Игорь Белисов

Скорпионья сага. Самка скорпиона

© Белисов И. 2015

* * *

И нашел я, что горше смерти женщина,

потому что она – сеть, и сердце ее – силки,

руки ее – оковы; добрый пред Богом

спасется от нее, а грешник уловлен будет ею.

Екклезиаст 7:26

Обстоятельства книги имеют к автору столь же малое отношение, что и Природа к землепашцу.

Слова

1

Все это не должно было случиться.

Я терял ее, едва обретя.

Думаю, лучше бы наши пути не пересекались. Тем более что как-то сразу не задалось. Нет, в самом деле, какова вероятность встретиться двум людям в многомиллионном городе? Ничтожно мала. Пренебрежительно. И все же, такое бывает. Не я первый, не я последний. Законное утешение.

Но почему именно я?

Если называть вещи своими именами, она надо мною попросту издевалась. Не без колкого ядовитого юмора. Это у них в крови. Обобщение достоверное, я-то знаю, о чем говорю. Но знание общего не облегчает мучений частного. Ведь она для меня – единственная. На всем белом свете. Всегда.

Вертихвостка…

Наше свидание назначила она сама.

Выбрала место: у главного входа в Парк Культуры. Я предлагал ей встретиться напротив зоопарка, потому что мне так удобней. Не согласилась. Сказала, далеко. До Парка Культуры ей по прямой, а до меня – делать крюк. Не такой уж и крюк, на мой взгляд, так, закорючка. Не стал спорить, будто знал: конфликт с женщиной – дело гиблое. Знал, хотя опыта не имел никакого. Если откровенно, то я был девственник. И даже не подозревал – насколько.

Странная она. Зимой аттракционы закрыты. Ледяной ветер с реки. И зачем ей этот культурный парк? Может, ей кажется романтичным бродить по дорожкам среди кряжистых черных деревьев? Или может, захочет пройтись по Кольцу?

Первое лучше. Для меня, меланхолика, сплетать слова в нить неспешной беседы – привычное дело и хороший шанс преуспеть. А вот дефиле вдоль шикарных витрин грозит обернуться конфузом. Я никогда не водил девушек в рестораны. И даже в самые простенькие кафе. У меня и девушки-то раньше не было. А главное – денег. На цветочки едва наскреб.

Прибыл заранее, боясь опоздать. Вроде, успел. Застал все таким, как и полагал – и аттракционы, и ветер. Пустое пространство, вымороженное, обесцвеченное, лишь кое-где пестрило прохожими. Слякоть недавней оттепели прихватило ледком. Вяло мела поземка.

Шмыгая носом и шелестя целлофаном, я прохаживался вдоль колоннады входа. Хмурая контролерша на меня косилась. Я то и дело косился на циферблат. Часы торчали на фонарном столбе, но я вдобавок заглядывал под рукав. И мои собственные, и фонарные неторопливо ползли. Перевалив назначенный час, двинулись дальше. Пять минут, десять, четверть часа. Я вытягивал шею. Девушки не видать… Двадцать, двадцать пять, полчаса. Цветы заиндевели. Она не спешила… Тридцать пять, сорок, сорок пять, без десяти, без пяти – круглый час дурацкого ожидания!

Я плотно запахнул воротник. Стал постукивать нога об ногу. Зажал в зубах, уж не помню которую, сигарету.

А она все не шла.

Кому-то моя история покажется смешной. Я сам, бывало, нет-нет, да и похихикивал. Чаще – над другими. Потом научился над собой. Но я опоздал – опоздал понимать смешное. А значит, опоздал спинным мозгом предчувствовать невидимое приближение катастрофы.

Всем известно, что смех – это лекарство. Но мало кто помнит: всякое лекарство суть яд. Привыкая к лечебной ядовитости, мы временно глушим боль, однако же не делаемся здоровее. Поддерживаем себя искусственно, прикидываясь естественными, умение лгать называем умением жить, почти искренне верим в остроумную свою бодрость, хотя большую часть времени проводим в тупом и усталом сне.

Вот только природа не прощает заигрываний с ядом. Чувство юмора природе неведомо.

Это становится ясно, когда ты вдруг просыпаешься. Годы спустя осознанно раскрываешь глаза. И видишь, как шатко у тебя ногами.

И чувствуешь: шею обвила петля.

Главное в этот миг – не дернуться… Никаких резких движений… Осторожно заводим в петлю пальцы рук… Берем в свои руки остаток жизни… Теперь все зависит от решения. Его необходимо принять. Но чтобы решение не оказалось ошибочным, следует понять, почему ты здесь и в таком положении. Еще раз переосмыслить судьбу. Перелистать, страница за страницей. Дойти до самого конца.

Вспомнить, с чего все началось.

Мы познакомились с ней в дороге.

Был февраль 1990-го. Вообще-то ни в какое путешествие я не собирался. На авантюру меня подбил Кеша. С подачи Андрона. Оба – мои однокашники. Мало того – друзья.

Андрон был всегда деловым. Помимо учебы на биофаке, занимал должность в университетском профкоме, и пока все лоботрясничали, делал карьеру. В то время слово «карьера» считалось ругательным. Участие в «номенклатуре» также не вызывало симпатий. Андрона, впрочем, уважали как человека серьезного и ценили за возможность добыть через профком какой-нибудь дефицит.

Он-то и предложил путевки.

Кеша зажегся, будучи личностью энергоизбыточной. К примеру, учился он с безответственностью кандидата на вылет, но как ни странно, в последний момент все «хвосты» сдавал. Его цепкого ума хватило бы на самый красный диплом, но Кеша не усердствовал, предпочитая жить, а не готовиться к жизни. Вокруг него всегда сиял ореол разных событий, пульсировало деятельное безделье, и он легко воспламенялся от малейшей искры возможного приключения, вовлекая в пожар ближайшее окружение.

В тот раз подвернулся я.

Путевки было две. Андрон не претендовал. Впереди простирались очередные зимние каникулы. За годы студенческой жизни я не видал ничего, кроме города детства. Кеша пылал. Я почесал затылок и согласился.

Речь шла о туристическом поезде, его маршрут пролегал по наиболее европейской части нашей страны. Предстояло ознакомление с интересными городами, но главное – с прибалтийскими столицами. Для молодого человека, выросшего в Советском Союзе, это было весьма заманчивым: Холодная война, воздвигнув «железный занавес», болезненно обострила интерес к загранице. Несколько лет уже гремели «перестройка» и «гласность». В эфире телемостов СССР и США взахлеб лобзались. Год, как рухнула Берлинская стена. Группа SCORPIONS выпустила хит «Wind Of Change». Но для нас, простых советских студентов, ветер перемен гулял лишь в фантазии, увидеть мир возможности не было, Запад оставался радужной грезой. Прибалтика же, хоть и считалась советской, по обрывочным сведениям допускала некие вольности, и в первом приближении рисовала в голодных умах образ того самого, запретного Запада.

Кстати, о вольностях: именно в то переломное время супруга первого в истории СССР президента заявила о себе как Первая Леди. Этому знаку никто не придал большого значения. Лично я осознал его суть много позже.

Мелькнула зимняя сессия, вжикнула молнией дорожная сумка – и вот я в купе, а за окном тронулся и поплыл перрон.

Я не подозревал, что, отправляясь знакомиться с моей великой страной, я начинаю с ней потихоньку прощаться.

Я увидел ее на первой же остановке.

Дело было в Новгороде – новом городе моего первого дня.

Ночь накануне прошла в разговорах. Нашими попутчиками оказались двое угрюмых парней, чью угрюмость Кеша быстренько просветлил, жестом факира явив нам бутылку водки. Утром – загрузка в колонну автобусов, попутный сон на фоне мутных пейзажей. Новгородский кремль, такой же краснокирпичный, как главный, державный, оказался приземистей и коренастей. И куда больше соответствовал значению слова: «кремль» означает «крепость». Еще был действующий монастырь, там-сям разбросанные церквушки. Я зевал во весь рот, мечтая о сне.

И тут возникла она.

Она вошла в вагон-ресторан, когда мы с Кешей обедали, изнуренные программой и слегка ободренные пивом. Их было двое, она и еще девица.

Я увидел только ее.

– Смотри, какая… – Кеша толкнул меня в бок.

Ее глаза были цвета зимнего неба, с блеском и бесконечностью глубины. Они вбирали весь мир, неразборчиво, вскользь, любопытствуя, без особого интереса к чему и кому бы то ни было, и в какой-то момент внезапно остановились. На мне. Я аж поперхнулся, забрызгался пивом. Она отвернулась.

На следующий день приехали в Псков. И снова кремль, серого камня, под конусами суровых сторожевых башен. И снова монастырь, группа церквей в окружении каменных стен. Больше в том городе я ничего не запомнил. Почему-то подумалось: история сохраняет исключительно крепости. Одни защищают от врагов физических, другие же – от духовных. А все, что за пределами крепостной неприступной стены, рано или поздно рассыпается в прах.

Мы шли над рекой. Летел ветреный мокрый снег. Она ежилась. В ее глазах отражалась зябкость хмурого дня. По бесшабашной манере юности на ней не было головного убора. Подняв воротник, тщетно пыталась спрятаться.

– Что, замерзла, бедняжка?

Молча кивнула. Мне ее стало жаль. Стащив свой длиннющий шарф, я замотал и укутал ее по самый нос. Она не противилась. Я снова подумал: надо же, вот ведь бедняжка. Ветер лизал мое горло, но на душе почему-то разлилось тепло.

Нас стало четверо. Повеселело. Кеша кадрился с обеими. Ее подруга не без кокетства звалась Анютой. Я же мою геройски спасенную от напрасного прозябания как окрестил Бедняжкой, так по-другому уже и не мыслил звать.

Вечером они переселились в наше купе.

Той же ночью, в грохочущем дымном тамбуре, Кеша сказал:

– А она – девочка ничего. Я б ее трахнул.

– Не тронь ее, понял?

– Да ладно. Напрягся. И пошутить-то нельзя…

В Ленинграде она взяла меня за руку. В Таллинне испугалась, что я куда-то исчез. В Риге зашла в парикмахерскую, и долго затем пытала, нравится ли мне ее новая стрижка с укладкой. Каунас, Вильнюс, Кенигсберг – замельтешило в глазах. Шпили, башни, черепица, мостовая – сказочные декорации. Помню все и конкретного ничего. Мир превращался в расплывчатый фон.

Последним пунктом был город Брест. Еще одна крепость, стоявшая, как известно, насмерть. Крепостями мы насытились по самое горло, исторические камни вызывали несварение впечатлений, совсем иной голод начинал нас посасывать. Отправив Кешу с Анютой, мы остались в купе – я и она.

Неподвижные… жалкие… нежные… влажные… жгучие, жадные – губы женщины, я их тронул, и мы начали целоваться. Поезд дрогнул, покатил, на стыках постукивая. Мы всполошились. Нас отогнали в тупик. Впереди был весь день.

Когда дошло до самого важного, она сжалась и пресекла. Я не настаивал. Все было и так хорошо. Чудесно. И страшно. Я осторожно ее исследовал, пробуя на ощупь, на запах, на вкус. Она восхитительно распалялась, смущаясь. Время от времени я откидывался передохнуть, но она тут же меня к себе вновь притягивала. В ней томилась беспощадная требовательность. В тот раз, впрочем, так и не раскрепощенная.

Остаток пути пролежала на верхней полке за чтением. Я видел название на обложке – «Звезды судьбы». В конце концов, я поинтересовался, о чем эта книга.

– Об астральной связи между людьми, – бросила она, продолжая читать.

Стартовав путешествовать в направлении севера, очертя головокружительный круг против часовой стрелки, поезд возвращался теперь с запада. В этом был ненарочный символ. Как нельзя два раза войти в одну воду, так и два раза не ступить на один перрон. Я возвращался в привычную жизнь, где все теперь по-другому, ибо в этой жизни отныне существует она.

Морозным утром прощались на людном вокзале. Странно было расставаться, оставаясь в городе, где нам судьба пребывать вдвоем. Кеша расшаркивался, благодарил девушек за компанию. Анюта цвела. Бедняжка улыбалась, избегая задерживать взгляд на мне.

Ну зачем что-то выжимать, из ничтожнейшей ситуации, – ну студенты, ну прокатились, ну познакомились. Ничего ведь, в сущности, между нами не было. Надо прощаться.

В метро я сунул ей клочок бумажки. Мой телефон.

Я знал, она учится в каком-то мединституте, в одном из трех, живет общежитии, другой мир, пропасть. Но все-таки ждал.

Она позвонила.

И вот, спустя пару дней после вероятного расставания, а значит, шанса в скором времени обрести покой, я тщательно вымылся, выбрился, оделся в самое лучшее, купил, идиот, цветы и направился к Парку культуры.

Она не пришла.

Я вернулся домой мрачен и зол. Какого черта я повелся на эту игру. Взбалмошная девчонка, случайная, совершенно ненужная. Да их – миллионы таких!

Чтобы успокоиться решил почитать. Любовь к книге в меня заложила мама. В университете, где я учился, она работала библиотекарем, и у нас дома была неплохая подборка литературы. Глубокомысленного и драматического не хотелось. Требовалось что-нибудь отвлеченное.

Тут-то я и вспомнил об одной книге, которая давно уже меня дожидалась.

Эту книгу подарил мне отец по случаю моего совершеннолетия. Автор – некто Лебовис. Название – «Скорпионы вокруг нас». Отец, доктор наук, профессиональный биолог, пытался привить мне интерес к тайнам природы. Но поначалу я не увлекся дальше вялого любопытства, и его подарок зря пылился нетронут.

Я раскрыл…

Скорпионы – древнейший отряд наземных членистоногих. Нашу планету они населяют в течение 350 миллионов лет. За это время они практически не изменились, оставаясь наиболее примитивными паукообразными.

В настоящее время ученые идентифицировали боле 1 500 разновидностей скорпионов, и считается, что около 1 000 все еще неоткрыты.

Распространены скорпионы практически повсеместно. Ареал обитания опоясывает земной шар между 50° северной и южной широт. Их можно встретить и в пещерах глубиной до 800 метров, и в горах на высоте до 5 000.

Как правило, скорпионы живут под камнями, под древесной корой или в подземных норах. Однако бывает, выползают к дорогам, забираются в брошенные предметы, а нередко облюбовывают для жилища постройки людей, хотя подлинных синантропов (сожителей человека) среди скорпионов нет.

Захлопнул книгу. Совсем не читалось. Какие-то дурацкие скорпионы. Себя не обманешь.

Я думал о ней.

Она славная. Красивая. Умная. Чистая. Такой, как она, я больше не встречу. Не пришла, значит, не захотела. Я ей не нужен. Поразмыслила и поняла.

Не помню, сколько я пролежал, уставившись в потолок. День погружался в сумерки. Время исчезло. Остановилась жизнь.

В какой-то момент мне стало невыносимо в этой квартире, в этом уюте, в привычном мирке моего от рождения до сего дня благоденствия, безмятежного, скучного, тусклого, угрюмого, как нора, вдруг обнажившая пустоту и бессмысленность.

Я оделся и вышел бродить.

Падал снег. Большими пушистыми хлопьями. Я вдыхал его влажную свежесть. Идти было, в сущности, некуда. Перетаптываясь у подъезда, я сонно щурился.

Кажется, сплю.

Это первое, что подумалось, когда посреди моего двора, где всякий предмет занимал утвержденное памятью место, и всякий прохожий был таким же обычным предметом, я увидел грезу, в реальности невозможную, никогда.

Я увидел ее.

Она стояла, и большие пушистые хлопья оседали на непокрытую голову. Смахнула с лица тяжелую влажную прядь. Протерла лицо ладонью. Остановила глаза, вглядываясь с недоверием.

Она вглядывалась в меня.

Я инстинктивно подался вперед. Она – мне навстречу. Мы остановились на расстоянии пары шагов.

Она, никакого сомнения. И все же, однако… Я нервно вытряхнул сигарету, закурил.

Позже выяснится, что Бедняжка чуть опоздала, и мы разминулись на какие-то мизерные пять минут. Это будет позже, когда нас прорвет, и хлынут эмоции, и слова, и она расскажет, как случайно меня нашла. А пока…

Падал снег. Ее глаза бессловесно сияли. Она улыбнулась.

А еще говорят, будто чудес не бывает.

2

Самое важное случилось в апреле.

Конец зимы и начало весны мы изредка с ней встречались с неровной периодичностью неопасной дружбы. Ходили в кино, а чаще просто гуляли, болтая о разном и несущественном. Я не форсировал.

В апреле она пригласила меня к себе.

По правде говоря, я давно этого ждал. Не конкретного приглашения – шанса. И вот, кажется, шанс вплотную приблизился. Юноша из приличной семьи, я был воспитан, начитан, однако в интимном развитии, казалось, подзадержался. Еще школярами мои сверстники – если верить им на слово – вовсю бороздили лихое море порока. Я же, студент, лелеял фантазии, да мечтал.

Далее поцелуя живая женщина была мне неведома.

Приглашение, хоть и выглядело как будто невинным, не оставляло сомнений в том, что мне придется свершить. По меньшей мере, предпринять попытку. Во всяком случае, проявить инициативу. Я предвкушал.

Скажем прямо: я нервничал.

В отношениях полов таилась некая двойственность, а значит обман. Не загадка, а именно надувательство. Я не знал, в чем конкретно меня обманывают, только чувствовал: все не совсем так, как мне преподносится.

С одной стороны, знакомые парни скабрезно зубоскалили, бахвалясь победами над презренными бабами. С другой, в силу неясных роковых обстоятельств, парни скоро женились и впредь помалкивали. С одной, еще в подростковой моей компании мелькали западные журналы с не требующими перевода откровенными фото. С другой, недавний телемост СССР – США огласил: «В Советском Союзе секса нет!» – но почему так грохнула смехом аудитория?

Этот смех, эта внешняя незатейливость на фоне мутной, недоговоренной правды тормошили во мне нервирующие сомнения все более мрачного тона. Если у всех все настолько легко и весело, а я не нахожу в себе должной беспечности, то, возможно, я какой-то неполноценный?

Сомнения сползали все ниже, к паху.

Доступная литература по анатомии и физиологии милосердно включала меня в пределы нормы. Однако источники чуть менее академичные уже заставляли вглядеться в пах критически. Даже самые высокохудожественные кинокартины и книги рисовали героя без тени мужских рефлексий. Что же говорить о произведениях порнографии, распространявшихся со скоростью эпидемии, где крутые быки лихо вспарывали гибких телочек, эпатируя зрителя ракурсами и размерами.

Мозаика впечатлений постепенно обретала цельность, и картина вырисовывалась не в мою пользу. По всему выходило, «настоящий мужик» должен быть свирепым титаном с устрашающей булавой для совокупления, а быть человеком мужского пола с тонкой душой и скромным телом, каким создала тебя природа – позорно.

Накануне события, чтобы отвлечься, решил почитать. Взял с полки ту самую книгу…

Размеры скорпионов вариабельны. Большинство видов находятся в пределах от 5 до 10 см. Самый маленький скорпион (Microbothus pusillus) имеет длину всего 13 мм.

Самый крупный в мире – Гигантский скорпион (Pandinus cavimanus), живущий в Северной Африке. Его размер – 25 см. В коллекции ученых также имеются останки ископаемых особей размером до 40 см!

