перуновыми волхвами у неё нелады. Так что же всё-таки произошло? Пусть и опоздал Отеня с боярами, но ведь собрали рать и пошли на бунтовщиков. Может, переметнуться хотели? Так какой толк в таком перемёте? Уж ecли кричать против Великого князя, то не с радимицкой земли, а с киевских стен, закрыв перед княжьей дружиной ворота. Вот это был бы ряд. Князю то деваться некуда: за радимичами встали бы вятичи, за вятичами - кривичи, а там бы и новгородцы присоединились к общему ору. Куда князю деваться - либо бежать в земли варяжские, либо принять условия, навязанные старшиной. И наверняка бояре вели об этом разговоры и подстрекали радимичей. А в последний момент, когда всё, казалось бы, складывалось как нельзя лучше, вдруг дружно пошли на попятный. Почему? Испугались княжьего гнева? Но княжий гнев только тогда страшен, когда за ним сила. А сил-то у Владимира оказалось бы много меньше, чем у объединившейся племенной старшины. Выходит, что не только в воинской силе дело. Выходит, княжье слово и само по себе на Руси кое-что значит. Конечно, справиться с радимичами Великому князю помогли Перуновы волхвы. Ну а если не было бы волхвов, то неужели бояре не исполнили бы свой долг перед князем? Может быть. Но уж очень велик соблазн измены. Так что же всё-таки будет опорой княжеской власти, неважно, в силе сам князь или в слабости? Вот задача, которую Владимиру предстоит решать в самое ближайшее время.

В радимицкие земли Великий князь не пошёл, чем удивил своих ближников. Ждали, что обрушит он на радимичей всю силу своего гнева. Даже шептали ему на ухо, что уж слишком мягко отнёсся воевода Отеня к татям и изменникам - с чего бы это? Но князь Владимир никак на этот шёпот не отзывался, а вернувшись в Киев Отеню принял с честью и не корил его ни за медлительность, ни за мягкосердие. Хотя боярин Басалай не преминул рассказать и князю и ближникам, как неспешно шёл Отеня на радимичей, и как едва не сложил оружие перед воеводой Ладомиром, с перепугу приняв его за Всеволода. Князь смеялся над рассказами Басалая, но своего отношения к старому киевскому воеводе не изменил.

- А воевода Ладомир и вовсе так извернулся, что никто прежде и помыслить про него не мог, - продолжал свой рассказ Басалай, польщённый вниманием князя. - Не дал извести под корень радимицкую старшину, попрятав боярских детей. Да и простых мечников, которые участвовали в бунте, увёл из города под покровом темноты и отпустил на все четыре стороны.

Ждал Басалай, что князь посмеётся и над этой историей, но Владимир вдруг неожиданно стал серьёзен. Даже чарку с вином отставил в сторону. А ближники, сидевшие за столом, не знали, как отзываться на Басалаев рассказ - то ли осуждать плешанского воеводу, то ли одобрять.

- Ладомир всегда был склонен к своеволию, - только и обронил боярин Изяслав, чуть нахмурив соболиные брови.

Никто на замечание Изяслава не откликнулся. У Ставрова сына давний зуб на Белого Волка, это всем известно.

Изяслав в Берестове бывать не любил, всё ему здесь напоминало про взятую по воле Великого князя жену. И хоть перемололось многое за эти годы, и не напоминает никто ему уже про бесчестье ни в глаза, ни за глаза, но всё равно, осталась в сердце горечь. Ладомира ещё не к месту помянул Басалай. И сразу же всплыла в памяти забытая уже было Плешь. И старшая жена Милава припомнилась, которая до сих пор распоряжается от его имени отнятыми землями, и даже единственный сын Вячеслав тоже всплыл перед глазами. Дочка Басалаева оказалась бесплодной, во всяком случае, пока не порадовала мужа ребёнком. Хотя в остальном худого слова про неё не скажешь - и домовита, и на ласки отзывчива, не хуже оставшейся в Плеши Белицы.

- А что волхвы? - обернулся князь Владимир к Басалаю.

- Вадим-кудесник только стриганул глазами в сторону Ладомира, а сказать ничего не сказал.

Владимир кивнул головой на слова Басалая. Выходит, что Белый Волк, если считает себя правым, не слишком оглядывается на мнение волхвов. Почему же тогда Великий князь, у которого и сил, и прав поболее, должен без конца кланяться идолам кровью. И даже не всем богам славянским, а только одному из них - Перуну. Конечно, Ударяющий бог даёт силу, но ведь не силой единой держится власть князя и не только страхом. Сила рано или поздно иссякает, а следом пропадает и страх. Поднялся же боярин Всеволод и против Перуна-бога, и против Владимира-князя. Правда, был бит, и очень скоро. Но Великому князю впредь наука - не во всех землях Перун дорог людям, и никакой страх не заставит их молча сносить насилие и бесчестье.

- Воевода Ладомир в Киеве?

- Прибыл по твоему зову, - подтвердил Шварт.

- Быть ему вместо Куцая воеводой в Радимицких землях.

Князь сказал своё слово и вышел из горницы, а ближники так и застыли с открытыми ртами. Конечно, спору нет, плешанский воевода кругом молодец, но до сих пор князь Владимир не выказывал ему своего расположения. А боярин Будимир, раскатавший губу на воеводство, выходит, остался в дураках.

- Вот тебе и Волчий хвост, - первым опомнился Басалай. - Давно ли кроме поношенных сапог, да и то краденных, ничего у него не было.

- Дёрнуло тебя за язык рассказывать, что Ладомир перечил волхвам, - с досадой проговорил Будимир. - Князю это понравилось.

Может, и перечил Вадиму Ладомир, но из воли волхвов он вряд ли выйдет, и не из страха даже, а из чувства долга. Уж Изяслав-то хорошо знал плешанского воеводу. А это означает, что вся Радимицкая земля отныне будет в руках Перуновых волхвов. Пропало, выходит, золото, которое уплыло туда, чтобы бунт был не только против князя, но и против Перуна. Золото было греческое, но всё равно обидно.

О том, что ближник Изяслав кланяется не Перуну, а Христу, князь узнал одним из первых, но неудовольствия своего по этому поводу не выказал. А потому Владимировы дружинники хоть и хмыкали в усы, но тоже помалкивали. Боярин Ставр и вовсе плечами пожал - для него Изяслав отрезанный ломоть. А вот у ближних к князю молодых бояр поступок Изяслава вызвал интерес. Тем более что нищий вроде бы боярин года через два уже купался в золоте. С чего бы такая удача ему привалила? И не похоже было, что разбогател Изяслав с княжьих даров. Княжьи-то дары средь ближников наперечёт. Вслед за Изяславом к чужому богу прислонился и боярин Будимир, а потом и Шварт завёл дружбу с купцом Анкифием, который обосновался в Киеве.

И князь не осуждал за это своих ближников, а их разговоры о христовой вере слушал с большим интересом. Изяслав уже не сомневался, что радимицкое наместничество непременно достанется Будимиру. Об этом был разговор с князем, который, казалось, склонялся в нужную сторону, а ныне вдруг круто развернулся к Христовым печальникам спиной. Редко боярин Изяслав бывал недоволен Великим князем, а ныне не просто недоволен - зол. Конечно, дело тут не в Басалаевых байках, которые, однако же, не следовало рассказывать, а в самом князе, в его думах, которых Изяславу, как он ни напрягался, понять никак не удавалось. Не того ждали от Владимира после радимецкого бунта - спросу должного не учинил и выискивать не стал, откуда в тихой прежде земле завелась злоба против князя. Вот и думай тут, с чего бы эта княжья доброта?

Князь Владимир не стал удерживать своих ближников в Берестове, а потому и отъехали бояре после полудня хмурые и недовольные всем и вся. Долговязый и худой боярин Будимир, которого за вытянутое лицо и крупные зубы прозвали Жеребцом, особенно был не в духе и в сердцах ругал боярина Басалая. Пользы от этого лая не было никакой, а потому Изяслав вступился за тестя. Будимир повздыхал, повздыхал, но унялся.

- Урожай ныне на Киевщине будет хорошим, - поделился со спутниками своими наблюдениями боярин Шварт. - Огребут расторопные.

Средь расторопных первым числится боярин Ставр, но Изяславу от этого радость небольшая. Давно они уже с отцом в разделе, а вотчина, по слову Ставра, отойдёт к Ярославу. Не то чтобы Изяслав об этом не жалел, но и особенно не злобился - отгорело. И без отцовской поддержки он ныне в Киеве весит немало. И к Великому князю близок, и земель у него хоть поменьше, чем у отца, но тоже в достатке. Одних мечников у Изяслава ныне более сорока и своя ладья есть. А давно ли все смеялись в Киеве над плешанским изгоем? Конечно, поднялся он из грязи волею Великого князя, но ведь и Владимир не такой человек, чтобы помогать ничтожеству.

От городских ворот Изяслав и Будимир свернули к купцу Анкифию, а Басалай со Швартом, сославшись на неотложные дела, проехали мимо. И этому их осторожному поведению была своя причина, о которой Изяслав, конечно, догадывался.

У купца Анкифия, если смотреть с улицы, дом совсем не хорош, не только боярских теремов хуже, но и со многими купеческими не сравним. Но только вид этот обманчив, и человек, переступивший порог скромного дома, долго потом цокал языком от восхищения и удивления.

Изяслав с Будимиром не первый раз в Анкифьевом доме, а потому глаза их равнодушно скользят по диковинам. Разве что креслица здесь нравятся Изяславу, не хуже они того, что под Великим князем. Хоть и не те годы у боярина, чтобы после седла хвататься за спину, но всё равно приятно откинуться на твёрдую деревянную опору, вытянув ноги вперёд.

Грек предупредителен с гостями, но цену себе знает и без нужды выю не гнёт. Да и бояре, давно с ним знакомые, догадываются, что не только от своего имени и по доброте сердечной ведёт с ними разговор этот немолодой уже человек. И в Киеве осел он неспроста и, наверное, не по своей воле. Весть о решении князя назначить Белого Волка Ладомира воеводой в радимицкие земли Анкифий встретил спокойно. Можно было подумать, что этот старый греческий гавран заранее предвидел такой поворот дела. Поцокал, конечно, языком на Будимирову незадачу, но так поцокал, словно никогда не советовал Жеребцу просить эти земли у Владимира.

Более всего раздражало Изяслава то, что ни Анкифий, ни настоятель христова храма Никифор не были с ним откровенны до конца, и о том, что им на самом деле надобно, он иногда только догадывался.

Владимир задумывал поход на причерноморские города, а те города издавна тесно связаны с Византией. Тут и совсем глупый сообразил бы, зачем и почему греческое золото посыпалось на ближников Владимира. Нужно было отговорить князя от этой цели и направить его интерес в другую сторону. Но и это было ещё не всё, а только малая часть тщательно скрываемой правды.

Сам Изяслав христианскую веру принял без колебаний и с того знаменательного дня ни разу об этом не пожалел. А славянских богов он ненавидел всей душой и имел на это веские причины, о которых, не таясь, поведал Анкифию и Никифору. Падание этих богов с высокого холма Изяслав приветствовал бы с радостью. Для него это было бы ещё и личным торжеством над Ладомиром, над волхвами, над всей Плешью, и над Милавой особенно. Милава в последнее время почему-то часто тревожила воображение боярина. А уж, казалось бы, давно должен был выбросить её из головы, хотя бы потому, что не любил никогда, а только ненавидел, да ещё, пожалуй, боялся. Но боязнь была мальчишеской,, и мужу в силе о ней и вспоминать бы не стоило, но сидело что-то занозой в сердце и памяти, мешая жить во весь мах ближнему к Великому князю боярину, к советам которого прислушивались и перед которым начинали уже заискивать. Это нарастающее ощущение собственной значимости сейчас было самым главным в жизни Изяслава. И с купцом Анкифием он связался неспроста - за греком чувствовалась сила, знания и умение управлять событиями, оборачивая происходящее себе на пользу. Надо отдать должное греческому купцу, он не скрывал, во всяком случае, от Изяслава, что представляет здесь в Киеве интересы могущественной империи. О Византии грек рассказывал много и охотно, не утаивая ни хорошего, ни дурного, и от тех рассказов у Изяслава порой лезли на лоб глаза, а жизнь киевская по сравнению с жизнью византийской казалась пустой и скучной. Конечно, Византией правили императоры, но для умного человека из ближников при такой неограниченной власти открывались поистине неисчерпаемые возможности. По словам Анкифия, бывали времена, когда именно расторопные ближники правили огромной империей, а императоры лишь числились в самодержцах. Разумеется, Великий князь Владимир - это вам не греческий император, и, пока жив, власть он из своих рук не выпустит. Но ведь все мы в этом мире не вечны, и кто знает, что может случиться через день, через год, через десять лет. А наследники князя Владимира малы, им потребуется надёжная опора. Конечно, случись сейчас что-нибудь непоправимое с Великим князем, Изяслава ототрут от великого стола железными боками, да и Русь, которая ныне держится лишь страхом, развалится на уделы, где полновластно будет хозяйничать местная старшина. Нет, Великий князь ныне нужен как воздух, без которого жизни Изяславу не будет. Но жизнь кончается не завтра, и не напрасно, возможно, он просиживает портки у Анкифия, постигая премудрости византийского умения управлять.

- С боярином Ладомиром надо тебе встретиться, Изяслав, - тихим голосом посоветовал Анкифий. - Поздравить с новым местом и благосклонностью Великого князя. А вспоминать мальчишеские обиды ни к чему.

Боярин Будимир на слова Анкифия зафыркал, как жеребец, оправдывая своё прозвище, но грек только чуть скосил глаза в его сторону и изрёк как бы между прочим:

- Не всякий путь к нужному месту прям, как древко копья, а иной раз бывает, что путанная и извилистая дорожка выводит к цели быстрее. И если человек не опускает руки при первой же неудаче, то рано или поздно, он добивается своего.

Изяслав же к совету Анкифия отнёсся спокойно. Тёплых чувств к Ладомиру он не испытывал и желал ему только худого, но тем интереснее было завоевать доверие воеводы, а потом повернуть его во вред своему давнему недругу. Это было бы совсем как в Анкифьевых рассказах про далёкую Византию, где на врага не шли с вынесенным мечом, а предпочитали топить его в патоке из лести и лжи.

- С Ладомировым пасынком тоже следует подружиться, боярин Изяслав, - продолжал грек. - Мечислав христовой веры, и хоть млад да наивен, но не без ума и не без глаз.

Мечислава Изяслав помнил совсем мальчишкой, но с тех пор прошло уже немало лет, и интересно было бы взглянуть, каким стал сын боярина Блуда.

- Блуд, отец Мечислава, оставлен кудесником Вадимом главным среди Перуновых волхвов в радимицких землях.

- Перуновы волхвы отрекаются и от своих детей и от своих жён, - напомнил Анкифию приунывший боярин Будимир.

- Даже если и так, - задумчиво проговорил купец, - то всё равно Перунову волхву будет не по сердцу, что сын его кланяется чужому богу. И надо бы Мечислава поддержать в предстоящем борении, чтобы свет истинной веры не померк в его душе.

От Анкифия вышли уже под вечер. Захмелевший от греческого вина Будимир, взгоромоздясь с трудом в седло, потрусил домой, а Изяслав, не чувствовавший особого опьянения, свернул на родительскую усадьбу, где теперь бывал редким гостем.

Боярин Ставр сыну не то чтобы обрадовался, но принял с честью, не хмуря бровей как обычно. Может, прошла давняя обида на непутёвого сына, но не исключено, что причиной Ставровой сдержанности был новгородец Хабар, гостивший у киевского боярина. Изяслав присел к столу охотно и чарку за здравие гостя выпил не морщась. К боярину Хабару он не питал особой злобы, поскольку не числил за ним никакой перед собой вины. Ну, разве что дочку новгородец породил занозистую, но это, конечно, грех нечаянный.

- Был я в Плеши, - сказал Хабар. - Видел внука Вячеслава. В твою породу он пошёл, боярин Ставр, и с годами всё более и более. Бойкий получился малой, худого слова не скажу.

Боярин Ставр не собирался рушить дружбу с боярином Хабаром, потому как не имелось на это причин. С плешанских земель часть дохода перетекала в Ставрову казну, как это и оговаривалось по ряду. Была опаска, что не удержит Милава земли под малым Вячеславом, но все обошлось. Не только не потеряла земель Хабарова дочь, но ещё и приумножила, отхватив кус у ледягов для младшего своего сына Владимира. От кого тот младший был рождён, Хабар уточнять не стал, но в любом случае - с ветра разнесло Милаву, с гостя ли, а числился Владимир за Ставровым родом, а стало быть, доля и с этой земли полагалась Ставру. Милава злато в Киев шлёт без задержек вместе со здравием и поклонами.

Раньше Изяслав при упоминании о Милавиных поклонах вспыхнул бы гневом, ныне только сладко улыбнулся да выпил за здоровье своей старшей жены и детей. Чем поверг Ставра и Хабара в большое изумление, которого они не сумели скрыть, а так и смотрели с открытыми ртами, как пьёт из чарки любезный молодой боярин.

- Надо бы мне наведаться в Плешь, - сказал Изяслав, отставляя чарку. - Посмотреть, как управляются тивуны при малых детях.

- Хорошее дело, - Хабар, наконец, обрёл дар речи. - А то, как же челяди без хозяйского догляда?

Вот она, византийская наука хитреца Анкифия. Кабы вспыхнул сейчас Изяслав да выплеснул на стол всё, что накипело на сердце, так ничего бы не получилось кроме лая. А так и боярин Хабар потёк патокой, и боярин Ставр впал в задумчивость. Что там ни говори, а Милава Изяславу жена, и её дети - это его дети, и всё, что им принадлежит, он со спокойной душой может забрать себе. Но это только в том случае, если не будет за спиной Милавы боярина Хабара, воеводы Ладомира и языческих богов. А ведь такое вполне может случиться, и, возможно, ранее, чем думают многие. Вот тогда и посмотрим, чей будет верх. Милава-то безысходности сама приползёт к Изяславу вместе с прижитыми чадами, а уж он тогда решит, принять их или толкнуть ногой с порога.

- Князь Владимир назначил на место погибшего Куцая боярина Ладомира.

И вновь удивил бояр Изяслав, но в этот раз они не стали открывать рты, а только переглянулись да покачали головами. Радимецкие земли - богатый кус. Боярина Куцая с этого житного места попёрло во все стороны, а был в Киеве одним из беднейших. Но не в коня оказался корм - не удержался и за службу Великому князю заплатил жизнью. А Ладомиру, выходит, опять привалило счастье, и тут бы не оплошать Хабару и Ставру, а, пользуясь давней дружбой с воеводой, отхватить и для себя малую толику.

- Хотел было сам сегодня сообщить эту весть Ладомиру да припозднился в Берестове.

- А разве воевода в Киеве? - удивился Хабар.

- Сегодня по утру прибыл. Вызвал его Великий князь.

Изяслав поклонился четырем углам, простился с боярами, обнял мать и отбыл с родительского подворья, оставив хозяина и гостя наедине обсуждать неожиданные вести.

- Как хочешь, боярин, - протянул Хабар, глядя вслед Изяславу слегка осоловевшими глазами, - а старший твой не прост. И уж поверь моему слову, недалёк тот день, когда он будет первым ближником при князе.

Ставр и сам не знал, радоваться словам Хабара или огорчаться. Ныне не то, что ранее - место подле князя не за разум, не за доблесть, а невесть за что даётся.

- Ну, это ты зря, - запротестовал Хабар. - Разве стал бы князь держать подле себя глупца и дарить землями? Нет, боярин, умён твой Изяслав, только другим умом, что на обычаи не оглядывается. Вот этим он и дорог Владимиру. Среди старшины таких мало. А в одном ты прав - ныне не то, что ранее. И дальше жди перемен. Сердцем чую, готовит что-то Великий князь, а Добрыня только ухмыляется на мои вопросы, но как-то не слишком уверено, словно и сам ждёт от сестричада невесть чего.

Боярин Ставр особых перемен не чувствовал, а может, просто глаз перестал различать идущие от князя новшества. Боярин Путна как-то тоже намекал Ставру на перемены, а он над ним только посмеялся. Вот и про Изяслава Хабар-то сразу углядел, а Ставр своим не куцым вроде бы умом определил старшего сына в неудачники. Может прав Хабар и ныне нужен совсем иной ум?

Глава 7

Княжья милость

Для Ладомира вторая его жена, Людмила, так и осталась загадкой. Возможно, причиной этому были их редкие встречи, ибо Плешанский воевода в Киеве был не частым гостем. Любила его Людмила по ночам жарко, а потом вроде как пугалась своей страстности и на людях вела себя сдержано. И даже рождение сына, малого Ладомира, ничего не изменило в их отношениях. И в этот раз вошла она в ложницу со смущением, словно в первый раз, глаз не поднимая, но услужила с такой охотою, что сама едва не задохнулась от страсти.

- Это грех большой, - сказала она немного погодя, отворачивая от него лицо.

- В чём грех-то, - удивился Ладомир, - коли ты моя жена и мать моего сына? Да и твой бог велит ближнего любить, а кто тебе ближе, чем муж?

Сказал эти слова с усмешкой, думая раззадорить женщину, но та лишь тяжело вздохнула. Ладомиру нравилась Людмила, хотя и не молоденькая она уже, пятерых родила и раздобрела телом.

- Почему ты спас Всеволодовых детей?

- Это тебе Мечислав рассказал?

- Нет, Забава.

- Вила радимицкая, - Ладомир засмеялся и потянулся к чарке с питьем. - Надо её приткнуть к хорошему боку, пока она Мечиславу не закружила голову.

- Да она ведь и непраздна, - забеспокоилась Людмила.

- Куцаевым семенем, - подтвердил Ладомир. - Но надо, чтобы за неё Великий князь замолвил слово, иначе затопчут жёнку.

- А какая тебе в ней корысть? - скосила в сторону мужа глаза Людмила.

- Помогаю ближним, - усмехнулся Ладомир. - До дальних пока руки не доходят. А эта всё вертится и вертится вокруг меня.

- Кровавому богу служишь, а душу хочешь сохранить чистой?

Ладомиру слова жены не понравились, он взял её за подбородок и резко развернул глазами к себе.

- Это мой бог, Людмила, а твоего я не срамлю.

- Почему тогда детей малых не отдал своему богу, то-то была бы служба, - Людмила так глянула из-под насупленных бровей на Ладомира, что ему стало не по себе.

- Не отдал потому, что Перун не принял этой жертвы, - хмуро бросил он, откидываясь на спину. - И Бирюч не простил бы мне, если за его смерть я взял бы виру кровью малых детей.

Кудесник Вадим недоволен Ладомиром, это ясно и без Бакуниных слов. Никогда ещё не видел воевода у первого ближника Перуна таких ненавидящих глаз. А о содеянном всё равно не жалел. Не верил, что Ударяющему богу детские слёзы на пользу, а уж детские жизни тем более. Не может бог пить людскую кровь без разбора. Страхом хотят утвердить волхвы своего бога на радимицких землях, оттого и требуют человеческих жертв. Да только человек только страхом не живёт, а любить из страха вовсе не заставишь. А какое служение богу без любви к нему?

- Если меня убьют, то тебе будет больно? - спросил Ладомир жену и сам не понял, зачем спросил.

- Будет, - отозвалась она тихо.

- Мечислав как-то рассказывал, что у печальников греческого бога своя страна Вырай, куда не пускают печальников других богов. Это правда?

- Правда.

- Выходит, после смерти нам с тобой уже не быть рядом. Так надо хоть сейчас всё взять сполна.

Крепилась Людмила, крепилась, а всё же поплыла от ласк Ладомира. И лицо у неё изменилось, поразительно мягким и любящим оно стало, а строгость и неприступность ушли, казалось, безвозвратно. - Гореть тебе в аду, Ладомир, - Людмила смахнула слезу со щеки. - И мне вместе с тобой.

- Это как, в аду? - не понял он.

- Вечные муки нас ждут.

- Неправ он, твой бог, - Ладомир осторожно провёл ладонью по её лицу. - Или волхвы неправильно его волю истолковали, что тоже бывает. Я по правде живу, Людмила, по обычаям дединым, и взыску не может с меня быть после смерти. А с тебя и подавно. Коли твой бог добр и справедлив, то он поймёт тебя.

А по утру был зван Ладомир к Великому князю. По лицу принёсшего весть мечника трудно было понять, гневен Владимир на Плешанского воеводу или решил приветить добрым словом. Гневаться князю на Ладомира вроде бы не за что, но это если рассудить по здравому смыслу, а если с глупа да в горячке, то можно и подобранное кем-нибудь гнилое лыко вставить в строку.

Людмила была встревожена княжьим зовом, но проводила до ворот молча, чтобы не сглазить глупым словом трудную встречу. А у открытых ворот Пятеря уже держал в готовности гнедого жеребца. Конь-то хорош, на таком не то что воеводе, но и князю проехать по улицам стольного града не стыдно. Из под боярина Гюряты взял этого коня Ладомир, а бывшему его хозяину повезло хотя бы в том, что убит он был в бою, а не у жертвенного камня. И значит, прямая дорога ему в страну Вырай, без Перунова спроса за свершенные на нашей земле худые дела.

С Собой Ладомир взял пятерых мечников во главе с Севком Рамаданом. Тоже кони под ними не из последних. Пусть видит Киев, что плешанский воевода ныне в силе и славе.

Который раз уже Ладомир в этом городе, а всё никак не может привыкнуть к его толкотне и шуму. Коли идёшь пешим по торгу или по улице, то непременно затолкают. Разве что уступят дорогу конным, да и то не из почтения, а из опасения быть затоптанными. Хоть бы кто-нибудь крикнул Плешанскому воеводе здравие. Нет, косятся насмешливо да ухмыляются в короткие русые бородки. В Киеве здравие кричат только князю, да и то без большой охоты - кто крикнет, а кто и промолчит. И не по досаде на князя даже, а из вечного киевского упрямства и вредности.

Ворота в княжий Детинец распахнуты настежь - Владимиру в стольном граде бояться некого. Стража, в лице двух мечников молодшей княжьей дружины, если и стоит, то больше для порядка. Во дворе Детинца народу не густо, мечников и вовсе не видно, а ранее, бывало, не продохнешь. Челядины, правда, суетятся, а один, самый расторопный, придержал воеводе стремечко.

Навстречу Ладомиру вышел княжий ближник боярин Басалай. Невеликого ума человек, но большой пронырливости. И в обхождении приятен - за это, наверное, и поставили его стеречь княжий порог.

Севок Рамодан со товарищи остались на подворье, а Ладомир пошёл вслед за Басалаем в терем. Бывал он здесь и раньше, на задаваемых Владимиром пирах. Первый пир, не хмельной, а кровавый, особенно был памятен, и на том пиру захлебнулся князь Ярополк. Бакуня потом рассказывал, как вошли с хрустом варяжские мечи в тело несчастного князя, и каким коршуном смотрел на поверженного брата Владимир, и даже тени сомнения в правильности содеянного не было на его лице.

Ныне лицо Великого князя было спокойным. Навстречу воеводе он не встал, но и на ногах томиться не заставил, а указал на лавку поодаль от себя. Вот так, глаза в глаза, Ладомир давно уже не видел Великого князя, со времён Полоцка, пожалуй. Последний раз сидели они на гостином дворе друг против друга. Владимир не был тогда ещё Великим князем, а Ладомир - воеводой. Сказать, что внешне Владимир с той поры сильно изменился нельзя. И в дородстве он не прибавил, да и до седого волоса ему ещё далеко. В глазах, правда, нет прежнего задора, у нынешнего Владимира зрак слишком глубок и тёмен.

- Скажу сразу, боярин Ладомир, зачем звал - быть тебе на радимицких землях наместником вместо боярина Куцая.

Не то чтобы дар речи потерял Ладомир, но в некоторое замешательство впал. В наместники князь до сих пор определял самых верных, не беря в расчёт заслуги. А боярин Ладомир в княжьих ближниках вроде бы не числился. Неужели волхвы Перуна отхлопотали новое место Плешанскому воеводе? Но, по слухам, кудесник Вадим в раздоре с Великим князем и в тереме его не бывает.

- Это честь для меня, - произнес Ладомир обычные в таких случаях слова.

Владимир поднялся со своего заморского седалища и прошелся по сверкающему полу. Сапоги у князя были червлёные. Ладомир вдруг вспомнил, как спрашивал Милаву о княжьих сапогах у сожжённой Збыславовой усадьбы, и усмехнулся в усы.

- Чему улыбаешься?

- Прошлое вспомнил, - сказал Ладомир. - Как шёл босым жечь боярскую усадьбу и думал о таких же, как у тебя, сапогах, князь.

Владимир засмеялся, смех метнулся было под высокий свод, а потом порхнул в отворённое оконце и пропал, как и не было его.

- Чем княжество удержать, воевода, если каждый удел норовит сыграть в свою дуду? - князь стремительно обвернулся и глянул на собеседника синими холодноватыми глазами.

- Силой, - отозвался воевода.

- А кроме силы, на которую всегда найдётся другая сила?

- Обычаем, выгодой, разумным управлением. Не брать сверх меры с чёрного люда, тогда и беспокойная старшина не колыхнёт их к бунту.

- И всё?

- А что ещё? - удивился Ладомир.

- А боги?

- Так славянские боги всегда с нами, - пожал плечами Ладомир. - Плохо только, что каждый стремиться на особицу своему богу поклониться, а иных прочих не чтит. Оттого и бывают раздоры.

- Как на радимицких землях? - с нажимом спросил Владимир.

Зря, может быть, Ладомир упомянул про те раздоры, но уж если разговор пошёл откровенный, то с какой стати ему прятать свои мысли от князя.

- Волхвы Перуновы ущемили Велесовых печальников, поэтому и вышла замятня. Ну и ты князь взял лишние подати. Да и боярину Всеволоду захотелось походить в князьях, про это тоже сказать надо.

- На киевский стол сесть?

- Ну, нет, - усмехнулся Ладомир. – До киевского стола радимицкому соколу не долететь в любом случае - чужая старшина обломала бы ему крылья. А на землях своего племени покняжил бы.

- Не в обиду спрошу тебя, Ладомир, ты какую землю считаешь своей - древлянскую, новгородскую, полоцкую или, может быть, киевскую?

Ладомир на вопрос не обиделся, но в задумчивость впал. Древлянскую землю он не помнил вовсе, родовичи ушли из неё ещё до рождения Ладомира, а родился он среди радимичей, но и этой земли не помнил, а помнил землю Новгородскую, на которой вырос. Ну и земля Кривицкая ему не чужая - родил там детей и с местными семьями установил ряд, а с иными породнился.

- Не знаю, что тебе ответить князь, - развёл руками Ладомир. - Если начнет всё расползаться, то не знаю, на какой кусок прыгать.

- То-то и оно, - неожиданно улыбнулся Владимир. - В единстве сила, а порознь нас любой обидеть может. Те же степняки печенеги, что кружат у наших границ. Да и других охотников найдется немало.

- Слабых всегда бьют, - согласился Ладомир.

- Ты говоришь о дединых обычаях, - продолжал князь, - и другие твердят о том же. Но у нас нет таких обычаев, чтобы скрепляли племена, а в ходу обычаи с тех ещё времён, когда мы жили порознь. Сила решает далеко не всё, Ладомир. Князь может ослабеть, и тогда всё рухнет. Надо сделать так, чтобы везде были русичи, а не было бы кривичей, радимичей, вятичей, древлян, полян и славян новгородских. Вот тогда всё само будет держаться, даже если ослабеет князь.

- Этого трудно будет достичь, - покачал головой Ладомир. - У каждого племени свои любимые боги, у каждого рода свои пращуры, каждый живёт только своим куском земли, и племенная старшина норовит держаться на особицу. В этой особице её права, идущие от дедов. А если все станут русичами, то радимичи захотят взять землю кривичей, а ты, князь, не будешь им в этом перечить, и прочие тоже захотят выбрать кус пожирнее, не считаясь с обычаем. Сломать ряд можно, князь Владимир, а вот новый выстроить, чтобы удовлетворить если не всех, то многих, это трудно. Нашей жизни не хватит.

- Всё равно когда-то придётся начинать, а иначе не устоять нам в этом мире. То радимичи поднимутся на Великого князя, то древляне, то вятичи, то новгородцы, а то и между собой воевать начнут. Это ведь и ранее бывало и сейчас есть, и впредь будет, если ничего не менять в мире. А менять нужно. Живое должно двигаться, старое отмирать, а новое нарастать.

Ладомира слова князя заставили призадуматься. Выходит, не только своеволие двигало Владимиром, когда он шёл вразрез с дедовскими обычаями. Была за Великим князем своя правда, которой ещё предстояло утвердиться на землях Руси. И какой будет эта правда, пока не знает никто, её ещё предстоит вырастить, но уже сейчас Ладомиру ясно, что взрастать она будет в муках и на крови. Наверное, таков удел всего нового, прихода которого ждут, но которое радует далеко не всех.

- За младшую жену Куцая хотел замолвить перед тобой слово, князь Владимир. Воевода Куцай, я думаю, не заслужил, чтобы его нарожденное пока чадо сгинуло в нищете и бесчестии.

- Куцай был женат на дочери Всеволода? - проявил осведомлённость Владимир.

- А что с того? - удивился Ладомир. - Жёнка-то ни в чём не виновата.

Владимир некоторое время с интересом разглядывал воеводу, и в глазах его вспыхивали весёлые искорки:

-Помнится, в Полоцке ты тоже просил за чужого ребёнка, а потом я стороной узнал, что ребёнок тот от тебя рождён.

Ладомир засмеялся:

- Не всякому слуху можно верить, Великий князь. А что касается Куцаевой Забавы, то она непраздна уже более трёх месяцев.

- Ну, а коли женщина не твоя и ребёнок чужой, то зачем просишь за них?

Ладомир с удивлением глянул на Владимира:

- Если не я, воевода, и не ты, Великий князь, то кто тогда похлопочет о беззащитных? Уж если растить новую правду, то начинать следует с этого. Мир не может стоять без заботников, это я знаю по своему детству.

Владимир не то, чтобы смутился, но построжал лицом:

- О Куцаевой жене спору нет. Вели ей, чтобы пришла на моё подворье. Здесь и решим.

Князь взял с поставца золотую птичку и, повертев в руке, протянул воеводе:

- Узнаёшь? Грек Анкифий выкупил её у расторопного мечника и приподнес мне. Через десятки рук она прошла и вновь ко мне вернулась. Передай её Забаве, по ней моя челядь опознает женщину.

Ладомир вспомнил птичку, держал он её в руках на полоцком гостином дворе. Рогнеде, дочери князя Рогволда, она счастья не принесла, упорхнула из её рук во время кровавой усобицы. Впрочем, сама Рогнеда избежала участи отца и братьев и ныне пребывает в жёнах Великого князя если не в радости, то в чести.

А для Куцаевой Забавы в этом верный знак, что не будет с неё спроса за отца. Об этом и сказал Ладомир жёнке, возвратившись на Блудово подворье. Радимецкая вила стрельнула в воеводу глазами и золотую птичку взяла с охотою. А Ладомир подумал, что Забава не пропадёт при Великом князе и свою выгоду сумеет извлечь даже из его мимолётного внимания.

- Если приглянешься князю, то проси у него не только за себя, но и за младших братьев. Пусть вернёт им отцовы земли и нажитки, а я не буду чинить этому препятствий. И запомни, княжья блажь быстротечна, а братья, если встанут на ноги, будут тебе опорой всю жизнь. Поняла?

- Поняла, - Забава подняла на Ладомира горячие очи. - А чем мне тебя отблагодарить, воевода?

- Иди, - усмехнулся Ладомир. - С князем сочтешься. Птичка-то его.

Всё-таки удачно спихнул он на князя эту заботу. Радимицкая вила не слезла бы так просто с Мечислава и здорово могла бы подпортить ему жизнь. А князь если и потопчет маленько, то безмужней жёнке в этом убытка нет. К тому же Владимир человек заботливый, глядишь, и пристроит потом за своего ближника.