Чуть меньше – скорпион императорский (Pandinus imperator), обитатель лесов Экваториальной Гвинеи. Он достигает более 20 см, а однажды был найден экземпляр длиной 29 см. Немногим уступают скорпион-омар (Heterometrus), родом из Шри-Ланки, и троглодиты (Hadogenes) из Южной Африки – до 20 см.

Что любопытно, все эти гиганты жалят неохотно, а их яд относительно безопасен.

Куда активней коротышка (Androctonus australis), чей яд по силе равен яду кобры. Самые опасные – палестинец (Leiurus quinquinquestriatus) и его близкий родственник – скорпион тунисский. На их счету 90 % всех летальных исходов.

Тенденция такова: чем скорпион мельче, тем он ядовитей.

Прочитанное слегка успокоило. Своих детей природа вооружила по-разному, и на круг[1] для выживания вида размер не имеет значения.

С этой оптимистической мыслью я уснул.

Она училась на фармфаке мединститута. Ее общежитие, многоэтажка с вывешенной за окна провизией, казалось, пялится всем неприветливым серым фасадом, когда мы приближались с ней, взявшись за руки.

У подъезда курили аборигены. Мне снова почудилось, будто все разом на нас уставились. Дежурный малый на вахте ехидно полюбопытствовал, она предъявила свой пропуск и бросила «это со мной». Я вспотел.

В лифт набилось сверх меры попутчиков. Мои шампанское и теснимый торт вызвали состязание в шутках. Коридор, череда обшарпанных, изнасилованных дверей. Смрад общей кухни. Вонь мусоропровода.

Анюта – я впервые разглядел ее подругу и соседку по комнате – с торжественностью дожидалась нас дома. Если можно назвать домом убогонькое помещеньице с парой казенных кроватей, тумбочек, стульев и одним столом. Я вынужденно изучал Анюту. Та все более мне не нравилась, однако с удовольствием уплетала торт и посасывала шампанское. Анюта встречно меня анатомировала своими очами в лучиках озорства, пока я нес всякую ахинею… И вдруг исчезла.

Я оказался наедине, над полусъеденным и полностью выпитым. Наедине с моим липким кошмаром. Шампанского, в общем, не жаль, но я был трезв, незамутнен, оставлен без наркоза пред очевидной пошлостью дальнейшего.

Заперла дверь. Прошла по комнате. Села напротив, через стол. Бледные, тонкие руки, сметающие крошки. Поправила посуду, создавая некую упорядоченность.

Наконец, подняла глаза.

Бедняжка, ей тоже было не по себе. Я это видел, чувствовал, но не знал, что сказать. Чем разрядить эту плотную, жаркую, удушливую тишину с гулом города и сквозняком приоткрытой фрамуги.

Я встал и двинулся. Каждый шаг звучал громом. Обойдя стол, опустился на корточки. Взял ее руки, холодные, влажные. Она не пошевелилась.

Я остро пожалел, что сюда пришел.

Она вдруг высвободилась – и обвилась вокруг моей шеи. потянулась губами, начали целоваться, слепо тыкаться, упруго, все более мокро, вкус и запах, головокружение, грохнул стул, рухнули на кровать, скрип и шорох, зной дыхания, пламя тела, лифчик, крючки, такие цепкие, глупый узор, пуговка, молния, как же все туго, резинка, еще резинка, ну наконец-то, последнее, гладкое, вот, ну вот и все, ну вот и ты, а вот и я, да, это я, ну вот и я, такой вот я, твой страстный я… Ну что же я?..

Я скатился и вытянулся, обливаясь потом кошмара. Знал, знал, что так выйдет – и оно ведь случилось! Приперся. Герой. Корчил уверенность, опытность. Ничего не получилось, у меня. Я не смог.

– Ты в первый раз, – спросила она, – в постели, с женщиной?..

– Да…

– И у меня никого не было…

– Прости…

Самое лучшее было сейчас умереть. Но, к сожалению, впереди маячила целая жизнь. Как с этим жить? Я не мог представить даже следующей минуты. Как я встану, начну одеваться, заговорю, посмотрю ей в глаза?

Она повернулась и прошептала:

– Давай, просто прижмемся…

Я подчинился. С равнодушием раздавленной личности. Ничего не чувствовал. Только позор. Полная анестезия достоинства. За окном витала обычная жизнь. Голоса людей. Урчанье автобуса. Посвист птиц, мотающих круги в небе новой весны. Беспроблемность, такая близкая – и недоступная.

Я забылся. Просто дышал. Слушал стук сердца. Двух сердец. Ее сердце стучало, кажется, несколько чаще. Двое детей, на изломе взросления, над бездной самого важного в жизни события, мы лежали, прижавшись телами. И вдруг я почувствовал. Я почувствовал… нежность.

Нежность текла сквозь нас, словно чудесный таинственный ток, убаюкивающий, парализующий мысли, и одновременно электризующий напряжение жизни между двумя разнополыми полюсами. В нежности были искренность и доверие, и раскрытие, и слияние, и приятие человека таким, как он есть. В ней были естественность и абсолютная взаимность нашего единения. Страх исчез. Мы сплелись.

Я почувствовал: все получится…

Утром я признался ей в любви.

Слово вырвалось помимо воли, будто и невзначай. Но едва я его упустил, тут же понял: это правда, и никак иначе мою правду не назовешь.

Наши встречи, озаренные отныне любовью, обрели ясный смысл и осознанную регулярность. Бедняжка изыскивала малейшую щель в графике жизни и сломя голову неслась на свидание. Встретившись, ехали к ней. Щелей оставалось все меньше. Надо сказать, мне нравилась эта тенденция: чем плотнее и чаще пересекалась наша взаимность, тем уверенней и сильней у меня получалось быть настоящим мужчиной.

Общежитие уже не казалась юдолью убожества, для меня превратившись в обитель уюта. Я полюбил эту простенькую обстановку, общую кухню, запахи коридора, шумы за стенкой, узор казенного покрывала. Мы подолгу с ней разговаривали, о самых разных вещах, неожиданно и глубоко интересных для нас двоих. Всякий раз распахнув свою душу, я подолгу не мог запахнуться, душа сочилась любовью, а любимая слушала да вздыхала.

Своих университетских приятелей я напрочь забросил. Андрон с Кешей посмеивались: «Нас на бабу променял». Я и смущался, и гордился, и обещал как-нибудь примкнуть, да только знал: никто мне не нужен, кроме нее.

Счастье продлилось год.

3

На годовщину я решил подарить ей духи.

Мне было известно, что есть французские и есть «наши». Французские иногда «выбрасывали» в универмагах, но спекулянты их тут же скупали и продавали из-под полы, запрашивая денег, каких на глупости у меня не водилось. Я купил ей духи, имеющиеся в свободной продаже. «Красная Москва» назывался подарок.

В тот день мы встретились, как всегда, в центре. Поцеловались, немного прошлись и направились в сторону ближайшего входа в метро. Точнее, направился я. Чтобы поехать к ней.

А вот она моего устремления, кажется, не разделяла.

Остановилась и смотрела в неясную даль – на рябь людей, на потоки машин, на глыбы домов, на синее небо в разметанных перышках облаков, – на что угодно, только не на меня. Задумчиво щурилась, поджав губы.

– В чем дело?

– Ты не догадываешься?

– Сегодня годовщина нашей любви.

– Вот именно, – вздохнула она, – годовщина…

Ее настроение меня не обескуражило. Слегка ломался, правда, галантный мой план: вручить подарок наедине, в общежитии, предвкушая нежность. Но вот она надулась, и я подумал, не стоит тянуть.

– А смотри, что у меня есть… Это – тебе.

Она взяла протянутую коробочку. Прошептала «спасибо», даже не разглядев. Чуть улыбнулась, с запозданием, словно припомнив: надо бы улыбнуться, в знак благодарности или хотя бы из вежливости.

– Тебе не нравится?

– Ну что ты. Духи хорошие. Все хорошо.

Мне так не показалось. Я резко засомневался.

Она побрела в неопределенном направлении. Я удрученно поплелся следом. В ее молчании зрело что-то темное, тяжелое, тупиковое, наливая глаза трагическим блеском. Забормотала. Проясняя. Для меня, недогадливого… Вот уже год. Происходит «все это». Между нами… Общежитие. Регулярно. Она понимает, мне это удобно… Вдруг повернулась:

– Так дальше продолжаться не может, надо что-то решать!

Заплакала. Беззвучно и так беззащитно. Меня пронзила щемящая жалость. Я осторожно взял ее хрупкие плечики, она вырвалась, отшатнулась – и тут же уткнулась мне в грудь, содрогаясь. Я поднял ее лицо, стал целовать соленые ручейки, размазывать и вытирать разводы туши по раскрасневшейся коже. Ветер трепал наши волосы. Город взвизгивал и шипел. Прохожие поглядывали с улыбчивым интересом.

Мне стало тошно от моего подарка. Она ждала совершенно иного. Вот уже год, как она моя. Хотел откупиться?

Неожиданно я осознал: существует некий закон. Нечто такое, что сильней меня, и чему я не в силах противиться. Закон диктовал неизбежность серьезного шага с моей стороны. Это казалось естественным.

Но почему было так страшно?

Несколько дней меня грызли сомнения. Надо что-то решать, но я решиться не мог. Требовался сторонний знак, какой-то толчок. Мама, например, в таких случаях читала Библию и находила ответ. Хотя была атеисткой. Религия ни при чем, говорила она, просто есть книги, где сказано все обо всем.

С замиранием сердца я взял ту самую книгу…

Размножаются скорпионы половым путем. Первый контакт бывает чисто случайным. Коснувшись самки, самец перебирает клешнями, пока с нею не сцепится. Иногда в одну самку вцепляются несколько претендентов, которые агрессивно друг друга отталкивают.

Выбор партнера всегда делает самка, смиренно сомкнув и протянув счастливчику клешни. Тот берет ее своими клешнями и начинает водить взад-вперед, исполняя своеобразный танец ухаживания. Время от времени в этом танце они «целуются»: скрестив челюсти и круто задрав хвосты, приподнимаются над землей, при этом самец удерживает самку специальным отростком своего панциря.

Ухаживание длится от нескольких минут до нескольких дней. Завершение ритуала зависит от самца. На его брюшке имеются органы осязания, чувствительные ворсинки, которые скользят, «прощупывая почву». Остановившись, самец откладывает сперматофор (мешочек со спермой), а затем протаскивает над ним разморенную подругу. Сперматофор лопается, содержимое попадает в половое отверстие самки.

Именно самец определяет место, где это произойдет.

Смотрины прошли в целом успешно.

Моя избранница родителям приглянулась, судя по умиленью в прослезившихся их глазах. Мама мельтешила, подавая приборы и блюда. Отец в волнении окатил шампанским весь стол.

Смутила меня не родительская суетливость, а торжественная искусственность благословения: они вроде и рады, но будто чего-то недоговаривают. Я отмахнулся от навязчивого впечатления. Новый человек в доме, вынужденная дипломатия. Бедняжка онемела, сидела мраморной статуей.

А в мае сыграли свадьбу.

С нашей стороны была сплошь интеллигенция. Строгие костюмы, элегантные платья, тонкие улыбки. Все дружно нашли, что мы с ней – прекрасная пара, и чем-то неуловимо друг на друга похожи. Ее родичи оказались попроще. Они выделялись нарядностью и напыщенностью провинциалов, в привычной своей жизни напыщенности чуждых, но угодивших в общество, где нужно не ударить лицом в грязь. Только мои друзья и ее подруги держались без выпендрежа. Однако и они как-то странно вдруг отдалились. Словно между нами легла трещина, вырастающая в широкую пропасть, разделившая мир на людей вольных – и жертву.

Едва началось, меня вновь обуяли сомнения. Карнавальная фальшь навалилась со всех сторон. В каждом тосте угадывалось лукавство, в каждом пожелании – мутный подвох. Один лишь плакат на стене – «Не вяжи веревками, а вяжи пеленками!» – уже внушал мне неотвязное чувство удушья. Что же говорить о бесчисленных воплях «горько!», все более пьяных, осатанелых, ядовитых.

Складывалось впечатление, все эти взрослые люди знают правду, до поры до времени молодым неведомую и, вот так потешаясь над нашей наивностью, они изощренно мстят за свою грустную искушенность. Моя невеста, впрочем, выглядела счастливой, все ее забавляло, смешило, вызывало журчащий смех, и даже украденная туфля отразилась не раздражением, а любопытством: как жених одолеет дурацкое испытание?

Я понял окончательно, что за дурака держат именно жениха, когда разбили горшок и заставили подметать. Горшок был полон монет, они рассыпались, поблескивая, покатились. Ей выдали совок, мне, соответственно, веник. Мы предались традиции под всеобщий хохот.

До сих пор перед глазами стоит эта картина: разбитый горшок и деньги, которые я должен сметать в кучку.

Через месяц после издевательства отправились в свадебное путешествие. Маршрут выбирала она, с прицелом на юг и, однако, с фантазией. Я предлагал, как нормальные люди, махнуть, например, в Сочи. Ей показалось это банальным, она потащила меня в автобусный тур по Кавказу.

Поначалу мне затея ее приглянулась. Через несколько перевалов я начал подумывать, лучше было выбрать пляжную лень. Горы мне, в принципе, нравились – как застывший порыв вдохновенной природы; но, взятые в оборот цивилизованного туризма, навевали скуку, и постоянно хотелось спать. Бедняжку же напротив – томила моя созерцательность, ей требовалось движение, впечатления, перемены. В каждом пункте она куда-то меня затаскивала, где-то блуждала, на фоне чего-то фотографировалась, брала экскурсии, скупала сувениры. Деньги таяли. Да, пожалуй, и к лучшему: от ее активности я стал утомляться.

Ночевали на турбазах, каждый день разных и одинаково аскетичных. Но что нам за дело до соображений комфорта, когда пылает любовь. Любви было вдоволь, всласть, впрок и даже несколько сверх того. Так мне казалось. Пока в одну из ночей она не спросила:

– А ты можешь еще?

Я отшутился. Нет, она не смеялась. Я был пуст, но она ко мне лезла. Я начал доказывать: это нефизиологично, в природе такого нет, должен быть интервал, ну как тогда, когда мы встречались, один раз в неделю, от силы два…

– Слабак! – перебила она мой защитный лепет. – Есть мужчины, которые могут три раза за одну ночь.

Оказалось, еще в общежитии ей подружки рассказывали. И еще, она недавно читала в газете… Ну это уж враки, таких газет нет! Оказалось, есть. Она извлекла из шуршащего чемодана… Газета так и называлась – «Ещё!». По одним только фотографиям мне стало понятно, какого жанра сие издание. Читать не стал. Раз пишут, наверное, правда. Да и подружки… И, между прочим, дружки мои тоже, бывало, хвалились…

Словом, в ту ночь мне пришлось соответствовать. И не только в ту.

Я впервые задумался, насколько мы, в сущности, разные. Ей всего хотелось много больше, чем мне. Вообще – всего. Я начал догадываться, что при кажущейся внешней хрупкости, уровень энергии в ней куда выше, чем у меня. Ее энергия, активно требуя выхода, одновременно требовала и адекватной подпитки. Я почувствовал себя источником, который, игнорируя мои желания, а значит возможности, с обворожительной неуклонностью высасывают.

К концу путешествия Бедняжка моя заскучала. Я угрюмо молчал – так изнурился, что она и слова не могла из меня вытянуть.

Да и были ли у нас общие слова, кроме слова «любовь»? И даже это, несомненное слово – означало ли оно для нас порознь одно и то же?

4

Мы вернулись, и началась семейная жизнь.

А через пару дней все неожиданно усложнилось.

– Вы читаете эту книгу? – поинтересовалась моя мама, узрев оставленный невесткою томик.

– Я просто взяла полистать.

– Если не читаете, поставьте в стеллаж. В нашем доме не принято разбрасывать книги, где попало.

Этим бы и исчерпать ничтожный частный вопрос. Если б не уточнение:

– Я не разбрасываю, я положила на столик.

– Вы не поняли, в нашем доме существует порядок.

– Я поняла, но зачем повышать голос?

– Деточка, вас кто так учил разговаривать?

– А что такого особенного я сказала?

– Ну, знаете ли… Если так и дальше пойдет… Как-то вы неправильно начинаете…

Злосчастную книгу в стеллаж возвратил отец.

– Да что вы, девчата, из-за ерунды…

– Это не ерунда, – отрезала мама, – начинается с мелочей.

– Вечно ты все раздуваешь.

– А тебе вечно жаль молоденьких бестий.

– О господи, вспомнила…

– А у тебя, как видно, короткая память. Был профессором в университете, а стал чиновником в зоопарке.

В последних словах мелькнуло нечто темное, мутное, нехорошее, в отцовской биографии мне неизвестное. Я спросил:

– Что это за история, с университетом?

– Тебя это не касается, – бросила мама.

– Как не касается? Вы – мои родители.

– Для начала научи свою жену знать свое место!

Всю ночь я проворочался в полусне. За стенкой долго бурчала глухая ругань. Бедняжка лежала, впервые от меня отвернувшись. В атмосфере висел душный июль.

Я раньше не подозревал, что две женщины в доме – проблема. Каждая, конечно, права, и обе неправы. В маме-то всегда была нотка строгости, но ведь без самодурства. А моя возлюбленная казалась тихоней – и вдруг такой норов. Да еще отец. Намеки мамы, ввергающие мысли в домыслы. Не думал, что в родном доме буду чувствовать себя неуютно. Вот так живешь себе, живешь, привычный мир кажется вечным, а потом – бац! – все изменилось, и не к лучшему.

Под утро, в качестве снотворного, решил почитать. Раскрыл на случайной странице…

Скорпиона можно держать как домашнюю живность. До некоторой степени даже сделать ручным. Выращенный в неволе, он практически не ядовит, и, взяв за хвост, его забавно кормить с руки.

Увлекаться, однако, не стоит. Скорпион скорпиону – рознь. Молодые и природные особи проявляют агрессию, и нередко в руки любителя попадаются экземпляры, чье жало всерьез представляет опасность.

Важно помнить: скорпионы – индивидуалисты, и симпатий к сородичам не питают. Если несколько скорпионов окажутся на одной территории, едва столкнувшись, они будут драться до смерти.

В начале августа родители уехали в отпуск на дачу.

Мы остались в квартире вдвоем. Новоиспеченная моя жена раскрепостилась, расслабилась, ходила по дому, вольготно потягиваясь. Начала осваивать кухню, потихонечку что-то стряпать, не очень съедобно, хотя с выдумкой и прилежностью. Я и сам почувствовал легкость, почти невесомость. Словно родители были земным тяготением, которое после свадьбы вдруг наросло. Избавленный от опеки, я освободился от гнета. С новой силой хлынули чувства, сдерживаемые при старших, а теперь отпущенные порхать. Мы любили, жили в любви, занимались любовью, в любой час, в любой комнате, в любых изволениях.

Как-то раз обнаружилась неприятность. Я понял не сразу, что это неприятность, думал, так, несуразица. Полез в шкаф и обнаружил, что мои вещи разложены и развешены вовсе не так, было раньше, как я привык.

Оказалось, кое-кто всё перетасовала по-своему, ибо решила, так будет лучше.

Спорить не стал.

Через день-другой в кухонной тряпке, назначенной для мытья посуды, мне почудилась подозрительная расцветка.

Выяснилось, это моя рубашка, пущенная в расход, ибо кое-кто сочла вещь заношенной.

Опять же стерпел.

Но однажды на книжной полке в моей комнате, на самом красном, иконном месте, я не увидел чудесной книги о скорпионах, а вместо нее обнаружил дурацкие «Звезды судьбы».

Нет, книгу в макулатуру она не сдала. Пока не сдала. Если ей верить. Временно спрятала. Куда? Загадочная улыбка. Просто, ей, видите ли, стало обидно, что ее муж так много читает, и так мало себя уделяет непосредственно ей.

Я начал издали, деликатно. Намекнул, что у меня есть привычки… Уточнил, что не во всем с нею согласен… Наконец, разъяснил, что здесь существует давно, до нее заведенный, уклад, и не ей менять его…

– И вообще, кто в доме хозяин?!

Расплакалась. Дескать, она здесь бесправна, так я ее еще унижаю. Сидела и размазывала огорчение по щекам, вся раскрасневшись и остекленев. Бедняжка.

И опять мне стало ее жаль. Откуда только во мне этот инстинкт жалости? Я впервые тогда заподозрил, что жалость к ней – это безжалостность к себе. Но неужели я буду бороться с женщиной? Уступил.

В доме воцарилось шаткое двоевластие. На этом фоне любовь начала как-то меркнуть. Словно власть и любовь – взаимоисключающие явления, вроде оппозиции луны и солнца на небосводе. Так ли это? Ответ мне был неизвестен. Но я предчувствовал: равновесие не может быть вечным. Двое – уже иерархия. Один из двоих всегда энергичней, нетерпеливей. И значит, двое – это борьба, где любовь только повод, а конечная цель – утверждение власти.

Никакой борьбы, впрочем, пока не последовало. Тянулся мир, все более тихий, спокойный, дремотный. По мне так было нормально, да вот она заскучала, бродила по комнатам с унынием узницы. Музыка, телевизор, книги, я сам – всё это занимало ее ненадолго. Ей требовалось расширить границы нашего мира. Требовалось стороннее общение.

Я подумал, почему бы и нет. Созвонился с Кешей, с Андроном. Оба обрадовались. Я, кажется, тоже. Договорились встретиться в центре.

Выплеснувшись из метро, зашагали. Кеша искрил анекдотами. Андрон нет-нет, да и тоже вворачивал. Бедняжка цвела, улыбалась, с веселым интересом поглядывая на друзей и с лукавой упругостью сжимая мой локоть. Казалось, все то же, что до женитьбы – бесшабашная стайка студентов, легкий щебечет о радости бытия. Но нет: что-то изменилось, словно нас разделило стекло, лабораторный колпак, накрывший молодоженов; мы видим друг друга, слышим, взаимно кривляемся, однако не забываем, кто наблюдатель, а кто – подопытный.

Мы решили пойти в ресторан – первый и совершенно новый в нашей жизни и в нашей стране. Он недавно открылся на месте известного в свое время кафе, чье время ушло. Ресторан назывался «Макдональдс».

Сейчас трудно поверить, что какой-то там жалкий Макдональдс стал культовым знаком иссякшей эпохи. Не совковая забегаловка общественного питания, но первый десант вожделенного капитализма. Всё, от фасада до интерьера, влекло нездешним дизайном, манило чуждой идеологией и будило слюнки по запретному плоду. Очередь войти внутрь змеилась на сотни метров и едва ли не на часы ожидания. Мы встали, вместе с другими, простоватыми, диковатыми, изголодавшимися по переменам, советскими. «Запад!» – восторгался Кеша, посверкивая глазами. «Демократия…» – внушительно добавлял Андрон.

Наконец, толкаясь локтями, плюхнулись к столику. Зашуршали, захрустели, разворачивая. Мы не просто обедали, мы впивались в каждое новое слово: «гамбургер», «чизбургер», «биг мак», «картофель фри».

– Как все вкусно! – млела Бедняжка.

– Ничего… – кивнул я. – Но, по-моему, платить такие деньги за бутерброд – идиотизм.

– Это для тебя дорого, – ввернул Кеша, – а для граждан нормальных стран питаться в Макдональдсе – самое обычное дело.

– Нормальные, это какие же?

– Да хоть бы Штаты.

– Не парьтесь вы, – усмехнулся Андрон. – Бабки есть. Я плачу.

Все уставились на Андрона. И тут же потупились. Кроме Бедняжки. Ходил слух, будто Андрон затеял в профкоме «бизнес». Было неприятно осознавать, что один из нас, студентов-биологов, имеет иное от нас настоящее и, предположительно, более светлое будущее.

– А вы знаете, – сказал Кеша, – сколько в Штатах получает биолог?

– Сколько? – оживилась моя жена.

– Нормально получает, поверь… Каждый раскатывает на машине, живет в собственном доме и проводит отпуск то во Флориде, то в Калифорнии.

Все задумались. Машина… Собственный дом… Отпуск под немыслимым небом на немыслимом взморье… Подобного в нашем существовании не предвиделось. Об этом ворчали взрослые и орали новорожденные гласностью СМИ.

– Из этой страны нужно сваливать, – нахмурился Кеша. – Ничего хорошего здесь не будет. Совок есть совок.

– А я думаю, не надо дергаться, – возразил Андрон. – Начинается время великих возможностей.

– Ну, и кем ты здесь будешь, ученый-биолог? Нищим?

– Не обязательно быть ученым.

– А кем же?

– Мало ли кем…

– Нет, ты скажи. Ты такой умный… Кем ты будешь работать?

– Новым русским! – Андрон сочно расхохотался.

Мы вышли сытые, осоловело-ленивые. Погода изменилась – подзатянуло хмурью. Послеобеденный город казался странно притихшим, дремотным.

Центральная улица была почему-то пуста.

С проезжей части исчезли машины. Что за явление? Мы удивились: разве сегодня какой-нибудь праздник? По тротуарам брели люди, много людей, превращаясь в толпу, выходя на дорогу, рассыпаясь в смуту, в тревожный хаос.

Тут и загрохотало.

Издалека, в сторону центра, вырастая в размере, сотрясая асфальт и плавя горячий воздух, наползала колонна грохочущей техники цвета хаки – «бэтээры», «бээмпэ», танки. Машины шли с расчехленными пушками. На броне сидели солдаты. В их лицах не было и намека праздник, а только бледная, мрачная собранность.

Толпа подалась параллельно колонне. Два потока, с этой и с той стороны дороги. Люди что-то кричали, – друг другу, солдатам, небу. Мы ничего не понимали, нас влекло заодно. Колонна вдруг грубо дернулась, качнув стволами, затормозила. Головная машина уперлась в преградивших дорогу людей. Их становилось все больше, безоружных, страстных, ожесточенных, яростных, они лезли на бронетехнику, размахивали руками, заклиная, клеймя военных. Опять взревело, задымило, залязгало. Я увидел башню, которая вращалась, поводя пушкой. Толпа шарахнулась, нас опрокинуло, я вскочил, поднял Бедняжку, Андрон помог, Кеша кому-то двинул, мы ринулись прочь.

– Я говорил, – орал Кеша, – нужно сваливать из этой страны! Будет война!

Мы побежали к метро…

Развитие событий смотрели уже по телевизору. Побросав свои грядки, родители пулей вернулись домой. Бедняжка и мама сидели бок о бок. Отец щелкал каналами:

– Вы что-нибудь понимаете? Я ничего не понимаю. Что происходит?

Бодрые репортеры взахлеб объясняли «что происходит». Мелькали слова: «конец тоталитарного режима», «волна демократических настроений», «массовые демонстрации», «столкновения с войсками», «срыв подписания нового союзного договора», «государственный переворот», «гэ-ка-че-пэ», «путч»…

Их было восемь, во главе с маршалом, немолодых мужчин. В лице у каждого – смертельный риск взятой ответственности. Глаза старого маршала прятались под бровями, дрожали руки, садился голос, в глухом отчаянии мычали его слова: «В целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества…».

Возникло слово «Форос», доселе секретное. Муж первой в истории нашей страны Первой Леди, первый и последний Президент СССР, выглядел неожиданно оболваненным. Доброго мишку загнали в угол. Сквозь обиду мерцал страх. На Западе его любили, превозносили, но здесь и сейчас он был не в своей тарелке: мягкохарактерный, плюшевый дачник, неожиданно оказавшийся не у дел.

Тем временем по другому, независимому каналу, стремительно восходила звезда оппозиции. Могучий красавец, в доску свой, настоящий народный лидер, о котором поговаривали, что он мог упасть с моста в реку и, не выходя из воды, махнуть стакан водки, выдвинутый возбужденной толпой на фоне Белого дома, задиристо и чинно провозглашал: «Мы считаем, что такие силовые методы неприемлемы. Они дискредитируют СССР перед всем миром, подрывают наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе холодной войны и изоляции Советского Союза. Все это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет…».

Спустя годы я осознаю, мы все осознаем: любое событие содержит как минимум две правды. Историки разберутся, в чем состояла теневая подоплека событий, благодаря чему кто-то сел в президентское кресло, за что кому-то дали Нобелевскую премию мира, и отчего кто-то пустил себе пулю в висок. А пока…

Через три дня все каналы трубили победу. Выступали журналисты, диссиденты, правозащитники. На площади Главного Устрашения граждан накинули петлю на Железного Палача. Статую вздернули. Толпа ликовала.

– Свобода! – радовался отец, впившись глазами в экран. Мы тоже радовались, вместе с ним, вместе со всеми. Только мама сидела молча, без экзальтации. И вдруг изрекла:

– Бог умер. Дозволено – всё.

Победа новой власти выражалась в идее, что мы теперь вроде как независимы. Я не очень-то понимал, что это означает. Оставалось глотать голые факты.

Еще в 1990-м независимость объявили Литва, Татарстан и Чечено-Ингушетия. В 1991-м их примеру последовали Нихичевань, Грузия, а также особо взбрыкнула Чечня. После августовской драмы зашагал парад суверенитетов: Эстония, Латвия, Украина, Белоруссия, Молдова, Азербайджан, Киргизия, Узбекистан, Таджикистан, Армения, Азербайджан, Туркменистан. К началу зимы остались «несуверенными» лишь Россия и Казахстан. 8 декабря главы Белоруссии, Украины и России «сообразили на троих» в Беловежской пуще. 12 декабря Верховный Совет РСФСР ратифицировал беловежские соглашения и денонсировал договор 1922 года. Советский Союз перестал существовать.

Вопреки Кешиному предсказанию, войны пока не случилось. Но меня не оставляло чувство, что именно после свадьбы жизнь пошла под откос. Я понимал, это совпадение. Вот только чувство, оно не обманывало: привычный мир рушился.

И это было только начало.

5

И однажды она пропала.

Не вернулась после учебы. Стоял распустившийся месяц май новой весны.

Ужин тянулся. Долго чаевничали. Смотрели телевизор, листая каналы, все более осознанно и прицельно отыскивая криминальные сводки.

Ее не было.

Настала ночь. Мама позвякивала чайной ложечкой. Отец то и дело вглядывался в окно, будто мог с нашего этажа что-то впотьмах разглядеть. Я сидел отупело. Никаких дельных мыслей. Звонить в милицию? В скорую? В морг? Рот сковала клейкая горечь.

Наконец, родители ушли в спальню. Я поплелся к себе. Наша комната. Ее вещи, разложенные и развешанные где ни попадя. Было в этом что-то жутковатое, поминальное. Я все сгреб и сгрузил в платьевой шкаф.

Чтобы зря не маяться, занялся тем, что было отложено. До того, как она пропала, я корпел над своим дипломом. С переменчивым вдохновением я писал весь последний год. Близился финал учебы в университете. Дипломная работа называлась «Скорпион в неволе».

Подавляющую часть материала я передрал у Лебовиса. Она и сейчас лежала на столе, эта книга…

Скорпионы – ночные хищники. Солнца они не боятся, но чтоб не расходовать воду, до заката сидят в укрытиях. Это могут быть камни, трещины почвы или норы зверей – любые места, где прохладно и сыро. С наступлением сумерек начинается время активности, и тогда скорпионы выходят охотиться.

Яркого света они не любят, однако их влекут фонари, где нередко падают опаленные насекомые. Впрочем, скорпионы прекрасно обходятся и без подсветки. Они видят на расстоянии до 25 см, чуют запахи в радиусе до полуметра и улавливают колебания воздуха и даже грунта на неопределенно широкой площади.

Приступая к охоте, скорпион замирает. Может стоять часами, пока не явится жертва. Он начинает медленно к ней приближаться, выставив клешни и покачивая хвостом. Когда дистанция уменьшается до критической, он совершает молниеносный бросок. Клешни крушат, кромсают, но если жертва сопротивляется, охотник жалит ее, парализуя или разя насмерть.

Скорпион приемлет только живую добычу. Его обычная пища – беспозвоночные, включая скорпионов помельче. Доведется, способен одолеть и небольшую змею, ящерицу, мышь. Скорпион берет любого, кто меньше или равен ему по размерам. Иногда может атаковать и более крупное существо, благо яд позволяет, но вообще, это редкость.

Что до человека, скорпион никогда на него первым не нападет, если только тот, случайно или по глупости, не наступит.

Звякнул ключ. Скрипнуло, засквозило и тихо щелкнуло.

Я вскочил, протирая глаза, метнулся в прихожую. Квартира серела, за окном вовсю розовело.

Она сидела на пуфике и расшнуровывала кроссовки.

– Что случилось?!

– Привет. Не шуми. Все нормально.

– Нормально? Мы с ума посходили!

– Извини, так уж вышло. Мы с Анютой сдали последний зачет. Получили к сессии допуск. Решили отметить. В кафе. Заболтались. Метро закрыли, и я пешком шла домой.

– Всю ночь шла?

– Под конец просто ползла.

– Могла бы хоть позвонить! У отца, между прочим, машина, мы бы приехали за тобой.

– Не нашлось двушки.

Я хотел было высказать злую резкость. Но что-то внутри у меня запнулось. Она сидела такая усталая, жалкая, одной ситуацией этой нелепой раздавленная. Скинула обувь. Трогательно пахнуло носочками. Поднялась. Глаза виновато туманились. Обвилась вокруг моей шеи, потянулась губами. Начали целоваться.

Я размяк. Слава Богу, жива.

Следующим вечером вся семья была в сборе. Ужинали молча. Если не считать знаков вежливости. В открытой форточке монотонно шипел город.

Она быстро поела, сказала «спасибо» и шмыгнула в комнату.

Мягко хлопнула дверь. Выждав паузу, отец заметил:

– Кажется, вчера наша девочка подзаблудилась.

Мама определила жестче:

– Дрянь девка.

Отец скривился. Мама осталась бесстрастна.

Я должен был что-то сказать, в защиту себя, ее:

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Она просто прогулялась с подружкой.

– Просто… – хмыкнул отец.

– С подружкой… – съязвила мама.

Больше к этой теме не возвращались.

В доме установились отношения натянутой дипломатии. С невесткой родители вели себя подчеркнуто обходительно. Со мной, родным сыном, общались, вроде бы, как всегда, но в каждой фразе таилась неискренность. Даже друг с другом они разговаривали с холодноватой иронией, словно играли в напряженную карточную игру, где выигрыш очень сомнителен, а ставки весьма высоки, поэтому главное – непроницаемость лиц.

Я чувствовал себя меж двух огней, негреющих, высоковольтных. С женой все хорошо. С родителями тоже. А в сочетании – искрит и содрогает.

Впервые мне подумалось, что семья – это искусство. Союз чужих людей.

Чужих? От этой мысли делалось не по себе.

Почему-то отчужденность я испытывал не к ней, а к родителям. Наверное, пришло время от них отрываться. Оканчивая университет, я готовился вступить в по-настоящему взрослую жизнь, но оставался ребенком, поскольку за меня все решали папа и мама.

О моем трудоустройстве, в частности, хлопотал отец. Прочил карьеру в зоопарке, где работал сам и, естественно, имел связи. Меня ждала некая лаборатория под началом некоего Ефима Соломоновича, который, как выяснилось, неспроста был приглашен на мою свадьбу, – его я, хоть убей, припомнить не мог, а вот он меня, оказывается, хорошо знал.

Мои друзья были куда более независимы. Свое будущее они организовывали сами. Кеша, мир биологов тесен, добился распределения во все тот же зоопарк, но в отличие от меня, исключительно благодаря таланту проныры. Андрон, профкомовский деятель, с университетом расстаться вообще не спешил, и по мутным намекам, возможно, зацепится на одной из кафедр. По их словам, никто им не помогал. Такой самостоятельности я завидовал.

Хотя, возможно, они утаивали правду.

Среди выпускников бытовало мнение, что все в жизни решает блат. Если блата нет – остается надеяться на «красный диплом». Никто из нас не был гением, и учились мы, в общем-то, так себе, презирая усердие и рассчитывая на авось. Ходила такая шутка: «Лучше синий диплом и красная морда, чем наоборот».

Дипломы, однако, в тот год всем нам выдали черного цвета.

Она сдала сессию, я закончил университет.

На путешествие вроде прошлогоднего денег не было. Клянчить у родителей не хотелось, а выпускник – свежеиспеченный нищий. Что я мог предложить? Пришлось отправиться в малобюджетный отпуск к ней на родину.

По правде говоря, не представлял, чем там заняться, в той дыре. Ну ладно, местный кремль, какие-то церквушки. Побродим, поглядим. Я смутно их припоминал по первому визиту в зимний город, где встретилась судьба, и декорации размылись. Припоминал я и ее семью, людей, конечно же, душевных, но чуть более открытых и простых, чем я привык в интеллигентной жизни – горластых, жизнерадостных, с претензией на удаль, чем и отметились на свадьбе. Теперь вот предстояло там гостить.

Приобщиться к архитектурным памятникам мне так и не довелось. Равно как и ютиться в душной квартирке их пятиэтажки. Буквально сразу по приезду нас включили в трудовой расчет, и ближайшей электричкой все отправились на дачу.

Знал бы, что все выйдет так, лучше б остался дома. У моих родителей, между прочим, дача тоже имелась. Небольшой уютный домик с электричеством и водопроводом в тенистых зарослях садового товарищества от университета. Здесь же мне открылся лунный пейзаж гигантского карьера, по истощению полезности отданного трудящимся под участки. Там-сям из недр вздымалось, кто во что горазд. Исходя из скудных средств и ограниченного вкуса. Остовы сооружений разной степени достройки, пока без цивилизованных удобств, однако с замахом на утопическую перспективу.

Выяснилось, что в перспективу помещен и я. В качестве «мужика», а стало быть, строителя. Весь первый день мы с ее отчимом, фактически моим тестем, таскали доски. Второй день пилили, шили гвоздем. Третий, четвертый, пятый…

Перспектива уходила в бесконечность. Нет, я ничего, конечно, надо помогать, и спорить не о чем. Да и вообще, интеллигенции не вредно иной раз поразмяться, пролетарски, этак, погорбатиться. Всё это на пользу. Если б не водка.

Пить тесть был здоров. И столь же радушен. Я не мог отказаться. Ведь и теща поддерживала, и моя жена: за обедом, официально. Все, кроме сестрицы. Да, имелась еще сестрица. Рыхлое существо подросткового возраста, без искры в глазах и, кажется, интеллекта. Неудивительно, что по свадьбе я ее не запомнил, а осознал лишь теперь. Она была тенью. Молчаливой тенью хмельного зачатия.

В первый же день ушло пол-литра, легко, как вода. Во второй – уже литр. Третий, четвертый, пятый… Я озадачивался. Теща журила. Тесть похохатывал… Я все больше смущался. Теща занервничала. Тесть разгулялся… Я помрачнел. Теща ворчала, бранила, забилась в истерике. Тесть колобродил, дурачился, убегал, злился, зверел, прятался.