Людмила на рассуждения Ладомира только фыркнула недовольно. Ещё бы, если мужа целовать грех, то чужого дядю и подавно, даже если этот дядя - Великий князь. Но перечить Ладомиру Людмила не стала, и не потому, что Бог велит ей почитать мужа, а потому что своя рубаха ближе к телу. Мечислав-то начал потихоньку присыхать к Забавиному подолу, а от этого всем его родовичам могла выйти большая докука.

Рвался молодой боярин проводить Забаву на княжий двор, но Ладомир его придержал, а послал с Забавой Пересвета, дабы не обидели женщину по дороге. Вернулся Пересвет уже один и подмигнул Ладомиру - свершилось всё, как задумывали. Мечислав эти перемигивания увидел и затаил на Ладомира обиду. Торчал на крыльце грозовой тучей и отгонял витенем мух с сапог. Ладомир, греясь на приступке в солнечных лучах, лениво переругивался с Пятерей, который взялся коня чистить да не дочистил, а спёкся втихую на сеновале и проспал чуть не до вечера. Отчитав Пятерю, Ладомир обернулся к Мечиславу:

- Ты Веснянке слово давал?

- А я того слова назад и не брал.

- Тогда с какой стати заглядываешь под присухин подол? Раз твой бог не велит иметь двух жён, то нечего и замахиваться. У неё сын может родиться от Куцая, наследник не последнего в Киеве боярина. А права Куцаева сына только Великий князь может отстоять. При князе она наложница, а при тебе кем бы была - приблудой? Через год-два угаснет в тебе пыл, и жёнку с глаз долой. Ты Мечислав не о судьбе Забавы думаешь, а о том, что она целует сладко. Сладости этой ты ещё накушаешься до отрыжки, но и горестей в жизни тебе тоже хватит с избытком. А ныне горесть не та, чтобы вешать нос и смотреть на всех обиженным сычём. Готовься лучше к свадьбе, через день-два пригребёт на ладье Бречислав и привезёт Веснянку. Пора уже вас окрутить, чтобы у тебя не разгорались впредь глаза на гулявых вил.

Пересвет, сидевший рядом, хоть и хмыкал в усы, но слова Ладомира явно одобрял. О матери и говорить нечего, она уже который день твердит о том Мечиславу, да и сам молодой боярин понимает, что Ладомир, скорее всего, прав, но от этого понимания обида не проходит, а горечи в душе ещё прибавляется. Одно, наверное, спасение для Мечислава - свадьба, о которой говорит воевода. Чуть не полгода он уже не виделся с Веснянкой, оттого и поблек в памяти и сердце её облик. А ведь ещё два месяца назад казалось, что краше её никого нет на свете. Выходит, что и здесь прав Ладомир - через полгода он и не вспомнит о Забаве. Вот как подловато устроен человек. А вдобавок ещё и не чует за собой вины, а всё норовит укорить других. И Мечислав такой же. Взять ту же Забаву - если помочь хотел попавшей в беду женщине, то зачем миловался? Выходит, плату вперёд взял. А того же князя коришь, и Ладомира коришь, и того же Пересвета коришь, который здесь и вовсе ни при чём. А в жёны брать Забаву Мечислав не хотел, и не в Христовом запрете тут дело, потому что даже если можно было взять, то, скорее всего, не взял бы.

Боярина Изяслава Мечислав не видел уже давно, с того самого дня как уехал он из Плеши, а, увидев на родном подворье, узнал не сразу. Совсем молодым был тот, плешанский Изяслав, и всё хмурил брови в дело и без дела, а этот, нынешний, улыбался во весь рот, показывая белые крепкие зубы. Правда, глаза при этом щурились не слишком дружелюбно. И в росте, кажется, прибавил боярин, и плещеистее стал, - словом муж в силе и славе, как назвал его с усмешкой Пересвет.

А Ладомир, похоже, гостю рад, во всяком случае, принял его с честью и пригласил в дом. Изяслав и с Мечиславом обошёлся приветливо, припомнив давнее знакомство. А второго боярина, пришедшего с Изяславом, Мечислав видел впервые. Годами тот был, скорее всего, ровней своему спутнику, но смотрелся старее из-за невыразительного лица, чем-то смахивающего на лошадиную морду. Звался боярин Будимиром, и был он не из самого первого на Киевщине рода, но вот, глядишь ты, выбился в ближники Великого князя.

Первую чарку, как это повелось в Киеве, выпили за Великого князя, а уж вторую - за хозяина усадьбы. Изяслав метил в Ладомира, но тот стрелу перевёл в Мечислава. Изяслав не возражал, пожелав молодому хозяину удачи во всех его начинаниях. А за Ладомира выпили, как за нового радимицкого воеводу. И так уж ловко получилось у боярина Изяслава, что наместничеством тем Ладомир обязан чуть ли не княжьему ближнику, который замолвил за него слово перед Владимиром. Не прямо это сказал Изяслав, но как-то очень умело, и Мечислав от души позавидовал его красноречию. Поверил ли Ладомир Изяславу, сказать трудно, но перечить гостю не стал, а поднял чарку за здравие Изяслава и Будимира, славнейших на Киевщине бояр. Тоже не худо говорил Ладомир и чуть ли не превзошёл красноречие Изяслава. Упомянули и о свадьбе Мечислава, а Изяслав тут же предложил в дружки боярина Будимира, который одной с женихом веры. Сам Изяслав, хоть и тоже христианин, но, как человек давно женатый, не стал претендовать на эту роль.

То ли от выпитого мёда, то ли оттого, что встретил молодых бояр одной с ним веры, но Мечислав размяк сердцем и лик боярина Будимира не казался ему уже таким лошадиным. А то дядья над ним посмеиваются, что верит он в бабьего бога, но вот теперь они сами убедились, что тому Богу кланяются и первые на Киевщине бояре, ближники княжьи. Может и сам князь скоро примет христову веру. Последние слова случайно сорвались с языка Мечислава, а в ответ наступила неловкая тишина.

- Князь благоволит печальникам Перуна, - мягко улыбнулся Изяслав. - И назначение боярина Ладомира радимицким воеводой тому подтверждение.

Никто не возразил Изяславу, а оговорку Мечислава запили сладкой медовой брагой и больше не говорили о богах.

Изяслав расспрашивал о землях фряжских и поморских, в которых довелось побывать воеводе Ладомиру.

-Тебе надо расспросить Бречислава, - сказал Пересвет. - Он у нас бывал даже в Царь-граде.

- О Византии мне много рассказывал купец Анкифий, - отозвался Изяслав. - Тот самый, что ходил торговым походом с Бречиславом.

Ладомир Анкифия помнил ещё по Полоцку, помнил и собственное удивление неуёмной энергией этого на вид невзрачного человека. А теперь, по словам Изяслава, купец обосновался в Киеве и, судя по всему, привечает в своём доме молодых бояр. Может не так уж и неправ Бакуня, когда говорит, что Византия обхаживаёт Великого князя через его ближников, склоняя к новой вере.

А Владимир сейчас в мучительном раздумье - это Ладомир понял из состоявшегося по утру разговора. Стержень ищет Великий князь, на который можно нанизать племена, верви и роды, живущие каждый на особицу по дединым заветам. И, похоже, в качестве стержня ему предлагают христианскую веру. Сам Ладомир об этой вере знает мало и не составил пока определённого мнения - хорош распятый бог или плох. До сих пор он полагал, что бог, позволивший себя распять, - слабый бог, но, кажется, здорово заблуждался на его счёт. Изяслав, нрав которого Ладомир достаточно хорошо изучил ещё в Плеши, никогда бы не стал поклоняться Слабости, ибо в природе Ставрова сына более присуще поклонение Силе. И этой Силе Изяслав либо подчинялся по холопьи без остатка, либо бежал от неё, если эта Сила не нуждалась в его рабьем служении. Этим, вероятно, он и пришёлся по сердцу Владимиру, и этим же раздражал гордую новгородскую вилу, которая в мужчине ищет силу равную своей, чтобы если и уступить, то не уронить себя в той уступке.

Судя по всему, и другой сегодняшний гость Ладомира человек того же склада, что и Изяслав, иначе вряд ли нашлось бы ему место близ Великого князя. Эти двое слишком слабы, чтобы заявить о своём праве в полный голос, зато у них хватит упорства и изворотливости, чтобы усилить голос Великого князя своим писком. Это новая порода бояр, доселе невиданная на Руси, где боярин издревле почитался как муж сильный, способный настоять на своём и в совете, и на войне. За это спускают им люди чрезмерную подчас жадность и стремление ущемить права других. Ибо знают смерды, что в трудный час будет за кем встать плотной стеной и встретить врага на стенах или в чистом поле.

Но такой боярин для Великого князя опасен, ибо если придёт нужда, то он, подобно Всеволоду, восстанет за правду и честь дедину, а простолюдины пойдут за ним. За Изяславом простые люди не пойдут - слаб, да и, сознавая, как человек неглупый, эту свою слабость, он во главе их не встанет. Великий князь для таких как Изяслав - спасение. И греческий бог тоже. Перед ним, если верить Людмиле, все равны, и сильные, и слабые, а вся их служба богу - бей поклоны да свечки ставь. А славянские боги любят сильных и благоволят к ним. Жертва Перуну только тогда люба, когда она добыта удалью в бою, а в жертвовании слабых нет пользы для бога. В боярине та радость Перуну, что сильный муж поднимает людей на деяние, ратное или работное. И в любом деянии польза должна быть для общины, потому нак один человек сам по себе ничто, и труд для себя самого, труд бессмысленный, ибо сотворить великое можно только сообща. Если князь Владимир пытается объединить русичей для славных дел во имя Перуна, то Ладомир ему будет в этом помощником, а если только для ублажения своей утробы да ближников княжьих, которые умеют только свечки ставить да хлопотать за себя перед богом и князем, то боярину Ладомиру с Великим князем не по пути.

Расстались после пира чуть не братьями родными. Ладомир дорогих гостей проводил с крыльца, а как закрылись за ними ворота, сказал Мечиславу:

- Ты их бойся, особенно Изяслава, слабый он человек, чтобы открытой грудью кидаться за правду, но исподтишка может ударить за кривду, либо подставит тебя хитростью под чужой удар.

Мечислав на такие Ладомировы речи даже рот открыл. Вот те раз, а за столом пускали братину по кругу и говорили друг другу сладкие слова. Если Изяслав кривил душой, то чем же Ладомир был лучше? Не принимает Изяслава воевода потому, что тот другой веры, но не хочет в этом признаваться ни Мечиславу, ни самому себе. И поэтому возводит напраслину на Ставрова сына. Тоже и Ладомир не всегда бывает прав, особенно после доброй чарки.

Глава 8

Долгие сборы

А весна в этот год на радимецких землях выдалась дружной. Проскучавший всю зиму Даждьбог до того вошёл в раж, что погнал во вспученные реки шаловливые ручьи раньше положенного срока. А случилось всё это от того, что уж больно усердствовали радимичи во время Даджбоговых дней, не зная удержу ни питии, ни в еде, ни в любовных игрищах. Многие при этом кивали на нового воеводу, который на праздничных пирах превзошёл всех лихостью. Тут уж без седовласых старцев стало ясно, что Даждьбоговы старания - к урожаю и хорошему приплоду. Так объявил на городском вече воевода Волчий Хвост, и радимичи встретили его слова гулом одобрения. Новый воевода пока что нравился радимичам - удалой и удатный, лишнего не брал, но и спуску никому не давал. Разве что хороводистый не в меру - даже зимой не дал погреться у очагов. То ему не поглянулся городской тын, то Торговая площадь, вишь, не выстлана тёсом. Словно мы Новгород какой-нибудь. А после всех трудов на благо города воевода поставил себе ещё и терем на откупленных у Гуляев землях. А Всеволодов дом он вернул сыновьям почившего боярина вместе с землями, чем поразил радимичей несказанно. Любой другой княжий наместник Всеволодовы земли к рукам бы прибрал не задумываясь, а этот не позарился. Слух пошёл, что Волчий Хвост несметно богат, что в землях кривицких у него все амбары и клети забиты золотом, серебром, мехами и рыбной костью. И если судить по дружине, то действительно не беден. Шутка сказать, сотня конных мечников и все в броне. И ещё из кривицких земель пришёл слух, что и сам Волчий Хвост, и его побратимы колдуны не из последних - волками ли обернуться, птицами ли, это для них плёвое дело. И среди любых Ударяющему богу мечников новый радимицкий воевода тоже первый. Это его семенем Перун с богиней Макошью зачали на священном плешанском холме новую жизнь. И Макошь, усилиями своей ведуньи боярыни Милавы, произвела на свет сына Перуна. Божьи дети в радимицких семьях появлялись после дней Даждьбоговых, Велесовых, Ярилиных, и их рождение считалось большой удачей. Но есть разница между ребёнком, зачатым земными стараниями, хотя и божьим расположением, и ребёнком богини, рождённым от бога, когда людское участие было лишь оболочкой чудесной сути.

Многие радимичи не понимали этой чудесной сути, но верили в сына богини Макоши и бога Перуна. И по слухам, этот ребенок рано или поздно должен был объявиться на радимицких землях, но зачем и с какой целью, этого не понимал никто. А если кто-то начинал спрашивать, то ему советовали помолчать, ибо в том была тайна недоступная простому разуму.

Ладомир о Перуновом сыне узнал от Ратибора и встревожился не на шутку. Не было сомнений, что идут эти слухи от волхвов, и в первую голову от Блуда, который был ставлен на радимицкую землю кудесником Вадимом. В городе Блуд появлялся редко, а на Ладомирово подворье вовсе не заходил, но торжище было переполнено тихими Перуновыми печальниками.

Про тихих печальников Ладомир и прежде слышал много интересного, но это была не его забота, а потому и текли те слухи мимо его ушей. Тихих печальников насчитывается, по крайней мере вдесятеро больше, чем Перуновых Волков, а верховодит ими Бакуня. И действуют эти тихие печальники не только языком, но и ножом, если возникнет нужда, по всем градам и весям волею Вадима и по наущению Бакуни.

Так что если по радимицкой земле поползли слухи о Перуновом сыне, значит, Вадим с ближниками затевает новую замятню, которая и Ладомиру может выйти боком, и уж точно не принесёт добра младшему Милавиному сыну Владимиру, которого он с полным правом числил своим. Однажды Ладомир уже лаялся с новгородской вилой, которая держала сына при своём подоле и ещё, чёго доброго, могла отдать в чужой род. Милава на тот лай ласково улыбалась да стелилась по ложу покорной жёнкой. Запал у Ладомира сам собой сходил на нет, да и Владимир был ещё мал, чтобы его отрывать от матери.

По вспученной воде пригрёб в радимецкие земли новгородец Хабар. Носит же его нелёгкая. Воевода на такое расторопство немолодого уже боярина только головой покачал, но принял гостя сердечно, тем более что привёз с собой Хабар и внука Яромира. А этот бойкий десятилетний парнишка уже доставал Ладомиру чуть не до предплечья.

Ладомир поделился с Хабаром своими сомнениями. При этом тайном разговоре не было никого хроме Войнега и Ратибора.

- Слух о Перуновом сыне идёт и по нашим землям, - вздохнул Хабар. - Воевода Добрыня, узнав об этом, косил уже на меня лешачьим глазом. Оттого и пригрёб я к вам с первыми Даждьбоговыми лучами. Эта забава Перуновых волхвов может дорого нам с тобой обойтись, Ладомир. А ребёнка и вовсе погубят ни за кун.

Выходит, не зря беспокоился радимицкий воевода. Вот и неробкий Хабар, когда говорит о Перуновом сыне, бледнеет лицом. Уж новгородцу-то, который и Великому князю люб и с воеводой Добрыней в великой дружбе, эти слухи о внуке Владимире совсем ни к чему.

- Помяни моё слово, - зашептал Хабар. - Выкликнут они Милавиного младшего сына князем поперек Владимиру из рода Рюрика.

- Это уж совсем без ума надо быть, - возмутился Ратибор. - За князя Владимира встанет вся старшина, а за нас кто?

- Да и зачем Вадиму собачиться с Великим князем? - пожал плечами Войнег. - Перун и без того первый в наших землях.

- Так в том-то и дело, что до поры, - всплеснул руками Хабар. - Владимир, говорят, поход готовит в Византийские земли.

- И что с того? - хмыкнул Войнег. - И Олег ходил в Византию, и Игорь ходил, и Святослав ходил.

- Так те ходили за жиром, - ласково улыбнулся Хабар. - А Владимир собрался за богом.

- Как за богом? - Ладомир так и застыл с чаркой у раскрытого рта.

- Слухи о том, что Владимир склоняется к греческому богу, давно ползли по Новгороду, - Хабар перешёл на шипение. - А про этот поход Добрыня обронил с ухмылкой. А кто подумает, что сглупа или с пьяну, тот не знает древлянского лешего.

- А новгородская старшина? - спросил Ратибор.

- Кто сделал вид, что не расслышал, а кто действительно по пьяному делу не взял в толк. После уж я выяснял у каждого в отдельности, кто и как относится к этой задумке князя, но не получил вразумительного ответа. Все только хмыкали и чесали затылки, но чтобы встать поперёк князю, об этом не помышляет никто.

О предстоящем походе Ладомир уже знал от прибывшего днями из Киева гонца. Привезённая весть его не удивила - не первый это поход Великого князя. Но вот теперь выходило, по словам Хабара, что поход сулит много перемен. Неспроста взволновались Перуновы волхвы. Не исключено, что кудесник Вадим хочет просто припугнуть Великого князя возможностью бунта в его отсутствие, как это случилось прошлым летом на радимицкой земле. Но это уж слишком опасная затея, потому что Владимир туго поддаётся на испуг и вполне способен учинить волхвам строгий спрос.

- Поедешь с Ратибором в Плешь, - сказал Ладомир Хабару. - Милаву с ребёнком отвезёшь в Новгород и спрячешь там, чтобы в смутную пору не мозолили никому глаза.

- Вот это правильно, - кивнул головой новгородец. - Волхвы объявят малого сыном бога да отвалят в сторону, а с нас будет спрос, и спрос беспощадный. Князь Владимир никому не спустит такого, разорит и меня и вас до тла.

Хабар сбыл привезённое на радимицких торжищах, набрал нового товара по самые борт и отвалил в кривицкие земли со старшим внуком и Ратибором. А Ладомира захлестнули заботы. Шутка сказать, на разорённой бунтом радимицкой земле предстояло набрать тысячу мечников для Большой великокняжеской дружины. Конечно, под рукой Ладомира было сто собственных мечников, ещё полсотни Ратибор должен привести с кривицких земель. Ну а остальных пришлось брать среди радимичей, с которыми воевода ратился ещё менее года назад. Вот как оно бывает в этой жизни. Хорошо ещё, что не дал посечь всех пленных мечников у Перунова камня, как того требовали волхвы. Но ведь тех мечников кормить надо, бронь справить надо, да ещё и под боярскую руку следует поставить, чтобы не смотрелись сиротами. А на радимицких землях со старшиной не густо. До половины всех бояр да ещё самых сильных, полегли либо в битве, либо под жертвенными ножами.

Позвал к себе воевода Всеволодова сына Володаря и велел ему с отцовских земель поставить сотню ратников. Пятнадцатилетний мальчишка пучил на Ладомира глаза, но бывшие мечники его отца заверили, что будет так, как велит воевода.

Ладомир вернул Володарю дедину своей волей, без спроса у Великого князя, но по его расчётам это самоуправство должно было ему сойти с рук. И с иными боярскими семьями Ладомир поступил по-своему - где сын, где брат, где братан встали на место погибших. Но дружину воевода радимичей собрал к сроку. И получилось даже больше, чем рассчитывал: тысяча двести ратников. Не понадобились и плешане, которых привёл Ратибор перед самым выступлением.

- Нет ни Милавы, ни малого Владимира, - поведал Ратибор Ладомиру. - За семидницу до нашего прихода, они отъехали на дальнюю усадьбу и затерялись где-то в пути.

Не успели, выходит, Ладомир с Хабаром опередить расторопных ближников Перуна. Бакунина это работа - сомнений у Ладомира не было. А у новгородской вилы не хватила ума уклониться от страшной замятни.

- Хабар рвёт и мечет, - сказал Ратибор. - Твердислав обещал обшарить все окрестные земли, да только эти труды, скорее всего, будут бестолку.

- Жёны наши как там? - спросил Ладомир, хмуря брови от дурных вестей.

- Рвались с нами, но поскольку мы всё равно уходим, то я оставил их в Плеши. Когда вернемся, тогда и заберём.

- Тебя я не возьму, - сказал Ладомир Ратибору. - Останешься здесь воеводой. И плешан, тобой приведённых, тоже оставлю. Смотри, как бы волхвы здесь не разгулялись. И Бакуне не верь, если он вздумал распоряжаться нашими детьми, не ставя нас в известность. А если обнаружится след Милавы, то действуй без раздумий и совета с волхвами.

В побратимах своих Ладомир не сомневался - одной верёвочкой повязаны ещё с Бирючева гонтища. Всё, что в его силах, Ратибор, конечно, сделает, но, к сожалению, от него мало что зависит в этом закружившемся по воле кудесника Вадима и князя Владимира хороводе.

По воде ударили вёслами на исходе первого месяца лета. Шли так ходко, что настигли на одном из привалов новгородские ладьи, которые вёл воевода Добрыня. Древлянский леший щурился на Ладомира и улыбался в начинающую седеть бороду. А что прячется за этой улыбкой, понять было трудно - не тот человек Добрыня, у которого душа нараспашку.

- Не знаю, хватит ли сил у Великого князя для взятия Херсонеса, - сказал новгородский воевода, оглядывая радимицкую дружину.

- А город-то большой? - спросил Ладомир.

- Большой, и обнесён каменной стеною, а та стена раза в два поболее киевской.

Среди Добрыниных ближников преобладали молодые, из которых, может, двух-трех встречал Ладомир прежде на ратях. А сама новгородская дружина раза в два поболее радимицкой и оружие у неё получше. Впрочем, Ладомиру своей дружины стыдиться нечего, блеска у радимичей может и поменее, чем у богатых новгородцев, но тоже не с голой грудью на врага пошли.

Пока стояли на берегу, подгребли кривичи во главе с боярином Вельямидом. Этих не менее, чем новгородцев, хотя ладьи у них поплоше. Но это выяснилось позже, когда по утру вспенили днепровскую воду от берега до берега. Новгородские ладьи славятся не только в землях русичей, да и гребцы в тех ладьях отменные, не кривичам и радимичам чета.

Ладомир предупредил Вельямида, что поход Владимира - не простой поход. Не за золотом отправился в чужие земли Великий князь. Для Вельямида эти слова хоть и не оказались в диковинку - слухами земля полнится - но призадуматься заставили.

- Ты с киевской старшиной в ладу, порасспроси, чем она дышит.

В ответ Вельямид только головой кивнул - задал Великий князь задачу и сильным мужам, и простому люду.

Владимир ждал рати на пристани. С дядькой Добрыней князь грудь в грудь ударился и за плечи приобнял. И с остальными тоже был ласков и по глазам видно, что стараниями воевод он доволен. А среди окружающих Владимира бояр все знакомцы Ладомира - Ратша, Шварт, Изяслав, Будимир, Басалай, ну и пасынок Мечислав, прибавивший в росте за последний год и плечами раздавшийся, по прикидкам переросший своего не малого ростом отца. Да и лицом был схож Мечислав с Блудом, разве что глаза были Людмилины. Мечислав обнялся с Ладомиром, с дядьями, с мечниками, и по всему было видно, что встрече он рад.

Всех бояр князь Владимир звал на пир, а прежде за ним такого не водилось, чтобы распивать меды до победы. Ладомира не обошли честью за тем столом. Посадили в навершье, неподалёку от Великого князя, одесную воеводы Добрыни. Княжьим ближникам пришлось потесниться. Шварту и Ратше не очень далеко, а Изяславу и Басалаю чуть ли не к средине стола.

Пили за удачный поход, князь Владимир был весел и в себе уверен. А закончился пир жертвоприношением быка, но не на камень Перуна, а на камень Стрибога. Но ведь это же делалось и перед другими дальними походами. Перуну же обычно жертвовали после победы. Оставалось только гадать, как и почему возникли слухи о походе Владимира за новым богом.

Глава 9

Поход за богом

Выросшему в новгородских лесах Ладомиру причерноморские степи не понравились с первого взгляда. Пустынно и голо кругом, не за что уцепиться глазу, разве что за какой-нибудь холм. Но из-за этого холма могли приветить стрелой беспокойные печенеги, которые кружили около Большой дружины киевского князя, словно коршуны над добычей, но так и не решились пасть на спину и ударить острым клювом. А сила под город Херсонес привалила немалая. Такой силы прежде не удавалось собирать князю Владимиру. Были и чудь, и кривичи, и вятичи, и поляне, и древляне, и радимичи, и варяги ярла Ингвара, нанятые князем для похода. И всё это воинство, высадившись из ладей, раскинуло свои шатры близ большого каменного града, который как нельзя более оправдывал сказанные про него Добрыней слова. И не в два раза стены его были выше киевских, а пожалуй более того. Да мало что выше, так ещё сложены из камней, а камни те таковы, что людям их не поднять, и лежат они так тесно, что лезвие ножа не проходит между ними. Вот и попробуй прошибить лбом такой тын. А Бречислав сказал, что стены Херсонеса пожиже будут стен Царь-града, но поверили в его слова не многие, иным-прочим на это не хватило разумения. Пока плыли по Днепру, войско Владимира казалось неисчислимым, а нак стали под херсонесскими стенами, задрав головы, так сами почувствовали себя малей малого. И спеси сразу поубавилось в боярах, и князь Владимир поскучнел лицом, а о простых ратниках и говорить нечего. Это их костями предстояло наполнить глубокий херсонесский ров.

А со стен в сторону подошедшей рати скалились осаждённые, не выказывая и тени страха. Владимир в ответ на насмешки велел разорить все окрестные селения и усадьбы местной старшины. Добыча оказалась немалой и разожгла охоту в жаждущих прибытка сердцах. Коли в округе лежит вбросе столько добра, то сколько же его там, за крепкими стенами спрятано?

Князь Владимир собрал для совета воевод в свой прохладный шатёр. Ладомир тоже был зван среди прочих. Присели прямо на землю у покрывала, на которое расторопные служки уже успели расставить местные яства. Вино, по мнению Ладомира, было кисловатое, но пили и его, чего же не пить. В такую жару любое вино, что кислое, что сладкое, выходило потом.

Никто не рвался вперёд других с умным словом, все ждали, что скажет князь, но Владимир пока помалкивал. Боярин Вельямид пожаловался на жару, от которой не укрыться ни днем, ни ночью. Все бояре дружно поддержали полчанина, потому как жара и духота действительно были невыносимыми. А боярин Вятко сказал, что в этих местах об эту пору всегда так и в ближайшие два месяца не будет легче.

- При таких Даждьбоговых ласках лезть на стены себе дороже, - сказал Ладомир. - Пока взберёшься, так взопреешь.

Слова Волчьего Хвоста встретили сдержанным смехом - оно и без Даджбоговых ласк взбираться на такую высоту под стрелами защитников томно. Это ж какие лестницы придётся вязать, чтобы дотянуться до навершья. А уж если сбросят тебя оттуда, то пока ударишься о землю, много раз успеешь пожалеть, что не родился птицей.

Посмеялись и над этой шуткой боярина Вельямида. Разговор вроде бы шёл лёгкий, но все уже понимали, что не бессмысленный. Похоже, что князь Владимир всё-таки просчитался и не собрал нужных сил, да и мудрено было их собрать на такие стены. Конечно, можно попробовать ударить лбом в ворота, но эта проба обойдётся большой кровью. Перуну от крови, может, и радость, но боярам сплошные убытки. Другое дело, что уходить ни с чем было обидно, а князю Владимиру и вовсе срамно. Поход, выходит, он затеял зряшный.

- На стены не полезем, - сказал, наконец, своё слово Владимир. - Сядем в осаду. Жара не холод, а мы не снег, не растаем. В таком большом городе продовольствия и воды надолго не хватит.

У воевод отлегло от сердца - здраво рассудил князь Владимир. Напуск на херсонесские стены - дело гиблое, а в осаде, глядишь, и высидим что-нибудь.

- По моим сведениям, полученным от купцов, воду горожане берут вне города, - сказал Владимир. - Так что твердыне сей не долго стоять неприступной.

Не сглупа, выходит, попёр Владимир, а кое-что разведал перед походом. Если так, то тем более можно постоять. А мечники, привыкшие к морозам, привыкнут как-нибудь и к жаре.

Одну семидницу терпели, месяц терпели, другой терпели, уже и жара начала спадать, а на тех высоких стенах всё так же скалились греки и грозили кулаками притомившимся ратникам. Одного такого срамника Севок Рамодан снял стрелой точно в глаз. Только и успел грек передёрнуть в воздухе сапожками. Сбитого грека извлекли изо рва, а сапоги его как раз пришлись Севку впору. А княж Владимир отблагодарил за меткость удачливого стрелка серебряной чаркой. Для херсонесцев это была острастка, и уже столь бездумно никто более не лез на стены, но убыток от той потери осаждённым оказался невелик.

По всем приметам, колодцы в городе за эти месяцы должны были исчерпаться до дна. А если не исчерпались, то, значит, ошиблись княжьи разведчики, и источник воды расположен в самом городе. Бояре об этом уже говорили между собой, но к мрачневшему день ото дня Великому князю никто не лез с советами. Владимир сам не без ума и, наверное, уже понял, что к чему. А выходило так - либо бросайся грудью на стены, либо уходи от Херсонеса, не солоно нахлебавшись. Ладомир не сомневался, что князь не уйдёт так просто отсюда, не в его это характере, но и город напуском тоже не возьмёт - не хватит сил, а выйдет из Владимирова сидения невесть что с большой кровью и большим срамом.

Среди бояр пошёл разговор, что не худо бы пройтись побережьем, зоря селения и малые городки. Да и на что этот Херсонес нам сдался, если ту же добычу можно взять в иных землях, менее колючих и не прикрытых твёрдым камнем. Вновь пополз слушок, что неспроста сидит под стенами Херсонеса Великий князь, а с большой и тайной целью. Упоминали и про греческого бога. Но больше с руганью - на что такой бог, который не захотел подарить Великому князю даже одного города. Перун-то куда щедрее будет. И не то чтобы злорадствовали бояре над княжьим невезением, но уже откровенно посмеивались. Ну, разве что ближники княжьи Изяслав, Будимир и Шварт пребывали в горести, а все прочие развлекались, как могли. Жёнок в стане развелось больше, чем вшей. И каких только не было. Одну такую привезли мечники боярину Вельямиду, ну черным-черна. Попробовали отмыть в солёной воде, да где там – такою, видно, уродилась. Княжий толмач, приблудный грек, разъяснил мечникам, что жёнка привезена из дальних мест, тоже подвластных Византии. А в тех землях мужи и жёнки черны и ликом, и телом. Греку не поверили бы, но того поддержал Бречислав, который видел таких на царьградском торгу.

Боярин Вельямид от жёнки отказался, мечники тоже мялись, почёсывая затылки. И жёнка вроде была в теле, глазищами зыркала не хуже наших, и задом в танце так трясла, что спирало дыхание, но сомнения всё-таки оставались - уж больно черна, словно прибыла прямёхонько из страны Тьмы и Забвенья.

Ну, и птицу били почём зря - кто для обеда, а кто и просто для баловства. С Севком Рамоданом никто, конечно, сравниться не мог. Он-то и сбил голубя, который вдруг порхнул со стен града к стану. Так бы и съели ту птицу, кабы к её ноге не был привязан лоскут. С тем лоскутом и пришёл Севок к воеводе. Ладомир долго смотрел на чужие знаки, но так ничего в них не разобрал. Отнёс князю просто для забавы. Владимир глянул было сердито на радимецкого воеводу, но взял лоскут и позвал толмача. А когда грек разобрал те знаки, князь неожиданно просветлел ликом. Ладомир не поверил греку - не поверил, что обычный приблуд понимает в знаках, доступных лишь уму волхвов.

- Это письмена, Ладомир, - пояснил князь. - У меня в тереме хранится несколько свитков, привезённых князем Святославом из болгарских земель. И болгары разумели эту грамоту. При Ярополке жил один такой, но к моему приходу он умер от старости.

И Мечислав сказал Ладомиру, что в доме греческого бога тоже есть письмена, и в тех письменах отражена вся его земная жизнь.

- Выходит, что это послание князю от греческого бога? - удивился Войнег.

- Нет, - отрицательно покачал головой Мечислав. – Оно не от Бога. Толмач сказал, что пишет грек Анастас, и в той писульке сказано, откуда вода поступает в город Херсонес и где ту воду можно перенять за стенами града.

То-то возрадовался князь от такой удачи. А Ладомир всё не верил, даже когда тот источник отыскали и порушили водовод. И длились его сомнение чуть не целую семидницу - до той поры, пока не дрогнули херсонесские ворота и не распахнулись навстречу Владимиру. Местная старшина приняла все условия Великого князя и просила лишь об одном, чтобы не разорил город до тла. До тла не зорили, но взяли столько, сколько руки держали. Тоже нелегко дались мечникам месяцы осады, у многих рожи опухли от долгого сидения. Но здравие князю кричали дружно. Шутка сказать такой град прибрал к рукам, капли крови не сронив. И тут же пошёл слух, что сей город подарен князю Владимиру греческим богом за то, что он решил встать под его руку. И мечники, которые последуют за князем, тоже не прогадают, потому что греческий бог щедрее славянских. И по тому, как жили греки, было видно, что щедрее. В редком доме тут не ели с серебра, а если не с серебра, то с такой посуды, какой сроду не видывали под славянскими гонтами. Богатейший город, этот Херсонес, всё княжье войско напитал добычей. А если греческий бог ещё одним-двумя такими городами приветит князя, то более и желать нечего.

Ладомира эти слухи встревожили, потому что с течением времени они не только не затухали, а ещё более усиливались. Даже когда объявился при князе тот самый грек Анастас, который отправлял ему писульку, и тогда многие продолжали утверждать, что убитый Севком Рамоданом голубь послан греческим богом.

И уже без всяких слухов стало известно, со слов самого Владимира, что отправляет он посольство в Царьград к императорам Византии, требуя в жёны их сестру Анну. Тут уж даже киевские бояре разинули рты. Вот тебе и греческий бог - ратились, выходит, из-за жены для князя? Так ведь этого добра по своим градам и весям в избытке. Оно, конечно, породниться с императорами Великому князю лестно, но хорошо бы взять жену с прибытком для себя, не переплатив лишку.

Эту мысль боярин Вятко высказал вслух на пиру, и своей предусмотрительностью насмешил всех, а Великого князя - в первую голову. Да и отчего не посмеяться, если град, за чьи стены не чаяли попасть, стелется под ногами. И греки, что поначалу горделиво щерились со стен, ныне тихи и покорны. Бог ли грецкий помог, Перун ли, а может Стрибог, которому жертвовали перед походом - всё равно. В любом случае абы кому они помогать бы не стали, а потому:

- Здравия Великому князю Владимиру и его новой жене.

Никто и в мыслях не держал на этом пиру, что откажут императоры Великому князю. Ну а если откажут, то вот они, ладьи, под рукой, и этим ладьям подвластны воды не только речные, но и морские. И сил хватит у Великого князя, чтобы тряхнуть богатого соседа так, что та встряска запомнится ему надолго. Кричали во хмелю, но похвальба была не на пустом месте. На Царьград сил, может, и не хватило бы, но окрестности разорили бы подчистую. Князь Владимир на пиру казался не трезвее других, но, похоже, только казался, и Ладомир не раз ловил на себе его пристальные взгляды. Наверное, от этих взглядов и поселилась в сердце радимицкого воеводы уверенность, что дело не ограничится только свадьбой Великого князя.

И когда на следующее утро от херсонесский пристани отчалили две ладьи, увозящие в далёкий Царьград киевское посольство, тут и вовсе растаяли его последние сомнения. В это посольство вошли: Басалай, Шварт, Будимир и невесть откуда взявшийся греческий купец Анкифий, давний Ладомиров знакомец.