В конце концов, он забаррикадировался в сарайчике. Теща штурмовала. Тот отстреливался матюгами. Соседи вытягивали шеи, вслушиваясь с интересом. Сестрица мучила палочкой найденного в грядке червяка.

С меня было довольно.

– Пора домой. – Я принялся швырять, укладывая, вещи.

– Уезжаешь? – Бедняжка села на кровать.

– Погостили и хватит. Ты тоже, давай, собирайся. На электричку еще успеем. А на вокзале возьмем билет на вечерний поезд.

– Я не поеду.

Оглянулся. Смотрела прямо и твердо. За окном метались тещины вопли.

– Не дури. Мы славно отдохнули. Мне надо оформляться на работу.

– Оформляйся.

– Не возвращаться же мне одному.

– Я не смогу.

– Чего не сможешь?

– Вернуться туда.

– Что-то я не понял…

– Не смогу вернуться… туда… жить… к твоим родителям.

Я остолбенел. Вопреки июльской жаре, в доме было сыровато и гниловато. Гудел комар, увиваясь, но не даваясь пришлепнуть. Зря только врезал себе по лбу.

– Бедняжка, в чем дело?

Молчание. Опустила долу глаза. Губки в нить. Ручки в кулачки. Ножки впритирочку. Пауза тянулась, вязко перетекала в замкнутость, в неприступность, в глухую стену, в онемевшую пустоту.

Я ничего не понимал. Отказывался понимать. Мысли путались, спотыкались, летели кубарем в пропасть обморока. Впечатления, следы. Недомолвки, обрывки. Родители старались, как могли, нам помочь. Или нет? Или дело в другом? Что-то не так. Не сходится, не стыкуется. Но что именно, не молчи, не вытягивай душу за ниточку, просто скажи. Если только родители… чужие тебе люди, но… разве они тебя не… разве сделали они тебе что-нибудь, кроме добра?

Последнее вылилось в голос. И тут я услышал, как бормочет она:

– Да. Все так… Меня приняли, приютили… Слова худого не сказали и куском хлеба не попрекнули… Но скажи мне, как? Как мне дальше терпеть?.. Как признаться твоим добрым родителям, что, не смотря на все то, что они для меня сделали, я другая и моя жизнь – в другом. Как мне их за их же доброту не ненавидеть?!

На этом все слова уперлись в тупик.

Пришлось уезжать одному. Она вызвалась проводить. Мы шли по тропинке, протоптанной дачниками через лес к одинокому полустанку. Комары и жара. Тошнота и сумбур. Я по-прежнему не понимал ничего, кроме отчаянного осознания: штамп в паспорте не спасет и, похоже, вот я ее теряю.

Показался поезд. Выползал, надвигался железным удавом.

Она вдруг сказала:

– Люблю тебя, хочу быть с тобой. Но что ты можешь мне предложить?

Я оглянулся в недоумении. На меня в упор взирала судьба.

– Ты взрослый мужчина и должен подумать о квартире для нас.

6

Вернулся домой. Побродил по безлюдной квартире. Судя по сухости в цветочных горшках и стерильности в холодильнике, родители с дачи пока не наведывались. Жилье и быт в моем полном распоряжении.

Однако хозяин дома здесь далеко не я.

Взрослый мужчина… Подумать о квартире… Чтоб это осознать, потребовалась женщина. Где ж я раньше-то был? О чем думал?

Учился в университете, писал диплом. М-да…

На моем столе лежал этот плод формалистики и бездарности. Подведенная под высшим образованием расплывчатая черта.

Я взялся вяло листать…

Большинство скорпионов живут в неволе около 5 лет. Известны случаи, когда некоторые доживали до четверти века. При ненадлежащем содержании жизнь существенно сокращается и может составить всего 1–2 года.

Для одного скорпиона нужен террариум объемом не менее 20 литров. Дно выстилают субстратом толщиной 7-10 см. В стенках должны быть отверстия для вентиляции. Влажность поддерживают опрыскиванием, температуру – термостатом (20–25°С).

В принципе, вместе можно селить до четырех скорпионов, если у них достаточно еды и много потайных мест. Но все же разумней держать по отдельности: они избегают встреч, не делятся пищей, а в стесненных условиях атакуют и пожирают друг друга.

Скорпионы – прирожденные каннибалы. До половины их рациона составляют сородичи. Закон природы неумолим: зазевавшийся гибнет, сильный ест слабого, в борьбе за добычу хищники одного ареала ликвидируют конкурентов.

В неволе повадки утрируются, и, по мнению многих экспертов, нет существа более свободолюбивого, чем скорпион.

Свободолюбие… Каждому требуется собственный угол. По-человечески, ее положение вызывало сочувствие. Я-то в ее семейке неделю едва выдержал. Так неужели она обречена мучиться с моими родителями?

Квартира… Но как?

Этот вопрос мы с родителями обсуждали, и неразрешимость его с некоторых пор была мне известна. Много лет родители откладывали кровные деньги, планируя вступить в жилищный кооператив – для меня. Пару лет назад появилось новое слово «инфляция», и планы на глазах стали рушиться. Все началось в 1989 году с отмены двадцатипятирублевых советских купюр. Ползли слухи, что с деньгами вот-вот «что-то будет»: не то заморозят вклады, не то вообще отберут. Как и многие, мои родители сняли сбережения со сберкнижки и скупали доллары, по жестокому курсу, только бы деньги спасти. Но в январе нового, 1991 года, правительство отменило пятидесяти– и сторублевки, позволив гражданам обменять старые купюры на новые в размере не более трехсот рублей, то есть, месячной зарплаты. Летом 1992 года появилось очередное новое слово «ваучер», заявленное как доля государственной собственности, которая через «приватизацию» достанется каждому. Большинство не знали, что делать с этими ваучерами, красивые бумажки стремительно обесценивалась, и вскоре пришло тошнотворное понимание, что нас всех, попросту говоря, облапошили.

Квартиры все еще давали очередникам. Очередь – на четверть века вперед. Зато появилась «возможность» приобрести по рыночной цене. Средняя зарплата позволяла это сделать, если копить лет сто.

Я не мог понять: то ли я дурак, то ли свершается нечто чудовищное. Кто так взвинтил цены, что для покупки жилья не хватит всей человеческой жизни? Каким таким чудом в наше время, в нашем городе, строить семью?

Как лично мне, молодому-здоровому, дальше жить?

Родители изумились, увидев меня в калитке своей дачи. Мутное объяснение, почему я здесь и, к тому же, один, приняли с вежливой фальшью. Я понимал, не стоит тянуть, но не мог подступиться к настоящей цели визита и слонялся по саду, а они за мною следили, будто за зигзагами шаровой молнии.

Подоспел и обед. Уселись за стол. Дружная семья. Знакомая сервировка. Все как всегда, нет никакого повода волноваться. Зелень своя, прямо с грядки. Чеснок зол и сладок, борщ удался. А котлетки-то, котлетки. Мои любимые.

Наконец, я откашлялся…

– Папа… мама… я приехал не просто так…

Они притихли.

– Нужно решить одну проблему…

Окаменели.

– Я долго думал. И пришел к выводу… Мне тяжело это вам предлагать, но я не вижу другого выхода. Как ни крути, мы теперь две семьи… Семья – это отдельная жизнь, согласитесь. Но вы же знаете, перспективы практически нет. В общем, нам нужно подумать, как бы нашу квартиру… общую нашу квартиру… разменять.

Переглянулись. Уткнулись в тарелки. Продолжили есть с преувеличенным аппетитом.

– Этого не будет, – отрезала мама.

– Мы вас не гоним, – добавил отец.

Судя по слаженности ответов, они давно все решили. Я помрачнел:

– Вы хотите смерти моей любви?

Заулыбались. Взрослые люди, для которых любовь – лишь повод к улыбке. Меня взбесил их умудренный цинизм. Я поднялся из-за стола.

– Ну вот что… Вы, конечно, мои родители, я вас уважаю. Не хотите помочь, так и скажите, не обижусь. Хоть это и трудно и, кажется, невозможно, я все равно буду строить семью. Но если вы откажете… вы рискуете больше меня не увидеть!

С обеда разошлись скорбно, как с похорон. Знойная тишь навалилась, давила на мозг. Птицы не пели, собаки не лаяли, коровы не мычали вдали. Ни мух, ни пчел. Мир затаился, оцепенело чего-то ждал.

Я лежал в своей комнате, невольно прислушиваясь. Дощатые стены не оставляли возможности быть глухим. Родители запальчиво дискутировали, почему так неудачно случилось, что они не смогли обеспечить будущее единственному ребенку. Поначалу клеймили, как водится, государство. Неожиданно мама перекинулась на отца. Добралась и до «его истории», из-за которой тот оставил кафедру университета, где был выше полет и шире возможности. Выходило, дело не в ломке социального строя, и не в крутых экономических передрягах, а в единоличной виновности мужа, ибо «все могло бы быть теперь по-другому». Тот оборонялся, мол, «история не любит сослагательного наклонения», однако маму его банальности только злили, она ожесточалась, заводилась, входила в раж. Отец вдруг сорвался:

– Ты тоже не святая! Давай не будем вспоминать, с чего все началось!

И вновь навалилась тишь, удушливая, густая. В насупленной атмосфере потемнело. Зрела гроза.

За стенкой долго молчали. Наконец, мама сказала:

– Ладно. Сыну нужно помочь. Размен так размен.

– Ты уверена, – всполошился отец, – что это единственный вариант?

– На все судьба. Не он первый, не он последний.

– Что ты имеешь в виду?

– Женщину.

По подоконнику застучало. Стекло прочертили первые капли. Их становилось все больше, они текли, перемешивались, размывались.

– Но наша квартира… Размен… Рушить то, что создавал еще его дед?

– Такое уж время пришло… – Мама вздохнула. – И кажется, это надолго.

Наш дом считался элитным. От риэлторов отбоя не было. Рыночная цена позволяла крутить носом, рассматривая варианты.

Остановились на двухкомнатной для родителей, в доме чуть проще, чем наша высотка, но довольно приличном, той же эпохи, в том же районе. Для меня выбрали тоже «двушку», без истории, без отделки, в панельной коробке весьма окраинной новостройки.

Обиженным я себя не чувствовал. Немного жаль было расставаться с центром, зато возник легкий избыток денег на обустройство жилья. Не так уж и важно, где проживать, куда важней – с кем разделить судьбу. Я предвкушал любовь, наконец-то свободную, раскрепощенную.

Для переезда отец договорился привлечь рабочих из зоопарка. И машину побольше, чтоб одним рейсом управиться. Рабочих выделили. Но в назначенный день не оказалось свободных фур. После экстренной телефонной ругани отец согласился на то, что ему смогли предложить.

Халявное средство передвижения представляло собой платформу с клеткой для транспортировки крупных животных. Впрочем, на совесть вычищенную, – таким образом, нашему скарбу не угрожали ни пятна, ни запахи. Отменные габариты позволили загрузить мебель и всякое другое движимое имущество. В кабину забрались водитель и мама. Прочие разместились сзади.

Тронулись, вырулили со двора, влились в поток. Наш дом, мои детство и юность, качаясь, поплыли в прошлое.

На светофоре рядом с нами остановился троллейбус. Пассажиры прильнули к окнам, тыкали пальцами, махали ладошками. Вымотанные погрузкой, мы сидели, не реагируя. Я вдруг представил, как это выглядит со стороны.

По городу в меблированном кузове едут мужчины. Разного возраста, внешности, перспектив, рассевшись кто как. Едут приемлемо, даже комфортно, с некоторым даже шиком.

Мужчины, взирающие сквозь прутья клетки.

Мы с отцом переглянулись… и рассмеялись.

7

Я знал, что выход на работу – вступление во взрослую жизнь.

Однако представлял я эту жизнь несколько иллюзорно.

Юность всегда рисует будущее романтически. Но что такое романтика? Это замещение опыта, которого нет, фантазией. То, что рассказывают детям взрослые – только контур, причем, лукавый. Содержание лукавства открывается постепенно, в свой срок.

В детстве мне было известно, что отец работает в университете. Когда я учился в школе, он перевелся уже в зоопарк. Вообще-то, мне как ребенку зоопарк нравился больше, но мама периодически намекала на крах отцовской карьеры. Это печалило.

В зоопарке отец работал в «Террариуме». Я частенько и подолгу у него пропадал. В «Террариуме» содержалась живая коллекция разнообразных пресмыкающихся, от ящериц до аллигаторов, от Красноногих черепах до Королевской кобры. Сотрудники звали это место любовно: «Гадюшник». Из маминых уст слово выходило подчеркнуто ядовитым. Я расстраивался за отца, пока не узнал в конце школьных лет, что он не просто работник «Гадюшника», а заведующий, то есть, главный.

Именно с его подачи я поступил на биофак университета. Именно благодаря ему получил распределение в зоопарк. Именно в «Террариум» был взят на работу, из чего вытекало, что отец обо мне заботился, а не жил для себя, как утверждала, иной раз, сгоряча, мама.

В штат «Террариума», впрочем, меня ввели номинально, всего на полставки. Главная стезя моя лежала в аспирантуру. Мне предстояло написание диссертации в лаборатории при «Террариуме», а уж потом, кандидатом наук, я должен был шагнуть, по идее, вверх. Лаборатория, как и я, числилась за «Террариумом» номинально. Подробностей отец мне не пояснял, всему, мол, свой срок. Все, что мне полагалось знать пока, это профиль исследований.

Ученые занимались там скорпионами.

Когда я об этом услышал, долго смеялся. Моя профессия вырисовывалась логично, но мне показалось, что скорпионы в центре нашего города – это абсурд.

Отец одернул: «Никогда не делай выводов по первой ассоциации».

И вот я шел в ту самую лабораторию. Располагалась она далековато от «Террариума», да и вообще, от любых объектов для посетителей. За линией складов имелся участок, заросший кустарником. Над буйной зеленью круглилась серая крыша ангара. Колючая проволока по периметру. Решетчатая калитка с врезным замком. Сколько же подобных строений нелюдимого вида таятся по закоулкам нашего города, и никто не знает, что там внутри?

Я нажал кнопку звонка.

После паузы появилась… девушка?.. дама? – молодая женщина. Ее возраст я затруднился определить. Она не шла – подплывала, с любопытством в меня вглядываясь, а ее тело упруго и сочно под белым халатом двигалось.

– Здравствуйте, я к Ефиму Соломоновичу. Это здесь?

– А вы кто?

Я назвал фамилию.

– А-а… Так вы сын того самого… Проходите, мы вас давно ждем.

Пошла к ангару. Ее тыл ворожил. Я раздраженно поплелся следом: так и знал, меня здесь будут считать папенькиным сынком. Она оглядывалась, улыбаясь, – впрочем, приветливо, без надменности. Я расплылся в ответной улыбке, но тут же посерьезнел. Еще чего.

Внутри все оказалось иначе, чем я себе представлял. Фантазия рисовала какие-то колбы, пробирки, микроскопы. Ничего подобного не было. Антураж лаборатории скорее походил на компактную ферму по разведению диковинной мелкой живности.

Посредине стоял длинный стол в окружении стульев, заваленный бумагами, папками, канцелярским хламом. В углу примостились диван с парой потертых кресел и низкий столик с приметами чаепития. Несколько холодильников. Электроплитка. Несколько глухих шкафов. Этим меблировка исчерпывалась.

Все остальное видимое пространство заполонили во много рядов многоярусные клетушки с их обитателями.

Скорпионы.

Никогда раньше я их не видел так близко. И в таком количестве. В первый момент даже слегка подурнело. Они шевелились. Индивидуальные звуки каждого скорпиона сливались в какофонический общий шелест вроде потрескивания сухой палой листвы. Я поежился, озираясь. Вдруг представилось, каково это, если они вырвутся на свободу и скопом набросятся со своими жалами на меня.

И еще мое внимание привлек плакат на стене: грозный красноармеец, пронзающий зрителя пальцем. Классическая агитка, известная каждому, в данном случае добровольцам не тыкала. Изначальная надпись была заклеена листком ватмана, по которому некий шутник крупными буквами вывел:

ОНТОГЕНЕЗ ЕСТЬ КРАТКОЕ ПОВТОРЕНИЕ ФИЛОГЕНЕЗА.

Кабинет завлаба располагался в дальнем из закутков, отгороженных от основного пространства фермы. Ефим Соломонович оказался щупленьким человечком с морщинистой плешью в курчавых сединах, и в тонких очках под кустами бровей. Когда я вошел, он грыз карандаш, задумчиво сгорбившись над столом. Точней, над газетой. Еще точней, над абракадаброй кроссворда.

Я представился. Он обрадовался, словно родному. Спросил, как родители, как отдыхается, как настроение. Едва дав ответить, пустился распространяться о лаборатории, о коллективе, о том, как нешуточно мне повезло.

В сущности, я зашел познакомиться. И еще, договориться о выходе с сентября. Мне требовалось обустроить квартиру и съездить в провинцию за женой. Не вникая в подробности, он вошел в положение: конечно-конечно, наука потерпит, мне дозволено выйти, когда я решу все вопросы. Славный чудак.

Неожиданно он объявил:

– А теперь небольшой экзамен… Способность ощущать – это что?

Я смутился:

– Даже не знаю… Может быть, чувство?

Он склонился к кроссворду прикинул по клеткам и вскинул брови.

– Правильно! Так-так-так… Погоди-ка… А – плод сознания?

– Мысль.

– Подходит!.. А вот еще. Единица языка для обозначения понятий.

– Слово.

– Молодец! Светлая голова! Сработаемся! – Он прищурился, вглядываясь в меня зорко и даже хищно. – Ну а теперь скажи: что в кроссворде самое главное?

Я напрягся, вновь ощущая себя студентом. Выждав, чтоб я помучался, он вытянул перст:

– Назвать вещи своими именами!

Когда я вышел из кабинета, скорпионы, в сравнении с завлабом, не показались таким уж чудовищным и абсурдным занятием.

– Ну как вам наш Соломоныч? – меня окликнула та самая женщина. – Напугал? Он безобидный, не бойтесь. Мы все его любим.

– Я думал, вы здесь работаете. А вы кроссворды разгадываете.

– И работаем в том числе.

Она приблизилась неспешной походкой хозяйки. Остановилась. В ее карих глазах лукаво играла усмешка. Дрогнули, всплыли лодочкой уголки мягких губ. Протянула ладошку.

– Меня зовут Ада. А вас как?

Итак, я вступил во взрослую жизнь. Стал аспирантом, ходил на работу, обживался с любимой в квартире. Тихая радость полнила наши дни. Дни складывались в недели. Все было хорошо.

И вдруг она исчезла.

Бедняжка. Опять.

Не вернулась из института. Как и в тот раз, еще при родителях. Теперь вот – новый случай на новом месте.

Промаялся вечер. Настала ночь. Завтра на работу. Какой уж тут сон. От сигарет и чая мутило, подташнивало, шибало в пот. Новая квартира, телефона нет. Пойти искать? Но куда? Многомиллионный город, безнадега. Оставалось ждать.

Вероятности, одна обморочней другой, распалялись, жгли мозг. Потеряла сознание, забрали по «скорой», экстренная операция… Споткнулась, ударилась… Перебегала дорогу… Рельсы в метро… Криминогенная обстановка… Менты… Грабежи… Похищения… Маньяки… Расчлененные трупы…

И еще. Среди всех этих вероятных кошмаров сознание жалил один, вполне банальный, жизнеутверждающий ужас. Я его гнал, словно омерзительное насекомое, а он снова и снова ко мне подползал.

Силуэт незнакомца. Мужчины.

Я почти и не удивился, когда утром, выходя из подъезда, нос к носу столкнулся с живой-невредимой заблудшей женой. Шарахнулась, спохватилась, придала бледности невозмутимое выражение.

Я привалился спиной к холодной железной двери. Закурил.

– Ну?.. Где была?

– Ты только не злись. Я все объясню.

– Не сомневаюсь.

– Понимаешь, вчера у Анюты был день рождения.

– Опять Анюта. Ну-ну…

– Я совсем позабыла. Но Анюта напомнила, пригласила всех наших. И, конечно, меня. Поехали в общагу. Выпили, засиделись. Опомнились – ночь.

Складно. Не подкопаешься. День рожденья – святое. Телефона нет. Вот только румянец какой-то смятенный. И необычный блеск глаз.

Головой я ей верил. А в груди скребло недоверие. Ну не ехать же мне в общагу – допрашивать эту сучку Анюту. Выставлять себя на посмешище.

Я всосал горький дым, швырнул бычок и двинулся на работу.

Пришло время от теории переходить к практике. Для начала – инструктаж по технике безопасности. Мне объяснили, что в лаборатории делать можно, а чего нельзя. Научили захватывать скорпиона пинцетом и остерегли брать рукой. Наконец, показали, где хранится аптечка с антискорпионьей сывороткой, которую следует немедля ввести внутримышечно в случае ужаления.

Коллектив, как я вскоре понял, дробился на группы. В каждой из них ученые занимались определенной проблемой. Меня включили в группу, которая работала над селекцией. Что это такое, я пока не очень-то понимал.

Позади ангара имелся специальный участок. На нем был оборудован полигон. В ту осень мы гоняли скорпионов по «Т-лабиринту», выявляя самых шустрых и сообразительных. Простейший лабиринт использовали в нескольких вариантах. При негативном к одному из тупиков подводится ток. При позитивном кладется приманка. Применяли и комбинированный вариант. Селекцию проводили исключительно среди молодых скорпиончиков. Подопытного пускали с длинного конца коридора. Кто быстрее других обучался избегать удара и главное – находить приманку, отбирался для дальнейшего. Неудачники выбраковывались.

День за днем мы занимались этой рутиной. Соломоныч руководил. Я таскал садки, поглядывая на Аду. Она брала испытуемого, пускала в лабиринт, включала секундомер, записывала результат.

Когда она нагибалась, в разрезе халата увесисто колыхалась грудь.

В курилке мне успели про нее нашептать. Якобы нет в лаборатории мужика, с которым Ада не переспала. Притом что считалась чуть ли не официальной любовницей Соломоныча. О ней шептали без осуждения, а напротив, с почитанием, как о жрице любви. Я и верил, и не верил. Дама-то она сочная, факт. И как не поверить тому, что рассказывают старожилы. Но я не мог представить, чтобы кандидат наук и старший научный сотрудник могла оказаться неразборчиво легкого поведения. Да и Соломоныч. Чудак с тараканами в голове. Однако в работе – серьезный завлаб. И, к тому же, старик. Я склонялся к тому, что сплетни плетут вожделеющие пошляки и обиженные судьбой неудачливые карьеристы.

В конце каждого дня подводился итог. Интерпретация опыта вызывала дискуссию. Ада настаивала избежание удара током считать достаточным результатом. Ей было жаль выбракованных скорпиончиков, которых ждала участь стать кормом для более ловких. Соломоныч напоминал, что бегство от неблагоприятных условий – реакция примитивная, а более высокий уровень адаптации – поиск условий благоприятных. Из подопытных скорпионов требовалось отобрать наиболее жизнестойких, и по убеждению Соломоныча, ключевой аспект – способность найти приманку.

Периодически справлялись и о моем мнении. Я терялся. Мне импонировали и сентиментальность Ады, и цинизм Соломоныча. Интерпретация – это выбор, до которого я пока не дозрел.

Так или иначе, меня подключили к эксперименту.

После того случая жена больше не исчезала. Я хочу сказать, вела себя прилично, ночуя дома. К сожалению, я не мог быть слепым: все более темными осенними вечерами она возвращалась все позже и позже.

До разборок не унижался.

Спать она отправлялась далеко уже за полночь. Иногда я с нею пересекался, пытаясь слега приласкать. Она плавно увертывалась, всякий раз изобретая причины: то устала, то нет настроения.

Не навязывался. Нет, значит, нет.

Но как-то раз меня крепко это заело, и я предложил ситуацию обсудить. Как близкие люди, откровенно. Поговорить по душам.

Она отмахнулась: «Достало твое занудство».

Что? Моя душа – занудство?!

Я замкнулся. Склеп, барокамера, свинцовая капсула. Мне что, больше других надо? Ха! Посмотрим, кто кого перемолчит. Мой рассудок спокоен и тверд, как тот философский камень.

Вот только в сердце вгрызлась обида, вызревающая в злость.

Не скажу, что мы наглухо онемели. Просто, слова потеряли уверенный смысл. Ей было любопытно, к примеру, помню ли я, что в пору наших свиданий она всякий раз наряжалась в новую кофточку. Я не помнил. Или интересовалась, не нахожу ли я ее внешность безликой. Я не находил. Она хмурилась в зеркало и приступала к броскому макияжу. Или, скажем, провозится с волосами, укладывая так и эдак, терзая меня, не пора ли ей изменить прическу. Я заверял, она нравится мне неизменной, и вообще, я люблю ее, вне зависимости от причесок, более того, перемены меня раздражают. Вечером она появлялась с икебаной на голове.

Чего она добивалась? Во что пыталась играть? Какой новизны искала? И что означал ее взгляд в поволоке лукавства и мерцанием тайны в дымчатой глубине?

Я хотел одного – правды.

Она отделывалась ничего не значащими словами. Теряя веру в слова, я наливался отравой злости, подозревая, что «злость» – не совсем точный в моем положении термин. И еще больше злился.

Почему-то запомнился один эпизод. Она затеяла принять утром душ. Чего никогда раньше не делала. Перед выходом из дому. На учебу. На очередное позднее возвращение… Сквозь волнистое стекло я наблюдал ее силуэт… Выбравшись из ванны, она распахнула дверь. Обдало паром. Заметив меня, улыбнулась. Я спешил, но стоял истуканом. Она растиралась махровым полотенцем, игриво поглядывая.

– Тебе, кажется, на работу? Беги, опоздаешь.

– Да. Если уже не поздно.

Взяла пузырек. «Красная Москва», мой подарок. Перевернула, подставила ладошку, потрясла. Посмотрела на свет. Опять перевернула. Закусила губу, дожидаясь падения.

Наконец, соскользнула. Одна. Как слеза.

Последняя капля.

Пожалуй, я этого ждал.

Но не думал, что это случится так скоро.

Кеше, наконец, дали визу, и он уезжал в Штаты.

Странно, после университета мы работали в одном месте, но почти и не виделись, будто судьба раскидала по городам. Я знал, что он в «Обезьяннике»; он был в курсе, что я в «Гадюшнике». Для ощущения дружбы этого было достаточно.

И вот он уезжал. На «пэ-эм-жэ». То есть, навсегда.

По этому поводу Кеша устроил прощальный ужин. Позвал меня, Андрона, других ребят, кто его знал. Стол он накрыл на работе, убивая всех зайцев разом: в квартире тесно, в ресторане дорого, а чокнуться нужно со многими, включая коллег. Сидели, звенели, дымили, грезили, ностальгировали. Возглашали здравицы, выпивали на брудершафт. Радовались, что хотя бы один из нас станет-таки человеком. Костерили страну, из которой струится утечка мозгов.

Все это было правдой. Однако не всей. Эмигрировал Кеша как ученый, но не главным образом. Непосредственно принимающей стороной его молодого потенциала являлась не биологическая наука Америки, а – женщина. Их роман начался еще здесь, около года назад. На пике страсти она убыла в Штаты. К законному мужу. В браке она состояла двенадцать лет. Вскоре пришло письмо с сообщением о разводе и приглашением обетованным для Кеши.

Мы как раз говорили о превратностях и хитросплетениях, похлопывая по плечам, обнимаясь и зубоскаля, подливая и чокаясь, подливая и чокаясь, подливая и чокаясь, приближаясь к неизбежной точке сакраментального «Ты меня уважаешь?».

И вдруг я увидел Аду.

Я не заметил, как она вошла. Да и не мудрено: дым коромыслом, музыка, шум, много людей, знакомых, полузнакомых и совсем незнакомых. Зоопарк – одна большая семья, на подобные празднества заглядывают по желанию. И вот она здесь. С кем-то выпивала, поверх стаканчика поглядывая на меня.

Стало не по себе. Знакомые днем, ее глаза карего цвета сейчас были черными, гипнотически жгучими. Они пронзали и, одновременно, искрили весельем. В груди забурлило. Я с ужасом осознал, что ее появлению… рад.

Не помню, как – я сидел уже с нею рядом. Не помню, что – выпивали уже на двоих. Не помню, о чем – Ада заливисто мне смеялась. Не помню, почему – впервые возникла страшная мысль: можно!

Потом плутали по «Обезьяннику». Темные проходы, жуткие клетки. Я что-то говорил, она что-то говорила, слова перемешивались. Разнокалиберные приматы сонно ворчали, тревожились, взбудораживались, начинали бродить, забираться, раскачиваться, похохатывать, издеваться.

Мы вышли наружу.

Ноябрьский вечер. Сырость и зябь. Муть фонарей. Где-то за оградой, в желтом тумане, постанывал город. Черные деревья светили холодным бисером, рассыпанным по ветвям.

Ада стояла, обхватив свои плечи, и смотрела в туман.

Я не имел представления, что дальше делать, что я вообще здесь делаю. Эта женщина, она меня волновала. Но как это можно?

Ада дрожала. В тот миг она казалась беззащитною девочкой.

Тихо произнесла:

– Может, ты обнимешь меня?

Огнем опалила жалость.

Я дотронулся. Ее плечи, восхитительно странное ощущение иных плеч. Совсем не таких, которые помнят ладони привычкою формы. И эта спина. И грудь. И живот. И вся она необыкновенная – вдруг повернувшаяся, вжавшаяся, впившаяся губами. Всё, всё в ней другое – запах, вкус, язык, перебои дыхания, содрогания, всхлипывания, шепот и смех, упругость и мягкость, изгибы и впадины, настойчивость рук, горячечность ног. Но самое необыкновенное, сладкое и преступное – чувство грехопадения.

– Пусти, дурачок, задушишь… не здесь… пойдем же… скорей…

Она высвободилась, потянула за руку, за собою, в туман, во тьму. Мы пошли, побежали, сначала дорожками, потом срезали напрямик. Иногда останавливались, взахлеб целовались, бежали дальше. Ее близость жгла, я на грани сознания понимал – можно! Лицо секла морось. Друг уезжает. Я сбежал, не простился – можно! Что ребята подумают? Приличия, домыслы, сплетни – можно! Под ногами хлюпало. Семейное счастье. Любовь, нервотрепка, ненависть. Ее наглое поведение. Моя глупая верность. Ее фортели – можно! можно!! можно!!!

Ввалились в лабораторию. Ада заперла дверь. Горячо повлекла меня дальше, мимо тычущего красноармейца, мимо глаз соглядатаев в бесчисленных темных клетушках. Рухнули на диван, начали стягивать, рвать одежду, не отрываясь, всасываясь. Остались райски наги.

И тут мне стало по-настоящему страшно.

А вдруг не получится?

– Ну что ты напрягся? – ласково прошептала Ада. – Все будет хорошо.

Она улыбнулась. Кто я такой, чтобы надеяться произвести впечатление? Чуткая, опытная, она меня целовала, брала, делала, что желала. Я расслабился. Я почувствовал нежность. Я сдался любви.

Всё получилось.

Мы долго лежали, сплетясь. Я ее гладил. Ее запах дурманил меня. Проплывали мысли. Я вдруг осознал, почему терпеливо сносил отдаление жены. Я сам потихоньку замкнулся. В мою жизнь вошла Ада. Только я не понимал этого до поры.

Звук клаксона вспорол тишину. Совсем близко. Несколько раз.

Ада вскочила, метнулась к окну.

– Это муж! Одеваемся, быстро!

Мы конвульсивно задергались, разбирая, натягивая.

– Не знал, что ты замужем.

– В шкаф! И не дыши!

Я забрался, как в гроб. Она прикрыла, пошла к выходу. Щелкнул замок. Ворвалось сырое шипение улицы.

– Какого хера я должен тебя разыскивать! Мне сказали, ты в «Обезьяннике»!

– Я там и была, но собралась домой, вернулась сюда за курточкой.

– Искала курточку в темноте…

– Не хотела будить скорпионов.

Вспыхнул свет.

– Зачем ты включил?

– Приткни жало, паскуда…

Тяжкие подошвы неспешно зашлепали, приближаясь… Остановились на уровне шкафа… Двинулись дальше… Описали по лаборатории томительный круг…

– Поджег бы ваше гнездо… Да жаль насекомых… Ладно, поехали!

Свет погас. Хлопнула дверь. Щелкнул замок.

Я наконец-то вздохнул. Высунулся. Никого.

Пригибаясь, словно бегу по простреливаемой территории, метнулся к окну. Прижался к стене. Осторожнейше выглянул.

Здоровенный. Выше меня, пожалуй, на голову, судя по Аде, которая ему по плечо. Сели в машину. «Джип Чероки». Круто. Кто-то едет за лучшей долей в Америку, а кто-то раскатывает в американской машине здесь и сейчас.

Джип взревел и рванул через газон, плюясь грязью. Спрыгнул на асфальт и понесся с воем по зоопарку.

Стихло. Послышался шелест вроде потрескивания сухой палой листвы.

Я сполз по стене. Меня бил озноб. Я трясся в беззвучном смехе.

8

Жене я сказал, что провожал друга в Америку. Проводы затянулись, поэтому заночевал на работе. Она истерила, дулась, потом усмирилась. Бедняжка. Вроде поверила.

А что? Ведь я ей сказал правду.

Я вдруг осознал, как под маской правды легко может прятаться ложь. Самое искреннее сочетается с самым коварным. Это открытие меня веселило.

Но почему-то, пересекаясь с женой, я всякий раз теперь отводил подальше глаза.

Пересекаться приходилось регулярно и много. Мне раньше казалось, будто дома она только ночует. Пришлось убедиться, что из института она приходит не поздно, покупает продукты, готовит ужин, ждет мужа. И чего это я навоображал? На самом деле, обновления ее внешности – просто экспериментирование. Для женщин эти глупости так же естественны, как дышать. Ночь у Анюты? Интерпретировать можно как угодно. Скорее всего, ничего не значит.

Мой же ночной эксцесс – жуть.

Как удачно, что мы начали отмалчиваться заранее. Благодаря этому фону я избегал рискованной болтовни. Неловкое слово могло сдернуть покров моей тайны. Я тщательно фильтровал свою речь. А еще я прикинулся, будто приступил к диссертации. Наволок научных журналов, сводных данных, таблиц. Просиживал вечера над всей этой мутью, дожидаясь, пока жена не уснет. Я был немногословен.

Скажем прямо: я был подлец.

Зато с Адой мы общались на всю катушку. Во-первых, официально – в течение рабочего дня. А во-вторых, и по-настоящему – когда лаборатория пустела, и мы запирались, чтобы тут же друг в друга впиться.

Отлюбив, подолгу разговаривали. Хохотушка, она стремилась болтать о чем-то веселом. Я заражался от нее беспечностью, искрометностью, оптимизмом, учился трудному искусству легкости бытия. В ее характере я находил не легкомыслие, а недоступную мне мудрость, досадно недоступную по приговору моего характера. Природа наградила меня сумрачною вдумчивостью, и кое-кто считал это занудством.

Однако Ада далеко так не считала.

Когда я рассуждал, она, прижавшись, слушала внимательно. При нашей разнице в годах едва ли я мог сразить ее глубокомыслием. Здесь содержалось нечто более сакральное – самораскрытие, откровенность. Ей была интересна моя суть, душа. Разве не это называется словом «счастье»?

Она мне тоже о себе поведала. Выскочила замуж еще в юности. Теперь уверена, то была не настоящая любовь, а так. Ей показалось, что он классный парень, горячий, энергичный, так и было, да вот с годами превратился в психопата. Детей нет. Квартира да, единственное, что связывает. Развестись? Нет, не отпустит. Не тот он человек, чтоб отпустить. В последнее время у него вообще набекрень съехала крыша.

– А кто он у тебя? Чем занимается?

– Бандит.

Сказала так легко, что у меня свело живот. Я сразу ей поверил. Подробностей не уточнял. Достаточно сознания: вот мы лежим, два теплых тела под простынкой, а он в любой момент может на джипе прикатить.

– Испугался?

– Да. Потерять тебя.

Она прижалась. Героя я не корчил. Просто, призадумался. Кто я такой, чтобы она была со мной? Муж у нее – крутой. Таких, как этот, бабы любят, а мужики завидуют, мечтают ими быть или хотя бы называться. Я против такого – просто ноль.

– Ада, скажи… Мне очень важно знать. Ты только не лукавь. Никто мне так не близок, никому я так не верю. Ты опытная, взрослая, многое постигла в жизни. Скажи мне только правду… Я как мужчина… слабый?

– Что ты себе надумал, дурачок. Ты чудесный.

Заулыбалась. Начала тереться, целовать.

– А скажи… О тебе в лаборатории всякое болтают.

– Насчет мужчин?

– Так это правда?

– Ты чему веришь? Сплетням? Или любви?

– Любви.

– Ты лучший. Никто не любил меня так, как ты.

Ада манила. И чем дальше, тем сильней. Я уплывал в потоке замелькавших наших встреч. Во мне росло чувство усталости и в то же время силы. Меня хмелила эта удивительная пульсация энергии.

Ну а Бедняжка? Ничего подобного я с нею не испытывал. Комфорт, привычка, блекнущая память о былом. Ее учеба, моя работа, домашние заботы. Жизнь не текла, а вязко шевелилась. Унылость и апатия.

Но если вдуматься, с ней ничего не требовалось менять. Ни строить, ни ломать. Просто спокойно жить. Как все. Устойчивость, определенность, сложившийся тихий быт, уют и лень. Без всякого экстаза, но и без особых внутренних затрат.

А что у меня с Адой? Я втюрился, втянулся. И продолжаю дальше втягиваться. Пока все замечательно. Но сколько это может длиться? И какие перспективы? Все очень смутно. И порочно. И тревожно. Пока определенно лишь одно. Точнее, два: она меня много старше, и у нее муж бандит.

Все эти мысли день за днем во мне роились так и сяк, то наизнанку, то лицом, переворачивались, путались. Я погружался в зыбь ориентиров и понятий. Неоднозначность изнуряла, томила мозг. Я словно брел сквозь восхитительную грезу, периодически проваливаясь в ужас, вдруг обнаруживая солнечную радость, и снова мрак. Реальность погружалась в сон. Кошмарный сон. Напоминающий знакомый лабиринт. Простейший, в виде буквы «Т». Я шел по коридору. Я приближался к перекрестку. Я должен сделать выбор.