Многие ждали, что Великий князь, получив своё с Херсонеса, двинет войско в обратный путь в Киев, но ничего подобного - и сам не ушёл из каменного града, и не выпустил ни одного мечника из-под своей руки. Похоже, князь тоже ждал – ждал ответа от византийских императоров, чтобы сказать славянским богам прощальное слово и принести жертву новому богу.

А за Ладомиром присматривали. Он обнаружил это сразу, да и соглядатаи не слишком таились, почти в открытую сопровождая радимицкого воеводу в его поездках по Херсонесу, выстроенному ещё в незапамятные времена, о которых его жители порядком подзабыли. А каменных теремов греческого бога здесь набралось с избытком. Ладомир вздумал было их пересчитать, разъезжая верхом по узким улочкам, но вскоре бросил это занятие - город оказался непривычно велик.

В один из храмов Ладомир вошёл, сопровождаемый Войнегом и Мечиславом. Последний всё махал перед собой рукой, а Ладомир с Войнегом просто смотрели на чужое великолепие. По словам Мечислава, храм сей назывался именем Василия, какого-то ближника греческого бога, к которому тот особенно благоволил. А чем ближник Василий угодил своему богу, воевода слушать не стал - мысли были заняты другим. Думалось о том, какое впечатление сии роскошные убранством храмы произведут на бояр и мечников, если даже у Белых Волков при первом взгляде перехватывает дух.

А греческий бог ликом оказался не страшен, даже благообразен. И глаза у него были скорее печальные, чем властные. Трудно было понять, чем же удерживает он подле себя своих печальников. И Людмила, и Мечислав говорят о вечном блаженстве, но Ладомир не верит в вечное блаженство. В стране Вырай умершие живут по силам своим и удатности. Да и скука в том вечном царстве греческого бога царит, наверное, смертная. Но многим возможность почить на всём готовом хотя бы после смерти наверняка придётся по сердцу. Правда, вечное блаженство ещё заслужить надо. А как начал расторопный грек, знающий славянскую речь, объяснять воеводе, что нужно делать, дабы попасть в рай, так тому осталось только хмыкать в усы. Одних заповедей насчитывалось десять. И грехов смертных оказалось семь. И так выходило, что Ладомиру в том царстве блаженства уж точно не бывать, но и из бояр и мечников, ему известных, тоже мало кто мог угодить греческому богу. Вот разве что Мечислав, который по младости лет не успел ещё накуролесить в этом мире.

- Если покаешься, воевода, и с чистым сердцем пойдёшь к Богу, то тебе простятся все грехи.

- А если не успею покаяться перед смертью? - удивился Войнег. - В битве меня, скажем, убьют?

- Бог решит по вере твоей и по усердию в молитвах.

Худого слова про храм Ладомир бы не сказал, да и сам бог удивлял разве что чрезмерной строгостью, но опять же прощал тех, кто жаждал этого прощения. А упорствующим грозил адом. Про ад тоже очень доходчиво рассказывал грек, делая упор на то, что язычникам, как называл он печальников других богов, не отвертеться от страны ужаса и мрака. И ни меч им не поможет, ни твёрдое сердце, ибо настолько всемогущ греческий бог, что все люди перед ним просто козявки.

- Выходит, сильнее он Перуна? - спросил Войнег, сходя по ступеням храма.

- Поживём - увидим, - пожал плечами Ладомир. - Любой бог силён своими печальниками.

А князь Владимир, между прочим, и Перуна выбирал по выгоде. Вспомнил Ладомир их давний разговор в Анкифьевом ладье, и ответ князя вспомнил на свой вопрос: "Тот бог лучше, который тебе в помощь".

Выходит, теперь князю Владимиру помогает греческий бог? Каждый, конечно, вправе решать, какому богу кланяться, но пусть за себя решает, а не за Ладомира. Дружину радимицкого воеводы как бы случайно задвинули поглубже от пристани в каменный град, а между его дружиной и ладьями стали на постой княжьи мечники. И если судить по настороженным взглядам, то получили они строгий наказ - не выпускать Волков из виду. Это недоверие князя к радимицкому воеводе не увидел бы теперь только слепой. Редкий из бояр ныне звал Ладомира в гости, а иные, завидев, отворачивали лица.

- Ещё, чего доброго, бить начнут, - прищурился Пересвет на суетящихся вокруг мечников.

- На это причина нужна, - возразил Сновид. - А извести людей ни за что, ни про что князю неловко.

На радимичей у Ладомира надежда была плохая, да и любить воеводу им не за что. Чуть не каждый мог бы припомнить ему гибель своих родовичей. А княжьи ближники закружились вокруг радимичей. Всеволодова сына Володаря расторопный Изяслав уже успел сводить к князю, который обласкал мальчишку и к себе приблизил. С этого часа Володарь смотрел на Ладомира с недоверием и злобой. Полагаться воевода мог только на сотню мечников своей дружины да на нурманский драккар, которому не было равных по скорости среди ладей. Драккар пытались подпортить, но Ладомир выставил там сторожей, которые не проморгали вредителей и отправили их на дно кормить рыб.

Ладомиру даже любопытно стало, чем закончится это беспримерное херсонесские сидение. Слухи по княжьему войску ходят разные, и по разному люди отзываются на эти слухи. А вообще ратники в чужом каменном граде маются сердцем. Не победители они здесь и не гости, а словно бы на постой напросились. Да затянулся тот постой. И что здесь высиживает князь, многим было непонятно. Гречанку ведь могли и в Киев привезти. Пили по случаю безделья много, а по пьяному делу лаялись с греками да вздёргивали жёнкам подолы. За непотребство князь взыскивал строго, а от того мечникам была обида. И глухое раздражение зарождалось в скучающих по дому сердцах. Потом слух пошёл, что занемог князь глазами. То ли приключилось это от яркого солнца, то ли напустил кто-то порчу, но только заслезились его глаза и вроде бы начали слепнуть. Смятение тут началось великое и среди бояр, и среди простых мечников. А князь, словно в подтверждение тех слухов, не входил к войску уж который день.

Наконец, по граду прошелестела весть, что чалят к пристани ладьи киевского посольства, которые приплыли из чужих мест с доброй вестью. Князь Владимир проехал по городским улицам с чёрной повязкой на глазах. Выходит, что слух о недуге не был пустым. Однако с коня Владимир соскочил легко и глянул на невесту из-под повязки. Жёнка, по мнению Ладомира, смотрелась так себе, жуковата и худовата, но злата и каменьев навешано на неё было столько, что даже брало сомнение, сумеет ли такая худышка проволочь на себе такую тяжесть по херсонесским мостовым.

Впрочем, расторопные княжьи служки подбежали с носилками чуть ли не к самой ладье и в тех носилках вынесли греческую принцессу на пристань. При этом девка пучила глаза на князя и бояр и, по лицу было видно, обмирала от страха.

Пока все рассматривали гречанку, Ладомир глянул искоса на Владимира и по выражению его лица понял, что видит князь, хотя и притворяется беспомощным слепцом.

После греческой принцессы на херсонесскую пристань сошли сразу два посольства - киевское, во главе с боярином Басалаем, и греческое, во главе с худосочным чернявым человеком по имени Фока. А кем был тот Фока, Ладомир не расслышал, но, видимо, ближником византийских императоров, которые доверили ему важное дело.

- Жалко, что не могу видеть невесты своей, принцессы Анны, - громко произнёс Владимир. - Ибо свет померк в моих очах.

Вся пристань прямо-таки захлебнулась в сочувствии, разве что кроме воеводы Ладомира, который ухмыльнулся не к месту. Греки залопотали что-то на своём непонятном речении, а о чём было то лопотание, донёс до славянских ушей купец Анкифий:

- Быть тебе, князь Владимир, здоровым, если примешь ты христову веру.

Тут уж все, кто слышали Анкифьевы слова, переглянулись в смущении. Один Владимир откликнулся кивком головы. А как к коню шёл князь, так ни разу не споткнулся, что для слепца удивительно. И мимо стремени не промахнулся носком сапога. Ну а в седло пал прямо-таки соколом. Мечники повалили вслед за князем и боярами к храму святого Василия, где по обещанию христианских кудесников должно было свершиться чудо прозрения. Площадь перед храмом забили телами в мгновение ока, а в храм впустили лишь избранных, в число которых воевода Ладомир не попал. Его оттёрли княжьи дружинники, стеной вставшие подле входа в дом греческого бога. Ладомир был, наверное, единственным человеком на площади, кто не сомневался в выздоровлении князя, а остальные прочие изнывали от нетерпения увидеть чудо собственными глазами и сильно тревожились, что чудо не случится. Вернуть зрение ослепшему - это даже кудесникам славянских богов не под силу, так неужели греческие кудесники сильнее?

Ладомиру не понравилось лукавство Владимира. Если решил кланяться другому богу, то скажи об этом честно, а не затевай обман на глазах у народа, ибо нет в таком обмане пользы, а есть только урон княжеской чести.

Как и предполагал радимецкий воевода, князь Владимир вышел из храма уже прозревшим, и весть о свершившемся чуде привела толпу в неописуемый восторг. А тут ещё одна весть прозвучала нежданно - вслед за Великим князем приняли нового бога и многие бояре. Среди последовавших за князем были и Добрыня с Вельямидом, которые всегда числились среди твёрдых печальников Перуна.

- А если среди мечников и ратников найдутся желающие последовать благому примеру Великого князя и бояр, то Владимиру будет рад без меры.

Охотников порадовать Великого князя нашлось с избытком. По слухам, в которых сомневаться не приходилось, вся дружина приняла христову веру вслед за князем. И среди боярских мечников тоже почти все поклонились новому богу.

На пир, затеянный после крещения с чудесным исцелением, звали всех, кроме воеводы Ладомира, боярина Вятко и ещё нескольких бояр, которые не пожелали кланяться чужому богу. Ладомир на это бесчестье только презрительно скривил губы.

- Ну и что теперь будет? - спросил Войнег.

- Поставят рядом с Перуновым капищем каменный храм, и будет там Великий князь с ближними боярами жечь пчелиный воск, - сказал Пересвет.

Ладомир, однако, не был уверен, что все закончится так, как пророчит Пересвет. Греческий бог не терпит рядом с собой иных богов, и, заручившись княжьей поддержкой, он непременно начнёт их утеснять. И тут уж многое будет зависеть от того, куда качнётся народ. За какого бога встанут люди, тому и быть первым на Руси.

Глава 10

Крещение Киева

Киев встретил вернувшегося по весне из похода князя с вполне оправданным удивлением по поводу его мрачного вида. Владимиров поход вроде был удачен, и большой греческий город открыл перед ним ворота. С любопытством смотрели киевляне на закрытые носилки, в которых несли от пристани до Детинца новую жену Великого князя. Жёнка, как говорили, пиходилась сестрой греческим императорам. А Великому князю, как водится, кричали здравие. Ждали, что он остановится на вечевой площади и скажет слово народу, но Владимир, смурной и неприступный, проехал мимо встречающих, головы не склонив в ответ на приветственные крики.

А от пристани уже пошёл гулять по Киеву слух, что вернулся князь не только с новой женой, но и с новой верой. И что в печальники греческого бога переметнулась вслед за князем и его дружина, а также бояре, что ходили с ним походом в чужие земли. Не то, чтобы Христос совсем был неведом киевлянам - храмы его ещё с Ольгиных времён стоят в граде. Христовы печальники люди тихие, ни слова худого никому не сказали, ни дела злого не сделали, а потому и относились к ним равнодушно. Но в то, что сам князь стал кланяться тому богу, поверили не сразу. Десяти лет не прошло, как водрузил Владимир над стольным градом идол Перуна и велел ему жертвовать. И никто князю в этом не перечил. Перун всегда был в славянских землях одним из первых. И после каждого удачного похода обагрялся Перунов холм жертвенной кровью, ибо от той крови росла сила Ударяющего бога, а значит, росла и сила князя, к которому бог благоволил. А ныне князь проехал мимо Перунова холма, головы не повернув в сторону стоящих у распахнутых ворот капища одетых в белое волхвов. В свите же Великого князя заметили много жуковатых служителей нового бога, любого ныне сердцу Владимира.

А киевские ратники растекались по всему граду, разнося по домам вести о чудесном исцелении Владимира усердием ближников греческого бога, и о богатстве и силе тех, кто кланяется Христу.

Боярин Вельямид задержался в Киеве, завернув на денёк с передыхом к старому знакомцу боярину Ставру, который не ходил в Херсонес, отправив с князем двух старших сыновей, Изяслава и Ярослава.

Ярослав уже был дома, радуя женок подарками из чужого града. А боярин Ставр, если судить по лицу, пребывал, как и многие в Киеве, в тихом изумлении. Гостя он встретил с распростёртыми объятиями. Человек Вельямид здравомыслящий, а от молодого Ярослава ничего толком не добьёшься, только пучит глаза да плещет руками.

Продрогший на реке боярин Вельямид хлопнул чарку медовой браги и затряс рукой перед седеющей бородой.

- Вот так у нас теперь будет, - сказал он раскрывшему рот от удивления хозяину. - Чужим умом будем жить.

- А ты, значит, тоже подался в печальники греческого бога? - Ставр, наконец, справился с изумлением и даже усмехнулся в пышные усы.

- Так нонеча не то что давеча, - скосил Вельямид глаза в сторону Ярослава. - Если Великий князь кланяется одному богу, то с какой стати я буду жертвовать другому.

Ранее Вельямид выложил бы всё Ставру без стеснения и при жёнках, и при челядинах, и при Ярославе, а ныне зачудил что-то, завилял хвостом. Или у печальников греческого бога принято прятать свои мысли от всех?

Ярослав, отужинав, сошёл от стола, не желая мешать разговору. Жёнок и челядинок Ставр отослал прочь, дабы не смущали гостя своим присутствием.

- Я в своих семейных уверен, боярин Вельямид, но воля гостя для меня закон.

- А я сейчас и в самом себе не уверен, боярин Ставр, - Вельямид понизил голос почти до шёпота. - А тебе мой совет - не тяни с новой верой, а то твоей спины и сыновья не прикроют.

- Ну, это ты зря, боярин, - поморщился Ставр. - Где это видано, чтобы учиняли спрос за веру отцов и дедов.

- И боярин Вятко думал так же, - Вельямид отхлебнул из чарки. - Но не довелось ему доплыть не только до родных чуров, но и до града Киева. Преставился во время похода. А боярина Судислава убили стрелой. Говорят, что печенеги. И ещё трёх бояр не досчитались из тех, что не пожелали кланяться новому богу. В воеводу Ладомира тоже метила стрела, да ушёл Белый Волк, ударив вёслами по Днепру, не дал себя заклевать коршунами. Вот так мы возвращались в Киев, боярин Ставр, а чем здесь обернётся дело, не ведаю. Может греческий бог и добрый бог, но Владимира ты знаешь - родного брата не пожалел во славу Перуна, а для новой веры, глядишь, так расстарается, что многим тошно станет не только в Киеве, но и по всей Руси. Греческий бог любит князей и только за ними признает право судить и владеть. А Владимиру только этого и надо. Зря ты давеча смеялся надо мной - я выжил чудом, когда полочан рубили мечами во славу Перуна, и не хочу быть жертвой на новом княжьем пиру.

Ставр посмурнел лицом. Средь рьяных печальников Перуна он себя не числил, но не забывал жертвовать его волхвам, как не обносил ни чаркой, ни дарами волхвов других славянских богов. Не было, конечно, особой нужды ополчаться и на нового бога, тем более что он люб князю. А от лишнего поклона богу спина ещё ни у кого не переламывалась. Сыну своему Изяславу Ставр не перечил в вере. Не даром же хитрый новгородец сказал, что у Изяслава нюх, как у хорошего выжлеца. Хабар ещё год назад предупреждал, что ветер ныне подул с другого берега, и не худо бы приноровиться к нему, пока он не прохватил до смертельной простуды.

- И чем этому богу жертвуют?

- Поставишь зажжённый воск перед образом, да водой на тебя брызнут, и вся недолга, - усмехнулся Вельямид. - Бог смирен, боярин Ставр, да князь суров. И если он станет силой навязывать нового бога народу, то прольётся много крови.

Ставр понимал это и без Вельямидовых слов. И если судить по характеру князя, то можно было в ближайшее время ждать немало любопытного и страшного. Хотя просто ждать, ничего не предпринимая, глупо и опасно.

Людмила весть о крещении князя Владимира встретила с радостью. Правда, эта радость поблекла, когда она узнала, что боярин Ладомир не только не последовал примеру князя, но не захотел даже ногой ступить на киевский причал и ушёл на своём драккаре, далеко опередив князя, который расценил его поступок, как бесчестье своему имени.

Правда, у воеводы Ладомира были причины так поступить, но об этом Мечислав не стал рассказывать матери, чтобы не расстраивать её ещё больше. А сам молодой боярин в виду свершившихся важных событий пребывал в сильном смущении. То, что князь Владимир, отринув богов ложных, принял Бога истинного, Мечислава радовало. Но то, как он это сделал, вселяло тревогу. Ладомир смеялся над чудесным исцелением князя, и в этом его неверии была своя правда, которую Мечислав не мог отрицать, не покривив душою. А когда внезапно умер несчастный боярин Вятко, который во хмелю на одной из стоянок облаял непотребно Великого князя за посрамление славянских богов, Мечислав не поверил в шепоток о мести греческого Бога охальнику. Бог всемогущий так не мстит, а терпеливо склоняет заблудшую овцу к добру и истине. И прочие упрямые бояре и мечники пали жертвой не Бога и даже не печенегов, метнувших якобы в них стрелы, а, как подозревал Мечислав, князя и его ближников. И от этих бесчинств человека, на которого лишь недавно пролилась благодать божья, на душе у молодого боярина появилась горечь. И в Киев въехал Владимир не с просветлённым ликом, неся свет доброты пребывающим в заблуждении душам, а с суровостью во взоре, словной чужой и злой город взял после тяжёлой осады. От мрачных мыслей отвлекла Мечислава Веснянка, которая за прошедшие месяцы истосковалась по мужниным ласкам и теперь настойчиво просила своё. Но тем ласкам помешал ввалившийся среди ночи в ложницу Пятеря, с выпученными от испуга и удивления глазами:

- Боярин Изяслав с мечниками тебя требуют по слову княжьему.

Веснянка на Пятерю зашипела обиженной лебедицей, но дело тут было, конечно, не в холопе, и Мечислав не ждал ничего хорошего от неожиданного Владимирова зова.

На дворе была непроглядная темень, и только в свете горящего факела разглядел молодой боярин лихорадочно блестевшие глаза Изяслава. А из-за его спины навстречу Мечиславу выдвинулись Будимир и Шолох.

- Волею князя Владимира зовём тебя, боярин, на святое дело, - сказал Изяслав.

А что это было за дело, Ставров сын объяснять не стал, а Мечислав так растерялся, что даже забыл уточнить. Увидел только, что гости его с оружием и в броне, а значит, дело предстоит нешуточное.

- Мечников брать?

- Возьми Вилюгу, - посоветовал Шолох. - И ещё десяток самых верных.

На сборы Мечиславу много времени не потребовалось, бронь, что за месяцы похода почти срослась с телом, привычно легла на плечи, так что он даже тяжести её не почувствовал.

- Пойдём пеши, - сказал Изяслав Мечиславу и подоспевшему Вилюге. - Тут недалеко.

С Изяславом и Шолохом было ещё человек пятьдесят, среди которых Мечислав узнал бояр Басалая и Боримира, живших неподалёку, а остальные лица тонули в темноте.

Шли к Перунову холму. Это Мечислав определил сразу, и уж если шли в броне и оружны, то глупо было спрашивать зачем. Бог греческий не хотел терпеть подле себя языческих идолов, и его печальникам предстояло ныне исполнить божью волю. От этих догадок у Мечислава холодок пробежал по спине. О том, что прогонит Великий князь из Киева волхвов вместе с их погаными идолищами, в окружении князя говорили ещё от самого Херсонеса. Князь Владимир обещал это жене своей Анне и посланцу византийских императоров Фоке. Этим слухам Мечислав не особенно тогда придал значение, скорее даже обрадовался тому, что ложные боги не будут более смущать разум и души киевлян, которые, прозрев, обратят свои взоры к Богу истинному. Но ему почему-то тогда не приходило в голову, что исход славянских богов из Киева может оказаться кровавым.

Перуново капище было обнесено тыном из толстых брёвен, поставленных плотно, а за тем тыном обитало до полусотни волхвов и Перуновых, и иных прочих славянских богов, а кроме них до сотни, а может и более ведунов, баяльников и иных ближников. Ну, и до шестидесяти Белых Волков берегли неотступно покой славянских идолов. Мечислав в этом капище не был ни разу, но слышал о нём много самых невероятных рассказов.

У подножья холма густо стояли мечники, но сколько их здесь было, молодой боярин даже и не пытался сосчитать. А если судить по тому, как надрывались собаки на прилегающих улицах, то пустырь у подножья холма не вместил всех желающих послужить новому Богу, и часть из них пряталась у ворот усадеб.

От собачьего лая проснулись бы и мертвые, а потому если и было у князя желание захватить капище врасплох, то от него пришлось отказаться. Среди толпившихся у подножья холма людей Мечислав разглядел Владимира, с деревянным как у идола лицом, и неизменного Нура, который не отступал от князя ни на шаг. Князь что-то втолковывал стоявшим вокруг гридям, среди которых ростом и статью выделялся Корчага, этого и в полной темноте не узнать было трудно. Судя по всему, именно Корчаге предстояло направить навершье тарана в тяжёлые ворота Перунова капища.

Тёмная масса, оставив на месте князя, двинулась к вершине. И Мечислав, подпираемый закованными в бронь телами, тоже шагнул в завораживающую темень, которая там, на вершине холма, казалась почти чёрной. А потом среди этой черноты вспыхнул факел, следом - другой, а далее раздался страшный удар, после которого затрещали то ли кости, то ли тесаные плахи. С тына, кажется, ответили, во всяком случае, перекрывая треск и удары, заполненный страхом и ненавистью воздух разрезали вскрики людей, врасплох застигнутых болью. И сразу же вслед за криками грубый голос потребовал:

- Именем Великого князя - открывайте ворот!

Голос утонул в глухом рёве накатившейся на горд толпы. Удары теперь сыпались часто. На мгновение Мечиславу показалось, что он сейчас задохнётся, сдавленный со всех сторон, но видимо кости его оказались крепче, чем тесовые ворота Перунова убежища. Вдруг единый вздох облегчения вырвался из сотен глоток, и ноги сами понесли Мечислава в образовавшийся пролом. И сразу же навстречу ему полыхнуло огнём, и светло стало так, словно потревоженный шумом и предсмертными криками Даждьбог проснулся вдруг в неурочный час.

Двинувшиеся было навстречу Мечиславу деревянные идолы застыли неподвижно, а вокруг них уже рубились озверевшие люди. И более всего в этот миг поразило Мечислава равнодушие деревянных ликов к крови, что лилась сейчас к их подножью. А кровь эта лилась обильно. Одетые в волчьи шкуры люди стеной встали вокруг своих богов. Ворвавшаяся в капище озверевшая толпа была рассечена надвое волчьим клином и большей своей частью опрокинута с холма, а меньшей рассеяна по всем углам капища.

Мечислав уцелел чудом. Сбитый с ног, он отлетел к самому тыну и там упал, придавленный сразу двумя обезглавленными телами.

Пока Мечислав выбирался из своего страшного убежища, к нападающим подоспело подкрепление. Теперь уже Волков заставили отступить вглубь двора, и они, хрипя ругательства, отмахивались от смерти тяжёлыми мечами. Мечислав хотел было броситься своим на подмогу, но тут кто-то ухватил его за руку. Обернувшись, он узнал мечника Вилюгу.

- Без нас обойдутся, - сказал тот негромко.

На каждого Белого Волка приходилось не менее десятка княжьих гридей, которым только теснота мешала быстро справиться с врагами. Часть Белых Волков укрылись в гонтище и с остервенением обороняли узкий вход.

- Сулицами их бейте, - услышал Мечислав голос боярина Ратши.- Не подставляйте выи под мечи.

В проход полетели сулицы и стрелы, а уж вслед за ними повалили княжьи дружинники.

- Валите идолов!

Закованный в доспехи князь сидел нахохленным сычём на одетом в ночь коне, и Мечиславу показалось, что он улыбается. Подскочивший Шолох ударил секирой в основание деревянного идола. Перун покачнулся, торчащие в стороны серебряные усы опали вниз, а следом рухнул и сам идол, едва не придавив собой Великого князя. Впрочем, не все оказались столь же проворны, как Владимир, - какой-то ротозей принял тот удар Перуна на себя. Крик и хруст костей раздались одновременно, а потом разом всё стихло.

Князь Владимир, кажется, не заметил случившегося несчастья.

- Тащите его с холма, - крикнул он Шолоху, - А всё остальное сжечь. Сжечь, слышите, а пепел развеять по ветру.

Словам князя вняли раньше, чем под гонтом закончили бить ближников славянских богов. Сухое дерево занялось столь стремительно, что многие не успели разжать объятий, которым суждено было остаться смертельными. Из охваченного пламенем гонтища сыпанули люди, а потом все бросились вниз с холма вслед за съезжающим князем. Мечислав тоже сбежал вниз, поддерживаемый Вилюгой. В поднявшейся суматохе молодой боярин никак не мог определить, задели его мечом или это чужая кровь обжигает тело.

Счастье ещё, что не было ветра, не то безумство Великого князя дорого бы обошлось Киеву. Столб огня взметнулся чуть ли не к самому небу, осветив перекошенные злобой и страхом лица. Рядом с Мечиславом засмеялся человек, и он с трудом опознал в безумце боярина Изяслава. Меч в Изяславовой деснице ещё дымился кровью, а шуйца была вскинута к небу в последней угрозе уходящим в небытие славянским богам.

Холм ещё долго был объят пламенем, и пока не угасла последняя искра, никто не двинулся с места. А угасла та искра с первыми лучами вынырнувшего из ночи золотого колеса. Появление солнца было встречено дружным вздохом облегчения. Ничего не изменилось в этом мире с падением славянских богов, а значит, последнее слово осталось за Великим князем и его новым богом, самым могущественным из всех. Князь Владимир взмахнул десницей, и сразу же по всему Киеву заговорили била, созывая народ на городское вече. А поверженного Перуна привязали к хвостам лошадей и потащили по мощёным киевским улицам к пристани, куда конные княжьи гриди теснили и превозмогающих утреннюю дрёму киевлян. Огромная толпа гудела и волновалась, не слыша из-за шума князя и не понимая действий его. Казалось, что ополоумевшая спьяну дружина просто решила изгнать киевлян из родного города. И прорезавшийся, наконец, сквозь шум и смятение голос Владимира пришёл как спасение в надвигающемся хаосе и безумии:

- К Днепру.

Сразу стало понятно куда, хотя мало кто понял зачем, но стесненные соседями и напирающими мечниками киевляне без раздумий бросились к воротам, испытывая облегчение от дувшего от реки ветерка.

Толпу согнали с пристани на пологий берег и сгрудили у самой воды. А потом в холодную весеннюю днепровскую воду сбросили и выволоченного за золотые волосы идола Перуна. И толпа киевская ахнула в страхе, когда тело бога тяжело плюхнулось в воду. Острые копья вонзились в это тело и оттолкнули его прочь от киевской пристани на волю неспешного днепровского течения. А Перун всё норовил приткнуться к берегу, где столь недавно ещё возвышался он, горделивый и всемогущий, над тысячами склонённых перед ним голов. Но безжалостные копья гнали и гнали его прочь, пока не вытолкнули на стремнину - туда, где он уже не был богом, а был просто бревном, покорным бездумной силе.

- Нет более в Киеве ложных богов, поганых идолов, а есть Бог истинный, которому и надлежит отныне кланяться, - крикнул выехавший на пристань князь Владимир.

Мало кто понял в то утро Великого князя - поняли только, что греческий бог не любит славянских богов и не будет терпеть их рядом с собой. А славянские боги, выходит, оказались слабее пришлого, если не сумели постоять за себя. Ждали молнии Перуна, но на небе не было ни облачка, а Даджбог, и прежде равнодушный ко всему, что происходит на земле, и ныне не изменил своему обыкновению. И если победа осталась за пришлым богом, то с какой же стати киевлянам перечить Великому князю.

В холодную днепровскую воду, однако, лезть не хотели. Так на Руси богам сроду не кланялись. А оттого, что над водой покудесничали служки греческого бога, теплее она не стала. Мало ли какая блажь придёт в голову Великому князю, а тут ни за что пропадай. Если б не конные гриди вокруг, то и вовсе бы ушли с берега киевляне, а так щерятся княжьи псы кривыми ртами и теснят народ к воде, словно ворогов каких-нибудь.

Первым в воду полез воевода Отеня - вот уж от кого не ждали, так не ждали. Хотя при таком слое сала ему никакой холод не страшен. Воеводу окунули и отловили, осенив крестом, а князь Владимир облобызал его троекратно, как родного брата во Христе. Ну а когда вслед за Отеней бояре Ставр и Путна окунулись, тут уж многим неловко стало не уважить Великого князя, тем более что городские ворота прикрыли, и не окунувшихся в холодную воду велено было не пускать за городские стены.

Кто добровольно в Днепр не шёл, того распалившиеся гриди загоняли витенями. А наиболее упрямых и злобных кидали в Днепр прямо с пристани. Выплывет, так выплывет, а если утонет, то в том не наша печаль. Окунувшиеся добровольно уже посмеивались над робкими, а иные помогать принялись мечникам, выхватывая из толпы жёнок поскладнее. Визг поднялся такой, что заложило уши. Некоторые, хватив браги, выставленной Великим князем для согрева, лезли в воду по второму разу. Но этих от воды гнали в город, чтобы не путались под ногами и не мешали другим принимать крещение.

Толклись на берегу чуть не весь день, но к вечеру сухих среди киевлян уже почти не осталось, к великой радости Владимира. Князь с пристани съехал, ворота распахнулись, и начатая для согрева гульба выплеснула на киевские улицы. Поздравляли друг друга, хотя и незнамо с чем. У Перунова холма перебывал почти весь город, хотя смотреть там было нечего - одни головёшки. Но среди этих головёшек пророс вдруг неведомо как огромный деревянный крест - знак нового бога. И тому знаку велено было кланяться, накладывая и на себя рукой крест.

Слухи по городу метались разные: кто ждал большого пожара, кто - наводнения, доселе невиданного, а кто - повального мора. А главное, никто не знал, у кого теперь заступу просить - своих богов пожгли, а новому кланяться не привыкли. Ходили к храму, ставленому стараниями княгини Ольги, и слушали грека Никифора, всему Киеву и прежде известного, а также слушали и иных жуковатый служек нового бога. Говорили они много, хотя и непонятно, но из того, что понимали, становилось легче на сердце. Ни пожара, ни наводнения, ни мора в Киеве не будет - в этом жутковатые твёрдое слово давали народу от имени своего бога. А более никто от них ничего и не требовал.

Продрогший Мечислав вернулся домой с реки едва ли не к ужину. Увидев его залитую кровью бронь, Веснянка заголосила было, но Вилюга на неё прикрикнул. Хотя и не по чину простому мечнику кричать на боярыню, однако и причин не было для воя - кровь-то чужая была на Мёчиславе. А пустым воем можно накликать беду на подворье.

Мечислав, сняв с себя доспехи и одежду, направился в баню, чтобы отмыть тело. А уж после Вилюга пригласил его в подклеть и шепнул едва слышно:

- Пригрели мы тут одного.

Мечислав раненного хоть и не сразу, но признал - Летяга, Белый Волк из выводка Плещея. Виделись в Плеши неоднократно. Посечён был Белый Волк не очень сильно, но крови из него вытекло немало, это и по белому лицу было видно и по глазам, которые, не видя, смотрели на Мечислава. Летяга, несмотря на оказанную помощь, в разум ещё не вошёл.

- Мы его подобрали на склоне холма, - пояснил Вилюга. - Шолох со своими добивал там тех, кто ещё шевелился. А про Летягу мы сказали, что он наш, сдёрнув с него предварительно шкуру. Более никто не спасся.

Вилюга вздохнул, а Мечислав не совсем понял его огорчение. Речь ведь шла о людях упорствующих в грехе язычества, а значит уже хотя бы этим перед истинным Богом повинных.

- Христос и самых упорных обращал в свою веру, - покачал головой Вилюга, - а с мёртвых какой теперь спрос.

Мечислав, выросший среди Белых Волков, не верил в их обращение. Хотя, наверное, это было неправильно - не даром же говорит настоятель Никифор, что всё в руках божьих. Но ведь поправившийся Летяга будет мстить тем, кто разрушил капище его бога и крови прольёт немало. И не ляжет ли та кровь на душу Мечислава?

- Вот так же лет восемь назад вязал на крови князь Владимир новгородских бояр пред камнем Перуна. Но Бог истинный - не идол языческий и не нуждается в такой страшной вязке своих печальников. Очень жаль, что Великий князь не понимает этого. Христа не надо возвышать над людьми страхом, он идёт к людям с добром и готовностью донести до каждого через своих служек нужное слово. А кровь Летяги и иных ему вовсе ни к чему.

Наверное, Вилюга прав, но в любом случае Мечислав не выдал бы Летягу. Это значило бы уронить боярскую честь и пасть в собственных глазах ниже нижнего. Ликование в душе Мечислава по случаю обращения киевлян в истинную веру, сильно повыдохлось. Он вдруг осознал над телом обеспамятовавшего Летяги, что ничего ещё не завершено, всё ещё только начинается, и лично для него, Мечислава, это время великих перемен не будет легким, а ещё не раз отзовётся сердечной болью.

Глава 11

Ведун

Для боярина Хабара последние месяцы выдались по особенному суматошными. Всё началось с исчезновения Милавы с малым Владимиром. И как ни бились Хабар, Твердислав Гавран и Ратибор, никаких следов женщины так и не обнаружили. Беспокойство сменилось страхом, когда вернувшиеся из дальнего похода новгородские ратники во главе с воеводой Добрыней объявили о том, что князь Владимир принял христианскую веру, а все бояре и мечники последовали его примеру. Вечный враг Хабара, боярин Глот, как услышал ту весть, так и обронил нижнюю челюсть, но и прочие новгородские бояре из пожилых и много повидавших этому княжьему поступку дивились немало. Простолюдины новгородские загудели глухо, но что было в том гуле, не враз и сообразили. Поначалу, видимо, просто недоумение. Давно ли воевода Добрыня, по велению князя Владимира, водрузил над Волховом идол Перуна с золотой бородой и серебряными усами, а ныне выходит, что древлянскому лешему Ударяющий бог уже не указ?

А потом и вовсе странные слухи поползли по новгородскому торгу. Всех славянских богов в Киеве посекли мечами и пожгли, а Перуна с позором волокли по мостовым и прилюдно секли витенями. Потом сбросили с пристани в воду и гнали стрелами да копьями от киевского берега. И не только богов секли и жгли, но и чуров, которые родные гонтища защищают от напастей, тоже велено было князем, гнать с подворий аки поганых. Тут уж средь голосов недоумевающих прорезались голоса недовольные. И Хабар, проезжая по новгородским улицам, сам слышал, как кричали из толпы в спину воеводе Добрыне:

- А если твой князь будет нудить за чужого бога, то найдём себе другого Владимира.

Древлянский леший на тот крик зло щурился ледяным глазом и хлопал витенем по червленому сапожку. А торг внимал тем крикам с одобрением, во всяком случае, ни разу не выдал крикунов мечникам Добрыниным. И вновь колыхнулся по Новгороду слух о малом князе Владимире, сыне бога Перуна и богини Макоши, который-де ждёт своего часа, чтобы по велению своего отца, Ударяющего бога, сесть князем в Новгороде и на всех землях русичей.

Не по поводу ли этих слухов, собранных на торгу, звал к себе Хабара воевода Добрыня? Во всяком случае, измаявшийся сердцем боярин без большой охоты подъезжал к Детинцу. А как прыгнул с седла на мостовую, так и вовсе ударило в поясницу болью. Верный признак того, что ничего доброго ныне ждать не приходится.