Но куда б я ни свернул, меня ждали приманки, за каждой из которых – ток.

В один из вечеров я сидел в задумчивости над бумагами. Эти спектакли успели стать вечерним правилом. Как правило, и то, что жена ложилась спать, меня не дожидаясь.

Но в этот раз она правилу изменила. Почему-то.

Бродила, разбирала вещи. Не торопилась. Напевала. Нагнетала общую тревожность.

И вдруг уселась через стол, напротив.

Я на нее взглянул. Тут же опустил глаза. Заерзал. Странно как-то она на меня смотрела. Будто прощупывала мое лицо, пробуравливала. Я почувствовал, как затлели щеки. Она продолжала сидеть.

Снова взглянул. Пялилась. Я потупился. Зашелестел бумагами, пальцы подрагивали. Запершило, кашлянул. Щеки вспыхнули, занялись уши, вся голова, огонь стек на шею, заскользил вниз, струйкой вдоль позвоночника.

Она подалась вперед:

– Что происходит?

Я понял, о чем. Впился в текст, будто это может спасти. Стоит взглянуть, она тут же прочтет мою страшную правду. Уже прочла. Ведь глаза – прямой вход в душу. А в душе у меня… все пропало… кошмар… Как она догадалась? Интуиция? Или может, астральная связь? Меня бросило в пот: признание неизбежно.

– Ну?.. – дожидалась она.

– Не смотри так, не надо, прошу… Помоги мне…

– В чем же?

– В моей… ситуации… Я давно хотел поговорить, рассказать… Но не знал, как… Мне очень трудно…

– Найти слова?

– Да… Кое-что произошло. Понимаешь, случилось. Никто не застрахован. Я не хотел, но так в жизни бывает… Не знаю, как сказать…

– Говори прямо.

Глаза наши встретились.

– Я тебе изменил.

Не шевельнулась. Лишь побледнела. И тут же полыхнула алым. Взгляд заблестел особенно странной и страшной пристальностью.

Я больше глаз не прятал. Некуда, незачем. Тайное стало явным. Ничего не исправить. Осталось принять казнь.

И казнь началась.

Она расспрашивала, я отвечал. Глядя в упор, она мне душу вывернула. Ту самую душу, что ей была неинтересна. Мне показалось, она даже испытывает особенное извращенное наслаждение, вытягивая подробности, обсасывая непристойности, размазывая все святое в месиво, в грязь.

Кто эта дрянь?.. Ах, с работы. Так и знала, где ж еще… Сколько ей лет?.. Старая вешалка, тухлятина, гниль… И давно это длится?.. Ох и крепко же она присосалась… Как часто?.. Не очень? А в каких позах?.. А в рот берет?..

Я защищался, как мог – но дозволительно ли мне протестовать? Меня тошнило от ее въедливости – но имел ли я право на снисхождение? Я был раздавлен, распотрошен – но и когда от меня ничего не осталось, она еще долго глумилась над останками мертвой личности.

Наконец, подвела итог:

– Тебе нет оправдания.

– Знаю. Бедняжка, прости. Я подлец, я ничтожество, но ради всего того лучшего, что между нами было, прости, если можешь.

– Я прощаю тебя, – отпустила она величаво. – А знаешь, почему?

Я с надеждой поднял глаза.

Она зарумянилась. И четко произнесла:

– Потому что я первой тебе изменила.

9

Это был шок.

Пронзающая судорога, после которой все обмякло, а голове остался легкий звон. Надолго. Возможно, навсегда. Сквозь оглушенность замелькали мысли. Кое-что припоминалось. Ее измену я предчувствовал, подозревал. Так и случилось. Но почему же мой рассудок все подсовывал иные доводы, не признавая правду сердца? Рассудок – трус.

Теперь она клялась, что с тем мужчиной кончено. Хотелось верить. Потребовала жестко, чтоб и я порвал с «присоской». Пообещал. Вот только грудь сдавила жгучая тоска потери, а мозг сверлила язва, наконец-то названная честно – ревность. Каков он из себя? Не мог представить. Не хотел. Я гнал ползучий призрак. Он, подлец, не отступался. Маячил, корчил рожицы с рогами, тряс хвостом. Похабно демонстрировал параметры любвеобильной мощи. В сантиметрах.

А что моя любовь? Что ею называть? К чему приклеить? Как дальше жить в чудовищной неоднозначности простого слова? Возможно ли? Конечно, нужно постараться все вернуть. Семья, уют. Бедняжка, я люблю ее, всегда любил, даже когда мы отдалились. Но вот получится ли у меня вернуть ее любовь ко мне? Смогу ли в обновленную любовь поверить? И главное мое сомнение на темном донышке души: найду ли в себе силы воли не любить Аду?

– Мы должны развестись.

Я сказал это твердо. Возможно, немного резко после нескольких дней молчания, только считать это неожиданным не приходилось.

– Как-то это неожиданно… – удивилась Бедняжка.

Меня раздражала ее манера включать дурочку, когда я бывал с нею, изредка, строг. Вот и теперь: застыла посреди квартиры, словно заблудилась… нет, даже не в трех – всего в двух соснах.

– Неожиданностью стала твоя… наша измена.

– Но ты ведь тоже изменил.

– Я и говорю, наша!

– Выходит, мы квиты.

Подошла. Протянула мне руки. Не взял. Положила на плечи. Я передернулся. Она приблизилась. Сквозь раздражение проникло тепло. Потерянное. Родное. Безотчетно опознанное памятью тела. Двух наших тел.

– Не надо развода, – прошептала она.

– Не вижу других вариантов.

– Быть вместе.

– Как? Как ты себе это представляешь?

– Измена была ошибкой. Мы должны это пережить. Давай попробуем. Глядишь, все наладится.

Я почувствовал, как что-то во мне размягчается. Ведь и железо плавится от нагрева. Моему же стальному решению хватило ее лица. Ее голоса. Ее умоляющих влажных глаз. Жалость. Вот, черт! Мне опять ее стало жаль. Или себя? Или это лень? Или трусость? Так ли уж я нацелился на горнило развода? Не надеялся ли вернуть все на круги своя?

Она распахнула халат.

Ради чего разводиться? Жениться на Аде? Чушь. Ее муж, конечно, угроза. Но положа руку на сердце: во что превратится Ада через десяток лет? Что останется от моей к ней страсти?

Я расстегнулся.

Господи, что я делаю? Ведь я изменяю Аде. Я предаю ее, подло, нашу любовь. Себя предаю, через себя преступаю, ногою на горло, что-то непоправимо в себе утрачиваю, убиваю.

Мы сплелись.

А она-то, она хороша. Чуть забыта. Не подозревал в ней такой сексапильной прыткости! Любопытно, а с ним она так же стонала? Или жарче? Или ее мысли по-прежнему там? Дрянь.

Что я чувствовал? Муку. Потерю себя. Обретение через опустошение. Мы опять с нею вместе. Но вместе ли наши души? Сольются ли хоть когда-нибудь, как наши тела? Никогда! Никогда она не вернется ко мне без остатка. Никогда я не стану ее до конца. Между нами не будет искренности, беззащитной, теплой правдивости, ее место займет искушенность, броня, холодная правда, имя которой – цинизм. Мы содрогнулись и рухнули.

– Видишь, налаживается… – Она томно раскинулась, увлажненная, с поволокой в глазах.

– Да. Это просто. – Я потянулся за сигаретами. – Только все, что нас ожидает впредь – ложь.

На следующий день покинул лабораторию, едва ушел Соломоныч. На другой – нашел дело в «Террариуме» и опять улизнул. На третий был ученый совет, и я вновь подло скрылся.

Я осознанно начал избегать Аду.

Чувствовал в этом искусственность, но понимал: так надо. В течение дня наши взгляды пересекались, и в ее глазах я читал беспокойный вопрос, похожий на боль. Иногда она заговаривала со мной, но неявно, намеками. Я делал все, чтобы не оказаться наедине. Сердце тянулось, рвалось к ней. Я много курил. Не представлял, как сказать, сообщить, поставить в известность. Ведь я ее предал и, день за днем, продолжал предавать. Не хотел, но так вышло, и значит, это мой выбор. Впервые задумался: служебный роман просто начать, легко длить, но практически невозможно его оборвать.

Мне показалось, она догадалась, все поняла. Не преследовала. Отдалилась. Держалась, будто ничего страшного. Прекрасное самообладание взрослой женщины. Кандидата наук, старшего научного сотрудника, ученого в юбке. Ведущего экспериментальную работу под началом завлаба. Который, между прочим, по слухам – ее любовник. Притом что она замужем, опять-таки, между прочим. А сколько у нее таких, прочих, было? Что для нее вообще значит любовь? Неужели, не более чем приятный опыт? Неужели, и я для нее, так, скорпиончик? И неужели, слова, что она так жгуче шептала в самозабвении наших объятий – всего лишь слова?

Требовалось объясниться.

Отчетливо помню тот день. Черно-белый. Как фотография в старом альбоме. Декабрь, выпал снег, растаяло, подморозило. Все обесцветилось. Я шел на работу. Грудь сжимала тоска.

Не знал, как начать. Но твердо решил: сегодня. Дальше отмалчиваться невозможно. Без нее мне не жизнь, но и с ней мне не быть. Вычеркнуть человека сверх моих сил. Она взрослая, опытная, должна все понять. Поговорим, а там видно будет. В зоопарке дорожки обледенели. Пару раз поскользнулся. Немного опаздывал, но нарочно шел длинным путем. На голых деревьях кое-где задержались осенние листья, грустные, жалкие, одинокие, как мои стылые мысли. Небо давило свинцом.

Войдя в лабораторию, я как-то особенно бодро разделся, с энергичной такой подвижностью энтузиаста, будто соскучился по работе после долгой отлучки…

И тут увидел глаза Соломоныча – алые. И лицо – белое.

Казалось, он неважно себя чувствует. Я раскрыл было рот – справиться о здоровье, но тут вдруг заметил, что у всех окружающих такие же нездоровые, непонятные мне, пугающие… Соломоныч выдавил:

– Ада в больнице.

Я похолодел. Почему-то мгновенно понял, что не какой-нибудь там банальный аппендицит. Автокатастрофа, сообщил кто-то рядом. И кто-то еще, и еще, заговорили, рассыпаясь в подробностях, а я глох и слеп. Нынче ночью. Ехала с мужем. Он был за рулем. Пьяный, не пьяный, неизвестно, да теперь и неважно. Он у нее гонщик, пошел на обгон. Скользкая дорога, «камаз», лобовая. По прикидке гаишников суммарная скорость порядка двухсот.

Что с ней?.. В реанимации. Врачи говорят, состояние критическое… В какой больнице?.. Они делают все возможное… Номер больницы!.. Да не надо, ничем ты там не поможешь… Номер! Поеду, сказал!..

Скользкие, невозможно скользкие эти дорожки, бардак, куда смотрит администрация, глазеют, животные, на что тут смотреть, сидели бы по углам, так нет же, шастают, посетители, будний день, очень много людей, не протолкнуться, в метро, не задохнуться бы, душно, медленно, долго, невыносимо, ходят черт знает как, эти автобусы, сколько можно, пешком быстрее, лучше бегом, обдувает, морозит, вот уже здесь, белые корпуса, черные окна, белые стены, черные вороны, белые халаты, черные мушки, белые молнии, черные, черные, черные круги перед моими глазами…

Неужели, это?

Вот эти склянки, трубки, дыхательный аппарат. И этот страшный, восковой муляж со шлангами во рту, словно раздутый изнутри, в багрово-фиолетовых по сальной бледности потеках.

И табличка в изголовье. Фамилия, имя.

Это – Ада?!

Меня поддержали за локти. Довели до двери. Сказали крепиться. Теперь понимаю, почему не хотели впускать? Да, да, доктор, вы меня извините, все понял. Кто я ей? Кем прихожусь? Близким? Насколько? Нет, нет. Просто знакомый. Просто коллега.

Через два дня она умерла.

Когда сообщили, ничто во мне не шелохнулось. Никаких эмоций. Бесчувственность, хоть режь. Только горло сдавило, невозможно стало слюну проглотить. И что-то со зрением: все размывалось, текло. Больше – ничего.

И еще, помню, в голове повисла одинокая мысль. Она поразила меня оскорбительной неуместностью, цинизмом, кощунством. Но более всего поразила неоспоримостью правды: «Нет человека – нет проблемы».

На похороны не пошел.

10

В ту зиму мне приснился странный сон.

Будто стою на Т-образном перекрестке лабиринта. Спиной к стене, лицом назад, откуда я недавно вышел. А в обоих концах поперечного коридора витают смутные голоса. Я кручу головой, пытаясь увидеть источники голосов. Но вижу лишь сумрак теряющейся перспективы. Мне становится жутко. Я отчетливо слышу их перекличку. Но главная жуть – они обсуждают меня.

Голос справа: «Этот человек, безусловно, виновен».

Голос слева: «Он не свободен, и значит, не волен в поступках».

Справа: «У человека всегда существует выбор».

Слева: «Нельзя быть уверенным, что выбор делает он, а не делают за него».

Я хочу что-то произнести. Ничего не выходит. Мои губы немы. Я весь онемевший, бесплотный, бездейственный, меня словно нет. Но раз меня нет, как я могу находиться в этой кошмарной реальности? И может ли быть реальностью голос того, кто незрим?

Справа: «Гнет обстоятельств не отменяет личной ответственности».

Слева: «Главная ответственность любого существа – сохранить самое себя».

«Давайте не будем заниматься вульгарным зооморфизмом».

«Но и не будем забывать первичность законов природы».

«Инстинкты не могут быть выше морали».

«Но мораль не может быть выше нравственности, важнейшего человеческого инстинкта, который и отличает личность от особи, а мораль как раз-то придумана, чтобы личность насильственно подавить».

«Мораль существует для интеграции личности в общество. Без строгой морали общество рушится, наступает хаос, и когда это случается, личность исчезает как таковая, а на первый план выходит особь, животный инстинкт».

«Так не эта ли катастрофа произошла с нашим обществом: от перестройки к распаду, от гласности к аморальности, от демократии к вседозволенности, от свободы предпринимательства к инфляции нравственных ценностей? И не эти ли обстоятельства определили судьбу нашего подсудимого?»

Тут я содрогнулся: меня судят? За что? В чем обвиняют? Какое имеет ко мне отношение это раздвоенное призрачное многословие?

Неожиданно грянул еще один голос. Он донесся оттуда, откуда я вышел, и куда с испугом смотрел. Там был яркий, слепящий свет.

«Прошу вас не отвлекаться! В составе преступления мы разбираем только два слова… Только два, действительно важных… Любовь… и Смерть».

Тот сон я помню. Не слово в слово, но его образ. В нем сконцентрировалась жизнь, остановившаяся в мертвой точке декабря. Минул январь, потек февраль. Не отпускало. Все время боль. Опустошенность и смертельная усталость.

Все мои мысли оставались скованными Адой. Которой больше нет. Я понимал, нас разлучила независимая от меня причина, рок. Но понимание не заглушало отвратительного чувства, что ее гибель все же как-то связана со мной. Я осознал простую вещь. Словно очнулся ото сна, в котором раньше жил, и вдруг раскрыл глаза. Очнулся потрясенный – той очевидностью, которая всегда присутствовала рядом, и на которую я обратил внимание так запоздало: нельзя шутить с любовью.

Мое существование превратилось тихий ад. Зима казалась навсегда. Холодный мир, покрытый снегом, виделся пустыней, где всякую возможность жизни уничтожил страшный взрыв. Я был один. Энергия иссякла. Слезы так и не излились. Жизнь не хотелось, не отыскивалось смысла.

Лучше бы я умер.

Скорпионы обладают поразительной живучестью. Они способны выдержать самые экстремальные условия. Когда в пустыне Сахара проводилось испытание французской атомной бомбы, вблизи эпицентра с радиацией 134 000 рентген выжили одни скорпионы!

Для большинства скорпионов комфортная температура 20°-37°С. Критический верхний предел – около 40°С. У некоторых пустынников летальный порог достигает 47°С при экспозиции 25 часов и относительной влажности всего 10 %! При температуре ниже 10°С скорпионы впадают в спячку. Однако это не мешает им выживать даже при заморозках. Не исключено, что в процессе естественной эволюции они приспособятся жить и на севере.

Организм скорпиона почти не теряет воду. Поэтому скорпион практически никогда не пьет. Необходимую для него жидкость он получает из съеденной пищи, тщательно переваривая и высасывая из нее все соки. Питается скорпион только живой добычей. При этом обходится минимальным ее количеством. Потребив одного мотылька, он может «поститься» по 6–7 месяцев, а в отсутствие пищи способен голодать до двух лет!

Разгадка его аскетизма – в обмене веществ. 70 % съеденной пищи идет на пополнение тканей тела. Для сравнения: человек усваивает всего 5 %. Кроме того, надолго впадая в анабиоз, скорпион экономит энергию. Неудивительно, что живут скорпионы значительно дольше, чем любые насекомые, многие птицы и млекопитающие.

Природа одарила скорпиона такой жизнестойкостью, что его не так просто убить.

Опять я начал почитывать книгу Лебовиса. Странное какое-то имя – Лебовис. Впрочем, не более странное, чем занятие, без громких слов ставшее делом всей моей жизни.

Я наконец-то приступил к диссертации. Она явилась для меня единственной зацепкой, формальным смыслом продолжать существовать, после того как смысл жизни был утрачен. Конечно, эта привнесенная искусственность не заменяла невозвратимой трепетной естественности, пульсирующей радости, которая и отличает жизнь подлинную от подделки. Не заменяла, но постепенно подменяла. Когда ты занимаешься искусственным, естественное теряет актуальность. Бледнеет радость, но одновременно меркнет скорбь; уходит эйфория, но тупеет, глохнет боль. Я понял, что искусство – это бегство, попытка выжить, когда жизнь невыносима.

Я понял: настоящее искусство – преодоление мучительности естества.

Единственное, чего я недопонимал: о чем же, собственно говоря, моя диссертация? Являясь частью коллективного труда лаборатории, она была кирпичиком в непостижимой для меня стене. Зато я понял кое-что о практике писательства. Писать возможно только при условии, что не маячит женщина, что твои мысли ей не заняты, свободны для иного. Неудивительно, что в ту хмельную осень я не выдавил ни строчки. Прости, моя любовь, но правда жизни беспощадна, она не терпит сантиментов, но требует осознанности: чтобы у меня появился шанс стать ученым, ты должна была из моей жизни исчезнуть.

Однако я ошибся. Как выяснилось вскоре. Писать возможно и при женщине. Более того – для нее. Точнее, за нее. Еще точнее, взять на себя ее работу, поскольку так случилось, что она – твоя жена.

Бедняжка, да. Она существовала. Как ни прискорбно, я был не один. Безжизненное мое внутреннее одиночество отягощалось ее жизненным присутствием. Была весна, когда вдруг обнаружилось, что ее учеба в институте близится к концу. Еще немного, и придется защищать диплом. Ту самую дипломную работу, которую она писать, оказывается, не начинала. По ее версии, минувший год ей дался нелегко. И, между прочим, не без моего порочного содействия. Я, в общем-то, не спорил, грешен, каюсь. Но при чем здесь… С какого перепугу… Нет, я не буду, даже не проси…

Она и не просила – требовала.

Раз я считаюсь мужем, должен ей помочь. Ей, видите ли, трудно. А мне так все равно, о чем писать. По ее мнению. Я, уж как мог, отнекивался, но на любое твердое простое «нет» обрушивался пресс ее как минимум тройного «да».