Челядь Добрынина косо смотрела на боярина. Эти за версту чуют хозяйский гнев и ошибаются редко. Иные даже голов не склонили перед первым на Новгородчине боярином. Кабы не расторопный Косый, то и вовсе не взошёл бы на крыльцо Хабар, простреленный нестерпимой болью.

А в Добрынином тереме его встречал боярин Глот со сладкой улыбкой на толстых, словно свиным салом смазанных, губах. Мудрено было не приметить такую тушу, загородившую стрельчатое окно. Сам хозяин, тоже немалого роста и дородством не обиженный, смотрелся против Глота, нак ястреб против кабанчика. Воевода косил злым глазом в сторону Хабара, словно целился ударить в открытую грудь.

- Если верить боярину Глоту, то ребенок, которого волхвы называют княж Владимиром, приходится тебе внуком, Хабар.

После Добрыниных слов поднесённый мёд не полез в горло боярину. Долго перхал Хабар, собираясь с мыслями, которые как на беду прыснули в разные стороны испуганными пташками.

- Мне ничего про это не известно, воевода, - обрёл, наконец, дар речи Хабар. - А дочь моя Милава пропала с Плеши уже год тому назад вместе с ребёнком. И ребёнку тому действительно дано имя в честь Великого князя - Владимир. Только он сын не Перуна, а боярина Изяслава.

- Врёшь, Хабар, - встрял в чужой разговор Глот. - Ставрова порода вся жуковатая, а младший Милавин сын с огненными волосьями, как и старший твой внук Яромир. Только доброта Великого князя помешала мне тогда разоблачить гулящую жёнку, которая обосновалась в ложнице моего покойного родовича боярина Збыслава.

Боярин Хабар, даром что спиной немощен, схватился за меч и лаял Глота непотребно за возводимую напраслину, не смущаясь присутствием воеводы. Меч Хабару не дали обнажить Добрынины дружинники, а выплеснутая в Глотову рожу брага пролилась попусту на пол.

- Хватит, - хлопнул по столу ладонью Добрыня. - Это не Глот тебя обвиняет, боярин Хабар, это я чиню спрос, именем Великого князя.

У Хабара после этих слов Добрыни сразу пропал запал, и он опустился на лавку без сил.

- И сам я искал Милаву с ребенком, и Ратибор её искал по слову Ладомира, как сквозь землю провалилась жёнка. А то, что на торгу плетут, так это и не про моего внука вовсе.

- Может, и не про твоего, - кивнул головой Добрыня. - Но если в Новгороде поднимется бунт, и в связи с этим бунтом всплывёт имя твоей дочери, то я с тебя, Хабар, шкуру спущу. И внукам твоим не будет пощады, ни старшему, ни младшему. Перуново это семя или не Перуново, но то, что оно волчье, я знаю не хуже Глота.

- А не ты ли, воевода, ещё недавно клялся именем Перуна? - не удержался в злобе Хабар, хотя лучше бы ему промолчать.

Добрыня, однако, на слова боярина не обиделся, а поднялся из-за стола и лениво прошёлся по горнице медвежьей походной. И годы его не берут: как был по молодости силы немеряной, так и сейчас ударом десницы сшибает с ног быка. Своими глазами это видел Хабар на одном из воеводиных пиров. Ну и разумом тоже не обделили Добрыню при рождении, разве что добротою обнесли. Снимет он Хабарову шкуру без жалости и породу его изведёт под корень. В этом сомневаться может разве что совсем глупый. И помощников у Добрыни будет немало, да хоть того же боярина Глота взять. Так и целит кабан мутным глазом на Хабарово добро. А Перун-бог, выходит, ныне не защита. Слабоват он оказался против пришлого бога, вот и выжил тот его из Киева, а теперь, того гляди, сживёт и с Новгорода. А боярин Хабар в той распре между богами окажется крайним.

- Я против греческого бога худого слова не скажу, - пошёл Хабар на попятный. - Коли Великому князю он люб, то значит и мне по сердцу.

- Тебе, Хабар, веры нет, - выкрикнул визгливым паскудным голосом Глот. - Ты сызмала Перунов печальник.

- А ты сызмала кланялся греческому богу, - Хабар даже плюнул в сердцах на пол, потревожив любимого Добрынинного выжлеца.

Воевода на Хабаровы слова дёрнул подбородком и встал у входа, загораживая гостю путь к возможному бегству. В холодных глазах его была усмешка. С той Перуновой искрой в глазах он снял уже не одну голову во славу славянских богов. И приняв иную веру, он вряд ли стал мягче сердцем, но ведь не сглупа же пошёл за Владимиром новгородский воевода. Значит, выгоду в этом почуяли и Великий князь, и его дядька.

- Выходит, ты, Хабар, готов кланяться истинному богу?

- А что я, хуже других? - удивился Хабар. - Кто, как не я, открыл новгородские ворота Великому князю, пока Глот бражничал с Ярополковым наместником. И далее во всех делах служил я Владимиру подмогой. А если ныне греческий бог Великому князю люб, то люб он и боярину Яромиру.

Боярин Глот что-то перхал в углу, но Добрыня не слушал его, а стриг глазами Хабара. Но, видимо, ничего против Великого князя в сердце боярина не выстриг, а потому и отпустил с миром, бросив лишь негромко на прощание:

- Помни, о чём был разговор, Хабар.

А и без того Хабару не забыть его слов. То ли от пережитого страха, то ли от прибавившихся забот, но боль в спине отступила. С воеводина крыльца порхнул боярин соколом и в седло пал, не дожидаясь помощи мечников. А как выехал из Детинца, так страха и вовсе стало меньше, и мысли зажужжали в голове растревоженными пчёлами. На родное подворье боярин вернулся не то чтобы в злобе, но в тревоге великой, а потому и не сдержал руки на холопье нерасторопство. Лень-то поперёд них родилась, патлатых и заспанных. Полон двор лоботрясов, а некому у боярина принять повод. Едва не растянулся Хабар в полный рост, ступив с маху в коровью лепёшку. Вот это скотское непотребство он и вытер о толстые зады. Может, и дальше воевал бы Хабар, поучая челядинов, как надо жить, да расторопный Родя шепнул ему на ухо несколько слов. Запал у боярина пропал мигом, да мало того, что пропал, но ещё и в холодный пот его бросило. И было от чего похолодеть Хабарову сердцу.

- Ведун Бакуня тебя дожидается.

Было в этом мире два человека, от которых Хабар предпочёл бы держаться как можно дальше - это воевода Добрыня и ведун Бакуня. По мнению Хабара, эти двое стоили друг друга - и если один не спустит ему шкуру, то другой непременно спалит дотла. И надо же случиться такому дню, что с глаз одного он попал на глаза другому. Разум, однако, боярин не потерял, хотя в пояснице вновь закололо. Потому, видимо, и принял ведуна без большой радости в глазах, что тот и не преминул отметить, ощерив в усмешке рот.

- Голова пухнет от забот, - обиженно надул губы Хабар.

- Вести из Киева до тебя, значит, дошли? - прищурил глаз Бакуня.

Добрыня, тот левый глаз щурит, а этот - правый, чтоб у них вытекли эти глаза. И что за жизнь пошла такая - на родном подворье нет покоя.

- Слухами земля полнится, - хмуро бросил Хабар. - А Добрыня уже обещал снять с меня шкуру.

- Что так? - удивился ведун.

Но Хабар не поверил в его удивление, поскольку был уверен, что Перунову ближнику известно всё происходящее на воеводином подворье.

- Не шуточное дело вы затеяли, Бакуня. Чего доброго в крови захлебнемся. А за вашим Владимиром никто не пойдёт, потому как прав у него на великий стол никаких. Вот тебе и весь мой сказ.

- Значит, решил поклониться новому богу, Хабар? - Бакуня перестал щуриться и пучил теперь на хозяина оба злобных глаза.

- Ничего я не решил, - Хабар вздохнул и плеснул в чарки медовой браги. - Я верный печальник Перуна, и тебе это ведомо.

Выпили без здравий, не до того было, разговор заворачивался крутой, и Хабар ничего хорошего от него не ждал. Смотрел тупо на грязные Бакунины руки, сжимающие серебряную посудину, да головой качал, словно спорил не с собеседником даже, а с самим собой. Да, в общем, так оно и было, а вывод напрашивался самый паскудный - куда ни кинь, всюду клин.

- В Киеве вырезали всех волхвов, - зашипел, с трудом сдерживая злобу, Бакуня. - Вырезали всех ближников славянских богов и полсотни Белых Волков - это как, боярин, по-доброму? Перун, говорят, жесток, а новый бог чем лучше, коли крови льёт не менее, а более того? Идолов богов славянских посекли да пожгли. А деды-прадеды им кланялись с давних времён и тем жили. А ныне, при новом боге, воля будет не славянская, а византийская. А ты говоришь - право есть у Владимира из рода Рюриковичей на киевский стол. Это право он потерял, когда отрекся от наших богов и от нашей правды. А не с помощью ли того же Перуна он сел на великий стол? Но ныне нет над ним оберегающей десницы Ударяющего бога, и иным прочим славянским богам он не люб. И желаньем пришлого бога ему власть не удержать, и судьёй в наших землях не бывать. Когда Рюрика звали на Русь, он жертвовал славянским богам и брал власть их волею. И ныне волею Перуна другой князь будет править Русью. Имя этому князю тоже Владимир, и рождён он богиней Макошью, в лоно которой Ударяющий обронил своё семя.

Говорил Бакуня вдохновенно, явно оправдывая своё прозвище, и глаза у него при этом сверкали убеждённо. Среди чёрного люда немало найдётся таких, кто поверит ему. А вот у боярина Хабара сомнений было больше, чем веры. Кабы славянские боги, и Ударяющий в частности, сами учинили спрос с Владимира, сына Святослава, наслав, скажем, на Киев мор или незатухающее пожарище, то тогда Хабар рискнул бы, пожалуй, рассориться с Великим князем, а так - изволь радоваться пятилетнему мальчонке, которого ни сил в руках нет, ни доброй дружины, ни разума в голове, чтобы примирить между собой роды и племена, которые собираются вздыбить устами Перуновых волхвов.

- Вадим-то успел уйти из Киева? - осторожно спросил Хабар.

- Успел. Видение было Перунову кудеснику, и тем видением предсказана победа Владимиру, сыну Перуна, а Рюриковичу и греческому богу посрамление.

Хабар на слова Бакуни сочувственно вздохнул - Вадим, конечно, видит далеко, но ведь, случалось, что и кудесники ошибались, неверно истолковывая волю богов. Разумеется, вслух своих сомнений Хабар высказывать не стал. Из ума боярин пока еще не выжил.

Бакуню глупым человеком не назовешь, недаром же Ладомир считает его правой десницей Вадима, но неужели при таком не куцем уме не понимает ведун, что затевается зряшное дело, проигрышное с самого начала. Вся старшина и многие мечники уже отринули старых богов и поклонились новому, а обратного хода для них нет. Перун-то, чего доброго, спрос начнёт чинить с отступников. Дедины-то обычаи, на страже которых стояли славянские боги, повыдохлось с годами. Молодые жить хотят по-новому. А Перуновым волхвам ранее надо было думать, когда пускали Владимира разящей стрелой на несчастного Ярополка. Хотели этим возвысить Перуна над другими богами, а получилось, что уронили в грязь.

- Если здесь, на Новгородчине, всё у нас сладится, то воевода Ладомир колыхнёт кривичей, радимичей и вятичей, а следом и древлян. Князь Владимир останется один в Киеве. Так-то вот, боярин.

И такая убеждённость была в Бакунином голосе, что Хабар даже засомневался в правильности собственных выводов. Ну и глаза ведуна на него давили, приводя в сомнение и смущение. А вдруг вынесет малого Владимира, внука Хабара, на вершину власти с помощью славянских богов? То, что годами не вышел, так это дело поправимое. Тот же Ладомир поможет удержать власть детским ручонкам. А сам Хабар, тут уж без всякого сомнения, станет ближним боярином. Кабы был моложе, то может и порхнул бы в небеса ясным соколом, но ныне прожитые годы тянут к земле, и боль в пояснице не даёт покоя. Где уж тут порхать, удержать бы нажитое тяжкими трудами да подрастающему внуку передать в сохранности. Недаром же сам Перун повелел Хабару беречь Волчонка, а про другого внука, этого самого Владимира, в тех пророчествах не было сказано ничего.

- Через день погонит воевода Добрыня новгородцев в Волхов, кланяться чужому богу. А это не всем придётся по нраву. Случится замятня. И если в той замятне сгинет воевода Добрыня, то быть тебе, боярин Хабар, тысяцким при малом князе Владимире.

- Добрыню-то не всякий меч достанет, - поёжился Хабар. - А я слишком стар, чтобы биться с ним грудь в грудь.

- Там, где мечом не дотянуться, бьют стрелой или сулицей. Неужели нет у тебя верного человека под рукой? Как только Добрыня упадёт с коня, тут всё и начнётся. У новгородского вече не будет иного выбора, как только восстать против Добрынинного сестричада, потому как не простит Владимир новгородцам смерти своего дядьки. И бояре без Добрыни станут покладистее и без споров поклянутся в верности сыну Перуна.

Была в Бакуниных расчётах своя правда - смерть Добрыни многое могла поменять. Но эту смерть ещё сотворить надо, а не таков человек Добрыня, сын Мала, чтобы дать ткнуть себя в бок сулицей. Тоже не вчера он родился да и возрос не в глухом углу, а на Великокняжьем подворье, где было много охотников подпортить ему шкуру. Хабара древлянский леший близко к себе не подпустит. Можно, конечно, метнуть стрелу издалека, но удар стрелы - удар слишком неверный, чтобы на него можно было ставить свою жизнь.

- Обещать не могу, - сказал Хабар. - Дело это трудное.

- Тем не менее, совершить его придётся тебе, боярин, - холодно отозвался Бакуня. - Ибо в смерти Добрыни жизнь твоей дочери и внуков. Ну, а если дрогнешь, то мы с тебя спросим именем Перуна, которому ты обещал служить верно.

Ушёл Бакуня, а боярин едва не плюнул вслед ведуну. Обложили Хабара со всех сторон чисто медведя. Бежать и то некуда. Вырастил дочь себе на погибель. И в кого уродилась такая безмозглая, не иначе как в матерь свою! У той ума не хватило родить боярину сына, зато дочь произвела на свет плодовитую. Мало того, что первенца нагуляла с Волком, так вот вам ещё и от самого Перуна у неё родился сын. на горе Хабару.

Ах, кабы мор кaкoй-нибудь случился или пожар, ну на худой конец - видение боярину Хабару или знак. Стал боярин сон вспоминать, что снился в прошлую ночь, да так и не припомнил ничего. Звал Родю, может, ему что привиделось, но толстый мерин только глаза пучил на хозяина.

- Малого Яромира надо спросить, - подсказал тивун. - Его дело боярское, а у нас какие сны - клеть да амбар.

И действительно, нашел, кого спрашивать. Хабар даже крякнул с досады на самого себя. А вот про Яромира совет Родя дал дельный. Внук часто видит сны, и не исключено, что приснился ему сон вещий.

Яромир у стола играл щепками, то так их сложит, то этак. Хабар с Родей наблюдали за ребенком, затаив дыхание, уж больно замысловатые штуковины выкладывал из тех щепок старший Милавин сын. И лоб морщил при этом. Хорошего всё-таки парнишку родила Милава, а уж как войдёт в возраст, то и вовсе цены ему не будет. Он и сейчас для своих лет роста немалого, да и умом не раз удивлял деда. В счёте того же тивуна Родю обставлял многократно. Вот он, надежда Хабарова рода, так неужели хоронить эту надежду по безнадёжно глупому делу?

- Ты что здесь раскладываешь? - осторожно спросил Хабар, стараясь не спугнуть внука.

- Это знаки, - сказал Яромир. - Мне их Мечислав показывал в Плеши.

- А что в тех знаках-то? - удивился Родя.

- В них имя бога, которому кланяется ныне Великий князь. Я думал, что забыл их, а ныне взял да вспомнил. Вот как.

Взглянул он на деда с гордостью, а того прошиб холодный пот. Вот оно - почище любого видения будет. Кто подсказал малому имя, не так уж важно, но путь, указанный тем именем, теперь не только для малого Яромира, но и для Яромира старого. Тут уж и баяльник не нужен, Хабар допёр до всего своим умом. Очень может быть, что и боги смертны - одни выдыхаются, и на смену им приходят другие. Так вот вышло и с Перуном: пока был в силе, не было первее его бога на славянских землях, а ныне те силы иссякли, и как ни пытались волхвы отпоить его людской кровью, ничего у них не вышло. И ничего уже не выйдет, если даже Перунов Волчонок выкладывает щепками имя нового бога. Так зачем же лить кровь здесь, на земле, когда там наверху всё решено? Хабар и раньше вряд ли бросился бы в безумную затею, а ныне ему и вовсе это делать не с руки. Ибо знаки, выложенные внуком, призывают его к иному, и самое время подчиниться этому знамению.

Сам боярин к Добрыне ехать не решился. Бакуня мог соглядатаев поставить у дома, чтобы наблюдать за Хабаром. Ведун не из доверчивых людей, а уж его коварству позавидует и древлянский леший. Послал Хабар Родю, но и тому велел идти окольными путями и оглядываться почаще. Тивун, конечно, не великого ума человек, но умнее его всё равно не найдёшь на подворье. А если послать кого-то из мечников, это сразу же бросится в глаза. Нет, Родя из всех самый подходящий. Только бы не перепутал чего по глупости. На три раза втолковывал ему Хабар и три раза повторить заставил. Если не растрясёт разум по дороге, то доставит послание боярина воеводе. А уж там древлянский леший сам додумает, как ему быть, тоже ума у него не меньше, чем у Хабара.

Глава 12

Новгородский бунт

Утро на Новгородчине в тот день выдалось солнечное, что в предлетнюю пору на славянских землях не такая уж редкость. В эту пору вечевое било обычно молчит, потому что весной каждый день дорог, и все, кто не желает клацать зимой зубами от голода, суетятся на своих огнищах, рассыпая семена в заждавшуюся землю. Но ныне всё в Новгороде пошло на перекосяк, а слухи ползут по городу один другого страшнее да невероятнее. В одном сходятся эти слухи - случилось на Киевщине необъяснимое и прежде никогда не слыханное. Против правды, завещанной отцами-дедами, волею князя Владимира поклонились киевляне пришлому богу. Да мало того,что сами поклонились, так и иных прочих к этому стали нудить.

Шёл упорный слух, что воевода Добрыня, по наущению княж Владимира, собирается всех новгородцев согнать в Волхов. И если те нового бога не признают, то упьются речной водицей до смерти. Вот оно ныне что делается - не по правде живём, не по древнему ряду, а по злому умыслу Великого князя да по самодурству его воевод. С древлянского лешего, пожалуй, станется. Он за Перуна рвал людей на куски, а теперь, вишь, нашёл иного бога и готов за него рвать, аки пёс цепной.

Город загудел с первым же ударом била, и народ густо повалил на вечевую площадь. Шли не по-праздничному. Ступивший со двора в окружении мечников Хабар сразу же обратил на это внимание. Верный признак, что готовы к драке новгородцы, а потому и нарядились в то, что порвать не жалко. По доброму времени Хабару непременно уступили бы дорогу, а ныне чуть ли не каждый норовит зацепить боярина плечом. С кузнечного конца те всегда охальничают, но ныне и кожемяки смотрят без всякого почтения. Взбаламутился народишко, затаил обиду на князя и его воеводу за поношение своих богов. Кузнецы-то особо Перуну кланяются, это их бог, даровавший огонь, без которого не выкуешь доброго изделия. По внешнему виду не заметно, что кузнецы при оружии, но кто знает, что они прячут под одеждой.

Сам Хабар при мече, но без брони, хотя и был соблазн прикрыть грудь колонтарём. Но это уже против всех новгородских обычаев - не на рать же созывают, а на вече. С большим трудом, более плечами мечников, чем собственной десницей, пробил Хабар дорогу на лобное место, где уже собралась вся новгородская старшина. И первым, с кем столкнулся Хабар нос к носу, оказался Глот, у которого рожа с утра была багровой, словно он всё пытался гавкнуть погромче да не хватало мощи. Хабар не стал лаяться за место в первом ряду, а примостился в сторонке. Глот прикрыл грудь колонтарем, не постеснялся осуждающего глаза. А Верещага, совсем высохший за последние годы, одна желчь, наверное, в нём и осталась, расположился ошую от Хабара. Тоже в первый ряд не полез, чуял неладное. Да и трудно было не учуять, если вечевая площадь прямо-таки заходилась от крика. А что кричат, сразу не разберёшь, но явно враждебное князю и собравшейся на лобном месте старшине, которая из предосторожности выставила своих мечников вперёд. По крикам если судить, то не одна рожа ныне будет битой. Боярин Глот, по вечной дурости своей, вздумал было прикрикнуть на народ. Враз с него сбили шапку подгнившей за зиму брюквой. То ли от удара, то ли от неожиданности, но не устоял Глот на ногах, а упал на четвереньки и хрюкнул хряком. Вече прямо-таки задохнулось от хохота и тем сбило нарастающее озверение.

Ворота Детинца наконец дрогнули, и оттуда выехал воевода Добрыня, один конный среди тысячи пеших. И не сказать, чтобы мечников вокруг него было много. Не робкого десятка человек Добрыня, сын Мала. Даже грудь не прикрыл бронью, выезжая к взбесившемуся народу. Впрочем, путь его до лобного места был короток, и ехал он не сквозь гудящую толпу, а за спинами боярских мечников, которые уже целили телесницами мечей в наиболее горячие рожи, тесня горластых подалее от налобья.

Хабар ждал, затаив дыхание. Может быть, он один из всех собравшихся знал, что сейчас случится нечто, способное колыхнуть людей на такие действия, которых они сами от себя не ждут.

Вроде бы все смотрели на воеводу Добрыню и многие даже с лютой злобой, а мало кто углядел, как вылетела из рядов мечников сулица и ударила под вдох воеводе. Зато все увидели, как он, всплеснув руками, откинулся назад и повалился с седла. Толпа замерла, как громом поражённая, и в той наступившей тишине прорезался звонкий голос:

- Это месть Перуна отступнику.

Никто и ахнуть не успел, как на лобном месте объявился Бакуня и воздел над головой полотно с Перуновым знаком. А вслед за ведуном полезли невесть откуда молодцы в волчьих шкурах, расчищая дорогу в плотно спрессованной толпе. Толпа не сразу поняла, что от неё хотят, но подчинилась, расколовшись на две почти равные части. Средь новгородской старшины возникла паника - одни метнулись вслед за поверженным воеводой в Детинец, увлекая за собой мечников, а другие застыли истуканами на лобном месте, раззявив рты. Хабар с Верещагой оказались среди последних и не по отчаянности даже, а просто потому, что не успели укрыться за тыном до того, как ворота Детинца закрылись наглухо. А по освобождённому проходу двигались одетые в белое старцы, и в переднем по длинной седой бороде опознал Хабар кудесника Вадима. Волхвы шли пешими, а следом два облачённых в звериные шкуры мечника вели под уздцы белого как снег коня. А на том коне, завёрнутая в волчью шкуру, сидела Милава, держа на руках ребёнка лет пяти с полыхающими золотом волосами. У Хабара при виде этой процессии сердце упало вниз и помутилось в голове. А рядом икал от изумления и испуга боярин Верещага и всё тыкал в бок кулаком и без того потерявшего дыхание Хабара.

Поражённое невиданным зрелищем молчало и новгородское вече, и в этой мёртвой тишине на лобное место взошли волхвы, числом девять. Вадим-кудесник выдвинулся вперёд и простёр руки над толпой. В эти простёртые руки и отдала Милава малое чадо. И Вадим торжественно вознёс золотоволосого ребёнка над притихшей площадью.

- Вот он, Владимир, сын Перуна, присланный отцом, чтобы править вами! За него отдайте свой голос, новгородцы!

У боярина Верещаги сил уже не осталось ни для икания, ни для тычка, только что на землю не сел от удивления.

- Здрав будь Владимир, сын Перуна, в Новгороде! - гаркнули первые ряды. - А иным князьям на землях наших не судить и подати не брать.

Крик был громким, но недружным, потому как большинство новгородцев молчало, поражённое таким оборотом событий. Однако и против никто не торопился сказать слово. Разве что дёрнулся вперёд совсем уже потерявший ум боярин Верещага. Хабар придержал было его за полу кафтана:

- Не спеши, боярин, это ещё только самое начало.

Но Верещага стриганул по лицу Хабара безумными глазами и выперся на лобное место, потрясая сухим кулачком:

- Где доказательства, что сей малой сын Перуна? - закричал он, захлёбываясь собственной ненавистью. - Это сын Милавы дочери Хабара, невесть с кем нагулянный. Опомнитесь, новгородцы!

Вид брызжущего слюной Верещаги отрезвил новгородское вече, и в задних рядах глухо заворчали. А Белых Волков, стали теснить к налобью, вроде бы пока без злобы, но со старанием, за которым чувствовалась уже чья-то воля.

И вновь воздел руки к небу Вадим, и голос его перекрыл гул толпы:

- Тебе мало, боярин, слова Перуновых волхвов, так получай ответ Ударяющего бога!

А дальше случилось и вовсе ужасное - вспыхнул вдруг боярин Верещага огненным факелом и пал с воплями на земь прямо под ноги отшатнувшейся толпе. Совсем вроде сух и тощ был старый боярин, а чаду и вони с него хватило на всю площадь.

И вновь, перекрывая гул изумленного веча, гаркнули первые ряды:

- Здрав будь князь Владимир, сын Перуна!

И больше уж не нашлось человека, рискнувшего бы против этого вечевого приговора сказать противное слово. Во всяком случае, многим так показалось. На Бакунином лице явно читалось торжество, а Хабар перевёл глаза на дрогнувшие ворота Детинца.

Заунывный звук рожка прорезал тишину, и из тех ворот повалили одетые в бронь мечники на сытых конях, а среди них Добрыня, сын Мала, которого многие уже сочли мёртвым. Из-за спин конников сыпанули на лобное место стрелы. Кабы не собственное проворство, плавать бы Хабару в крови вместе с кудесником Вадимом, в которого вонзилось не менее десятка стрел. А Добрынины дружинники уже врубились в толпу, крестя мечом и правого и виноватого. Толпа взревела от ужаса и подалась назад, искать спасения по улицам и проулкам от взбесившихся воеводиных мечников. Отпор нападающим дали только Белые Волки. Они метались среди конных, не давая уложить себя стрелой, и разили мечами снизу вверх.

Кровавый клубок из человеческих тел докатился до лобного места, захватив и щербатого ведуна Бакуню, и Милаву, которая, к удивлению отца, тоже обнажила меч и отбивалась сейчас от двух дружинников, прикрывая малого Владимира, которого волхвы успели сунуть ей в руки.

- Волчицу взять живьём, - прогремел над площадью голос Добрыни. - И сосунка тоже.

Ратились недолго. На одного Волка у новгородского воеводы чуть не по два десятка мечников, а безоружные новгородцы ничем Перуновым ближникам помочь не могли. Сколько полегло людей, Хабар не считал, видно было только, что лежат густо, а всё искал глазами свою дочь с малым Владимиром. Но её уже сбили с коня, а живую или мёртвую, про это он думать боялся. Подлетевший было к Хабару Глот был остановлен окриком Добрыни:

- Не трогать Хабара, он свой долг пред Великим князем исполнил с честью.

С честью или нет, но исполнил, родной дочери не пощадив. А винить себя Хабар не винил, потому как и на земле, и выше прав тот, кто сильнее. Сила оказалась за греческим богом, а Перуновы волхвы не захотели этого понять и поднялись против установленного свыше порядка. За это и сами поплатились, и погубили ни за что множество людей. У Хабара-то выбор был невелик: или пасть сглупа за проигранное дело, или встать на сторону сильного. Он и встал по знаку свыше, ну и как велел собственный разум.

Крещение Хабар принял вместе с внуком среди первых, потеснив замешкавшегося Глота. А уж следом за ним в новую веру пошла вся старшина новгородская. От всех переживаний и от долгого стояния на ветру у Хабара вновь прихватило спину. Но не те ныне времена, чтобы спокойно отлёживаться дома. Зван был Хабар среди лучших новгородских мужей на воеводин пир по случаю торжества нового бога на славянских землях. Отклонить лестный зов под предлогом нездоровья, не было никакой возможности. Да и о Милаве хотелось узнать Хабару - жива ли? На Бакуню особенно был зол боярин - втравил щербатый жёнку с ребёнком в кровавое дело. С кудесника Вадима и ближних к нему волхвов спрос невелик, а вернее вовсе нет никакого спроса - полегли все девять на лобном месте. А щербатый ведун ушёл, как сквозь землю провалился. Добрыня по этому поводу особенно сокрушался, и Хабар в том сокрушении был с ним солидарен - много ещё бед способен натворить Бакуня. Не вся Перунова рать полегла на Новгородчине, и Великому князю, и наместникам его, и служителям нового бога от них ещё будет много беспокойства. Новгородцы приняли крещение, поскольку некуда было деваться от Добрынинного меча, но злобу затаили на хитроумного воеводу, и эта злоба прорвётся наружу рано или поздно. Многие уже догадались, что обманул Добрыня своей ложной смертью Перуновых волхвов, в противном случае не пошли бы они на лобное место столь бесстрашно и открыто. И боярина Верещагу жаль, который стал не к месту перечить волхвам.

- Эту хитрость я знаю, - сказал Добрыня, поднимая чарку за помин боярина. – Волхвы берут черную воду на болотах, а та вода горючая. Стоит только бросить искру, как облитый ею человек превращается в факел.

Никто воеводе не возразил, и за ушедшего в страну Вырай боярина Верещагу выпили с горестью. Похоже, последним из новгородской старшины ушёл он туда, потому что, говорят, печальникам нового бога закрыта дорога в посмертную обитель предков. Совсем в другую страну будут попадать те печальники, прямо пред светлы очи нового бога, и тот будет одаривать каждого по его трудам земным. А страны Вырай конечно жаль. Боярин Вышеслав эти слова ляпнул во хмелю. Уж коли принял от нового бога благословение, то что же о старых богах вспоминать. Зря травить сердце, и своё, и чужое. На боярина Вышеслава шикнули со всех сторон, и он примолк, растерянно хлопая куцыми ресницами.

На служек греческого бога смотрели с опаской - и сами жуковаты, и одежда на них черна, и бороды коротковаты. У волхвов-то бороды чёсаны до пояса. И говорят служки непонятно. Даже если говорят славянским языком, то всё равно темно.

Воевода Добрыня хоть и скалит привычно зубы, но глазами на христовых служек косит недоверчиво. И пир вышел скучноватый. Хотя выпили немало, но языки не шевелятся во рту, а если шевелятся, то не в ту сторону, как у того же боярина Глота, чтоб ему подавиться куском мяса.

- Не Перунов это сын, а Ладомиров - по волосьям видно.

Хабар смолчал, поскольку в спор ему ныне вступать не с руки, а ободренный его молчанием Глот продолжал гнуть своё.

- А вы поставьте двух Хабаровых внуков рядом и убедитесь сами. И ещё убедитесь, что не по правде рассудил князь Владимир, когда по наущению Перуновых волхвов отдал земли боярина Збыслава Милавиному приблуду. Тот княжий промах ещё обернётся Новгороду бедою - от волчьего семени ничего доброго взрасти не может.

Тут уж боярин Хабар не стерпел Глотова охальства, хотя и не стал его брать за грудки:

- Слова твои пустые, боярин, а лучшее доказательство этому то, что принял новый бог моего внука в свои печальники. А накануне мой внук Яромир, сын Збыслава, выложил на столе имя этого бога. Из-за явленного знака я и пошёл в христовы печальники, не стал противиться высшей воле.

- Что ещё за знаки? - прищурился Добрыня. - Темно говоришь, боярин.

- Я тех знаков не помню, - смутился Хабар. - Но внук говорит - имя божье.

Слова Хабара повергли всех присутствующих в смятение. Прежде знаки разбирали лишь Перуновы волхвы, а тут - ребёнок, которому исполнилось от силы десять лет. То ли хитрит Хабар, то ли в запале ляпнул несуразное.

Мало кто поверил Хабару, а Глот этому недоверию рад:

- Нет правды в словах боярина, а значит, и за внуком его правды нет.

- А вот и есть правда, - взвился от всеобщего недоверия Хабар. - Пусть воевода и христовы служки рассудят, что было изображено теми знаками.

Последнее слово, как водится, остаётся за воеводой, и Добрыня не обманул ожиданий:

- Быть посему. Если малой имя греческого бога выложит на наших глазах, то ныне же кликнем его боярином и отдадим в его руки Збыславову вотчину целиком, а если нет, то не взыщи, боярин Хабар, все эти земли отойдут в руки Глота, он Збыславу хоть и дальний, но родович.

Хабар и не рад уже, что сглупа ввязался в спор. Малой-то, может, забыл давно те знаки или перепутал чего. Чёрные греческие гавраны непременно заметят его промашку и отыграются на Яромире за глупую его мать Милаву и младшего брата Владимира. Пока мечники ездили за Яромиром в усадьбу, Хабар потел в сомнениях, но виду не подавал. И без того боярин Глот захлёбывался торжеством, как горький питух мёдом. И иные-прочие бояре посмеивались над Хабаром, ждали его падения. Многих удивляло, что древлянский леший, никому прежде не дававший спуску, не учинил сразу спрос Хабару за дочь. Хотя стерва в волчье шкуре того стоила. Рассказывали, что там, на площади, она посекла едва ли не до смерти двух Добрыниных дружинников, прежде чем её удалось свалить с коня. Но очень может быть, что воевода по известному своему хитроумию ждал повод, чтобы расквитаться с боярином, не нарушая при этом привычного ряда. Совсем уж без повода нельзя казнить человека. Перунова вера или христова, но без правды жить нельзя.

Малой Яромир, привезённый в Детинец, старшины не испугался, на вопросы Добрыни отвечал бойко и складно и так же складно разложил по столу свои щепочки, зыркая при этом во все стороны смышлёными глазами.

- Так оно и есть, - сказал к всеобщему изумлению грек Никодим. - Буквы эти греческие и сложены верно - Иисус. Смышлёный у тебя внук, боярин Хабар, ему бы и далее учиться надо.

- Ну вот и учи, Никодим, - усмехнулся Добрыня, - боярина Яромира, сына Збыслава, ныне вступившего в права своего отца. Я в своём слове твёрд.

Боярина Глота едва удар не хватил после таких воеводиных речей. Да что же это делается, ну нет никакой управы на Хабара - то Перун ему ворожил, а ныне греческий бог встал на его сторону. Збыславовы земли - лакомый кусок, боярин Глот их засеял по весне, а теперь, выходит, отдай урожай неведомо кому?

- Урожай соберёшь, - возвысил голос Добрыня. - А с усадеб ближней и дальней съезжай немедля, боярин Глот. А станешь перечить моему слову, так я тебе учиню строгий спрос.

И никто не посочувствовал толстому боярину в его прорухе - сам напросился на воеводин суд и условия принял, так чего же теперь брызгать слюной. Но Хабар-то, конечно, хват и внука такого же вырастил, тоже, видать, не выпустит из рук ни своего, ни чужого.

И долго ещё, расходясь по домам, судачили бояре о порухе Глотовой и удаче Хабаровой, а всё не могли взять в толк, с чего это Добрыня так удружил боярину Яромиру?

Хабар уже собирался распрощаться с хозяином, но был оставлен воеводой для тихого разговора. Добрыня даже губы в усмешке перестал гнуть, а сидел у стола нахохленным сычем да студил гостю сердце синими ледяными глазами.

- А если не знак, выложенный внуком, пошёл бы с Перуновыми ближниками?

- Не пошёл бы, воевода, потому как звали они на дело гиблое и кровавое.

- Кровью тебя не испугаешь, Хабар, - продолжал гнуть своё Добрыня. - А выигрыш был велик - дед Великого князя.

Эти слова древлянский леший произнёс без усмешки, словно верил, что сонная дурь волхвов могла обернуться явью. - Когда кровь льётся с прибытком, это одно, а коли замятня пойдёт по всем землям, то от этого только разорение. Старшина начнет городить на свой лад. По иным землям уже не пройдешь ни ладьей, ни обозом всякому поклонишься. Какой князь с пятилетнего ребёнка - волхвы бы из-за его спины рядили к ущемлению прав боярства.

- А как же Перун-бог?

- Не поможет бог, коли сам будешь плох. Перуна не признали первым ни кривичи, ни радимичи, ни вятичи. А если и далее усердствовали бы Перуновы волхвы, ущемляя других богов, то не было бы порядка на наших землях.

- А пришлый бог разве не ущемил славянских богов?

- Если ущемил, то всех разом, - усмехнулся Хабар. - Бог-то пришлый, а потому обида им нанесённая не так горька. От своих терпеть горше.

Добрыня на слова Хабара покачал головой и хлебнул изрядно из чарки. Тоже, видать, сомневался воевода. Верным Перуновым печальником слыл Добрыня все эти годы, и не раз Ударяющий бог выручал его из беды. И вознёс он его выше вышнего, разве что не на великий стол. Но на тот стол и не стремился Добрыня, сын Мала, потому как хватило ума рубить сук по себе, а не ломить против установившегося на землях славянских племён ряда. Вот так же и Хабар ломить не стал, не возжелав чужого.

- И боги не вечно стоят, воевода, а приходит время, и падают они с холма, уступая место другим. А если в славянских богах вновь взыграет сила, то они своё слово скажут и без нас.

И вновь промолчал Добрыня, задумчиво глядя мимо Хабара, а когда открыл рот, то сказал уже про иное:

- Владимир рушит общий ряд – это, по-твоему, как?

- Так вечного ряда не бывает, воевода. Деды-прадеды тоже по всякому жили. А чтобы все роды, верви да племена в наших землях объединить, нужна сильная воля, пусть временами и докучливая. Иначе стопчет нас степь, те же нурманы станут коршунами слетаться на наши земли и теснить нас прочь в леса да болота. Нет, воевода, может и не во всём прав Великий князь, по младости и вздорности своей, но всё-таки прав он во многом.

- Ума у тебя палата, боярин, что ж дочь не уберёг от злого дела.

- Опоздал самую малость, может, двумя днями опередили волхвы. И сам землю рыл, и Ладомир помогал с побратимами, да обвёл нас всех вокруг пальца щербатый ведун.

- Выходит, против был Ладомир?

- Так ведь не выжил ещё из ума радимицкий воевода.

- А нового бога он не примет, - задумчиво протянул Добрыня.

- Мало того, что не примет, так начнет мечом взыскивать за побитых Перуновых ближников. Сердце у него возьмёт верх над разумом. По иному его растили, чем нас с тобой. Да и князь Владимир ему не спустит. А жаль. Не так уж много при князе дельных воевод, а всё больше - ближники. С ближниками, конечно, спокойнее, но иной раз и на битву приходится выходить. А в битве не услужливые в цене, а упорные.

Добрыня не стал возражать Хабару. Видимо тоже жалел о Ладомире, но тут уж кому что выпадет на роду. А Ладомир ещё много крови может пролить и попортить и княжьим ближникам, и печальникам нового бога. А если Владимир и воеводы будут и дальше христову веру насаждать мечом, то у Белого Волка сторонников будет с избытком. Долго думал Хабар говорить об этом Добрыне или нет, но потом не выдержал и сказал. Хотя, быть может, сказал себе во вред.

Но Добрыня от Хабаровых слов не пыхнул гневом, а лишь передёрнул широкими плечами. Разговор уже затихал, а Хабар всё никак не мог собраться с силами, чтобы спросить Добрыню о дочери и внуке. Аж вспотел от усилий боярин, пока не выручил его Добрыня, сказав на прощанье:

- Милаву с ребёнком отправлю в Киев. За вину с неё сам Великий князь спросить должен. Через две семидницы боярин Глот пойдет по торговым делам в Киев, вот с ним и отправлю. Ты меня понял, Хабар? Добра на Киевщине жёнке ждать не от кого.

А более ничего не добавил Добрыня, ушёл с глаз Хабара походкой стареющего медведя. Но и того, что сказал воевода, было более чем достаточно. Возвратившись на родное подворье, Хабар велел Косому собираться в дальний путь. Вернее этого мечника при боярине не было человека. И дрогу найдёт он к нужным людям, и обскажет им всё как надо. А Глоту и на этот раз не торжествовать над Яромиром Хабаром.

Глава 13

Милава

Деньки стояли жаркие в эту пору. Настолько жаркие, что боярин Глот взопрел, сидючи на корме ладьи, а что же говорить о гребцах, которые тяжёлыми вёслами вспенивали волховскую воду. Кто жары не чувствовал так это Перунова Волчица, проклятущая дочь Хабарова, которую в недобрый видно час поручил Глоту доставить в Киев воевода Добрыня. И чтобы Глоту отказаться, сославшись на неотложные заботы, так нет - взыграла в сердце не остывающая злоба на боярина Хабара, и согласился он исполнить Добрынину волю с великим рвением. Вот уж действительно, усердие не по разуму. А дочь Хабара вместе со щенком надо было спалить на новгородской площади, в отместку за боярина Верещагу. И не было бы сейчас нужды боярину Глоту таять пчелиным воском под палящими лучами осерчавшего на Русь Даждьбога. Хабар не пришёл проводить дочь и тем лишил Глота главного удовольствия. И уже там, на новгородской пристани, боярину стало скучно и тошно, поскольку путь ему предстоял долгий и тяжёлый. И ничего доброго в конце пути не ждал боярин. Ну, учинит Великий князь спрос с взбесившейся жёнки, снимет с неё кожу витенями или по иному изведет до смерти, да только боярину Глоту в том никакого прибытка. И Хабару убыток невелик, - что ему дочь, если волею воеводы Добрыни он прибрал к рукам Збыславовы земли. И как это Глот так опростоволосился на пиру у воеводы. Не иначе как по сговору действовали Добрыня с Хабаром и обвели-таки вокруг пальца честного боярина. Вот ведь Хабар, змеюка подколодная, уж, казалось бы, прижал его к земле рогатиной, ан нет - выскользнул, да ещё с изрядным куском.

От этих мыслей боярин Глот спал с лица и тела. Зыркал злобно на Хабарова внука, который шмыгал рыжим мышонком меж гребцами. Ну, ты скажи, и жара ему не жара, вот порода - и в чужой ладье найдёт прибыток. Всё тюки, захваченные боярином на Киевщину, обшарил и обмял.

- Кисель, пугни малого, - крикнул Глот ближайшему гребцу. - Товар испортит.

Сдуру крикнул, ничего тому товару не сделается, но и Кисель, вражья морда, даже ухом не повёл на слова боярина. То ли сомлел от жары и тяжелой возни с веслом, то ли не захотел ссориться из-за ребёнка с ведуньей Милавой. Про Хабарову дочь идёт дурная слава, будто отнимает она у неслухов мужскую силу то ли сглазом, то ли ещё как. Оттого Кисель готов скорее повздорить с боярином, чем с Макошиной ведуньей. Жуковатый грек, чернец Прокопий, которого Глот прихватил с собой, в Милавины сглазы не верит, но крестом себя осеняет всякий раз, когда приближается к ней. Тоже вилявый из вилявых. Может, и нехорошо так думать про служку нового бога, но ведь по глазам видно, что чернецу палец в рот не клади. Грек любит поговорить. Замучил уже боярина разговорами о своём боге. И охота человеку чесать языком в такую жару. Но чернец к жаре, похоже, привычен, жилист и годами далеко не стар, а потому и зыркает на жёнку с любострастием.

- Слышь, Прокопий, - не удержался Глот, - а разве бог греческий дозволяет лапать чужих жён?

- Я монашеский обет принял, боярин, - закраснелся девкой Прокопий. - Мне такие речи не гоже слушать.

- Слушать не гоже, а мусолить бабье тело зенками – в самый раз. Да и какой толк твоему богу в том, что молодой и справный мужик ходит постником? Ладно, наши волхвы, они уже в годах, но не верю я в твоё воздержание, Прокопий, лукавите вы, жуки христовы.

Прокопий от Глотовых слов отмахнулся крестом, а Милава рассмеялась. Тоже нельзя сказать, что очень грустила Хабарова дочь. Неужели и эта, подобно отцу, рассчитывает выскочить сухой из воды?

- Трудно тебе у нас будет, Прокопий, - притворно вздохнул Глот. - Жёнки у нас справные, а то ещё вилы прячутся по озёрам и ручьям. Уж эти столетнего старца растормошить горазды на срамное дело. Да неужели настолько строг наш новый бог, что не спустит столь малой блажи своему ближнику?

Нашёл-таки Глот слабое место у грека, а потому и заговорил о делах, которые в его годы и поминать бы не стоило. Но уж очень хотелось позлить христова служку и довести его до белого каленья. А то всё прикидываются постниками. Давеча грек Никодим начал рассуждать при новокрещёной старшине, что должно христианину, а что грех, так многие уже хотели совсем из той веры выйти. Что ни сделай, всё грех. Со своими богами проще было. И одна пока остаётся надежда, что греческий бог обломается в наших землях и поймёт, что со смерда - один спрос, с холопа - другой, а с боярина - вовсе наособицу.

Прокопий на Глотовы рассуждения только плевался да крестился, смешно потряхивая чернявой головой.

- Нет, ты объясни Прокопий, за что Никодим хвалил Хабарова волчонка на воеводином пиру, чем помог тому захапать чужие земли?

- За разумение хвалил отрока и за понятливость в христовой вере, - отмахнулся чернец. - А за земли ты с воёводы спрашивай.

- Разуменье, - протянул разгневанный Глот. - Детская забава - щепки по столу раскладывать. А рождён тот Яромир от Белого Волка, которому если на клык попадёшься, то живым точно не уйдёшь. Он вам, христовым ближникам, ещё много крови попортит, помяни моё слово. Вот и будет вам тогда разумение.

- Нельзя спрашивать с сына за отцовские или материнские грехи, это ни его ответ.

- И с этого волчонка тоже нельзя? - указал Глот на Владимира.

- Нельзя.

- Великий князь, даром что ныне он вашей веры, этого малого удушит, не станет подле себя терпеть волчье семя, - Глот зло плюнул себе под ноги. - Так ты и князю скажешь, что это грех?

- Скажу, - упрямо повторил Прокопий. - А за убиенного младенца спрос на небе одинаковый, что с простого человека, что с Великого князя.

- А с боярина спрос, как с холопа? - не поверил Глот.

- Все люди - люди. Все от Адама и Евы ведут свой род.

Боярин Глот вздумал было вспылить на эти неразумные слова, но по случаю невыносимой жары лишь махнул рукой:

- Если начнешь равнять холопа с боярином, то недолго ты заживёшься в наших землях, Прокопий.

- А я не равняю. Каждый за своё ответит перед Богом: один - за боярское, другой - за холопье, но в ответе все равны.

- А с Хабаровой дочери спрос будет?

- Будет. Грех язычества - страшный грех. И ответ за этот грех тоже страшный.

- Ну, хоть тут мне греческий бог угодил, - засмеялся боярин Глот. - А я уж думал, что уйдёт потаскуха от ответа.

- Будешь срамить меня, боярин - зенки выцарапаю, - отозвалась Милава со своего места. - Не посмотрю что стар и головой сед.

Глот только хмыкнул и покачал головой:

- Вот, Прокопий, с какими жёнками тебе придётся иметь дело - огонь, а не жёнки. Сгоришь ты рядом с ними синим пламенем в той самой геенне огненной, о которой помянул недавно.

И пока Прокопий обмахивал себя крестом, Глот крикнул своим, чтобы чалили к берегу. Наступил самый тяжёлый момент путешествия - волок. Уж тут не просто взопреешь, на воду изойдёшь. Разве что подсобят добрые молодцы, которые кормятся на тех волоках.

Глот велел разводить костры - захотелось горяченького. А Кисляя отправил за подмогой - пусть растрясёт дурь неслух, в следующий раз не будет пропускать мимо ушей боярское слово. Ладья у Глота не из самых больших, на пятьдесят гребцов, а потому и волок не так уж страшен. Разве что товаром малость перегрузил ладью боярин, потому и заскребла она дно, далеко не дотянув до нужного места. Вот где жадность выходит боком. Хотя дело-то скорее не в жадности, а в суши, что стоит уже более месяца над славянскими землями, и от этой суши здорово спала вода в реке Волхов.

К удивлению Глота, Кисель обернулся ещё до темна. И не один заявился, а с тремя десятками ражих смердов, которые сноровисто взялись за дело по вечернему холодку. Старшим был разноглазый молодец, которому по статям в самый раз ходить в мечниках. И в работе удал - по всему видно, что не первую ладью переносит на плечах.

- Тут озерцо далее, - сказал разноглазый. - Ты, боярин, тем озерцом пройдёшь часть пути, а мы тебя там встретим.

В это озерцо ладья скользнула удачно, но Глот решил не спешить и сделать передых до утра. Далее трудов непочатый край, а гребцы уже изрядно повыдохлось.

- Иди ко мне на службу, - предложил боярин разноглазому.- Мои мечники, сам видишь, справны.

- Нет, боярин, мы при деле и с трудов своих хорошо кормимся.

Если судить по той плате, что содрали с Глота, то искать лучшей доли этому молодцу действительно смысла нет.

- Где-то я тебя видел, - почесал затылок Кисель. - А где, припомнить не могу.

- Так здесь и видел, - рассмеялся разноглазый. - Небось не первый раз идёшь в Киев.

И зыркнул глазами на Милаву. Но то, что для христова служки грех, простому смерду не поставишь в вину.

А ночь прошла спокойно, измаявшиеся гребцы спали как убитые, и сам боярин Глот тоже не отставал от них в добром деле. Но с первыми лучами солнца его разбудил Кисель:

- Вспомнил я, боярин, где видел этого смерда - в Рюриковом городище, на пиру у князя Владимира, лет десять тому назад.

- Совсем спятил с ума, - Глот сердито сплюнул в прогорающий костёр. - Кто бы пустил лапотника в городище?

- Да не лапотник он, - возразил Кисель. - Белый Волк.

И чтобы этому дурню чуть раньше вспомнить, а тут боярин Глот и рта не успел открыть, как вывалили на берег озерца одетые в бронь конники, а поверх доспехов - волчьи шнуры, о которых Кисель только что вспомнил. Глотовы дружинники сунулись было к мечам и лукам, но их пугнули стрелами из кустов.

- Не блажи, боярин, - сказал рыжеволосый конник, в котором Глот без труда признал воеводу Ладомира: - Моих против твоих вчетверо больше.

Может, и приврал Волк Перунов, но Глотовы мечники на берегу озерца как на ладони, и Ладомировым бить их из зарослей куда сподручнее.

Разноглазый Пересвет ощерился в лицо боярину:

- Облегчим тебе работу на волоках, Глот, заберём часть товара.

И нагло принялся осматривать чужие тюки. От той наглости и не стерпел, боярин, хотя в его положении лучше было промолчать:

- Так-то ныне воеводы служат Великому князю - трясут по чём зря новгородских бояр.

Ладомир в ответ оскалил зубы и махнул своим, чтобы грузили товар:

- Не взыщи, боярин, добро твоё пойдет на благое дело, в пользу славянских богов. А князю Владимиру скажи, что Белые Волки не служат переметчикам, предавшим веру отцов. И ещё скажи, что побил я дружинников боярина Борислава на радимицких землях, которые вздумали разорять Перуновы святилища, а самого боярина повесил в Дубняке. Так что пусть шлёт другого воеводу к радимичам.

Обида переполняла сердце Глота, но после этих слов перечить Волкам расхотелось. Уйдёт добро - новое наживётся со временем тяжкими трудами, а возьмут жизнь – новую никто не даст, ни старые славянские боги, ни новый бог греческий.

Милава ещё подсыпала соли на Глотовы раны, поклонившись с возка:

- Спасибо за заботу, боярин. За твою доброту тебе ещё воздаст новый бог, но и старые боги, как видишь, тебя не забывают. И чернеца твоего я тоже не забыла, не раз ещё он меня помянет с благодарностью.

Так остался на берегу боярин Глот дурак дураком, с ополовиненным товаром. Вот и сходил в Киев с прибытком.

- Это Макошина ведунья на нас морок напустила, - сказал мечник Басога, смущённо разглаживая усы.- Потому и проспали мы разбойный напуск.

- Да уж, - поддержал Басогу Кисель. - Но уже то хорошо, что не всем нам так повезло, как чернецу.

На слова Киселя грохнули смехом уже все Глотовы мечники. Жеребцы. У Глота тоже слегка отлегло от сердца. Могло быть и хуже, как с тем же боярином Бориславом. Закипела злобой волчья кровь, теперь придётся солоно многим печальникам нового бога.

- А где чернец-то? - спросил Глот у развеселившихся мечников.

Чернеца искали по всем ближним кустам, а нашли поодаль, прислоненным к дереву и в полной неподвижности.

- Это что же такое? - спросил Сыч, с ужасом глядя на одеревеневшего человека. - В идола она его превратила, что ли?

- Трите ему члены, - прикрикнул Глот. - Должен отойти.

Тёрли Прокопия с усердием, едва не сняв при этом кожу, но действительно, зашевелился человек и даже стал входить в разум.

- Опоила она его, наверное, - сделал вывод Басога.

- Нечего было таскаться за бабьими подолами, коли бог не велит, - усмехнулся Сыч.

- Считай, оттаскался, - вздохнул жалостливый Кисель. - То место ему уже никто не ототрёт, если сама богиня Макошь приговорила.

И вновь засмеялись мечники, но уже много тише, потому нак беда у человека явная. А вдругорядь ещё подумаешь, какому богу служить, а какому погодить. Прокопия отнесли в ладью, и Глот велел отчаливать от несчастливого места. Назад в Новгород возвращаться - только смешить народ. Нет, путь Глота лежит в Киев, к Великому князю, пусть возместит новгородскому боярину убытки, понесённые от воеводы- грабителя.

Ладомир проехал мимо воза, на котором устроилась Милава с сыном, головы в её сторону не повернув и не сронив слова с плотно сжатых губ. И Милава поняла без подсказки, что сердит на неё воевода, хотя и невдомек ей было, с чего это он так распалился сердцем. По словам Бакуни, Ладомир был среди тех, кто принимал решение о будущем её сына Владимира, и даже клятву он дал на крови перед Перуновым жертвенником, что не опустит меча, пока не свершится воля Ударяющего бога. А воля эта ясно была выражена ещё на плешанском холме, во время свадьбы Перуна и Макоши, где и зачала Милава их волей своего божественного сына. То, что Макошь доверила Милаве своё чадо от Перуна выносить и родить, было великой честью и для неё, и для всего Хабарова рода. И кудесник Вадим сам сказал ей об этом. По слову Перуна, по воле его, должен был стать Владимир во главе всех русичей ещё в годы юные, хотя самой Милаве казалось иной раз, что малому надо прежде войти в разум и в годы хотя бы отроческие. Но у волхвов было на этот счёт своё мнение. Им дано было видеть и дальше, и больше ведуньи богини Макоши. Без малого год, проведённый в тайных капищах многому научил Милаву, а в волховании среди женщин ей и вовсе не было равных. Сам кудесник Вадим учил её проникать в человеческий разум и направлять чужие думы в нужное русло. И ещё сказал Вадим, что у неё к этому дар, полученный свыше, вместе с зачатым божественным младенцем. А ещё учили Милаву сглазу и снятию сглаза, ибо на неё возлагалась немалая ноша в обережении малого Владимира, и в этом обережении она вправе была прибегать к любому средству. Новгородский бунт, на который было столько надежд, закончился неудачей. Милава неудачу предчувствовала и даже предупредила об этом Вадима. На новгородском вече нужен был воевода равный Добрыне по силе и стати. И такой воевода был под рукой у Вадима. А уж боярину из рода Гастов вняли бы и старшина, и чёрный люд. Сильные склоняться перед ещё более сильными. А Ладомир из той породы людей, что способны увлечь за собой и сильных и слабых. Но кудесник почему-то не внял Милаве, слишком был уверен в своём предвидении, которое сулило торжество Владимиру, сыну Перуна, но, видимо, кудесник ошибся в сроках.

И эта ошибка стоила Вадиму жизни. Наверное, утерял что-то с годами первый ближник Перуна. По слухам, было Вадиму за век человеческий. И дланью уже ослаб Вадим, и дыхание из груди рвалось натужно, и ноги уже не столь легко, как прежде, несли по земле высохшее за годы служения богу тело. Наверное, просто срок настал уходить кудеснику в страну Вырай, и Ударяющий бог подарил ему жертвенную смерть на лобном месте. Так вот уйти - не каждому выпадает. И ушёл кудесник Вадим не один, а в окружении достойных ближников и с целой дружиной из Белых Волков.

А Милаву и сына своего Владимира Перун оставил в живых, и это тоже не было случайностью - обоим ещё предстоял долгий путь на земле. Об этом пути Милаве видение было в новгородском порубе. После чего Милава воспрянула духом и на все сыпавшиеся в её сторону угрозы отвечала брезгливой усмешкой. И она оказалась права в своем толковании видения. Воевода Добрыня не осмелился даже волоса уронить ни с ее головы, ни тем более, с головы Владимира. А то, что в Киеве ей не бывать и перед князем-братоубийцей не стоять, это она знала твёрдо.

Обоз уходил лесными тропами. Путь для Милавы привычный в последние месяцы, хотя она и не знала, куда их выведут эти тропы. Дружина у воеводы Ладомира была немалая, в две сотни конных, половина из которых Белые Волки. Ни на Киев, ни на Новгород не пойдёшь с такой дружиной, но иные прочие города и веси можно потрепать изрядно. Под скрип телег и шелест листвы над головой малой Владимир задремал, уткнув лицо в материнские колени. В свои пять лет повидал он столько, что иному на целую жизнь хватит. И ни лесом его не удивишь, ни большим градом.

- В какую сторону правим, Сновид, - окликнула Милава старого знакомца.

- К Двине, - отозвался Сновид, придерживая коня. То ли ждал ещё вопросов Белый Волк, то ли сам хотел что-то спросить, но не сразу решился: - Что с Вадимом?

- Вадима-кудесника призвал к себе Перун-бог, ныне он ему уже служит в стране Вырай.

- А Бакуня?

- Бакуня ушел Волхов-рекою, обернувшись рыбой.

Сновид только цокнул языком от удивления, но сказать ничего не сказал, может, даже, не поверил Милавиным славам про щербатого ведуна. Сновид вообще славился своей недоверчивостью. Говорила же ему Милава, что Растрепуха родит сначала четырёх дочерей, а уж потом сына - не верил. - Родила Растрепуха сына?

- Родила, - засмеялся Сновид. - Как ты и предсказывала, пятым по счёту.

- А что ж про Бакуню тогда не веришь?

- Я верю, - пожал плечами Сновид. - Ушёл и ушёл, слава Перуну. Мне жаль Вадима и всех Белых Волков, что полегли в Новгороде.

- Не жалей, - твёрдо сказала Милава. - В стране Вырай им будет много лучше, чем нам здесь.

Спорить Сновид не стал, но и лицом не просветлел, а придержал коня, пропуская телегу по узкой звериной тропе. Милава пригнулась, хороня голову от мохнатых лап, что, клонясь к земле, едва не ссадили её против воли с телеги. И не со зла они это сделать хотели, а просто шутовства ради, и ещё для того, чтобы не забывали люди - не по градским улицам они едут, а по лесу, где каждая травинка живая и со своим норовом. Про этот норов знают многие, но Милава лучше всех. Из леса вынырнули на поляну, слабо освещённую лучами убегающего Даждьбогова колеса. А на той поляне, у небольшой речушки, в эту пару ещё и сильно обмелевшей стоит городище, обнесённое тыном. По Милавиному разумению, этот городок был ещё поменее Плеши. Ворота перед воеводой Ладомиром градские распахнули не чинясь, а это значит, что наведывается он сюда не в первый раз.

- Радимичи здесь живут, - сказал подъехавший Сновид. - Но и старшина, и простой люд горой стоят за Перуна.

И по тому как приняли Белых Волков и Ладомировых мечников было видно, что Сновид сказал чистую правду. Отоспавшийся Владимир смешно таращил глазёнки по сторонам на чужое незнакомое подворье, пока подошедший Ладомир не подхватил его на руки и не внёс в дом. Милава пошла следом, разминая руками отбитую поясницу.

Хозяйские жёнки встретили Милаву сердечно, знали, вероятно, что за гостья к ним пожаловала. Да и сам хозяин, муж плещеистый и головастый, смотрел на ведунью с почтением и даже звал к столу, хотя обычно женщин за один стол с мужичинами не сажали. Но ни Ладомир, ни Сновид с Пересветом не стали возражать против хозяйского решения. Милава опустилась на лавку рядом с Ладомиром, сразу же прильнув бедром и ногою к его бедру. Ждала, что сердитый Ладомир отодвинется в сторону, но тот сделал вид, что не заметил Милавиной прилипчивости. А у Милавы сразу свалилась гора с плеч - не изменился к ней Ладомир, хотя и сердится невесть на что.

- Ребёнок у нас заболел, прямо не знаем, что делать, - сказал хозяин, с надеждой глядя на Милаву.

- Я посмотрю, - кивнула та головой, хотя впрямую никто её не просил, ибо не принято лезть с просьбами к ведунье.

Но ребенок был совсем плох, и хозяева, пожалуй, в самый раз обратились за помощью. Малой уже задыхался, а вспухшая шея была багровой да синевы.

- Ударился?

- Так разве уследишь за ними, - всхлипнула жёнка.

- Нож нужен, - сказала Милава. - И поострее. А ещё огонь и вода. Ну и травы кое-какие нужно приготовить.

Хозяйка смотрела на гостью с таким страхом, что из боковухи её пришлось прогнать и позвать на помощь Сновида, которому не раз уж доводилось помогать Твердиславу Гаврану в знахарских делах.

Работала Милава ножом споро и бесстрашно, да и из Сновида оказался неплохим помощником.

- Ничего, - сказала ведунья, заканчивая перевязку. - Ребёнок крепкий, выкарабкается.

Сновид на её слова лишь кивнул. Был он бледнее обычного, да и рука, державшая варево из травы, чуть подрагивала.

- Неужели страшнее лечить людей, чем головы им рубить мечом? – удивилась Милава.

- Рука у тебя твёрдая, жёнка, прямо на удивление, - засмеялся в ответ Сновид.

За больным ребёнком Милава ухаживала всю ночь, а по утру твёрдо сказала не сомкнувшей глаз хозяйке:

- Теперь опаски нет, а разве что останется махонький след на шее.

Благодарности она не стала слушать, кивнула головой и попросила указать место, где можно передохнуть. Спросила лишь Милава про сына своего Владимира, но в ответ ей сказали, что Ладомир взял его с собой. А пошли они к драккару, который стоял в заводи неподалёку. Успокоенная Милава растянулась на звериных шкурах и забылась сладким сном. Проснулась уже только к сумеркам, и по довольному виду хлопотавшей у очага хозяйки поняла, что с больным ребенком всё в порядке. Да и осмотр подтвердил, что жар спал, и дышал малой ровно. Глазёнки у хозяйского сына были зелёными, как и у оставшегося в Новгороде Яромира. Видела его Милава там дважды, но побоялась подойти - Яромир мог сболтнуть лишнее по младости лет. Впрочем, о старшем сыне сердце у Милавы не болело - и Перун его защитит, и Хабар не даст своего внука в обиду. Средний же Вячеслав, отданный в руки Ладомировой Жданы, был по Сновидовым словам, здоров и за минувший год подтянулся на вершок. Коли пойдёт в своего деда боярина Ставра, то будет из него толк, а коли в отца Изяслава, то не знаешь, что и сказать в этом случае. Слабый человек боярин Изяслав, и не столько плотью слаб, сколько духом. И от этой своей слабости вздорен, а то и жесток. Сильному попусту злобиться ни к чему.

Ночь ныне предстояла необычная. Милава едва не запамятовала об этом, но местные женщины ей напомнили. В эту ночь цветы превращаются в плоды и в этом превращении им нужна людская подмога. Нужно, чтобы весь мир зашёлся в любви, и чем больше будет этой любви, тем больше будет по осени плодов. Это уже проверено от дедов прадедов. А в этот раз лесовикам-радимичам повезло особенно, ибо волею славянских богов закинуло в их город боярина Ладомира и боярыню Милаву, про которых известно, что к богу Перуну и к богине Макоши они всех ближе, когда дело касается вязки.

Ещё только-только просыпались звезды на небо, а уже замелькали меж разгорающихся костров обнажённые тела. А начали эту ночь большой любви боярыня Милава и боярин Ладомир, сойдясь у воды, на виду у сбежавшегося люда. Милаву дрожь охватила ещё когда она к воде шла, и была эта дрожь не только от вечерней прохлады, но и от нетерпения. От неодолимого желания прильнуть к телу Ладомира и то ли взять его силу, то ли отдать ему свою. Оттого и вырвался из её груди не стон даже, а вой, призывающий всё живое предаться любви для продолжения жизни на земле.

Вода была тёплой, нак парное молоко, и Ладомир с удовольствием в нее окунулся. К тому же здесь было мелко и можно было не опасаться чудачеств новгородской вилы, которая тянула его за собой, пока не вытянула на противоположный берег, крутой и лесистый. Пока добрались до ближайших кустов, Ладомир даже задохнулся, Милаве хоть бы что - посвёркивая в лунном свете обнажённым крутобёдрым телом, она буквально рвалась под сень леса, настороженного вторжением непрошенных гостей. Но Милаву, похоже, не смущали ни темнота, ни ветки, что хлестали по разгорячённым телам, ни сучья, которыми мстительные лешие всегда готовы ткнуть в глаз не острожному путнику. Она всё шла и шла вперёд, увлекая за собой Ладомира.

- Куда тебя несёт? - наконец не выдержал он. Милава даже не обернулась на его голос, но и руки его не выпустила из своей горячей ладони. Ладомиру почудился чей-то шёпот за спиной, он оглянулся, но ничего не увидел кроме шелестящих завес. А между тем, шёпот становился всё отчетливее, ему даже показалось, что он вот-вот начнёт разбирать и отдельные слова чужого нескончаемого разговора. Впрочем, это, кажется, был не разговор, а пение. Пение, под которое хорошо водить хороводы. Говорят, что именно так развлекаются в лунные ночи вилы, вбирая в свой круг неосторожных, вздумавших поразвлечься с ними невинной забавой.

На миг Ладомиру даже показалось, что он увидел этот хоровод, и тут же послышался горячий шёпот Милавы:

- Закрой глаза, а то пропадёшь.

И такая убеждённость была в этом голосе, что он подчинился. Милаве Ладомир в эту минуту доверял, неведомо почему, просто знал, что не обманет. Хотя не было у него сейчас сомнений в том, что вводит она его в хоровод лесных вил, от которого простому смертному лучше держаться подальше. И ещё бедро чьё-то почувствовал Ладомир, но не горячее Милавино, а холодное и гладкое, словно омытый росой поутру камень. Но он не усомнился, что бедро это женское. Глаз Ладомир не открыл, а просто пошёл по тому же кругу, что и державшая его за руну Милава. Сколько они так ходили, Ладомир не помнил, потерял счёт времени, внимая завораживающим голосам, пока жадные Милавины ласки не вернули его к действительности. Впрочем, эта действительность была не менее сладкой, чем дрёма. Глаза он открыл, чтобы увидеть тело Милавы и её искажённое страстью лицо.

В лесное озеро Ладомир идти не хотел, уж слишком тёмным и глубоким оно ему показалось. Милава-то от лунного света совсем без ума, чего доброго и сама уйдёт на дно и его утянет.

- Там сила, Ладомир, и этой силы тебе хватит на долгую, долгую жизнь.

Милава вырвала руку из его ладони, и пошла, рассыпав по спине густые волосы. Уже чуть не по бёдра была она в воде, когда он кинулся за ней следом. А зачем кинулся и сам не знал. Но ни страха, ни даже опаски он не чувствовал сейчас, хотя Милава не удержалась и утянула его за собой под воду. Сколько они там пробыли под водой, он не запомнил, но под лунный свет вынырнули.

- Пошёл всё-таки, - вдруг засмеялась Милава. - А кабы на моём месте была другая вила?

- За другой бы не пошёл, - обиделся Ладомир и резко повернул к берегу.

Милава ещё некоторое время плескалась в воде, то и дело пропадая с его глаз. И тогда у него замирало сердце - вдруг уйдёт? Но она не только вынырнула, но и выбралась на берег, требуя своё, в чём ни женщинам, ни вилам в такую ночь отказывать не принято.

- Ты от кого узнала про это озеро?

- Про это озеро никто не знает кроме меня, - Милава приподнялась на локте и кинула свои влажные волосы ему на грудь. - И дороги сюда не найдёт никто.

Ладомир ей поверил. Не первый раз он в этих местах, а про лесное озеро да ещё расположенное столь близко от города ничего не слышал.

- Назад тоже пойдём через хоровод? - на всякий случай спросил он.

- Я тебя выведу, - пообещала она и счастливо засмеялась. - Не заблудимся.

И шли они недолго, и глаз не закрывал Ладомир, но если бы кто попросил его показать к озеру дорогу, то вряд ли он её сумел бы отыскать. На том берегу костры горели чуть не до неба. Перебравшись через тёмную речную гладь, Ладомир с Милавой ещё и сквозь огонь прыгнули, без всякого ущерба для своих тел. А потом включились в огромный хоровод мужичин и женщин, у которого не было ни конца, ни края, и кружиться этот хоровод должен целую вечность, пока не закончится жизнь на земле.

Глава 14

Изяслав

Незадача боярина Глота на пути из Новгорода в Киев сильно огорчила Великого князя. Ещё больше огорчил его разгром Бориславовой дружины в радимицких землях, учинённый Белыми Волками. В таком гневе новгородец князя ещё не видел. И не то чтобы Владимир близко к сердцу принял беду Глота, а уж скорее измена воеводы Ладомира заставила его зашипеть в ярости.

Боярин Глот с приличествующим случаю скорбным лицом стоял посредине великокняжеских палат, ближники кучковались у стен, а сам князь метался у креслица, как раненный зверь, не слушая советов, которые сыпались наперебой.

- Нельзя спускать Ладомиру! - выкрикнул Басалай. - Надо спросить с его пасынка Мечислава.

- С Хабара надо спросить, - крикнул в запале Изяслав. - Милава его дочь.

Были и ещё крики, которые Владимир пропустил мимо ушей, но эти два, Басалаев и Изяславов, его задели.

- Боярин Мечислав с малолетства воспитан в христовой вере, - громыхнул в сторону струхнувшего Басалая князь, - и не боярам, путающим причастие с пирушкой, о нём поминать!

Зря Басалай поднял хвост на Мечислава, все знают, что князь Владимир благоволит к его матери, при чём в этом благоволении нет даже кобелиной страсти, в которой Великого князя всегда попрекают, а есть загадка чужой души, про которую так любят поговорить настоятель Никифор и хитрый грек Анастас, уже изрядно поднадоевший киевской старшине. Басалай-то напустился на Мечислава из-за родовых земель, которые волею князя, из рук Перуновых волхвов вернулись к Блудову сыну, мимо раскатанных губёнок скандального боярина. То ли дочки у Басалая все вышли, то ли Великому князю ныне не до девок, но только решил он неожиданно по справедливости и в ущерб ближнику.

- А что до Хабаровой дочери, то она тебе жена, Изяслав, и младший её сын числится за вашей семьёю, - продолжал Владимир. - Не с Хабара надо спрашивать, а с тебя, боярин.

И тут князь был кругом прав, даже Басалай, не говоря уже о других, головой закивал - отдай девку, тобой взращённую, в жёны, да чтобы потом тебе же за её беспутство кололи глаза. А муж на что? По мужам ныне родство считают на Руси, а не по жёнкам. Басалаю ещё и в том обида, что от дочери его у Изяслава детей нет, а сыновья у него только от первой жены Милавы. И выходит, что земли и нажитки, данные за дочерью Басалаем, пойдут щенкам Милавы, неизвестно с кем прижитым.