«ДА-ДА-НЕТ-ДА», именно так это и выглядело, в апреле месяце, в виде развешанной по городу рекламы. Шел референдум о доверии народа к власти. Народу власть подсказывала, как, не ломая голову, заполнить бюллетень, когда народ придет, чтоб проявить гражданскую ответственность, на пункты для голосования, где его ждут стандартные бумажки, и дабы не было мучительных раздумий – не проще ли отдаться воле тех, кто все равно у власти?

Мне наплевать было на всю эту политику, которая успела к тому времени набить оскомину. Лишь легкое подташнивание от примитивности манипуляций, от очевидности едва прикрытого коварства. Но еще больше угнетала невозможность, бессмысленность, недальновидность выпендрежа, упрямства, бутафорского геройства.

Я сдался: вместо собственной науки сел писать ее диплом.

Дипломная работа называлась лаконично – «Яды». Какой простор для мысли, для ассоциаций! Обыденная тема для фармацевтического факультета. Но что-то мне подсказывало: жена облюбовала тему неспроста.

Биолог, фармаколог – если не зацикливаться, то и впрямь без разницы. Я поднял материалы, обработал, сел строчить. Писалось мне легко, ведь жизнь была достаточно отравлена, так что особенно выдумывать и не пришлось – лишь руку протяни.

Пока я этим занимался, отпочковывались мысли. Далекие от темы. Хотя, как знать, как знать… Сперва она отвадила меня от Ады. Теперь от диссертации. Последовательно завладевала мной, ликвидируя сторонний интерес. Для наших отношений у нее нашлись два действенных императива, фактически сводившиеся к одному: «мне надо» и «ты должен».

Моя любовь и мое творчество ей были любопытны лишь в том практическом аспекте, чтобы как-то ей служить. Я не вполне осознавал, к чему все это может привести, но сам процесс порабощения становился очевиден. И главное, сопротивляться невозможно, ведь я законный муж, и, стало быть, она имеет право.

Но разве это – не прямой путь в подкаблучники?

Я наливался раздражением, и мой прижатый бунт вливался в ее текст.

Жизнь продолжалась, удлиняясь в бесконечность. Мое трагическое несогласие в расчет не принималось. Мало того, жизнь навязала мне причину жить, и даже смысл, хотя я точно знал, что смысла нет.

Казалось бы: меня заставили заняться делом, не только мне чужим, но отвратительно ненужным. Однако написание злосчастного диплома, кстати – на «отлично», позволило убить весну и первый месяц лета. Неплохо для начала. Вот так и получилось, что абсурдная задача позволила отвлечься от мучительной рефлексии. Мне просто некогда стало задумываться о душе.

Спустя полгода после катастрофы я все еще был жив.

Но дальше – что?

Она не знала. Как и я. Моя Бедняжка. Закончив институт, торчала дома. Дни ползли без цели. Возникла затяжная пауза: мы одолели с ней рубеж, после которого открывалась перспектива, сияющая пустотой.

В один из августовских дней она произнесла:

– Не представляю, что нас ожидает.

– Работа, что ж еще.

– Я не об этом, я о нас с тобой.

Подумав, я трагически изрек:

– В жизни всего два периода: ожидание любви и ожидание смерти.

После озвученного настроения прошло несколько дней. Возможно, и недель. Время текло за пределами нашей жизни. Мы не поехали никуда отдыхать. Даже в город не выбирались. Разве что за продуктами. Ничего не хотелось. Вообще ничего. Каждый чувствовал: формально мы снова вместе, но между нами все уже не так, как когда-то. Мы практически не разговаривали, и не из враждебности, а по ненужности, непонимании, что мы можем друг другу сказать. Вечера напролет мы пролеживали в разных комнатах, каждый читая свое.

Она читала «Звезды судьбы». Я читал Маркеса – «Сто лет одиночества».

Внезапно она заорала:

– Есть! Есть третий период!

– Что?! – Я перепугался ее неожиданной «эврики».

– Ожидание ребенка!

– Не понял…

– Ребенок! Это же так естественно! Между любовью и смертью у нас должен родиться ребенок!

Самое страшное – парализация воли. Мне трудно понять, как у нее это получилось. Ее инициатива несла безусловность, то самое нечто, что сильнее меня, и чему я не в силах противиться. Словом, я покорился.

Той же ночью мы занялись продолжением рода. Я любил ее с безвольным отчаяньем. В этом было даже некоторое изощренное наслаждение: я теперь навеки ее, а она уж точно моя, мы обречены друг на друга. После всех катастроф, что между нами случились, после наших измен и особенно после смерти Ады, я ее избегал. Но постепенно она меня приручила. Я начал ее вспоминать и даже склоняться к идее, что, возможно, люблю. А что делать? Мы с ней муж и жена, надо жить как-то дальше. Но дальше-то что? Оказалось, ребенок. Не я первый, не я последний, законное утешение. Я только хочу сказать, это не было для меня потребностью, той естественностью, о которой она пыталась мне толковать. Инстинкт любви во мне не иссяк, это правда. Но утверждать, будто я жажду ребенка – ложь. Подсознательно я не хотел никакого ребенка, однако рассудок диктовал искусственную задачу: надо. Наверное, в жизни бывают такие мгновенья, точки судьбы, где правда и ложь сливаются воедино. Например, как в тот миг, когда двигая бедрами с нарастающим ускорением, со все большей яростью приближения к животному счастью, я вложился в последний звериный рывок – и застыл, и ослеп, и ушел в ощущение отсутствия, растворения во вселенной, где меня жадно всосала огненная дыра.

А может, это было ошибкой?

11

Осенью ушел с головой в работу.

Все было правильно: жена сидит дома, муж ходит в зоопарк. Я жил той же жизнью, что мои и знакомые, и коллеги.

Осенью 93-го мы работали под стрекот автоматных очередей.

Неприятные звуки доносились со стороны Белого дома. Его осада начинала входить в привычку. Вот опять какие-то драматические события, однако мне, как и большинству в зоопарке, было плевать. Обреченно и буднично мы продолжали ходить на работу по причине судьбы и необходимости трудовой деятельности. Мы являли собой презрение к вероятности быть убитыми. И не из геройства, а из неверия, будто можем на что-то влиять.

В зоопарке меж тем вершилась своя политика. Последние пару лет ситуация усложнялась. Некогда единое культурно-просветительное и природоохранное учреждение, зоопарк подвергся административной реорганизации. Попросту говоря, его растащили на «удельные княжества», и теперь в каждом «княжестве» имелись свои «князьки», каковые в соответствии с новейшей установкой на демократию пребывали в статусе хронических перевыборов.

К счастью, «Террариума» процесс пока не коснулся. В числе нескольких старорежимных подразделений он все еще оставался в централизованном подчинении. Сколько продлится затишье, никто не знал. На всякий случай, готовились к худшему.

Время от времени отец рассказывал страсти из бытия отщепенцев: то руководство «Слоновника» обвинили в нецелевом использовании бюджетных средств, то экспозиция «Ночная жизнь» оказалась крышей для темных делишек, то замзаву «Дома птиц» в итоге дебатов начистили клюв. Отец очень нервничал, продолжая руководить «Гадюшником», который и раньше-то не отличался лояльностью. Теперь же все чаще слышалось шипение недовольных. Чтобы держать руку на пульсе, отец постоянно ходил на митинги.

А вот Соломоныч митинги игнорировал. Наблюдать чужие баталии ему было неинтересно. Он ворчал, что все это он видел неоднократно, и каждому следует заниматься своим делом. Как-то раз я его спросил, в чем смысл нашей работы. Смысл работы ученого, сказал Соломоныч, открывать новые горизонты. Я усомнился, что у скорпионов могут быть какие-то горизонты. Мой научный руководитель не сомневался ничуть: «Ученые изыскания подобны решению кроссворда. Заполняя пустые клетки, мы постепенно ликвидируем белые пятна. Объектом исследований может быть все что угодно: в любом случае мы движемся в сторону истины. Колумб искал новый путь в Индию, а открыл Америку. Мендель растил горох, а вывел законы скрещивания. Никто наперед не знает, к чему он придет. Главное – двигаться. А открытия всегда случайны».

На счет открытий не знаю, но вот случайности подстерегали. В один из осенних дней Соломоныч работал на полигоне лаборатории. Занимался своим делом, гонял скорпионов по лабиринту.

Вдруг, пронзительно вскрикнув, схватился за ягодицу.

Как потом он рассказывал, в первый миг показалось – скорпион жахнул. Страшно перепугался. Застыл, изогнувшись, боясь шевельнуться. Скованно, очень медленно отвел руку от пораженного места, вглядываясь в причину.

На ладони лежала пуля.

Струхнул завлаб, как выяснилось, не на голом месте. Бояться было чего. В тот день я наконец-то узнал, чем на самом деле занимается лаборатория.

Когда Соломоныча ужалила «всего лишь пуля», он возился с так называемым «скорпионом-воином». Этим поэтическим именем называлась порода, выводимая нашей селекцией. Породу отличала исключительная живучесть и такая же исключительная ядовитость. Параллельно создавалась и сыворотка, противоядие от воинственного жала. Но поскольку селекция – процесс непрерывный, и порода совершенствовалась постоянно, эффективность сыворотки всегда несколько отставала от достигнутой смертоносности. Соломоныч весьма рисковал.

Пока я наносил ему йодную сеточку, обрабатывая кровоподтек, он поведал мне страшную тайну. Оказывается, под прикрытием зоопарка мы выполняли секретный заказ оборонного ведомства.

Проект начался еще в эпоху «холодной войны». Как вариант, страна готовилась к худшему. Возникла идея вывести «человека будущего», который смог бы возродить цивилизацию, лежащую в пепле. В качестве бионосителя требовался организм, способный адаптироваться к самым экстремальным условиям. Выбрали скорпионов. Но в процессе работы, как это водится, «человек будущего» был отодвинут, и коллективу лаборатории поставлена задача попроще.

– Идеальный солдат!

– Воин, – поправил меня Соломоныч.

– И в чем отличие?

– Отличие в интеллекте. Солдат – тупое орудие чьих-то приказов. Воин – тот, кто следует своим индивидуальным путем.

– Так они ж разбегутся.

– Да, разбегутся, верно. И каждая из сторон будет вести к победе. Пойми, в современной войне нет линии фронта. Враг рассеян вокруг. Его следует обнаружить. Цель – поразить. Сверхзадача – выжить.

Йодная сеточка ветвилась подобно кроссворду. В середине багровел очаг поражения. Я оказывал раненому первую помощь, а тем временем мои мысли разбегались ассоциациями.

– Скорпион, – кряхтел раненый, – конечно, не человек. Муштровать ходить строем его бесполезно. Зато можно обучить настигать и жалить врага. Впрочем, и даже не это главное. Любая война – это истощение энергии обеих сторон. Выигрывает тот, кто продержится дольше. Поэтому воин – не тот, кто всегда побеждает. Но воин – непременно тот, кто никогда не сдается.

Я закончил художество. Завлаб натянул штаны. Мы вернулись к рутине каждодневной работы. Отныне и впредь наши будни тишайших биологов для меня озарились воинственным светом.

В конце дня, собираясь домой, я все же поинтересовался:

– А что насчет конвенции о запрещении биологического оружия?

– Ты действительно веришь, что конвенции заключаются, чтобы их соблюдать? – ухмыльнулся сквозь встречный вопрос Соломоныч.

– Получается, мы работаем на войну?

– Нет, не так. Мы работаем на науку. Наше дело – открытия, а уж дело обычных людей, к чему и как наши открытия применить.

Вскоре моей диссертации дали название: «Адаптивное поведение скорпиона в условиях мегаполиса средней полосы». Вполне мирное такое название. На мой вкус, чуть слишком витиеватое. В духе нашей науки, в которой хорошим тоном считается пудрить мозги. Однако работал я теперь с осознанием роли в проекте, несущем серьезную стратегическую перспективу. Все было правильно. Я стал настоящим ученым.

Но все чаще тревожил вопрос: неужели правда будет война?

Всякий раз, вернувшись домой, видел ее у телеэкрана.

Припоминается вечер, когда между нами опять начались неприятности. В тот вечер она смотрела «Поле чудес», развлекательную передачу, ровесницу новых времен, быстро завоевавшую народную популярность. Злоязыкие остряки, правда, к официальному названию той передачи непременно добавляли «в стране дураков». Так или иначе, это было вполне безобидное шоу: в прямом эфире люди просто играли в слова.

Я застал кульминацию. Разбитной весельчак ведущий, уже тогда – с налетом усталости в грустных глазах, соблазнял суперигрой вышедшую в финал тетку, внешности дородной и манер незатейливых. Она могла взять уже заработанную бытовую технику и уйти. Но тетка рискнула, выбрала черный ящик.

К всеобщему восторгу в тот раз в ящике лежали ключи. На подиуме сверкал «жигуль» – шаха цвета «сафари».

Бедняжка заерзала, таращась в сияние экрана. На ее повлажневшем лбу вздулись тугие вены. Недавно у нее диагностировали беременность, и кто знает, как могли отразиться страсти телеболельщицы.

– Расслабься. В твоем положении вредно так волноваться.

– Для меня вреднее быть в отрыве от жизни.

– Это не жизнь. Это подмена жизни. Людей одурачивают.

– Одурачивают?! – разозлилась она. – Так поди выиграй, раз ты такой умный!

Ну дураком-то я себя, разумеется, не считал. По правде говоря, не встречал человека, который признал бы в себе дурака. Во всяком случае, я понимал: она скучает, ее нужно развлечь. На следующий день после работы поехал к родителям. Из маминой библиотеки я сделал выборку книг, которые, на мой взгляд, могли Бедняжку заинтересовать, заполнить ее пустоту, засеять ее семенами разумного, доброго, вечного, одухотворить ее мысль и ненавязчиво приобщить к культуре.

Я опоздал. Вернулся домой чуть позже обычного. Она встретила ледяным надутым молчанием. Улыбаясь и вытирая пот – а книги были весьма тяжелыми, – я преподнес ей почти неподъемную стопку. Я был горд интеллектуальной своей заботливостью, раскладывая доставленные сокровища.

Она вдруг взорвалась:

– Я как-нибудь обойдусь без твоей мамочки с ее идиотской занудливой библиотекой!

Мягко говоря, причина не соответствовала по масштабу настолько гипертрофированной реакции ненависти.

– Хотел как лучше…

– Было бы лучше, если б ты пораньше являлся домой, и я не сидела б одна взаперти!

Позже мне вспомнятся эти жалящие слова, уже тогда озаренные проигрышным для меня смыслом. А пока я испытывал только жалость, сострадание к ее вынужденному положению.

Я стал больше времени занимать ее разговорами. Она замыкалась, подолгу отмалчивалась. Я затеял выгуливать ее в лесопарковой зоне. Она раздражалась, закатывала истерики. Я проявлял самое терпеливое к ней внимание. А ей все было не так. Иногда мне казалось, она просто надо мной издевается. Я ломал голову, пытаясь понять, в чем тут дело: то ли ее мозг поплыл от нынешнего токсикоза, то ли у нее всегда был вздорный характер, да я вот не замечал, то ли она затеяла со скуки игру без особенно злого умысла, то ли осознанно, ядовито мне мстит.

Оставалось ждать разрешения бремени.

12

Оба события случились в мае 94-го.

На первый взгляд, они никак между собою не связаны. Наверняка не связаны, однако случились одновременно: она впервые принесла домой гламурный журнал… и вскоре у нее самой началось…

Склонность к дамскому чтиву я и раньше за ней замечал. В нашей квартире нет-нет да мелькала какая-нибудь «Работница» или «Крестьянка». То были скромненькие такие издания для невинных советских женщин, чья пошатнувшаяся невинность все еще оставалась не до конца уничтоженной.

Новый журнал привносил заявку совсем иного уровня, мне он сразу не приглянулся, в нем без лишних слов читалась угроза для традиционных устоев. Скажем прямо: угроза для мира мужчин, ибо с броской обложки агрессивно взирала модель, убежденная в собственной власти над безусловно ее вожделеющим сильным полом.

Но даже не это меня покоробило, а название – «Astrus». Бьющая по глазам, иноязычная, яркая надпись. Всем иностранным в ту пору у нас было принято восторгаться, я, признаюсь, и сам слегка грешил влюбленностью в Запад, но в данном случае на меня полыхнул вдруг остро осознанный, отвратительный, резкий, дурманяще-тошнотворный, животный смысл этого слова.

– Мерзость… – скривился я.

– Почему? – удивилась Бедняжка.

– Сразу видно, ты не биолог.

– А при чем тут, собственно, биология?

– Что означает это название?

– Что-то астральное, связанное со звездами… – Она призадумалась. – Или, с цветами? Астры, такие цветы.

– Возможно. Но не только. – Я взял журнал двумя пальцами и, отведя на вытянутую руку, поднял как величайшую в мире гадость. – Прочти-ка вслух.

– Аструс.

– Прочти по-английски.

– Эструс.

– Ты знаешь, что такое «эструс»?

– И что же такое «эструс»?

Я не успел объяснить. У нее начались схватки…

Родилась девочка. По выражению акушеров, роды были «стремительными». Моя жена буквально выстрелила нашим плодом. Спустя пару дней я тащил торжественный пышный сверток, из которого истошно орала краснощекая новая жизнь.

Имя Бедняжка ей выбрала незаурядное, да с претензией. Я с ней не спорил. В сущности, мне было без разницы. Но почему-то она постоянно завала нашу дочь «малышом». Так и прижилось в обиходе нашей семьи – просто Малыш.

Потянулась тоска и мука выращивания новорожденной. Пеленки, помывки, кормежки, подгузники, срыгивания. Ночные подъемы, недели недосыпания. Жена быстро тощала, я тоже чувствовал – силы уходят. Квартира пропахла младенцем, пропиталась ожесточением. Мне надлежало эту преисподнюю отцовски любить.

Иногда вспоминалось, что ребенок – якобы радость. Ничего подобного я в себе не отыскивал. Только изнуренность, только раздражение и злую фантазию хоть когда-нибудь как следует выспаться. Я не разочаровался, нет, идея деторождения, считающаяся естественной, лично меня никогда и не очаровывала. Я лишь убедился, что следование естеству – это ловушка надолго, каторжный труд и ни малейшего продыху. Меня угнетала неразрывная связанность маленьким существом, которое не просто связало, но требует всей энергии обоих родителей. Что, впрочем, не способствует укреплению связи между родителями. Мы все чаще ругались. И кто это выдумал, будто заботы объединяют? По-моему, людей объединяет как раз таки беззаботность, а заботы вынуждают изыскивать собственный путь от забот убежать, куда-нибудь спрятаться, не видеть и не слышать всего этого ада. Я неожиданно понял, что ходить на работу – это, прежде всего, возможность отсутствовать дома.

Поняла это и она. Наблюдала за мной, терпела, потихоньку поскуливала. И вдруг сорвалась:

– Я так не могу! Я зарываюсь, а ты живешь в свое удовольствие!

– Ты действительно так считаешь?

– Конечно, считаю! Славно устроился: ушел в зоопарк, а дома – трава не расти!

Ах вот оно, значит, что…

– Извини. Я хожу на работу, ты при ребенке. Это нормально.

– Хоть бы раз тебе побывать в моей шкуре!

– Это невозможно. Такова задумка природы, разделение функций.