- Вячеслав - мой сын, - сказал побуревший Изяслав. - А про Владимира мне неведомо.

- Если ты не знаешь, так, может, спросить с Перуна? - вскипел князь.

- Тогда уж с воеводы Ладомира, - вздохнул Глот. - Ребенок с ним схож обличьем.

Владимир хотел уже было и на новгородца пыхнуть гневом, но передумал и махнул рукою на лавку у стены:

- Садись, боярин, в ногах правды нет.

Глот откликнулся на приглашение князя с охотой, поскольку от долгого стояния у него уже загудели ноги. Владимир, перегорев в ругани и крике, тоже присел в креслице, явно успокоенный.

- Много мечников у Ладомира? - спросил князь у Глота.

- По моим прикидкам не меньше двух сотен.

- На Руси Перуновых печальников много, - вскинул глаза вверх Ратша. - Если захороводится Ладомир против новой веры, то без труда соберёт и тысячу и более.

Князь Владимир метнул на ближника недовольный взгляд, но смолчал. Потому как возразить было нечего - прав боярин. Киевляне-то из уважения к Великому князю поклонились греческому богу, а вот в Новгороде не обошлось без крови. По словам того же Глота, до двухсот человек полегло в замятне. И в иных-прочих местах, если рьяно взяться, ещё больше можно порешить народу. Сразу прибавиться недовольных Великим князем.

- К новой вере привлекать надо не таской, а лаской, - заметил молчавший до сих пор Отеня.

Воевода после днепровского крещения вновь вошёл к Великому князю в доверие, и мысль он высказал дельную. Ещё недавно тем же радимичам по слову Великого князя рубили головы за ради Перуна, а если теперь начать рубить за ради Христа, то в умах простых людей может завариться такая каша, что не враз расхлебаешь.

- Чернец-то отошёл от наговора ведуньи? - повернулся князь к новгородцу.

- Конечностями вроде отошел, а про причинное место даже и не скажу.

От тех Глотовых слов все ближники зашлись смехом, а служки христовы, что пребывали поодаль в молчании, не дрогнули ликами. Было их трое, а четвёртым греком числился Анастас, вывезенный князем из Херсонеса, который сидел как бы сам по себе, не мешаясь с другими. И чернецы его не любили, и ближники княжьи. Ибо пронырлив был этот грек и льстив без меры. А князю он потому полюбился, как догадывались многие, что через него можно было узнать то, о чём предпочитали помалкивать христовы служки. Анастас сведущ и в вере, и во многих византийских делах, к которым у Владимира после женитьбы на сестре императоров проснулся интерес.

- Ладомир - это беда малая, - осторожно заметил боярин Шварт. - Если с новой верой спешить не будем, то всё само собой утрясётся потихоньку. Стол великокняжий воеводе не по плечу, да он и примеряться не будет, разве что совсем выйдет из ума. А вот с этим Перуновым сыном будут хлопоты. Даже если извести малого, то волхвы найдут другого с такими же волосёнками и объявят его истинным сыном Ударяющего.

Шварту никто не возразил - всё разумно рассудил хитроватый боярин. Можно разорить Перуновы капища и истребить волхвов, но на это уйдёт немало времени. Есть капища в местах совсем непроходимых, да и волхвы стали сейчас осторожными. Или взять того же волчонка – не станешь же переводить всех детей, у которых волосёнки расцвечены Даждьбогом. Рассказывал тут как-то грек Никифор про царя Ирода, но князю Владимиру такая слава, конечно, ни к чему.

- Надо, чтобы отец признал этого ребёнка, - заметил Отеня. - Либо боярин Изяслав, либо боярин Ладомир, и тогда он будет либо Ставрова, либо Гастова рода. На отцовы нажитки он, сможет рот разевать, а на княжий стол нет. Эка невидаль - Перунов сын. Да таких сынов во многих славянских семьях после весенних да летних гульбищ во имя богов не по одному считают.

- Мне такой сын не нужен, воевода, - хмуро бросил Изяслав. – А Милава мне не жена.

- О том, что не жена она тебе, надо бы всем громко объявить, уходя из Плеши, - возразил ему Отеня. - А ты промолчал, земель тебе стало жалко. Но это не поздно сделать сейчас. А про Милаву надо сказать, что она жена Ладомира, и что свадьба на холме была между ними, а не между Перуном и Макошью, как о том врут Перуновы волхвы. А если кто не верит боярину Изяславу, то пусть спросит у волхвов Велесовых, Стрибоговых, Хорсовых и прочих - была ли та свадьба на Плешанском холме свадьбой бога и богини? И все волхвы ответят, что не была. А у Перуновых ближников после смерти Вадима сильного кудесника нет и веры им теперь меньше.

Князь Владимир слушал Отеню, не перебивая, а по смурному его лицу трудно было определить, одобряет он эту речь или отвергает. Но по разумению многих ближников княжьих, рассудил воевода неглупо. И Шварт об этом сказал, и Ратша, и даже не шибко умный Будимир. А Изяслав промолчал, потому как ему в Отенином раскладе отводилось главное место в утишении Плеши. Плешь, конечно, городок небольшой, его можно успокоить княжьей волей, а вот как быть с воеводой Ладомиром?

- Ладомир ушёл с Плеши, - возразил Изяславу новгородец Глот. - Если уж он восстал в открытую на князя, то что ему дожидаться в том городке - смерти разве что.

После Глотовых слов на сердце Изяслава стало полегче. Плешь без Ладомира и его Волков Ставрова сына не пугала. И даже что-то похожее на злобу шевельнулось в душе - припомнил, как гнали его на холм плешанские жёнки. Если бы не причалил тогда к пристани Ладомир под раскаты грома, так забили бы Изяслава до смерти. А как уходил с Плеши, так никто ему не сказал вслед доброго слова. Ну, и о землях плешанских тоже не надо забывать. Боярин Ставр по сию пору получает с тех земель изрядную долю, а об Изяславе как бы забыли все.

- Если я от Милавы откажусь, то за кем останется земля, за мной или за Хабаром? - спросил Изяслав у князя.

- За твоим сыном Вячеславом, а до его повзросления за тобой.

- А Ладомировы земли? - подал голос Басалай. - За ним ведь ещё и два города ятвяжских, с которых он подати берёт в свою мошну.

Среди княжьих ближников началось шевеление. Как-то за спорами упустили из виду, что Плешь лакомый кусок и стоит она на бойком месте. Недаром же Ладомир так разжился.

- Ятвяжские городки я беру под свою руку, - небрежно бросил князь, сразу утишив взыгравшие было страсти. - А все Ладомировы земли и все его нажитки отдам тому боярину, который утишит Плешь и сядет там твёрдой опорой Великому князю и полоцкому наместнику Позвизду.

Охотников что-то не находилось. Не больно-то честь велика - из княжьих ближников в порубежные воеводы. Через месяц- другой все забудут, что был такой боярин на Киевщине. Если уж ехать на Плешь воеводой, то от великой нужды или по княжьей немилости.

Владимир смущение ближников понял правильно, а потому и редкая по нынешним временам усмешка тронула его губы. Мог он с того развесёлого настроения ткнуть пальчиком в какого-нибудь ближника, с наказом строгим - послужить Великому князю в дальних землях. С Владимира станется, он на такие шутки горазд.

- Сам не сяду, - сказал Изяслав. - Но дельного воеводу для Плеши найду и помогу ему там утвердиться.

Ну, сынок у Ставра, ну, удал! Да если бы речь шла о том, чтобы пристроить своих родовичей на те земли, то тут любой и каждый расстарался бы. А Владимиру слова Изяслава, похоже, пришлись по сердцу, во всяком случае, кривая усмешка исчезла с его губ.

- Своей дружиной пойдёшь, Изяслав. Княжьих мечников я тебе не дам, не хочу тревожить полочан без нужды.

На слова князя ближники отозвались одобрительным гулом. И действительно, пока что в кривицких землях всё покойно, а Полоцк и вовсе принял греческого бога без протестов, так с какой стати из-за одной Плеши собирать войско. Вот пусть Изяслав и старается, раз он такой прыткий.

Ещё на пути из княжьего терема заручился Изяслав поддержкой боярина Басалая. Посулил жадноватому боярину если не золотые горы, то, во всяком случае, горы серебряные. Просил Изяслав у тестя тридцать мечников, но Басалай сам решил сходить в чужие земли, дабы не остаться в накладе по милости расторопного зятя. Изяслав не уступит своему отцу ни умом, ни изворотливостью, но слову его, в отличие от слова Ставрова, верить нельзя. В этом Басалай уже имел случай убедиться. На дележе добычи с херсонесского похода Изяслав так круто нагрел всех киевских бояр, что многие с той поры на него зуб заимели. И жиром молодой боярин давно уже перерос Басалая, хорошо погревшись у княжьей казны. В делах торговых тоже был расторопен Ставров сын, этого у него не отнять. А что разживётся Изяслав в Плеши, в этом Басалай не сомневался, оттого и согласился участвовать в деле с большой охотою.

Расстались у Ставрова дома, куда Изяслав звал Басалая, но тот отказался, сославшись на неотложные дела. Про дела прилгнул, конечно, дорогой тестюшка. Скорее всего, побоялся, что Ставр на пару с сыном обведут его вокруг пальца на дележе возможной добычи. Изяслав на тестя не обиделся, главное, что Басалай согласился сходить в Плешь. А вот боярин Будимир отказался от участия в деле, но пообещал снарядить в помощь Изяславу двадцать мечников. С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Тяжело, видимо, боярину отрываться от молодой жены. Куцаева вдовушка Забава оказалась на редкость расторопной. Говорят, что за неё просил воевода Ладомир, находившийся тогда в княжьей милости. Ну, а Владимир никогда не проходил равнодушно мимо бабьего подола. Приласкал, приголубил вдовушку сгинувшего на службе хорошего человека. За Куцаем числился в Киеве изрядный кусок, но, к большому облегчению его братанов, разродилась Забава девкой. Деваться Забаве с приплодом было некуда, но тут уж вмешался Великий князь, не забывшей ни Куцаевой службы, ни её собственной, пристроив жёнку за небедного боярина. Да не просто отдал её Будимиру, а велел обвенчать в христовом храме, чтобы было крепче крепкого.

С Милавой-то Изяславу расплеваться легко - окрутили их славянским обычаем, а вот с Балалаевой чернавкой, с которой обвенчался по греческому ладу, расстаться будет совсем не просто. Говорил уже на эту тему боярин и с Анкифием, и с Анастасом. Выходило, что вроде бы можно, но только с дозволения патриарха, что сидит в Царьграде. А уж сколько на это потребуется денег - оба только разводили руками. Придётся, видимо, Изяславу признать Милавиного Вячеслава за сына и наследника.

Прежде Изяслав завидовал отцову подворью, а ныне нужды нет - собственное не хуже будет. Во двор боярин въехал на коне, а уж там бросил поводья челядинам и, не оборачиваясь, пошёл на крыльцо. Это по возвращении из Плеши Изяслав был никем, а ныне они с боярином Ставром на равных, а то и поболее сын отца весит на Киевщине. Не сбросить теперь отцу старшего сына со счетов, и по смерти Ставра не долговязый Ярослав встанет во главе рода, а Изяслав.

Принял Ставр сына с честью, хотя и без большой радости на лице. Выслушал тоже внимательно, не перебивая, вот только ответ его прозвучал совершенно неожиданно для Изяслава:

- Млад Ярослав, чтобы садиться воеводой на Плеши, а о прочих сыновьях и говорить нечего. А если хочешь закрепить землю за сыном Вячеславом, то я перечить не буду. А Ладомировых земель мне не надо, я ещё не выжил из ума, чтобы собачиться с Белым Волком.

- Неужели боишься? - удивился Изяслав. - Так ведь недолго гулять Ладомиру по Руси, рано или поздно свернёт ему голову Великий князь.

- Вот кода свернёт, тогда и приходи, - усмехнулся Ставр.

Изяслав отцовским страхам удивился и рассердился. Кусок-то был верным. Уж сколько сегодня Изяславу выслушать пришлось всякого от княжьих ближников за проявленное расторопство, а от отца ждал совсем иного - благодарности за старание, направленное к процветанию рода. Заробел боярин Ставр, испугался Белых Волков. И от слов своих он теперь не отступится, убеждай не убеждай.

От огорчения Изяслав выпил немало мёда и, покидая родной когда-то дом, не удержался от злых слов, которыми не следовало бы сорить без нужды. Но надо же было как-то унять досаду в сердце. Ведь слово дал князю утишить Плешь и посадить там дельного воеводу. До того расстроился Изяслав, что не сразу попал ногой в стремя. Кабы холопы не поддержали, пал бы мимо седла на общую потеху. А Ставр даже на крыльцо не вышел, проводить сына. Не люб ему Изяслав, а за что не люб - не понять. Ладно, оплошал по младости лет на Плеши, но ведь в Киеве всего добился без родительской подмоги. И земли, и нажитки, и милость княжья - всё есть у Изяслава. А от родного отца - бесчестье. Плешь во всём виновата, будь она неладна. Великий князь и тот ныне не удержался, попрекнув Изяслава Милавой. Так разве же он за ту потаскуху в ответе, если не видел её шесть лет?

Не захотел отец отсылать Ярослава в Плешь, вот в чём дело. Не оставил, похоже, мысль передать ему вотчину и нажитки. А князь Владимир, чего доброго, уважит Ставра, особенно если Изяслав оплошает в Плеши.

За добрым словом и советом свернул Изяслав к дому старого своего знакомца купца Анкифия. Умнейшим человеком был этот стареющий грек, и без его помощи вряд ли смог бы Изяслав так удачно разжиться в Киеве. Умел Анкифий видеть не только то, что под носом, но и то, что едва-едва мерцает вдали. Это Анкифий угадал грядущие перемены, а может быть, сам поспособствовал крутому повороту Великого князя Киевского от кровавого Перуна к разумному и много прощающему Христу. Изяславу от предвидения греческого купца была только польза, хотя поначалу и мучили его сомнения - не поспешил ли отречься от славянских богов и не уронил ли тем себя в глазах князя. Но, как выяснилось, всё в самый раз свершил Изяслав, в полном соответствии сначала с тайными, а потом и с явными задумками Владимира. А угадывать мысли властителей, которые они не всегда высказываю вслух, и действовать в их русле, дано далеко не каждому.

Но ныне Изяслав, кажется, разгадал желания Владимира: Великому князю не выгодно самому разрушать капища славянских богов, вызывая тем самым злобу в сердцах простолюдинов, и он непрочь поручить грязную работёнку расторопным ближникам.

Анкифий речь Изяслава выслушал спокойно. Сидел в кресле нахохленным старым сычём, и могло показаться, что мысли его витают где-то далеко. Изяслав уже начал впадать в раздражение, но грек наконец заговорил голосом спокойным и бесцветным.

- В Плешь воеводой надо ставить Мечислава, пасынка Ладомира.

Изяслав даже запыхтел от возмущения на слова греческого купца. Нечего сказать, присоветовал! Вот так вынь изо рта сладкий кусок и отдай невесть кому. Какая боярину Изяславу будет польза с того, что в Плеши сядет воеводой глупый мальчишка Мечислав?

- Мечислав хоть и молод, но далеко не глуп, - спокойно возразил Анкифий. - И в вере твёрд, что всего важнее. Плешанам он не чужой, и Белые Волки тревожить его не будут. Ладомиру выгодно его воеводство. Эта и твоя выгода прямая: Мечислав честен и не обидит твоего сына Вячеслава.

В том, что не обидит, Изяслав не сомневался. Но речь-то идёт не об убытках, а о прибыли. Мечислав не позволит взять добро Ладомира, вмешается боярин Вельямид, и роды плешанские, с которыми Гасты в родстве, тоже не останутся в стороне. А Изяслав-то о другом думал: войти в Плешь победителем и взять то, что по нраву, силой. Смести с плешанских холмов всех идолов, чтобы надолго запомнили в тех краях боярина Изяслава. Разве не во благо бы это пошло христовой церкви?

- Зорение языческих капищ - святой церкви во благо, - продолжал всё тем же бесцветным голосом Анкифий. - А вот от народных бунтов и пролитой крови пользы никакой. Надо суметь и капища разорить, и в крови не захлебнуться.

А по мнению Изяслава, кровь вере не помеха. Посёк же воевода Добрыня кудесника Вадима с волхвами в Новгороде и поверг идола Перуна в Волхов-реку. А новгородцы, уж на что народ бойкий и неуступчивый, не стали ломить против силы. Плешь - это не просто малый городок, там вызрел под рукой Ладомира гнойник язычества на обновляющемся теле Руси.

- Мне известно об этом, боярин, но тем опаснее там грубая сила.

Не везло сегодня Изяславу ни на союзников, ни на советчиков. С Анкифием он, однако, лаяться не стал, расстались хоть и без сердечности, но по-хорошему.

Изяслав пошёл в Плешь с великой злобой в сердце, хотя виду не подавал, а с Мечиславом и вовсе был ласков и приветлив. Блудова сына на воеводство предложил не Изяслав, а дорогой тестюшка Басалай, которого вынесло пред княжьи очи в самое неподходящее время. А Владимир на предложение глупого боярина сразу же закивал головой, да ещё и вывернул всё так, словно свершилось назначение Мечислава по желанию Изяслава. А Изяславу и деваться некуда. Срамил он потом Басалая, а тот только пучил глаза да пожимал плечами:

- Мне Анкифий сказал, что всё уже сговорено между вами.

Хитрый грек. Обвёл-таки вокруг пальца не только Басалая, но и самого Изяслава. Дался им этот Мечислав. Не велика, конечно, птица плешанский воевода, но здесь другое обидно - сам Изяслав остался в круглых дураках и вынужден теперь прилагать силы для чужой пользы. Княжьи ближники над ним уже посмеиваются, Как была для него Плешь проклятым местом, так и осталась.

Пока шли Днепром Изяслав не находил себе места, метался по ладье - с носа на норму с кормы на нос. Благо ладью Великий князь выделил большую, на сто гребцов. И гребцы на ладье подобрались отменные - вёсла так и резали днепровскую воду. У Мечислава и ладья мала, и дружина втрое слабее, с Изяславовыми им тягаться трудно. Кроме мечников шли в Плешь и чернецы-монахи числом десять. Этим предстоял в полоцких землях нелёгкий труд - обращение в истинную веру обросших мхом лесовиков. Изяслав был почему-то уверен, что чернецы долго не продержатся в тех краях, а если Мечислав вздумает их защищать да помогать им в трудах праведных, то и ему не поздоровится.

От этих мыслей настроение Изяслава заметно улучшилось. И уже под настроение ему ещё кое что пришло на ум - а не помочь ли чернецам самому Изяславу? И не за тем ли послали его в земли кривицкие? Не в том ли хитрость князя и его советчиков, чтобы Изяслав зорил, а Мечислав отвечал как плешанский воевода перед народом и Перуновыми ближниками? Ах, Анкифий, ах хитрован!

Да и Владимир тоже хорош. Оба знали, что у Изяслава горит сердце и на плешан, и на идолов. Знали, что даст он разгуляться своему сердцу. Но позаботились о прикрытии. Коли начнут Белые Волки чинить спрос за порушенных идолов, так в первую голову с воеводы Мечислава.

Глава 15

Месть

Идолы Перуна и Макоши, водружённые на самом высоком из плешанских холмов, видны были издалека. Чернецы, глядя на них, осеняли себя крестным знаменем, Изяслав с Басалаем последовали их примеру. А Изяслава при этом ещё и злоба в сердце кольнула. Хоть и много лет уже прошло со дня его ухода из Плеши, но ничего не забылось, а так и гнило в душе, отравляя жизнь. И в эту минуту пришло к нему понимание, что, лишь сокрушив этих идолов, он сможет избавиться от гнили. А вместе с пониманием пришла уверенность в будущем и настоящем. Поэтому на плешанскую землю ступил Изяслав смело, с готовностью вершить суд и расправу над противниками христовой веры.

Плешанские сторожа противиться княжьей воле не собирались и распахнули ворота перед воеводой Мечиславом без угроз и лая. Плешь скорее обрадовалась молодому воеводе, чем огорчилась. На чернецов, сопровождавших Мечислава, плешане, правда, косились недружелюбно, не зная, чего ждать от служек нового бога.

Изяслав остановился на своём подворье, где его встретил новгородец Тыря, игравший роль дядьки при малом Вячеславе, который в свои шесть лет смотрелся парнишкой бойким и на редкость разумным. Отца он не узнал, что и неудивительно, но теперь уже сам Изяслав улавливал в нём сходство со своей породой.

Тивунам и приказным Изяслав учинил немедленный спрос, но не нашёл, при всём старании, в их работе больших оплошек. Похоже, что Твердислав Гавран, жёсткой рукой правивший в Плеши последние полтора года, не оставлял своим вниманием и земли малого Вячеслава. Вроде бы благодарность должен был испытывать к Белому Волку киевский боярин за радение своей семье, ан нет - ничего, кроме досады, не почувствовал Изяслав. Застила разум обида, не изжитая за прошедшие годы. Другое дело, что даже в сильном гневе научился Изяслав светлеть ликом, если в этом имелась потребность. На того же упрямого новгородца Тырю был у него давний и острый зуб, однако же сдержал себя, обнял за плечи как младшего брата и поблагодарил за верную службу своему сыну Вячеславу. Тыря, простая душа, расплылся в ответной улыбке и от имени Вячеславовой дружины приветствовал боярина Изяслава на плешанской земле и сыновом подворье.

Изяслав, как заведено обычаем, плеснул из чарки по четырём углам и выпил. А уж потом заметил, как пристально следили за ним плешанские мечники - не забыл ли, приняв новую веру, дединых обычаев. И, видимо, вполне остались довольны боярином Изяславом.

По второму разу выпили за гостя, боярина Басалая, а уж потом пустили братину по кругу за дружинников Изяславовых, Басалаевых, Будимировых и Вячеславовых. Отпил из той братины и Вячеслав, который сидел ошую от отца. Так уж заведено обычаем: если есть под рукой дружина - значит боярин. Медовая брага Вячеславу не понравилась, он долго морщился, но уже то хорошо, что не сплюнул, подтвердив тем самым, что добрый воевода растёт в Ставровом роду.

Сидели недолго, боярин Изяслав, сославшись на усталость, сошёл от стола, да и прибывшие мечники с ним согласились - шутка сказать, отмахали от Полоцка до Плеши, спины не разгибая. Басалай тоже решил отправиться на боковую, но Изяслав его придержал:

- О тайном наказе Владимира, не хочешь ли узнать, боярин?

Басалай осоловелыми глазами уставился на зятя:

- До утра, что ли, подождать нельзя.

- Дело ночное, - усмехнулся Изяслав.

- Что еще за дело?

- Идолов видел на вершине холма? - прищурился Изяслав. - В эту ночь мы должны их посечь и сбросить в воду. А после пройтись по округе, тряся Перуновы схроны.

- А Мечислав?

- Мечиславу о наших делах знать не обязательно. Ему здесь воеводствовать. Вот мы и сделаем за него грязную работу. А на холме чернецы храм построят истинному Богу. Понял, боярин Басалай? Сей подвиг во славу христовой веры зачтётся нам не только на земле, но и на небе.

Не то чтобы Басалай был против, но определённые сомнения испытывал - ну как взбунтуется Плешь да встанет на защиту своих идолов?

- Против сотни мечников не очень-то побунтуешь. Вспомни, боярин, как князь Владимир поступил в Киеве - за одну ночь пожёг и посёк всех идолов, а по утру и восхотели бы киевляне защитить своих богов да некого уже. Потому и зову я тебя на ночное дело, чтобы избежать лишних полохов на Плеши.

- А Перуновы капища зачем зорить по чащобам? - засомневался Басалай. - Какая нам с тобой корысть, разве что нарвёмся на самострел или угодим в западню.

- Ты знаешь, сколько серебра и злата Волки огребли в Вельнясовом горде на ятвяжских землях? В трёх ладьях едва добро уместилось, как мне сказал Доброга. И всё это золото распихали по схронам в округе. Здесь, на плешанских землях, хранятся главные сокровища Перуна. В киевском-то капище не нашли ничего. Не так глуп был Вадим, чтобы прятать свои богатства под боком у князя. А Плешь место тихое, да и воевода Ладомир держал всю округу в кулаке.

- Так может, уже вывезли всё? - жадно сверкнул глазами Басалай.

- Куда вывезли-то? Ладомир и своего добра не взял половину. А тут золото копилось веками, его не поднять и сотни ладей.

На сотню ладей чужого добра Басалай не рассчитывал - одной бы ему хватило за глаза, да и прилгнул Изяслав, наверное, для красного словца. Но про сокровища Перуна боярин и прежде слышал немало и, пораскинув мозгами, пришёл к выводу, что Изяслав, скорее всего, прав - где им ещё быть, как ни в этом глухом углу?

- Малым числом пойдём - мечников двадцать. Выбери самых верных и в новой вере твёрдых, чтобы рука не дрогнула на поганых идолищ.

Сторожа хоть и почесали затылки, но и причин не выпускать из города беспокойного боярина тоже не было. А мечники Изяславовы и Басалаевы только посмеивались на недоумённые вопросы.

Ночь выдалась лунной, так что не пришлось зажигать факелы. Идолы были видны издалека, освещаемые снизу кострами, которые возжигали для них каждую ночь Перуновы ближники.

На холм полезли сразу с четырёх сторон и внезапно обрушились на полусонных огневщиков. Пятеро смердов только всхлипнули глотками, по которым прошлись ножи.

- Руби, - протянул Изяслав валявшуюся подле костров секиру Доброге.

Тот хмыкнул в усы, но перечить не стал. Удар пришёлся наискосок по деревянному подолу богини Макоши. Богиня покачнулась, но устояла.

- Волхвы, - дёрнул Басалай за руку Изяслава, который другой секирой уже нацелился ударить по Перуновым ногам.

Три старца в белом вышли из-под навеса и неслышной поступью направились прямо к Изяславу. Не шли они, а словно плыли над холмом. Изяслав почувствовал беспокойство и оглянулся - Басалай в страхе пятился назад, а Доброга так и застыл с секирой в руках подле Макоши, не в силах повторить удара. Изяславу тоже тяжесть сковала члены, мелькнула даже в голове дикая мысль - а не одеревенеет ли он сейчас волею волхвов на веки вечные? Зеницы старца Гула буквально вцарапывались в Изяславовы мозги, сковывая их ледяным холодом. Закричал боярин, кажется, от ужаса, а уж этот крик вывел его из оцепенения, и поднятая на бога секира обрушилась прямо на ненавистные и пугающие глаза старого волхва. Долго рубил Изяслав той секирой, себя не помня, пока не услышал вдруг полный ужаса голос Басалая:

- Хватит, хватит.

Тогда уж и разглядел он лежащих у ног порубленных волхвов, на которых одежда из белой превратилась в красную. Изяслав отбросил прочь липкую от крови секиру и крикнул мечникам:

- Рубите идолов поганых!

Доброга, наконец, опомнился и ударил по Макошиному подолу во второй раз. А потом уже все мечники пошли рубить в очередь. Изяслав проследил самолично, чтобы никто не уклонился от этой чести. А когда рухнули на земь проклятые идолы, боярин почувствовал сильное облегчение, словно снял вдруг кто-то огромный камень с его души, и обрадовался лёгкости безмерно, как ободряющему знаку, пришедшему с неба. А все прочие словно опьянели от счастья и покатили идолов с холма, пиная ногами. Да так и закалили в реку, смеясь и ликуя. Мелькнул перед глазами Изяслава деревянный лик Макоши и затерялся где-то в темноте.

- Ну вот и всё, - сказал он с облегчением.

- Ты кровь-то смыл бы с лица, боярин, - негромко посоветовал ему Басалай. - Больно уж страшен.

Тут только почувствовал Изяслав и на руках и на теле чужую кровь, которая, засыхая, стягивала кожу. От брезгливости, наверное, он окунулся в воду, не снимая одежду.

- Боярин, - окликнул Изяслава Доброга, - мы тут ещё двух печальников Перуновых поймали - рубить им головы или как?

- Или как, - Изяслав полез из воды, вытирая ладонью мокрое лицо.- Они нас проводят к Перуновым капищам.

Печальники были из тех, что у волхвов на подхвате. Годами же не молоды, но ещё и не стары. И по согбенным фигурам видно, что напуганы.

- А если не скажут? - усомнился Басалай.

- Пятки прижжём - никуда они не денутся, - твёрдо произнёс Изяслав.

В город вернулись без помех, только один из сторожей, взглянув на Изяслава, удивился:

- Да ты, никак, промок, боярин.

- Это от слёз по ушедшим богам, - усмехнулся Изяслав.

И более ничего не добавил оцепеневшим от удивления плешанам. Пошёл, топча отсыревшими сапогами деревянную плешанскую мостовую, и удивился про себя, что успел-таки Ладомир её сладить на новгородский манер. И, уже ввалившись в усадьбу, потребовал Изяслав топить баню, переполошив всю челядь.

- Какая баня, боярин, - поразился недоспавший тивун. - Ночь на дворе.

- Делай, что тебе говорят, - зыркнул в его сторону Изяслав безумными глазами.

В бане только и отошёл окончательно Изяслав, а то уж боярин Басалай стал на него поглядывать с опаской. Решил, похоже, что из ума вышел Ставров сын. Из ума Изяслав пока не вышел, но был близок к этому, когда Гул вперил в него свои зеницы. Клятый старец. Дьявольское отродье. Все языческие идолы и все их служки - от нечистого. Эти слова часто повторял настоятель Никифор, а ныне Изяслав сам убедился в его правоте. Для того, чтобы справиться с дьяволовым наваждением, силы нужны немереные, но сегодня Изяслав почувствовал, что сил у него хватит, а если не хватит, то Бог истинный поможет, как помог ныне на холме.

Спать Изяслав лёг под утро, изрядно хлебнув медовой браги на пару с быстро захмелевшим Басалаем, и спал без просыпа, пока не разбудил его под утро Доброга:

- Вставай, боярин, воевода Мечислав тебя требует.

Не велика птица этот Мечислав перед княжьим ближником, но уж если разбудили, то придётся вставать. Однако Изяслав не спешил, дал холопкам себя обиходить и натянуть сапоги. Были срёди них и молоденькие, а тивун вчера подсунул в баню двух сушёных рыбин. Скотина. Надо бы с него учинить спрос, чтобы запомнил надолго, как надо угождать хозяину.

Мечислав к столу не сел, хотя Изяслав пригласил его с честью, так и остался стоять у порога:

- За что убил людей на холме, боярин? - просипел он севшим, от злости голосом.

Изяслав залпом осушил поднесённую холопкой чарку, отёр усы и короткую бородку, а уж потом ответил на вопрос, заданный воеводой:

- Не людей я убил, боярин Мечислав, а прислужников дьявола. А идолов поганых сбросил в воду, и больше им не стоять на том холме. Не тебе бы с меня спрашивать, но так и быть отвечу по старой дружбе - сделано это было по слову князя Владимира, а не только по воле моей.

- А почему меня не предупредил? - сверкнул глазами Мечислав. - Я в Плеши воевода.

- Пожалел, - усмехнулся Изяслав. - Зачем тебе пачкаться в языческой крови?

- Не верю я тебе, боярин. Мне князь Владимир говорил, чтобы я уладил всё здесь добром.

- Молод ты ещё, Мечислав, а потому и не знаешь, что у князя для всякого дела есть человек - один для ласки, другой для таски.

Долго молчал Мечислав, глядя на боярина злыми карими глазами. А Изяславу пришло в голову, что грозен будет Блудов сын, когда войдет в серьезные года, и не так уж ошибся князь Владимир, поставив его воеводой в Плеши. Во всяком случае, Изяславу от Мечиславова взгляда стало не по себе, поэтому и уткнулся он в чарку с брагой, хотя ему не хотелось пить с утра. Боярин Басалай и вовсе помалкивал, словно разговор его вовсе не касался. Заробел, что ли, княжий ближник щенячьего лая?

- Чтобы к следующему утру тебя в Плеши тебя не было, боярин, - процедил Мечислав сквозь зубы.

- А если не уйду? – с вызовом глянул на него Изяслав.

- А не уйдёшь, так я тебя брошу в поруб властью, данной мне Великим князем, за бесчинства, творимые тобой в Плеши.

И так уверенно сказал это новый плешанский воевода, что Изяслав ему поверил - бросил бы, пожалуй, если бы хватило силёнок. Другое дело, что сила ныне за Изяславом, у которого сотня мечников против тридцати Мечиславовых. Оттого и усмехнулся Изяслав вслед уходящему воеводе, да подмигнул посмурневшему Басалаю - каков ухарь. Но Басалай не стал пересмеиваться с зятем, а отозвался уж совсем неожиданно:

- Как хочешь, Изяслав, а с Плеши надо уходить. Ратиться с Мечиславом, значит идти против князя. За это с нас спросится.

Изяслав на слова Басалаевы отшвырнул от себя прочь чарку. Хотя горячность эта была не от большого ума - дурная кровь ударила в голову. Басалай-то кругом прав - мыслимое ли дело, княжьему ближнику драку затевать с воеводой. Щенок Мечислав или не щенок, но на Плешь он ставлен волею Великого князя. А за Изяславом нет ничего, кроме пустой блажи, за которую Владимир жестоко спросит с него.

- Леший с ним, - Изяслав не стал срывать зло на тесте, с которым ещё предстояло свершить большое дело. - После полудня уходим, боярин Басалай, делать нам здесь действительно нечего.

Басалай вздохнул с облегчением. А Изяслав поморщился: всё-таки проклятое это место, Плешь, никак не удаётся Ставрову сыну заявить здесь о себе в полный голос.

- Вячеслава пока не возьму, - обернулся Изяслав к вошедшему Тыре. - Схожу до ятвяжского города с товаром, а уж когда пойдём назад, тогда и прихватим малого.

- Нам, боярин, не обессудь, в Киеве делать нечего, у нас в Плеши жёны и дети,- отозвался новгородец. - Мечислав нас звал в свою дружину, и мы дали согласие.

- Воля ваша, - равнодушно бросил Изяслав.

Отказ Тыри нисколько его не огорчил. Норовистый новгородец только помешал бы успешному завершению затеянного предприятия, сулившего боярам большие прибытки. Мечислав не вышел провожать своих киевских знакомых, а от плешан Изяслав не дождался ни единого слова, ни доброго, ни злого. Все лица отворачивались в сторону. Эх, кабы не этот глупый щенок, то согнал бы Изяслав упрямых лесовиков в Двину да окрестил бы их разом. Но то, что сходит с рук Великому князю, боярину может и не сойти. А потому пусть уж воевода Мечислав сам с помощью чернецов склоняет плешан к истинному Богу.

У ворот стоял Вилюга. Этот и в добрые времена не слишком кланялся боярам, а ныне и вовсе хмур и в ответ на ласковую улыбку Изяслава брезгливо скривил губы. Волхвов ему стало жалко, что ли? Хотел обругать мечника боярин да потом махнул рукой - пусть их. Не до Мечислава сейчас Изяславу и уж тем более не до Вилюги.

От плешанской пристани пошли борзо, хотя и недоумевали дружинники, куда это понесло боярина вниз по Двине.

- После объясню, - сказал Изяслав Доброге. - В накладе вы не останетесь.

Далеко отплывать от плешанских земель Изяслав не собирался и уже за излучиной велел мечникам загребать в протоку. Чем удивил всех без меры. Многие решили, что махать вёслами придётся до самого моря.

В круг Мечислав собрал только десятников, а остальным велел разжигать костры и располагаться на привал. Знавшие Изяслава не первый год мечники догадывались, что Ставров сын затеял какое-то тайное дело. Затеи боярина не всегда заканчивались прибытком, но в этот раз его слушали с большой охотою. Хотя и сомнение было. Прежде многие мечники кланялись Перуну и вера в силу Ударяющего бога ещё не угасла в их сердцах. Конечно, греческий бог ныне посильнее, но захочет ли он помочь боярину Изяславу в большом деле, вот в чем вопрос.

- Перуновы капища мы уже разорили на Киевщине, - напомнил Доброга. - И никто не пострадал в том зорении. Ныне единый Бог правит на наших землях, а все прочие пребывают в слабости и забвении.

Изяслав на слова мечника закивал головой:

- Перун и не бог вовсе, а деревянный идол. А золота и серебра в его капищах припрятано немало. Десятую часть с той добычи мы пожертвуем на Христов храм. Молитвы чернецов будут нашей защитой от нечистой силы, если она вздумает отомстить нам.

Опаска, конечно, была, но не такая уж большая, чтобы заглушить алчность в сердцах, а потому и приговор вынесли твёрдый - идти за боярином туда, куда он укажет. После сговора принялись за Перуновых печальников схваченных на холме. Спрос с них учинили порознь, да так рьяно, что от криков пытаемых у Изяслава заложило уши. Говорили вот только по-разному, не враз поймёшь, кто из них врёт, а кто говорит правду, то ли желтоглазый, то ли жуковатый. Но оба, давясь слюной, утверждали, что в прислужники к волхвам пришли недавно, а потому знают немного. Очень может быть, что так оно и есть, но когда по второму разу стали им жечь шкуры калёным железом, то вспомнили оба путь к ближайшему капищу и на этот раз, совпали в своих воспоминаниях.

- Дайте им мёду, - велел Изяслав. - А то до Перунова схрона путь неблизкий, загнутся еще раньше времени.

Слабый сердцем боярин Басалай при первых криках пытаемых отошёл шагов на пятьдесят и там присел на пенёк. Изяслав над ним посмеялся. Эка невидаль право, - испорченная смердова шкура. Не бобры чай.

У загнанной в протоку ладьи оставили пять мечников, а более и не требовалось - места здесь тихие. В лесных тропах лучше всех разбирался Доброга, всё-таки не один год прожил в Плеши. А Изяслав иной раз путался, глаз, что ли, не столь памятлив как у мечника?

- До темна не успеем, - сказал Басалай, озираясь по сторонам.

- К капищу пойдём рано по утру, - успокоил его Изяслав. - Дабы на самострел не нарваться.

По словам жжёных в капище не было Белых Волков, а жили там только волхвы да с десяток служек. Это лесное капище ближе всех расположено к Плеши, в нём обычно находился убитый на холме Гул. Серебро в гонтище было, а ещё там стоял идол Перуна с золотой бородой. Сказанного оказалось вполне достаточно, чтобы у мечников разгорелись глаза.

Сам Изяслав леса не боялся. Как никак прожил в Плеши целых три года. А Басалай ежился на ночном привале, вздрагивал от крика птиц. Выросшему в Киеве боярину в каждом шорохе мерещилась опасность.

С первым лучом солнца снялись с обжитого за ночь места, но теперь уже шли сторожко, а перед самым капищем вытянулись в две цепочки. Первую возглавил Доброга, толкавший перед собой желтоглазого пленника. Коли выведет желтоглазый мечника в ловушке, то вместе пропадать легче. Изяслав держался в средине, старательно ступая след в след за идущим впереди мечником. Эта старательность едва его не подвела, поскольку идущий впереди, видимо, промахнулся мимо тропинки, торимой Доброгой, за что и получил стрелу в шею. Изяслав мгновенно припал к земле, но вокруг ни один лист не шелохнулся. Объяснение этому было одно - самострел. Стоять на месте было и глупо, и страшно, а потому Изяслав двинулся вперёд, настигая уходящую головку цепочки. И опять уцелел чудом, сам прошёл, а идущий следом мечник рухнул в яму, насадив себя на оструганные колья. Один кол угодил ему в шею, а другой - в живот, чуть пониже колонтаря.

Изяслав хотел было окликнуть Доброгу, но передумал. Если начнёшь кричать да метаться между деревьев, то, считай, уже пропал. Оставалось одно - идти вперёд, благо идущий перед Изяславом мечник приостановился и махнул рукой, указывая безопасную дорогу.

Более ничего интересного не случилось, если не считать того, что в той стороне, где шла цепочка Хоря, тоже кричали трижды. Знать, ещё кому-то не повезло в негостеприимной Перуновой роще.

- Горд, - услышал Изяслав шепот Доброги.

Хотя можно было уже и не шептать. В лесу человеческий крик разносится далеко, и в Перуновом горде наверняка догадались, что к ним торят дорогу незваные гости. Словно в подтверждение этих догадок Изяслава, пропела у его уха стрела и позади всхлипнул мечник. Даже не оборачиваясь, Изяслав определил, что всхлип тот был последним. В Перуновы служки привлекались кривицкие лесовики, а им стрелы метать не в диковинку.

- Рубите дерево, - сказал Изяслав двум мечникам. - А остальным смотреть за тыном.

Пока валили дерево для тарана, подошли Басалай с Хорем и всей второй цепочкой.

- Троих потеряли, - крякнул Басалай рассерженным селезнем. - Проклятое место.

Изяслав в его сторону только поморщился: считать побитых до конца дела - плохая примета. Из-за тына пробовали стрелять, но сторожкие Изяславовы мечники приметили уже все щели и не позволяли высовываться защитникам горда.

- Таран вперёд,- крикнул Изяслав. - Бейте в ворота.

Можно было и не кричать - мечники и без понуканий знали своё дело. Да и горд был не из самых крепких. Не с первого удара, так с десятого стали ломаться тесины, из которых были сделаны ворота. А когда в дело пошли секиры, ворота и вовсе разлетелись в щепки. В образовавшийся пролом хлынули нестройно толпой мечники, разметав и втоптав в грязь Перуновых печальников. От гонтища, где хоронился идол, метнули несколько стрел, но без большого ущерба для нападающих.

Изяслав в драку не полез, только посматривал настороженно по сторонам, чтобы не зацепили ненароком стрелой. Вбежавший следом за Изяславом Басалай тяжело отдувался и вытирал пот со лба.

- Дорого нам это серебро достанется.

- Да разве ж это дорого?! - удивился Изяслав.

- Так, может, и серебра здесь нет, а такой кровью плачено за горд, - зло плюнул Басалай.

В гонтище крики стихли, поэтому Изяслав не стал откликаться на Басалаевы слова, а пошёл прямо в распахнутый ему навстречу чёрный зев. На посечённые в куски тела он даже не глянул, всё внимание было направлено на деревянную образину, что смутно угадывалась в темноте. Перун спал, во всяком случае, слепые глаза его не пробудили страха в сердце боярина, а потому и сказал он мечникам почти весело:

- Рубите идолище поганое. - Так может сжечь здесь всё? - предложил Хорь, вытирая меч о белую одежду убитого волхва.

- Я тебе сожгу, - остерег его Изяслав. - При такой суши лес вокруг вспыхнет сухостоем, ноги не успеем унести. Не вздумайте баловаться с огнём.

Идол вскрикнул под ударом секиры, во всяком случае, так показалось боярину, и он даже провёл ладонью по лицу, отгоняя наваждение. Мечники рубили быстро и сноровисто, освобождая золото и серебро, которым был украшен идол Перуна, от не имеющего цены в этом мире дерева.

- Нашёл, - крикнул Доброга, копавшийся с товарищами где-то в подземельях капища.

Короб снизу тянули с натугой чуть ли не вдесятером, да и прочие суетились поверху, не столько помогая, сколько мешая работникам. А как вытащили да откинули крышку, так и ахнули - короб доверху был набит золотой и серебряной посудой. Были здесь и монеты с фряжских земель, которые на Руси брали с большой охотою.

- Ну, вот тебе и ладья, боярин, - усмехнулся Изяслав в лицо повеселевшему Басалаю.

- Тут не всё, из Велнясова горда мы вывезли много больше, - сказал Доброга.

Но сколько не рылись потом по закоулкам капища, так более ничего и не нашли к всеобщему огорчении.

- Желтоглазый сказал, что знает еще один схрон между Плешью и Полоцком, - напомнил Доброга, вопросительно глянув при этом на Изяслава.

- Если уж взялись за дело, то надо довести его до конца, - отозвался за Ставрова сына боярин Басалай, вошедший в раж при виде золота и серебра.

И все мечники поддержали Басалая. А что до убитых товарищей, которых оказалось семь, то отомстить за них ближникам Перуна надо так, чтобы надолго запомнили киевлян.

- Добро, - жёстко сказал Изяслав. - Коли есть ваша общая воля, то пойдём походом на поганых идолов и их прислужников.

Всё злато-серебро, а также меха, найденные в запасниках капища, навьючили на коней, которых в горде оказалось четыре. А убитых понесли на руках. На обратном пути обошлись без потерь, которые после удачно завершённого дела показались бы особенно обидными. Шли по сучкам и веткам, которыми боярин Изяслав велел обозначить тропу. Эта его предусмотрительность и спасла от новых неприятностей.

На лесной опушке схоронили погибших мечников. По словам боярина Изяслава, путь их теперь лежал в рай греческого Бога, поскольку пали они в сражении за благое дело против поганых язычников.

До ладей добрались благополучно и с первыми солнечными лучами ударили вёслами по двинской воде. Мимо Плеши прошли, не останавливаясь, и с городского тына их никто не окликнул. Ну а ближе к вечеру вышли к нужной протоке.

- Если ошибёшься, то лучше бы тебе не рождаться на свет, - оскалил зубы Изяслав на желтоглазого.

По словам служки, Перунов схрон располагался на берегу протоки. Поверху ничего, считай, не видно, все кладовые вросли в землю.

Шли тяжко - протока оказалась мелковатой. Скребли ладьей по илистому дну, и уж когда совсем стало невмоготу - осушили вёсла. Изяслав велел располагаться на ночной привал - глупо шириться потемну в чужих местах.

Кое-как приткнули ладью к берегу, а после сами сыпанули на траву без всякой опаски. И быть может, зря. Не нравилось здесь Изяславу, а почему он и сам бы ответить не смог. Пока мечники суетились вокруг костров, молодой боярин стоял у края зарослей, вслушиваясь в объятый темнотой мир.

- Слышишь? - спросил он у подошедшего Басалая.

Боярин не только не слышал, но и ничего не видел в трёх шагах. Разве что светляки мелькали вдали.

- Какие светляки? - удивился Изяслав. - В било бьют. Вот так же, помнится, стучало Перуново сердце на холме близ Плеши.

Басалай снял с плеча Изяславову руку и даже отодвинулся в сторону. Решил, видимо, что зять тронулся умом.

- Неужели не слышишь?

- Светляки вижу, - раздражённо воскликнул Басалай. - Если это вообще светляки.

- Одесную?

- Нет ошую. И впереди тоже. А звуки, откуда доносятся?

Но Изяслав Басалаю не ответил, а вдруг, резко обернувшись, крикнул расположившимся у костров мечникам:

- Отходите к ладье!

Запоздал со своим предостережением Изяслав. Стрелы сыпанули со всех сторон и от приткнувшейся к берегу ладьи тоже стреляли. Кто успел скинуть бронь, тот смерть принял грудью, а осторожных били в глаз.

- Теперь-то слышишь? - ощерился Изяслав, приседая.

Но Басалай и теперь не слышал, зато видел, как из темноты сыпанули к кострам люди с обнажёнными мечами в руках. К ладье боярин не побежал, шмыгнул в заросли, но и здесь не нашёл спасения. Клацнули у его лица белые волчьи клыки - и всё померкло в глазах киевского боярина, даже светляки погасли.

Глава 16

Сердце Волка

Мечислав проснулся оттого, что кто-то встряхивал его за плечо, и почудился сквозь дрёму знакомый голос, насмешливый, как всегда.

- Вставай, боярин, а то проспишь Даждьбогову колесницу.

- Пересвет?

И долго ещё таращил Мечислав в удивлении глаза на невесть откуда взявшегося в ложнице Белого Волка. И не один был Пересвет, ещё двое в волчьих шкурах стояли у входа. В одном из них Мечислав узнал Летягу, спасённого Вилюгой в Киеве при разорении капища языческих богов.

- Ты как сюда попал? - спросил он наконец у Пересвета.

Но тот лишь молча бросил ему одежду в руки. И тут только заметил Мечислав, что не улыбается Пересвет, а серьёзен, как никогда. И даже холодок вдоль хребта пробежал у молодого воеводы - от страха, что ли?

В горницу входил, уже зная, кого там встретит, а потому и не удивился холодным Ладомировым глазам. Кроме воеводы там сидели ещё двое - щербатый Перунов ближник Бакуня и седобородый волхв, некогда спасённый Мечиславом от радимицких мечей, про которого он знал теперь, что это его отец, бывший киевский боярин Блуд.

- Проспал Плешь, воевода, - хмуро бросил от стола Ладомир.- Это тебе не бабьи подолы стеречь.

Мечислав побурел от обиды на несправедливый упрёк. Никого другого, кроме Ладомира, плешане не пустили бы в город, а потому не так уж и велика вина молодого боярина.

- Ты зачем убил Перуновых волхвов? - ощерился на Мечислава Бакуня. - И капища Ударяющего зачем разорил?

Щербатый говорил неправду – не зорил тех капищ Мечислав. Не успел. Но если бы не опередил его Изяслав, то он свершил бы благое дело своей рукой, хотя, может быть, меньшей кровью. А потому и сказал Мечислав надменно, глядя прямо в узкие глаза ведуна:

- Это было сделано волею Великого князя и во благо истинной веры.

- Я тебя предупреждал, Ладомир, вскармливаешь ты подле себя нашу погибель, - Бакуня зло отставил чарку в сторону.

- Отведи его в поруб, - бросил через плечо воевода Пересвету. - Пусть посидит до вечера.

Вот как довелось встретиться. А Мечислав по иному хотел поговорить с Ладомиром. И там, в далёком Киеве, мнилось, что убедит он его в своей правоте и даже слова тогда находились нужные. Ну не мог же такой умный и справедливый человек не понять и не принять того, что поняли и приняли люди гаже его душой и ущербнее умом. Как же можно держаться за ложных идолов в свете истинной веры? А ныне столкнувшись нос к носу с щербатым Бакуней и упрямой спиной воеводы, понял вдруг Мечислав, что не поймёт Ладомир его слов. И мысль в голове утвердилась одна - враги они ныне с Ладомиром и в будущем тоже враги. Такие как он не меняют своей веры, будь она трижды ложной. Чувство справедливости крепко держит их в заблуждении. А почему так выходит - решать не Мечиславовым умом.

Заперли Мечислава в подклеть. Пересвет подтолкнул его в спину на прощание. Его шёпот дошёл до молодого боярина, когда за спиной уже громыхнули засовы:

- Лаз там, у пола, доски толкни и беги.

Лаз действительно был, и Мечислав знал отсюда дорогу, и вывела бы она его за плешанские стены в заросли на берегу Двины. Но он в тот лаз не полез, а поставил доски на место, да ещё и ногой притопнул. Бежать - значило признать правоту Ладомира и вечное его превосходство. Но сейчас неправ был именно Ладомир, хотя сила оказалась на его стороне. Если не хватило слов Мечиславу, чтобы это доказать, то хоть в действиях он не должен осрамиться. Если муки и смерть это единственный способ настоять на своей правоте, то, значит, так тому и быть. Негоже приверженцу истинного Бога уступать печальникам деревянных идолов.

Поначалу робости не было в сердце Мечислава, а после покачнулось что-то в нём, и страх всё-таки прорезался. Подумалось вдруг, что для матери эта его смерть от рук самых близких ей людей будет страшным ударом, который она не переживет. Любила ли она боярина Блуда, он не знал, но про Ладомира знал точно - любила. Поэтому и боялась за его душу. А теперь выходит, что сам Мечислав толкнёт и Ладомира, и отца своего на страшное дело, которое им никогда не будет прощено. А если уйдёт он сейчас этим лазом, то и греха на них не будет никакого. Может этот указанный Пересветом лаз и есть признание Ладомиром своей неправоты? Ведь если ты твёрдый печальник Перуна, то почему щадишь его недругов?

Дважды ещё подходил Мечислав к лазу, один раз даже голову сунул туда и в тот же миг понял, что это слабость говорит в нём. Не может он уйти сегодня, освободив Ладомира и своего отца Мечислава Блуда от обязанности решать. Потому что это последняя возможность удержать их на краю ямы, в которую толкает их привязанность к кровавому идолищу. Если шевельнётся в их душах любовь к Мечиславу, то, значит, не потеряны они для истинного Бога. А если нет, то что это будет за жизнь у самого Мечислава, если ему придётся сражаться насмерть и с породившим его отцом и с отцом его усыновившим и воспитавшим.

А ведь останься он жить, придётся противостоять не только им, но и тому же Пересвету, и всем дядьям, и Севку Рамодану, и многим другим, что пойдут за ними. И будет много крови, пролитой Мечиславовой рукой. Но кровь нужна Перуну, а Христу кровь не нужна. А значит, и бежать незачем. Значит нужно сидеть и ждать, потому что сегодня решится многое, и это многое зависит, в том числе, и от самого Мечислава.

Пересвет, увидев сидящего на лавке боярина, даже крякнул с досады:

- Ты что, глухой?

- Я не побегу, - отозвался в Мечислав.

- Ну и дурак же ты.

На выходе Летяга что-то спросил у Пересвета, и тот ответил ему со злостью:

- Не хочет он, я его ткнул туда носом.

На дворе была ночь, и Мечислав вдруг понял, что эта ночь может быть последней в его жизни. И вновь стало страшно, и вновь захотелось бежать, тем более что Пересвет с Летягой ловить его не будут. И стоит сейчас Мечиславу прыгнуть с пристани в тёплую двинскую воду, и он будет спасён - спасён на долгую жизнь. А там, на холме, что возвышается в ночи, освещаемый жертвенными кострами, его ждёт смерть, в которой теперь уже можно не сомневаться.

- А где Вилюга, где мои мечники? - резко обернулся Мечислав к Пересвету.

- На твоих мечниках вины нет, - отозвался за Пересвета Летяга. - За них Плешь просила воеводу. Под засовом сидят все.

Ладомир смотрел на Мечислава почти с ужасом:

- Почему он здесь?

- Он не захотел бежать, - бросил Пересвет и отвернулся.

Мечислав неожиданно для себя оказался рядом с Изяславом, на лице которого попеременно отражались страх и ненависть. На Мечислава он тоже взглянул поначалу с ненавистью, но потом сообразил, что участь молодого воеводы ничем не лучше его собственной, и скривился в усмешке. На лице стоящего поодаль Басалая был только страх. А вокруг бояр толпились пятьдесят обезоруженных киевских мечников, среди которых Мечислав опознал Доброгу и Хоря.

- А где остальные? - спросил он.

- Остальные уже в раю, - отозвался Изяслав вместо Доброги. - А теперь волхвы и для нас мостят туда дорогу.

Среди одетых в белое старцев Мечислав сразу же признал своего отца. Бывший боярин стоял поодаль от других рядом со щербатым ведуном Бакуней, который один улыбался среди десятков сумрачных лиц, если, конечно, подобный оскал можно назвать улыбкой.

- Блуд ныне первый среди Перуновых волхвов, - процедил сквозь зубы Изяслав. - Он занял место Вадима.

Изяслав был странно оживлён, говорил без умолку и непрестанно дёргался, и Мечислав понял, что это от страха. И так же от страха оцепенел боярин Басалай. И тот и другой, уже давно догадались, какая участь их ждёт, и для чего вкатили на холм Перунов камень, сброшенный вниз по приказу того же Изяслава.

- А я думал, что тебя пощадят, - сказал Ставров сын со свистом - похоже, у него сводило скулы. - Всё же ты им не чужой.

На эти Изяславовы слова отреагировал боярин Басалай, взглянувший на Мечислава осоловевшими от ужаса глазами. И от этих глаз Мечиславу вдруг тоже стало очень страшно, впору было заплясать на месте, подобно Изяславу. Потому что он вдруг не только разумом, но и всем существом понял, что его ждёт смерть лютая и неминуемая. И ещё вдруг понял Мечислав, что верил до самого последа в Ладомирову защиту. Верил, и всё. А остальные его мысли были как бы понарошку, словно все вокруг играли в игру, где и у Мечислава было своё место. А теперь оказалось, что это не игра, а жизнь, а точнее, окончание её. Ладомир так больше и не глянул в сторону Мечислава, словно никогда не подсаживал его в седло и не встречал у стола весёлой улыбкой. Ничего уже не осталось общего у Мечислава и Ладомира, кроме этого испещрённого знаками камня.

Ладомир подошёл к Блуду и что-то сказал ему негромко. Слов Белого Волка никто не разобрал, зато четко прозвучал ответ волхва:

- Это воля не моя, а Ударяющего бога.

И потому как дёрнулось лицо Ладомира, Мечислав подумал, что речь шла о нём.

- Смирись, воевода, - поддержал Блуда Бакуня. - Изменить что-либо уже не в человеческих силах.

Всяким видел Бакуня Ладомира, но не помнил такой ненависти в его глазах. Жаль только, что эта ненависть была направлена не на врагов Ударяющего бога, а на ближников его. Бакуня был за смерть Мечислава и слово своё сказал твёрдо. Эту жертву следовало принести Перуну хотя бы для того, чтобы очистить два самых близких к богу сердца. Сердце Блуда, который под именем Вадима становился первым среди волхвов, и сердце Ладомира. После этой жертвы им уже нет пути назад, к примирению, а впереди - кровь во славу Перуна. Только люди с каменными сердцами могут превозмочь беду, которая обрушилась сейчас на славянские земли, а иного и быть не должно. Каменеющее сердце нового кудесника было согласно с Бакуней, и только Ладомир всё ещё дышал яростью, в надежде предотвратить то, что решалось не людьми.

- Ты ведь подготовил ему побег, - Бакуня не дрогнул под ненавидящим взглядом Ладомира. - Я тебе не мешал. Но то, что он всё-таки здесь, на холме, подтверждает правоту мою, а не твою.

Внял ли словам Бакуни воевода - неведомо, а Блуд счёл их подтверждением своих мыслей, своего провидческого дара, своей обретенной близости к Ударяющему богу. В Киеве боярин Блуд только готовился сделать первый шаг к Перуну, а ныне он уже подле бога. И эта жертва последнее звено в скрепляющей их цепи. Такая жертва не может быть пустой, а должна идти от самого сердца, сочащегося болью. И здесь, на холме, Блуд вдруг понял, что это его сын, не умом понял, а все тем же защемившим сердцем Он тоже, как Ладомир, надеялся - а вдруг… Вдруг Ударяющий не допустит смерти Мечислава. И нет вины Блуда в том, что бог рассудил по иному. И рассудил верно - без жертвования этим мальчиком не отринуть новому кудеснику от себя земного, не погасить страсти в душе, а значит не коснуться того сокровенного, к которому уже потянулась его рука. Это не только младой Мечислав умрёт на жертвенном камне - здесь же умрёт и первый на Киевщине боярин Мечислав Блуд, тот самый, что в ослеплении помог сесть на великий стол заклятому врагу Ударяющего бога. Не только киевский боярин ошибся тогда, ошибся и кудесник Вадим, заплативший уже за свой промах жизнью. Не всякое желание бога может быть верно истолковано даже самыми близкими к нему людьми, но у волхва нет иного пути, как только внимать своему богу. А ныне Перун сказал ясно - Мечислав должен умереть. И не столько за свою вину, которая по младости лет невелика, сколько во искупление вины своего отца боярина Блуда, предавшего несчастного Ярополка. Перун мог взять Блудову жизнь, но поступил по другому, и не из жалости к оступившемуся боярину, а просто потому, что ждал от него служения и верил, что ум, изощрённый хитростью, коварством, злобой, служивший ранее только пустому самолюбию, послужит теперь Ударяющему богу в его нелёгком противоборстве за первенство во всех мирах, а в этом особенно. А вместе с Перуном возвысятся и славянские племена, и не будет им равных в этом на земле. А такое уже виделось однажды убитому в Новгороде кудеснику Вадиму, и Блуду виделось тоже. Но чтобы так сталось, надо переступить, и переступить не только новому кудеснику, но и многим другим. У каждого будет своя жертва. Страшная жертва - не легче Блудовой. А потому и не прав Ладомир в стремлении спасти одну жизнь вопреки воле бога.

Ладомир не поверил Бакуне - знал, зачем нужна щербатому ведуну жизнь Мечислава. Чтобы напрочь разорвать связь Ладомира с Людмилой, да и со всем миром тоже. Ибо, по мысли Бакуниной, у Белых Волков остался только один путь - путь отмщения. Мстить виновным Ладомир был согласен, но жертвовать безвинными - нет. Зачем Ударяющему кровь Мечислава? Но ведь не Ладомир решает, чья кровь угодна Перуну, а чья нет. Его предназначение - рубить головы во славу бога, рубить, не задумываясь о том, чья это голова. А чья голова будет следующей? Малого Яромира внука Хабара, который по воле деда принял новую веру? А потом кто? Малой Ладомир, сын Людмилы?

В людской крови - сила Перуна. Так говорят волхвы. Но, может быть, не в той крови, что льётся в землю под жертвенными ножами, а в той, что бродит в человеческих жилах. И чем горячее та кровь, тем больше сила Перуна. Никогда еще стук сердца Ударяющего бога не отдавал такой болью в сердце Ладомира. А полыхнувшие в небо костры, заставили сжаться его веки до серебряных искр в глазах. А ноги сами собой начали дробить танец, и обтянутое звериной шкурой плечо само нашло такое же звериное плечо соседа. Волчий гон начался. А в конце сомкнутся зубы, и чужая кровь струей ударит из горла. И эта кровь солона на вкус. Ладомир помнил это ещё с лесов новгородских. Тогда он был моложе Мечислава, и волчья шкура быстро приросла к не задубевшей еще коже. И крик Бирюча услышал вдруг воевода:

- Пусть живет Белый Волк Ладомир.

Растил Бирюч волков, а жить учил по-человечески. Оттого, наверное, и болит сегодня сердце Ладомира и не хочет поспевать за всё ускоряющимся сердцем Перуна. Не должен бог так жаждать крови и так возбуждаться в предвкушении её. Но это слова не Бирюча, а уж скорее Людмилы, которая воспитала своего сына в послушании чужому богу.

Первым к жертвенному камню подвели Изяслава, ноги которого бороздили мягкую землю, и Ладомир не сразу сообразил, что Ставров сын упирается, не желая умирать. Два Волка, напрягая жилы, с трудом гнули его на камень.

Удара меча Ладомир не увидел, наверное, просто прикрыл глаза, зато даже смеженные веки не помешали почувствовать дикий жар, полыхнувший от костра, который принял жертву с радостью и жадностью. А сквозь этот огонь и жар проступило обиженное Изяславово лицо, мальчишеское лицо, каким оно было восемь лет тому назад. И чтобы не видеть лица Изяслава, Ладомир открыл глаза и выкрикнул только одно слово:

- Нет.

И Волки, тащившие Мечислава, остановились в недоумении. Какая-то неведомая сила выбросила Ладомира из круга и поставила между камнем и Мечиславом.

- Нет, - твёрдо и в полный голос произнёс он.

Сердце Перуна продолжало ещё сотрясаться в бешеном ритме, а волчий круг сломался - встали как вкопанные Ладомировы побратимы, Пересвет, Войнег, Ратибор, Сновид, Бречислав, Твердислав, и на их лицах тоже было написано твёрдое "нет". Ладомир выхватил из рук стороживших добычу Волков бледного Мечислава и выбросил его из круга прямо в толпу плешан сгрудившихся у края холма.

- Ты оскорбил бога, воевода.

Ладомир обернулся на этот ставший ненавистным голос:

- Перун нас в лицо не помнит, пусть берёт мою жизнь взамен Мечиславовой.

Глаза Бакуни горели огнём не менее злобным, чем глаза Перуна в святилище новгородском, когда тот учинял спрос с Ладомира за погубленную волчью жизнь. А сейчас Бакуня спрашивал за жизнь спасённую, но слова были те же:

- Нет прощения Ладомиру. Бакуня повернулся к новому кудеснику, застывшему с окровавленным мечом в руках и с широко открытыми глазами, и сказал чётко и громко:

- Руби. Такова воля Перуна.

Ладомир сам положил голову на горячий от Изяславовой крови жертвенный камень. Толпа плешанская вскрикнула в ужасе, и сталь зазвенела о сталь.

- Руби!! - крикнул Бакуня страшным голосом.

Ладомир увидел, как взлетели Блудовы руки с зажатым в них мечом к чёрному небу да там и остались. И длилось это целую вечность. Дважды ещё успел крикнуть Бакуня «руби». И всё звонче звенели за Ладомировой спиной мечи побратимов, пытавшихся остановить Ладомирову смерть против воли Ударяющего бога. Блудов меч вдруг полетел вниз, но не на шею Ладомира, а в сторону. Воевода не сразу сообразил, что кудесник упал. А потом раздался голос старого Рамодана:

- Перун не принял жертвы.

Блуд был мёртв. Ладомир понял это сразу, как только оторвал голову от жертвенного камня. А за его спиной стояли друг против друга Белые Волки с обнажёнными мечами в руках и с растерянностью на лицах. Блуд умер вовремя, иначе вся вершина холма обагрилась бы волчьей кровью - одни умирали бы за бога Перуна, а другие - за воеводу Ладомира.

Бакуня осторожно перевернул тело волхва, искал, вероятно, то ли нож, то ли стрелу, прилетевшую из толпы. Но ножа не было, а стрела если и была, то стрела Перуна, невидимая глазу ведуна.

- Отпустите всех, - кивнул Ладомир в сторону пленных. - Перун-бог сказал уже своё слово и не ведуну Бакуне это слово перебивать.

Воевода первым пошёл с холма, тяжело переставляя негнущиеся ноги. И вся толпа угрюмо повалила за ним следом - и печальники Перуна, и печальники Христа, а на вершине холма стали гаснуть один за другим жертвенные костры.

Глава 17

Сердце князя

Владимир не поверил бы словам, кабы ни глаза Басалая, полные ужаса, да почти начисто поседевшая его голова. Старый Отеня неумело осенял себя крестным знамением, а остальные княжьи ближники молчали, потрясённые ужасным рассказом. Изяслава жалели все - какой леший понёс его разорять Перуновы капища? Золота, что ли, не хватало Ставрову сыну? Так ведь волхвы это не те люди, что охотно делятся с ближними и дальними.

- А мечников всех отпустил?

- Всех, - Басалай вздохнул. - Всех, кто уцелел после бойни в протоке - сорок шесть человек.

Плешь. Роковое место для Ставрова сына. И боялся он Плеши, и рвался туда, словно забыл там что-то важное. Жалко боярина Изяслава, разумный был человек, одним из первых осознавший всю выгоду для боярства укрепления великокняжеской власти. Таких людей мало, во всяком случае, гораздо меньше, чем хотелось бы Владимиру. Попробовал князь опереться на Перуновых волхвов, но просчитался. Волхвы не пошли под князя, а захотели, чтобы он был под ними. И племена славянские не приняли Перуна как первого бога среди прочих богов. А не приняли потому, что не был он единственным, и каждый мог задаться вопросом - а наш-то чем хуже? Радимичи вот тоже задались этим вопросом, а заодно спросили - а чем наш собственный радимицкий князь будет хуже киевского? И вопрос этот повис не только над землёй радимицкой, но и над всеми прочими славянскими землями. Только силой отвечать на этот вопрос нельзя. Греческий Бог стал ответом Владимира. Бог всемогущий, Бог всевластный, за всё и всех отвечающий, не признающий иных богов рядом. И поначалу дело пошло гладко, во всяком случае, Киев не стал перечить своему князю. Но это Киев, где христова вера не в новинку, где и среди бояр быстро сыскались печальники нового Бога, как только сообразили, что он люб князю. И старшине киевской, и чёрному люду выгодна княжеская власть. Чем сильнее Великий князь, тем богаче Киев - это уже многие уразумели. И хоть морщатся иные бояре, вспоминая дедины обычаи, хоть и поминают Владимира недобрым словом после хмельной чарки, а всё же идут за ним, с трудом, но постигая неразрывность княжьей и боярской власти и силы. Перуновы волхвы напугали многих бояр, но не кровью, а стремлением влиять на чёрный люд в обход старшины. И бояре этого пренебрежения своими правами не простили волхвам. Потому и приняли новую веру с охотою, ибо эта вера не ущемляет их прав - ни тех, что идут от дедов-прадедов, ни тех, что силой и обманом присвоены в ущерб чёрному люду. О том, что в новой вере растёт сила Великого князя, многие начинают догадываться, но ещё не определились - к худу это или к добру.

- А что стало с чернецами, которые ушли с вами в Плешь? - обернулся Владимир к Басалаю.

- Назад пришли, - вздохнул Басалай. - Не приняла их Плешь.

- Ладомир воспротивился?

Под грозным Владимировым взглядом Басалай смешался и заскоблил поседевшую до срока бороду:

- Ладомир ушёл из Плеши ещё вперёд нас, а воеводству Мечислава плешане не противились?

- Так в чём дело? - удивился князь. - Почему Мечислав не защитил чернецов?

- Осрамились они, - Басалай испуганно покосился на сидящих в углу служек нового Бога. - Впали в непотребство.

Владимир такому Басалаеву ответу несказанно изумился, и даже мысль в голове мелькнула - уж не тронулся ли умом боярин от выпавших на его долю горестей.

Грек Прокопий сверкнул в сторону Басалая тёмными глазами:

- Думай, что говоришь, боярин.

Многим ближникам не понравился этот окрик монаха. Мало терпели поношений от Перуновых волхвов, так вот вам и новые божьи слуги норовят утеснить боярскую волю. Басалай глухой ропот старшины счёл за поддержку, а потому и ответил резко:

- Видел своими глазами и слышал своими ушами - и Бога чернецы хулили и непотребства совершали на виду у изумленных плешан. Говорили, что их опоил зельем ведун Бакуня. Но плешане не поверили тем словам - печальник, даже опоенный сверх меры, не станет так хулить своего Бога. О непотребствах и говорить не хочу - где это видано, чтобы божьи служки вытворяли такое перед людьми.

- Это делалась по наущению сатаны.

- Так знамо, что не по доброй воле, - согласился Басалай. - Но если Перуновы волхвы сумели навести на чернецов порчу, то, значит, их бог сильнее. Плешане и рассудили, что порченных христовых печальников им не надо. А Мечиславу возразить было нечего. Просил он прислать других, которые не так легко поддаются мороку.

Княжьи ближники отпором Басалая остались довольны. Прокопий в ответ не нашёл, что сказать и побагровел ликом. Оно, конечно, греческий Бог силён, но его служкам не худо бы понять, что без поддержки старшины им не удержаться на славянских землях.

- У Ладомира сил мало, не пойдёт он в дыбки на Великого князя, - сказал рассудительный Ратша. - Разве что начнёт озоровать на волоках, трясти бояр и купцов.

- Боярин Ладомир - не тать, - возразил Отеня. - После смерти Вадима и Блуда среди Перуновых волхвов нет признанного провидца. А с Бакуней воевода теперь в разладе. Если ты, Великий князь, только добром будешь склонять народ к христовой вере, то не за что будет ратиться Ладомиру. А люди не поймут Белого Волка, если он будет разбойничать на дорогах. Раз Христу не нужна кровь, то пусть его чернецы противостоят волхвам, а ратным людям не след соваться в этот спор. Если греческий Бог всемогущ, а славянские боги лишь чурки деревянные, то о чём же тогда разговор, бояре?

Владимир ждал, что христовы слуги лаяться начнут с воеводой, но ошибся. Прокопий неожиданно закивал головой на Отенины слова:

- Надо не рубить головы, а очищать души и просветлять умы. Уж если у Белого Волка хватило сострадания к своему пасынку, то Великий князь и вовсе должен проникнуться печалями своего народа. На том кровавом плешанском холме вершилось всё волею Бога: одному - мученический венец, а всем прочим - служение во славу истинного Бога. А что до монахов, то люди они пришлые, с нравами сей земли незнакомые, и не радоваться бы надо их прорухе, бояре, а огорчаться.

Радости конечно мало, в этом Владимир был согласен с Прокопием, а что до ближних бояр, то их и христова вера не обстругает враз. То же и Ладомир: если бы дело было только в вере, то можно было бы его оставить в покое. Но в воеводе дух боярского своевольства и сила простого люда. Он не только в Плеши своим стал, но и среди радимичей нашёл много сторонников, хотя Владимиру казалось, что не простят они Ладомиру смерть Всеволода. А они ему эту смерть простили и сделали это, наверное, потому, что судил воевода не по злобе, а по справедливости, и крови взял ровно столько, сколько должен был взять, и не каплей больше. Выходит, что сильный может спросить с виноватого, но в спросе должна быть мера, а иначе ненависть будет множить ненависть до бесконечности.

- Собери, Прокопий, отроков потолковее на наших землях, из тех, кто расположен к новой вере всей душой, и учи их. А Мечиславу пошли новых чернецов - этот воевода и умом крепок, и духом твёрд.

Всех ближников и монахов Владимир отпустил, а воеводу Отеню оставил, чтобы перемолвиться словом. Отеня от княжьей ласки не размяк, а вроде даже посмурнел лицом - выволочки ждал, что ли?

- Так говоришь, не станет разбойничать Ладомир?

- Нет, не станет. С Плеши он ушёл, хотя мог бы качнуть лесовиков против тебя, князь. Не захотел он навлекать твой гнев на головы верных людей. Да и ты умно поступил, послав туда Мечислава. А вот с Изяславом зря. Не по правде вышло, а по блажи. Нельзя так поступать князю - одной рукой судить справедливо, а другой творить зло исподтишка.

- По-твоему, рубить деревянных идолов это зло? - прищурился Владимир.

- Вера-то не в идолах, Великий князь, а в сердцах и головах. Вот когда угаснет вера в сердцах, тогда идолы сами рухнут гнилыми деревяшками.

Здраво рассудил боярин, ничего не скажешь. И с Изяславом он прав, хотя и не пустая это была блажь. Но - ошибка. И эта княжья ошибка стоила головы верному человеку и едва не привела к большому бунту, которого Владимиру, может быть, хотелось, чтобы раз и навсегда настоять на своём. Сравнял бы Плешь с землёю, побил бы строптивых, а иные прочие склонили бы головы. Но Ладомир Плешь не колыхнул. Разгадал, что ли, замысел Владимира? Или, как говорит Отеня, пожалел плешан, к которым прирос за эти годы сердцем. Выходит, Ладомиру людей жалко, а Владимиру нет? Выходит, сердце волчье добрее сердца княжьего? А хороша была задумка - собрать в одном месте всех недругов новой веры да раздавить их в железных объятьях.

- Пошли Ладомира порубежным воеводой поближе к печенегам, - подсказал Отеня.

- На это он не пойдёт, - покачал головой Владимир. - Ныне Ладомир числит Великого князя в кровниках. А Великий князь не вправе простить ему смерть воеводы Борислава с дружиною.

- Борислав сам виноват, - вздохнул Отеня, - начал шерстить с дуру и правых, и виноватых. А что до отказа Ладомира на твоё предложение о замирении, то пусть это будет его воля. А ты простил ему грехи, как этого требует вера христианская. И коли не любо ему под твоей рукой, то пусть уходит с твоих земель и не льёт кровь понапрасну. Раз ему не нравится Владимир, любый всей Руси, пусть ищет себе другого князя.

- А не много ли чести какому-то плешанскому воеводе?

- Дело-то не в Ладомире. Убьёшь этого, встанет другой - на Руси сильных мужей много. А всё дело в том - воевать мы будем за веру или решать добром.

- Ну а князь Владимир люб Руси? - голос князя прозвучал хрипло, то ли от гнева, то ли от волнения, а глаза холодно блеснули в сторону боярина.

- Так иного никто не просит пока. А раз народ не просит, то и Белый Волк не вправе на князя меч поднимать, иначе будет он не Волком, а псом шелудивым. Вот об этом и надо сказать Ладомиру.

- А кто скажет-то?

- Могу и я. Но лучше женщину пошли, боярыню Людмилу.

- Не таков Ладомир человек, чтобы слушать женщин.

- Ты, князь, ради пасынка своего подставил бы выю под меч добровольно?

Владимир от Отениных слов пыхнул было гневом, но остыл почти сразу же. Пыхнул потому, что прав был Отеня - не подставил бы, а остыл быстро потому, что не мечник Владимир и не боярин, а князь. Владимирова выя подороже Ладомировой.

Но про Людмилу Отеня сказал верно. Есть в этой женщине нечто такое, что привлекает не только Ладомира, но и Владимира. И немолода вроде и детна, а всё же нет-нет, да и косит князь в её сторону глазами, словно нет под рукой женщин помоложе и ликом покраше. Иной она была веры, а значит, и на мир смотрела по-другому - вот что, пожалуй, влекло к ней Владимира-язычника, и в этом они, наверное, с Белым Волком Ладомиром схожи.

Боярыню Людмилу князь велел Шварту привезти в Берестово для тайного разговора. Знал, что об этой усадьбе идёт дурная молва. Многие женщины ублажали в Берестове княжью плоть, выслуживая милость для мужа. Людмила об этом, конечно, знает, как не может не знать и то, что князь гневен на Ладомира. Другие жёны на её месте без колебаний бы удовлетворили княжью нуждишку, но Владимир почему-то сомневается, что Людмила такая же жёнка, как и все прочие. А почему его одолело это сомнение, он не знал и сам. Но Людмила приехала в Берестово по княжьему зову, и своим приездом огорчила Владимира до ожесточения в сердце. Поэтому и принял он её неласково, хмуря тёмные брови:

- Я твоим мужем недоволен, боярыня. Тать он и враг Великого князя. Бесчинствует на волоках, рубит головы моим воеводам.

- Если виновен, то взыщи, - спокойно сказала Людмила. - На то ты и князь.

Подобных слов Владимир никак не ожидал от неё услышать и даже растерялся под пристальным взглядом карих глаз. И тут же подосадовал на себя за растерянность. Шварт тут ещё мозолил глаза, не говоря уже о Нуре, потому и сказал им почти со злостью:

- Оставьте нас с женкой наедине.

Нур было заколебался, но княжий взгляд подтолкнул его к двери вслед за боярином Швартом.

- Садись, боярыня, - указал Владимир на ложе. - В ногах правды нет.

- Негоже мужней жене сидеть или лежать на чужом ложе, - Людмила от обиды даже лицом помолодела. - Не ждала я от тебя, князь, что ты начнёшь бесчестить меня с порога. Такое поведение и для язычника постыдно, а христианину так себя вести и вовсе великий грех.

Досада Владимира прошла, растерянность тоже, даже настроение улучшилось. Людмилу он больше не приглашал, а сам сел и взглянул на неё при этом насмешливо:

- Блуда ты, выходит, любила больше, чем ныне любишь Ладомира, если для его спасения отдалась простому мечнику, а сейчас брезгуешь князем.

- А может тот мечник стоит поболее иного князя.

Сказала сгоряча и зашлась в краске. Но Владимир почему-то не принял её слава за обиду. А удивило его то, что он страха в ней не почувствовал. Вероятно, знала женщина, что её любимый далеко и руки князя до него не дотянутся.

- Киевская старшина упрекает меня, что я не чту дединых обычаев. А по тем обычаям с разбойников спрос особый, до последнего родовича. Твой-то младший сын из рода Гастов.

- Если грозишь смертью сына, то согнусь я под тебя Владимир, но это уже не под князя согнусь, а под ирода, которому этот грех не проститься никогда.

Владимир уже пожалел, что помянул малого. Так нудить жёнку - срам для Великого князя. А до срама князь опускаться не должен, даже если рядом нет видоков. Тогда уж лучше силой оттоптать лебёдушку, чтобы унять жар в крови. Поступок этот хоть и не княжий, но не иродов. Вот только вряд ли в этом насилии будет для Владимира сладость. Ибо сладость для князя, когда ложатся из преданности, а силой гнуть следует, только когда в том есть нужда. Тогда это будет не грехом, а лишь необходимостью. Сейчас же насиловать женщину – блажь, и нудить её угрозами - тоже блажь. Князь должен свои желания держать в узде, а иначе не усидеть ему на столе.

- Принуждать не буду, - холодно сказал Владимир женщине. - Коли не люб я тебе, то твоя воля.

Владимир встал с ложа, подошёл к столу, налил из ендовы в чарку вина и неспеша выпил. Жар в крови угас сам собою. Иные заботы пали на ум.

- Не для утех звал я тебя, боярыня, а для серьёзного дела. Поедешь к боярину Ладомиру и скажешь ему от имени Великого князя, чтобы ушёл он с моей земли. Тогда не будет взыску ни с него самого, ни с его родовичей и ближников. А кровью я больше нудить людей к новой вере не буду. Про это тоже скажи. Передай Шварту, чтобы отвёз тебя домой.

И только когда покинула Людмила подворье, Владимир пожалел, что отпустил её. Вспыхнуло желание с новой силой, хоть садись на коня и пускайся в погоню. И что он нашел в этой женщине – красы особой нет, и телом огрузла. Владимира всегда влекло к худеньким. Разве что Куцаева вдова Забава средь его наложниц была сдобна телом. А после родов и вовсе раздобрела, догнав Людмилу. Потому, наверное, и отдал её князь ближнику Будимиру без сожаления. А привёл Забаву к князю Ладомир, выходит, и здесь совпали их желания?

Вспомнил Владимир о плешанском воеводе, и злоба вновь колыхнулась в сердце. Не надо было отпускать Волка с миром. Сколько раз пересекались их дороги, и теперь добром они не разойдутся.

- Нур, седлай коней, - крикнул Владимир.

Поначалу действительно за Людмилой решил броситься в погоню, но потом круто развернул коня к Будимировой усадьбе. Знал, что боярин сейчас находится там с женой Забавой. А почему поступил так, а не иначе, забыл в горячке объяснить самому себе.

В Будимировой усадьбе Великого князя не ждали и долго топтались у ворот. А как те ворота распахнули, так сразу поняли - князь не в духе. Холопов он обругал последними словами, а одного, подвернувшегося под горячую руку, даже огрел витенем. За Владимиром въехали мечники. Тут уж многих Будимировых челядинов прошиб пот - не со спросом ли прибыл в усадьбу Великий князь?

А тут ещё на беду боярин Будимир замешкался с сапогами, и пока Забава ему помогала, забыла впопыхах прибрать волосы. Князь, восходя на крыльцо, бросил ей сквозь зубы:

- Патлатою встречаешь гостя, словно не боярыня, а потаскуха какая-нибудь.

У Будимира от слов княжьих оборвалось вниз сердце. Прежде Владимир редкого боярина навещал в усадьбе, а к Будимиру ворвался вихрем. А уж чем мог не угодить ему ближник, так и не пришло на ум.

Первую чарку князь против всякого ряда принял не из рук Забавы, а из рук холопки, которая от такой чести растерялась и сомлела в испуге. Пил князь долго и жадно, кося злым глазом на боярыню. А покончив с мёдом, притянул её к себе и поцеловал в уста. Конечно, гостя так и по обычаю положено приветить хозяйке, но князь слишком уж затянул это приветствие.

Вошедшие с князем мечники смущённо покашливали. У боярина Будимира лицо пошло бурыми пятнами. Уже и то срамом для него было, что взял он Забаву из потаскух княжьих, но ведь взял честью и обвенчался христовым рядом. Что сластолюбив князь, это знали все, но ранее он хоть меру соблюдал и не мял жён на глазах их мужей.

Владимир, наконец, оторвался от губ боярыни и бросил небрежно хозяину:

- Зови к столу, Будимир, привечай гостя.

Владимир и сам сел, и Забаву усадил рядом с собой, а Будимира придержал в отдалении. Это уже по всем приметам немилость. Но и здесь Будимир смолчал, принял княжью блажь как должное.

- За твое здоровье, боярин Будимир, быть тебе отныне радимицким воеводою.

По терпению и награда. Глянул Владимир в глаза боярина, а там и удивление, и восторг, и благодарность. Выходит, всё верно. Даже не разумом, а верхним чутьём угадал Владимир, где можно, а где нельзя. Прокопий говорит, что на князя снисходит благодать, и живёт он не только человеческим разумом, но и тем, что этого разума много выше. Слово князя выше, его деяние выше, неизмеримо выше, чем слова и деяния простых людей. И если князь положил на твою жену глаз - терпи, ибо князь не только берёт, но и даёт терпеливым.

Будимир то ли от радостных вестей, то ли от медовой браги опьянел быстро и всё бормотал, бормотал слова благодарности Великому князю, роняя себя в глазах мечников и челядинов.

- Отведите боярина в ложницу, - велел Владимир холопам. - Пусть проспится.

Будимир кинул было взгляд на розовеющую рядом с князем Забаву, собираясь, видимо, позвать за собой, но так и не решился на хозяйский жест.

- В обрат пойдём? - спросил вечно настороженный Нур, провожая глазами боярина.

- Здесь заночуем, - усмехнулся Владимир, оглаживая по спине смущённую боярыню. - Незачем коням ноги бить потемну.

Мечники переглянулись, но никто и не подумал перечить князю. Да и какая угроза для Владимира могла таиться в доме его ближника, нового радимицкого воеводы, который не пожалел для князя не только браги, но и жены.

- Ладомира так же ублажала? - спросил Владимир.

- Не было у меня ничего с Ладомиром, - удивилась Забава. - С Мечиславом было.

Выходит, зря Великий князь распалился на воеводу и попусту прискакал сюда, чинить спрос с вилявой жёнки. Или всё-таки не попусту, и не только дурная взыгравшая кровь привела его на Будимирово подворье? Овладей он Людмилой, да ещё силой, нажил бы двух смертельных врагов - Ладомира и Мечислава. А остудив кровь с Забавой, приобрёл холопа в боярской шубе, который не только сам не скажет теперь слова поперёк, но и другим не даст гавкнуть на Великого князя. В таких как Будимир - княжья сила. А Ладомир - это княжья слабость. Не смириться никогда воевода ни с чужой властью, ни с чужой верой. С Мечиславом проще, он в вере твёрд, а князю предан не по холопьи, а по чести. И если князь с ним будет честен, он не изменит ему никогда. Костьми ляжет, но долг свой исполнит. Люди бывают разные, и всякий желающий властвовать должен это брать в расчёт, иначе не избежать порухи в государстве - не избежать самого страшного для князя греха. А нынешнее баловство Великого князя с чужой женой, если и грех, то грех простительный.

- С мужем к радимичам не поедешь, - сказал Владимир Забаве.- Та земля несчастливая для тебя. Останешься при усадьбе. А мужу скажешь, что такова воля Великого князя.

Когда Владимир выезжал со двора, то хозяин с хозяйкой провожали его от крыльца до самых ворот. И долго ещё глотали пыль, поднятую конскими копытами, ибо и в этой пыли, коли она от Великого князя, есть своя сладость, хотя далеко не для всех сердец.

Владимир не оглянулся, знал и без того, что провожают его глазами, что будут стоять и смотреть до тех пор, пока хвост его коня не скроется за горизонтом. Но этот горизонт далёк, очень далёк, и, пока твёрдая рука Великого князя держит повод послушного коня, многим придётся вдыхать пыль, поднятую горделивым всадником, находя в ней повод для радости и ликования. А тот, кто эту пыль глотать не желает, пусть уходит с Владимировых земель. И не князь даже погонит строптивых, а погонят их будимиры, которым чужая брезгливость не придётся по вкусу. И будет так долго, очень долго - века.

Эпилог

Ладья Яромира Хабара, молодого новгородского боярина, скреблась по дну протоки уже который день. И угораздило же их свернуть сюда в самую сушь. Сейчас и в добрых реках воды мало, а уж подобные речушки готовы пересохнуть прямо на ваших глазах, дабы утолить жажду Даждьбога. Яромир и в Христа верил, и славянских богов не забывал. И если припекала нужда, то по совету своего деда, не считал постыдным побаловать их жертвою.

Но в этой глуши, куда занесла его торговая незадача, не было ни богов, которым следует кланяться, ни людей. А между тем встреченный на радимецком торгу знакомый новгородский купец уверял Хабара, что этой протокой можно выйти к небольшому городку, а дальше - в большую реку, по берегам которой не счесть больших и малых поселений. Нельзя сказать, что земли те вовсе неведомы новгородцам, но купец клялся, что путь по этой протоке много короче всех иных путей, и Яромир, от большого ума, видимо, поверил ему.

На беду Хабара, ладья к вечеру села на мель. Пришлось снимать весь немалый груз и переправлять его на берег - работа адова, от которой к ночи не гнулась спина даже у двужильного боярина. Но и облегченную ладью не удалось снять с мели, настолько плотно всосал её проклятый зыбун. Ничего другого не оставалось, как жечь костры на берегу и ждать, что утро окажется мудрёнее вечера. Молодой Хабар не то чтобы огорчился вконец, но впал в задумчивость. И гребцы его не тревожили. Пока боярин думает, другие смогут отдохнуть у огня, а то ведь ни днём, ни ночью от него покоя нет. Беспокойным характером боярин Яромир удался в деда, старого Хабара, а обличьем - не понять в кого. Отца его, боярина Збыслава, уже мало кто помнил из новгородцев, а те, кто помнил, никакого сходства с ним в молодом Хабаре не находили. Злословили про воеводу Ладомира, но и того воеводу уже давно забыли. Не поделил что-то Ладомир с Великим князем, сгрёб своё добро и ушёл всем родом в неведомые земли. Говорили про него, что был он не только воеводой, но и Перуновым ведуном, да и много ещё чего говорили, но не всякому слову можно верить.

- Был он и ведуном, - сказал Тыря, которого молодые мечники звали в шутку дедом, хотя был он далеко ещё не стар.- А точнее, Белым Волком. И пока Ладомир воеводствовал в Плеши, та Плешь купалась в золоте.

- Значит, слово знал, если золото само плыло к нему в руки, - вздохнул Нечай.

- Может, и знал, - усмехнулся Тыря. - Да только брал он золото не ведовством, а мечом. Ну, и в торговых делах был не промах. Я ходил с ним походом, и не один раз, но чтобы с пустыми руками вернуться, такого не случалось.

- Что ж ты отстал от такого удатного воеводы? - с ехидцей заметил рыжий Шостак, который вечно сомневался в чужих словах.

- Служил я Хабарову внуку Вячеславу, - спокойно отозвался Тыря. - А не таков я человек, чтобы отрекаться от данного слова. Как вырос тот Вячеслав да ушёл в южные земли вместе с воеводой Мечиславом, так я вернулся в Новгород к Хабару. Теперь у Вячеслава своя голова на плечах, а мне без Новгорода скучно.

Может быть ещё что-нибудь рассказал Тыря интересного про Белого Волка Ладомира, кабы не объявился вдруг неведомо откуда средь новгородцев посторонний человек и не то чтобы напугал всех, но в оторопь ввёл. Место казалось совсем глухим, и тут нате вам - прохожий. И по виду хоть не молодой уже, но бойкий в движениях.

- Здравы будьте, новгородцы.

- И ты будь здоров, коли добрый человек, - отозвался Тыря.

А от своего костра уже подошёл Яромир Хабар, чтобы посмотреть на невесть откуда взявшееся чудо-юдо. Человек был невелик ростом, бородой зарос чуть не до самых глаз, а что прячется в тех глазах, разглядеть при свете костров трудно. Одежда на страннике была чистой, словно шёл он не по грешной земле, а летел по небу.

- На лодке, что ли, плыл за нами? - спросил Хабар.

- Догадлив ты, боярин, - усмехнулся странник щербатым ртом. - К костру пустите общему, или мне вечерять на особицу?

- Садись с нами, - пожал плечами Яромир. - Не объешь, поди.

Появление человека приободрило новгородцев - не такие уж пустынные здесь, выходит, места.

- Про город купец сказал тебе правду, боярин, и про великую реку тоже. Год только ныне выдался неудачный. В прошлые годы проходили по этой реке ладьи потяжелее твоей. Прошёл и драккар нурманский.

- Откуда нурманы в этих местах?

- А разве я сказал про нурманов? - прищурился странник. - Я помянул лишь драккар.

- Темно говоришь, - покачал головой Яромир. - Разве драккары сами по себе плавают?

Странник ел варево неспеша, видимо прибыл не из голодного края, и с ответом не торопился - набивал себе цену. В небольших глазах его, если свет костров не обманывал Яромира, была усмешка.

- На нурманском драккаре ходил воевода Ладомир, - сказал Тыря. - Про него, что ли, рассказываешь странник?

- Может и про него, - кивнул головой щербатый.

Чудилось в этом страннике что-то знакомое Яромиру, а вот где они прежде виделись, никак не мог вспомнить боярин.

- До города далеко?

- Рукой подать. Не успеешь веслом махнуть.

- Отмахались мы, - вздохнул Шостак. - Сели на мель.

- Сходи до города на своей лодке, - попросил Яромир. - Пусть пришлют подмогу, а я не останусь в долгу.

- Другому бы отказал, боярин, - щербатый отодвинул пустую посудину, - а тебе помогу.

Нечай с Шостаком проводили незнакомца до воды и оттолкнули лодку от берега. Блеснуло в темноте выбеленное весло, послышался тихий плеск, и через мгновение странник исчез, словно его и не было.

- Ходко погрёб, - сказал, возвращаясь к костру, Шостак. - Сразу видно, что не в первый раз взялся за весло.

И без слов Шостака было ясно, что странник человек бывалый. Вот только никак не мог вспомнить Яромир, где же он мог видеть эту щербатую к улыбку.

- Бакуня, ведун Перуна, - подсказал Тыря. – Правой рукой был у кудесника Вадима. Крови на нём столько, что хоть на ладье плыви. Борода мне его мешала, потому и вспомнил не сразу. Раньше-то она была коротка и жидка, а ныне лежит на груди лопатой.

Имя Яромир вспомнил, щербатую усмешку тоже, а лик так и не сложился в памяти. Видно слишком был мал, когда этот человек ужом скользнул по его жизни.

- Из Новгорода он один ушёл из ближников Перуна, после того как их бунт на вечевой площади захлебнулся в крови, - продолжал Тыря. – Рыбой, говорят, обернулся и уплыл.

- А что же сейчас на лодке? - не поверил Шостак. - Рыбой бы и плыл?

- Ему в человеческом обличье удобнее. Прозвище-то ему дали недаром - красноречивее его попадаются редко, а рыбы, как известно, молчат.

Яромиру вспомнилась Плешь: мать Милава, красивая сильная женщина, и желтоволосый воевода Ладомир, про которого все кругом говорили, что Яромиру он отец. И даже звали малого Хабарова внука за это на Плеши рыжешерстным волчонком.

А в доме воеводы всегда были рады Яромиру - это почему-то особенно запало в память. Первый раз на коня посадил его всё тот же Ладомир. И тяжёлый меч в руку вложил он же. А ещё глазами запомнился воевода - зелёными были у него глаза и к Яромиру добрыми.

По утру вновь вцепились в ладью, сорвали было с места, едва на плечах не вынесли, да опора оказалась жидковата - ушли ноги чуть не по колено в зыбун, и ладья осела ещё глубже. Тут уж не на шутку встревожился Яромир - стало ясно, что своими силами не уйти с зыбуна, а будет ли обещанная Бакуней подмога неведомо.

К полудню, собравшись с силами и кинув крепкие верёвки на ближайшие деревья, решили рвануть ладью ещё раз. И уже взялись за борта, когда новгородцев окликнул конный:

- Хабар, побереги силы, помощь идёт.

Давно Яромир не слышал этого голоса, но узнал сразу и даже вздрогнул от радости - Пересвет. Самый развесёлый из людей, среди которых прошло Яромирово детство. Пролетевшие годы отросли на лице Пересвета густой светлой бородкой, но так и не сумели притушить озорных огоньков в его разноцветных глазах. А следом за Пересветом сыпанули в воду люди по преимуществу молодые и насмешливые. Один такой детина с едва заметными усиками над верхней губой пристроился рядом с боярином и, крякнув селезнем, подсел под борт. На берегу схватились за верёвки, и ладья выскочила из зыбуна, как репа из грядки.

- Звездан, что ли? - не поверил сам себе Яромир, оглядываясь на соседа.

- Владимир я, - засмеялся тот. - А Звездан вон он, на верёвке.

Яромир почти не помнил своего младшего брата Владимира. Когда уходил с Плеши, было ему от силы четыре года, а ныне вон куда вымахал. Оглоблей не перешибёшь.

А Звездана Яромир признал, когда тот хлопнул его ладонью между лопаток. Здоров медведь, чуть не на полголовы перерос Хабара. И по ухваткам видно, что воин. Кого узнал Яромир, а кого и нет, хотя по именам вроде бы помнил всех. Но трудно было поверить, что из той мелкоты, которой он верховодил в Плеши, повырастают плещеистые задиры, которым не только река, но и море по колено. Ладомира не было, а из старших были Пересвет и вечно смурной Твердислав Гавран, которого минувшие годы изменили мало. Такой же худой и длинноногий и с теми же умными проницательными глазами. По малости лет Яромир его побаивался, а потом разобрался, что добрее Твердислава на этом свете нет человека.

- А гавранёнок твой жив, Твердислав, - не удержался Яромир. - По-прежнему обитает на Плеши у Ладомира Хвата.

- Это что ещё за Хват? - удивился Звездан, вспомнивший видимо гавранёнка.

- Младший брат Мечислава, ну и твой тоже, - пояснил Хабар. - А Хватом его прозвали за то, что до жёнок охоч. За излишнее рвение князь Владимир изгнал его из Киева. Но с Хвата как с гуся вода, теперь он озорует на кривицких и ятвяжских землях.

Многих ещё вспомнили старых знакомцев и в Плеши, и в Новгороде, пока добрались верхом до места. Ладья пошла вперёд без Яромира. По словам Звездана, более ей ничего не грозило - далее чистая вода.

Пересвет особенно сокрушался по старому Рамодану, хотя глава самого шумного в Плеши рода своё пожил - век без малого.

- А мы Сновида потеряли, - грустно вздохнул Пересвет. - Два года назад. И Летягу тоже. И ещё двадцать мечников. Вздумали тут с нами ратиться пришлые, но мы их превозмогли.

- Опасные места?

- Всяко бывает, - пожал плечами Пересвет. - Мы тоже не остаёмся в долгу. А старый Хабар жив?

- Дед жив. Расхворался было по осени после смерти вечного своего недруга боярина Глота, но к весне поправился.

Город был немал, никак не меньше Плеши, и обнесён надёжным двойным тыном. А на соседнем холме увидел Яромир знакомый с детства идол Перуна, таких теперь уже не осталось на Владимировой Руси. Разве что в скрытных капищах.

- Мы живём своим умом, - гордо сказал Пересвет. - А ты славянским богам уже, небось, и не кланяешься?

- Коли нужды нет, то и не кланяюсь, - усмехнулся Яромир. - А коли нужда придёт, то от поклона спина не переломится.

Пересвет захохотал:

- Узнаю Хабарову породу - не по заповедям жить, а по выгоде.

Город мало что на холме стоял, так ещё и рвом был окопан, а в том рву поблескивала вода. С опаской здесь жили люди. Да оно и понятно - по словам Пересвета выходило, что земля здесь ничья.

- Как это ничья, - удивился Звездан. - Земля наша, рода Гастов и прочих родов, что пришли с нами и осели. У нас и выселки есть, где тоже наши живут вперемешку с местными.

- А ратились с кем?

- А леший их знает. Приплыли по большой реке на ладьях. И не булгары даже, а не поймёшь кто. Здесь мы их и посекли.

- А с булгарами как?

- Так плыви и торгую. Гостей на тех землях не трогают. Бречислав не раз ходил по большой реке до самого низа. А там, говорят, море великое. И за тем морем тоже живут люди.

С Бречиславом надо бы подробнее поговорить, а может, и поход снарядить совместный. Новгородцы ходили по большой реке, но Яромиру она пока внове.

- Город-то ваш как зовётся?

- Новой Плешью назвали, - засмеялся Звездан. - Чего морщить лоб без нужды.

У Звездана уже начала отрастать бородка, а улыбкой он сильно с Ладомиром Хватом схож - тоже, наверное, девки плачут.

Мать Яромир узнал сразу, что и немудрено - не изменили годы Хабарову дочку. Разве что уронила слёзы, обнимая сына, а прежде Яромир не видел её плачущей. Ну и чуть заметные морщинки в уголках губ появились, а так по-прежнему горда и величава боярыня Милава, и дворня слушает её беспрекословно. Дом-то у боярыни свой и в этом доме она полновластная хозяйка, а муж Ладомир если и заходит сюда, то только гостем. А что заходит, так это видно по детям. Кроме выросшего Владимира вокруг Милавиного подола ещё четверо. Младшему от силы года полтора.

- Жду, жду дочь, - вздохнула боярыня. - А рождаются только сыновья.

Вот старый Хабар обрадуется такому изобилию внуков, а то уж который год пилит Яромира за то, что жену не ведёт в дом, а без доброй жёнки Хабарову роду нет продолжения.

- Есть у меня одна на примете, - шепнула Милава. - Золото, а не девка. Вячеслава-то давно видел?

- Приходил он в прошлом году ладьей в Новгород, деда повидать. Здоров, что ему сделается. Вячеславу добрый кус обломился на Киевщине от отца, да и князь Владимир к нему хорош.

От матери Яромира повели к отцу, хотя прежде Милава не называла так Ладомира при людях. Но здесь, видимо, таиться было не перед кем. А воевода Ладомир гостя на крыльце встретил и удивил изрядно - годы вообще обошли его стороной. Разве что плечи стали шире, а руки, которыми он обнял сына, крепче. Во всяком случае, не враз вздохнул Яромир после тех объятий. Детей вокруг воеводы тоже было с избытком. Яромир было вздумал прикинуть, сколько у него сестёр и братьев, но сбился со счёта. А для обсчёта всего рода Гастов его разумения не хватило. Спросил у Войнега, но тот только руками развёл:

- Мора не было на наших землях, хвала Перуну, а наши жёны здоровы и плодовиты.

Женщины уже облобызали Яромира, которого помнили совсем малым, а ныне вон какой вымахал молодец - женить пора.

За стол сели только те Гасты, что владели мечом, но и таких набралось изрядно. А из чужих был всё тот же Бакуня да ближние мечники во главе с Тырей. А прочим столы накрыли прямо во дворе. Дом хоть и велик, но всех вместить не в силах.

Меды в Новой Плеши были не хуже чем в старой, так во всяком случае уверял Пересвет, и Тыря с ним согласился, хлебнув изрядно из чарки.

- Неправда это, - возразил вдруг новгородцу Бакуня. - Мёд на чужбине всегда горек.

Слова ведуна не понравились Гастам, это было заметно и по лицам и по наступившей тишине. Тишину нарушил Ладомир, произнёсший твёрдым голосом:

- Старая песня, Бакуня. Мы и в Плеши были пришлыми, хотя она и стала нам родной. Но если бы мы остались там, то многих плешан подставили бы под мечи Владимировой дружины. Вот тогда бы наш мёд отдавал бы горечью и кровью. Кровавый напиток, может, и хорош для Перуна, но Гасты не боги, а люди, которым простой мёд всегда будет сладок.

- А если и сюда дотянется рука Владимира, куда пойдёшь в этот раз, воевода?

- Мир велик, Бакуня, - хмуро сказал Ладомир. - Всем бы хватило места, если бы не алчность людская. Коли нужда придёт, то будем биться. Если не одолеем врага, то сойдём в землю, или в ту, что под ногами, или в землю дальнюю. По правде я жить хочу, Бакуня, а не по блажи - твоей ли, Владимировой ли, всё равно.

- Моя блажь от бога Перуна! - выкрикнул ведун, поднимая палец вверх.

- Так и князь Владимир говорит то же самое, - сказал неожиданно Яромир. - А чернецы вторят ему, что-де всякая власть от Бога.

- Может они и правы, твои чернецы, - вздохнул Ладомир. - Но власть до той поры от бога, пока она народу люба, а если не люба, то не от бога та власть, а самозванная. Пока терпит народ князя Владимира, и я терплю, а если поднимется народ, то и я встану.

- Любы тебе, я вижу, стали чернецы, Ладомир, - криво усмехнулся Бакуня. - Появились они уже и в Новой Плеши.

- Если им есть что сказать людям, Бакуня, то пусть говорят. А рубить головы ни им, ни тем, кто их слушает, я не буду. Новых-то голов на место отрубленных не ты, не князь Владимир не научились выращивать, так пусть будут, какие есть.

- Вот так и сгинут славянские боги, а с ними и наша правда, - с горечью сказал Бакуня. - Из-за робости и глупости твоей воевода.

- Если в тех богах правда есть, то не сгинут. И пойдёт эта правда их от головы к голове, от меня к моим сыновьям и далее к внукам. Но чтобы правда жила, нужны головы на плечах, а не в сырой земле. В отрубленных головах заводятся только черви. Если греческий бог вберёт в себя славянскую правду, то быть ему на наших землях Ладой, a если уронит он эту правду в грязь руками нерадивых своих печальников, то быть ему битым, как случилось это с Перуном, который, доверившись своим кудесникам, хотел подменить правду страхом и кровью. Правдой растет сила бога, Бакуня, а не кровью, и от этой выросшей на правде силе будет радость детям и внукам нашим. А иначе, зачем жить.

Больше никто ничего важного не сказал - и Бакуня умолк, помрачнев лицом, и Ладомир задумался о своём. А Яромир углядел девушку и по глазам матери понял, что именно про неё она ему говорила. Хороша была девушка, у Хабара от её взгляда перехватывало дыхание.

- Добрянка это, - усмехнулся Звездан.- Сновидова дочка. Гастам на своих жениться не с руки, а для тебя Хабар в самый раз будет.

И без Звездана понял Яромир, что надолго запала ему в сердце Добрянка, наверное, на всю жизнь, а потому и сошёл от стола на крыльцо, чтобы вздохнуть в полную мощь стеснённой от радости грудью.

- Ковш видишь? - спросил вставший рядом Звездан и указал на усыпанное светляками небо.

- Вижу.

- Там, на хвосте, самая яркая звезда. До той звезды отец хотел бы добраться, но не знает как.

- Может, на ладье доплыть? - предложил захмелевший Яромир, которого тоже поманила к себе яркая звезда.

- Вёслами-то сколько махать придётся, - ужаснулся Звездан.

- Так нам не привыкать, - усмехнулся Яромир. - Захотим - так махнём.

- Махнём, - сказал Звездан. - Эка невидаль.

Content

Сергей Шведов
Рождение империи.
Белые волки Перуна

Часть первая Стрела Перуна

Глава 1 Рождение Волка

Глава 2 Волчий напуск

Глава 3 Сыновья Одина

Глава 4 Боярин Хабар

Глава 5 Возвращение князя

Глава 6 Порука на крови

Глава 7 Полоцкий торг

Глава 8 Знак Перуна

Глава 9 Полоцкий пир

Глава 10 Ожидание

Глава 11 Ближники

Глава 12 Открытые ворота

Глава 13 Киевский стол

Глава 14 Родненское сидение

Глава 15 Жертвоприношение

Часть вторая Перунов холм

Глава 1 Возвращение в Полоцк

Глава 2 Плешь

Глава 3 Ятвяжские земли

Глава 4 Киевский торг

Глава 5 Зов Перуна

Глава 6 Великий князь

Глава 7 Зимние радости

Глава 8 Весна в Плеши

Глава 9 Велнясов горд

Глава 10 Владимиров поход

Глава 11 Луцев городок

Глава 12 Засуха в Плеши

Глава 13 Волчья свадьба

Глава 14 Возвращение в Киев

Глава 15 Печальники греческого бога

Часть третья Падение богов

Глава 1 Куцаево подворье

Глава 2 Радимицкий бунт

Глава 3 Встреча

Глава 4 Радимичи от волчьего хвоста бегают

Глава 5 Отенин поход

Глава 6 Княжьи ближники

Глава 7 Княжья милость

Глава 8 Долгие сборы

Глава 9 Поход за богом

Глава 10 Крещение Киева

Глава 11 Ведун

Глава 12 Новгородский бунт

Глава 13 Милава

Глава 14 Изяслав

Глава 15 Месть

Глава 16 Сердце Волка

Глава 17 Сердце князя

Эпилог