– Я бы тоже хотела, как ты!

– Здесь не о чем спорить. Я мужчина, ты женщина… И пожалуйста, хватит визжать!

Тут она разрыдалась.

Я смотрел на ее мокрое, раздувшееся лицо, на вздрагивающие плечи, на растрепанную паклю волос. Сквозь досаду и горечь я понимал, что это чахлое существо – моя женщина. Никто ей не поможет кроме меня.

И опять, черт возьми, мне стало ее жаль!

С того дня, сразу после работы – пулей домой. Помогал ей, как мог: пеленал, баюкал ребенка, стряпал, стирал, прибирался в квартире. Сам того не желая, медленно превращался в идеального мужа.

По ее ухмыльчивым отзывам, у меня получалось все лучше и лучше.

Летом она жила с Малышом на даче моих родителей. Отпуск разбили: месяц – отец, месяц – мать, в августе на вахту заступал я. В свободное от ребенка время мы все работали и друг с другом не виделись. Заботы о Малыше фактически сделали нас субъектами семейного долга.

На лоне природы Бедняжка отдохнула, заулыбалась, утихомирилась.

А осенью вернулись в город, и снова пошло: то депрессия, то истерика.

Между прочим, ребенок наконец-то начал неплохо спать, так что выбиваться из сил не слишком-то приходилось. По-моему, она просто скучала. Полистывала иногда глянец журналов, но, в основном, глазела в этот чертов невырубаемый телевизор. Бывало, и я нет-нет, да поглядывал: приду с работы, ужинаю, краем глаза смотрю. Она – рядом. Ее нервное состояние постепенно передавалось и мне.

Страну лихорадило. Я смотрел телевизор и все чаще шептал: что происходит?

Еще летом начала рушиться пирамида «МММ», в которой мы, к счастью, не поучаствовали по причине отсутствия избыточных средств. Ее глава М. был арестован за неуплату налогов, офис закрыт, опечатан, а толпы обманутых вкладчиков требовали вернуть деньги, как водится, у Белого дома…

Аналогичная неприятность, уже в октябре, постигла еще одну пирамиду – «Властелина». Однако саму В., в отличие от М., хоть и взяли за хвост, тут же руку отдернули. Гениальная В. для органов следствия оказалась не по зубам: в числе ее вкладчиков обнаружились высокие чины МВД, и чтобы выручить свои деньги, им пришлось выручать их же облапошившую аферистку…

Неожиданно по стране рубанул шоковый «Черный вторник»: на валютной бирже рубль по отношению к доллару рухнул сразу в два раза…

А через месяц страну развлекли грандиозным ноябрьским гала-концертом, по сложившейся доброй традиции приуроченным ко Дню милиции…

Несколько позже один из основателей банка «Чара», работавшего не с плебсом, как демократические пирамиды, а с вкладчиком элитарным – был найден мертвым в ванной собственного дома. Его супруга исчезла и объявлена в федеральный розыск…

Еще чуть позже, в конце ноября, в ГЦКЗ «Россия» состоялась первая «Неделя высокой моды в Москве». Длинноногое нашествие представляло моду из Франции, Италии, Великобритании, под патронажем мэра, сменившего царственную кепку на скромный смокинг шоумена…

Совсем уже поздно, под занавес декабря, прошли «Рождественские встречи», где Примадонна эстрады показала стране главную песенную тусовку, помахала ручкой себя исчерпавшему зрелому блондину и одарила расположением горячего молодого южанина…

Занавес медленно поднимался…

11 декабря 1994 года боевые подразделения Минобороны и МВД России выдвинулись в Чечню во исполнение указа президента РФ «О мерах по пресечению деятельности незаконных вооруженных формирований на территории Чеченской республики и в зоне осетино-ингушского конфликта»…

В Новогоднюю ночь наша семья была в полном составе. Брызги шампанского, салат оливье, праздничное шоу на каждом канале.

А в первый день нового, 1995 года мы вновь включили экран и увидели шоу… страшное шоу… штурм Грозного. Мы получили ответ на вопрос минувшего года «Что происходит?». Мы опохмелялись и молча смотрели, как граждане нашей страны друг друга в упор убивают…

Большинство скорпионов являются живородящими. Продолжительность беременности – от 3 до 18 месяцев. Средняя самка производит 10–20 детенышей. В зависимости от вида и условий среды выводок может варьировать от 2 до 100 особей.

Едва родившись, малыши забираются на спину матери. Без нее им не выжить: ее тело регулирует их влажность, а сама защищает их от опасностей. Они ездят на маме в течение 1–2 недель, до первой в своей жизни линьки, после чего должны сойти на землю и начать самостоятельно добывать пропитание.

От скорпиона-папаши в этот период толку нет. О потомстве он не заботится, а пищу все равно потребляет. Поэтому для семейства, и особенно для него самого, самое правильное – удалиться. В противном случае самка может доставить ему огорчение.

Самка скорпиона – мама очень заботливая. Она ловит добычу, рвет ее на куски и скармливает отпрыскам. Даже подросшие скорпиончики не всегда могут справиться с крупногабаритными насекомыми, и часто возвращаются на материнскую спину, причем, всегда ее узнают, а та узнает их.

Она также следит и за тем, чтобы детишки друг друга не пожирали. Опыт самостоятельного питания многие зачастую начинают с собратьев.

Впрочем, бывает, что и родная мать, то ли охладев, то ли обозлившись, может без сантиментов начать жрать их сама.

13

По весне в природе всё пробуждается.

Впрочем, нет: пробуждается только хорошее. А не очень хорошее, увы, обостряется – если уж называть вещи своими именами.

Была ничем не примечательная весна 95-го. Наша Малыш в очередной раз обделалась. В свежем воздухе распространилась привычная для нас вонь. Бедняжка взялась подмывать. И вдруг заорала:

– Когда это кончится!!!

Я прибежал с другого конца квартиры. Она держала ребенка над ванной с таким ожесточением, будто вот-вот готова невинное существо утопить. Существо между тем улыбалось.

– Успокойся… возьми себя в руки… – испуганно зашептал я.

– Я перестала быть женщиной! – продолжала орать она.

– Кто же ты, если не женщина…

– Я превратилась в какое-то примитивное домашнее животное!

– Ну что ты…

– И не пытайся меня успокоить! – Ее взгляд полыхнул ненавистью, адресованной мне. – Ты посмотри только, что со мной происходит! Три года уже никуда не ездим! И в город-то не выбираемся! В гардеробе – ни одной новой вещи! Да что там – ты даже духи не можешь мне подарить!

Каким-то чудом удалось отобрать у нее ребенка. Сглатывая тошноту, подмыл, надел свежий подгузник, убаюкал, уложил в кроватку. Вернулся к Бедняжке, из жалости приласкал, через жалость же полюбил. И без всяких духов. Убедил, что она не животное, а именно женщина.

Утихомирилась. На какое-то время.

С некоторых пор я заметил пугающую закономерность: после «этого самого», акта любви, она как бы гуманизируется, становится человечней, во всяком случае, адекватней. Но если «этого самого» долго нет – начинает звереть.

Хотелось верить, это не более чем совпадение. Как говорят в науке, корреляция не всегда означает взаимосвязь. Однако если допустить, что в данном случае связь имеется, моя любовь превращалась в пошлейший супружеский долг.

По весне все желания обостряются. Не исключение – и желание правды. А правда в том, что из нашей так называемой близости стремительно испарялась, превращаясь в ничто… нежность… Впрочем, жену это, кажется, не беспокоило. Мало того, мои попытки нежность реанимировать вызывали в ней насмешливое раздражение. Она, видите ли, переросла это. Выходит, я – все еще был инфантильным? Выходит, то эфемерное, чудесное электричество, что возникает от соприкосновения противоположностей, тончайшие вибрации, взаимные переливы двух трепетно обнаженных душ – всего лишь незрелость, попросту глупость?

Что же, черт возьми, тогда для нее «любовь»?!

На моих глазах то, что мы по привычке называли «любовью», за вычетом нежности деградировало до куцего слова «секс». Ее это не смущало. Как не могут смущать занятия шейпингом, как и всякая регулярная физкультурная практика. Что до меня, пришлось вспомнить, казалось, забытое: физическими упражнениями я могу заниматься и в одиночестве. Без взаимного тока нежности секс мне не нужен, и чье-то требование отработки повинности – не насилие ли это над человеческой личностью?

Появившись однажды, эта мысль больше не отступала, подмигивая и скалясь в самый неподходящий момент.

Той весной она начала выбираться в город. Приоденется, уложит прическу, наведет макияж, искоса на меня оглядываясь через отражение в своем зеркале – и уходит, многозначительно вращая задней частью.

Я понимал: ей надо развеяться. Оставался с ребенком. На моих руках девочка засыпала быстрее и крепче, чем на материнских. Однако получалось, что моя добровольная, великодушная помощь постепенно оборачивается для меня тем самым вертлявым местом. Помимо ребенка я освоил все виды домашних работ, традиционно приписываемых к функциям женщины. Я превращался даже не в идеального – в универсального мужа. Говоря объективно, я превращался в домохозяйку.

А ведь если вдуматься, помогал я ей сугубо из жалости. «Настоящий мужик» должен женщин жалеть. Разве нет? Я и был «настоящим». Но для нее это оказалось прекрасной возможностью влезть мне на шею и ножки свесить. По всему выходило, жалость к ней – это безжалостность к себе. Выходило, моя жалость наивна, и в своем великодушии я сам был жалок.

Всему виной, конечно, моя карьера ученого. Стояла задача написания диссертации. На работе всегда суета, много людей, не до писанины. Ничего не оставалось, как писать научные тексты дома. Соломоныч одобрил мои ранние уходы из лаборатории, справедливо полагая, что для сосредоточенности требуется уединение. Так и получилось, что бо́льшую часть суток я гробил в квартире, жертвенно разрываясь между научной мыслью – и всем остальным.

Вопреки бытовухе, диссертация вырисовывалась. Вот только все чаще меня грызли сомнения: тема, кажется, утрачивала актуальность. Мы продолжали готовиться к внешней войне, упорно и слепо, хотя война уже откровенно шла на внутренней территории. Я не мог представить применения «воина», когда враг не где-то на отдалении, а в ситуации, когда враг буквально здесь, у тебя под носом.

Как-то раз, возвратившись с прогулки, она заявила:

– Знаешь, я долго думала и приняла решение. Хватит уже мне бездельничать. Засиделась. Пора выходить на работу.

– Это на какую же?

– По специальности, фармацевтом.

Она не шутила. Я почувствовал это спинным мозгом. Оторвавшись от диссертации, медленно к ней повернулся. Увидел женщину, изготовившуюся к боевому словесному поединку.

– Специальность, это хорошо… Просто прекрасно… А кто с ребенком будет сидеть?

Мне казалось, вопрос исчерпан. По крайней мере, отложен. Но я ошибался: в ней роились несмиренные мысли. Надо признать, я недооценивал силы ее потребностей.

Я вообще ни черта не понимал в психологии женщины.

Малышу исполнился год. Пригласили родителей. Я накрыл праздничный стол, проявив талант кулинара и обретенные навыки. Все было скромно, но отец то и дело нахваливал. Да и мама. Я не стал уточнять, что все это приготовила отнюдь не жена.

Разговорились. Сперва, о вещах довольно приятных – вроде хорошего аппетита годовалого организма. Затем, о не очень приятных – о дороговизне продуктов, коммунальных услуг, современной жизни вообще. Куда ни плюнь, на все нужны деньги. По-родственному посокрушались.

Бедняжка вдруг ухватилась за тему со своей стороны.

Опять про работу. Про непозволительность молодой женщине сидеть дома. Малыш все равно на искусственном вскармливании, поэтому будет правильнее, если она начнет приносить доход. Вот только куда деть ребенка? Нанять няню нет лишних денег.

Родители призадумались.

Я лягнул ее под столом.

Мне показалось это чрезмерным – выклянчивать у родителей деньги. Хватит уже и того, что они пожертвовали ради нас квартирой. Надо и совесть знать.

Повисла пауза.

Тут от Малыша откровенно запахло. Принюхиваясь и морщась, все закрутили носами.

И вдруг мама сказала:

– Я буду с ней сидеть.

Взяв девочку на руки, она с нежностью улыбнулась и поцеловала в головку.

– Но ведь ты же работаешь, – изумился отец.

– Уволюсь. – Мама пожала плечами. – Такое уж время пришло, что ребенок стал роскошью. Но времена не выбирают. А я теперь, как-никак, бабка. Пора выходить мне на пенсию.

В этот миг я увидел в глазах жены торжество. Сверкнуло и сникло, обратившись в растерянность, в сожаление, в покорную благодарность – в маску вежливого коварства. Но первую реакцию я заметить успел: веселящийся взгляд наконец-то свободной женщины. Скажем прямо – взгляд самки.

Вот только свободной-то – для чего?

14

Весь следующий год я упорно работал.

Порода скорпионов последовательно улучшалась. Их интеллект достиг столь высокого уровня, что для селекции стали использовать «метод обходного пути» и «метод проблемной клетки».

К сожалению, наши серьезные научные достижения находили все меньше поддержки в целевом финансировании. Выделяемых средств едва хватало на простейший «Т-лабиринт». Лаборатория хирела.

К весне 96-го финансирование иссякло.

Аналогичная ситуация сложилась не только у нас. Бо́льшая часть зоопарка пребывала в состоянии экономического упадка. Животные отощали. Люди прозябали без надбавок и премий, на голом окладе бюджетного малоимущего. Все чаще возникали недовольные разговоры, что за такую зарплату вкалывать смысла нет. Кто нашел возможность, где-нибудь подрабатывал. Романтики митинговали. Прагматики увольнялись.

На этом фоне некоторые лица из высшей администрации стали появляться в новеньких авто́, именуемых «иномарка». Для нас это было недосягаемым, нереальным словом. В итоге «административной реорганизации» мы поняли главное: каждому – своё.

Соломоныч начал сникать. Правда, крепился, виду не подавал. Продолжал изображать руководство, приходя в лабораторию с выражением оптимизма. Его несгибаемость нас не обманывала. Все знали: деловито раздав указания, он вскоре уединится в своем кабинете, и до скончания дня будет убивать рабочее время бесконечным разгадыванием газетных кроссвордов.

Я не выдержал и спросил его напрямую: «Зачем мы приходим на эту работу?». Он не понял. Я уточнил: «В нашей селекции скорпионов смысла не больше, чем в разгадывании кроссвордов». Он улыбнулся: «Однажды наступает такое время, когда работа превращается в хобби. Кроссворд – это хобби. А хобби – это такое искусство находить радость в бессмысленном, казалось бы, деле. Радость – сестра красоты. Во всяком кроссворде красота, безусловно, содержится. Ты только представь: в нагромождении случайных понятий, на перекрестке случайных букв, вдруг полыхнет прозрение – слово – и воссияет смысл!»

Я ретировался. По-моему, он спятил.

В начале лета повстречал в зоопарке отца.

На работе мы редко пересекались. Нам хватало домашних свиданий по поводу Малыша, которая жила с бабушкой. А в зоопарке каждый занимался своим делом.

– О-о, надежда нашей науки! – Отец улыбался, похлопывая по плечу.

Я поспешил от руки увернуться. Его задор мне был неприятен.

Бросалось в глаза его одеяние: тенниска, брюки, стоптанные сандалии. Эти же вещи я видел на нем еще в пору трудоустройства в «Террариум». На работу он ездил в удушье метро, а старенькие «Жигули» трепетно сохранял в гараже-ракушке под окнами во дворе, используя исключительно для поездок на дачу, которая на моей памяти облика не меняла. Да и квартирная мебель была всё та же. По всей видимости, в отличие от кое-кого, отец все эти годы существовал на свою законную, жалкую зарплату.

Мне вдруг подумалось, мой отец – порядочный человек.

Мне подумалось: порядочность – не лучшее свойство для выживания.

– Как диссертация? Когда защита? – Он был сама жизнерадостность. – Четвертый год уже, кажется, пишешь?

– Пишу, папа… Вот только…

– Что?

Я запнулся. Не знал, как сформулировать то, что давно уже…

– Что-то не так?

– Понимаешь, папа… Я сомневаюсь… не уверен… что стоит продолжать.

– Ты о чем?

– О профессии… О жизненном выборе… который сделал за меня… ты.

Его жизнерадостность сдулась.

– Сынок… Я подготовил тебе карьеру…

– Папа, папа, ты сам-то в это веришь? Раскрой глаза, оглянись! Вот это ты называешь карьерой? Всё нищает, деградирует, рушится на глазах, никому ничего не надо, никто ни во что не верит, живем сегодняшним днем, нет и малого проблеска перспективы, все стремления свелись к самым примитивным инстинктам, каждый думает, где бы срубить деньжат, попросту говоря, выжить – и это ты подготовил мне?!

Я раскинул ладони. Он помрачнел.

Мы стояли посреди зоопарка. Беспощадно палило солнце. Животные взирали встревоженно. Посетители проходили без интереса.

– Ничего, сынок. Ничего… – Он сощурился, глядя вдаль. – Переживем. Надо верить. Наука вновь будет востребована.

– Не знаю, папа, не знаю… Знаю только одно: заниматься этим из любви к искусству – абсурд.

На двадцатое июня взял билеты на поезд. Накануне привез Малыша от родителей. Предстоял отпуск на жениной родине, ее мать все названивала, мол, хочет понянчиться с внучкой. Иными словами, я ехал развлекать тещу.

За последний год Малыш из детеныша развилась в человечка. Весьма резво бегала, время от времени шлепаясь. Увлеченно ломала игрушки. Смеялась беззубым ротиком. Нормальный ребенок.

Единственное, что смущало: ей минуло два года, а она все молчит.

За тот же год жена преобразилась в яркую даму. Работала теперь в аптеке, где, по ее словам, нужно «выглядеть». В квартире росла стопка гламурных журналов. Этим исчерпывалось ее участие в домашнем хозяйстве.

Да нет, все было неплохо: семья в сборе, бубнил телевизор, копошилась Малыш, я стоял у плиты, стряпал ужин.

Вот только жена мне мешала.

Перетряхивая гардероб, она выбирала наряды для отпуска, напяливала и всякий раз справлялась о моем впечатлении. Я решительно одобрял. Мне нравилось все. Только бы она не затягивала свои сборы. Изредка на нее поглядывая, я с тоской понимал: в ней произошло изменение самомнения, и во что ее ни ряди, не превратится она в трогательное существо, которое я некогда сентиментально нарек Бедняжкой.

Малышу я варил кашу. Параллельно, жарил картошку. Решил добавить лучку, полез в коробку, чтоб выбрать луковицу. Не проросшие луковицы были золотисты и гладки, а проросшие – неаппетитно сморщены. Я призадумался.

Неожиданно жена закричала:

– Быстрее, быстрее, смотри-ка!

Я ринулся, думал, что-то с ребенком… Ну надо же так напугать: всего-то ажиотажа – выпуск новостей в негасимом телеэфире. Главная новость была такая: члены предвыборного штаба президента страны, затеявшего остаться у власти на второй срок, задержаны охраной Белого дома при попытке вынести коробку от «ксерокса», в которой оказалось 538 тысяч долларов наличными.

– Смотри, какими деньгами ворочают настоящие мужики! – произнесла она с мечтательным восхищением.

– Ты хотела сказать, настоящие воры?

– А тебе так лучше бы быть альфонсом.

– Я не альфонс, я ученый.

– А чего ты стоишь, ученый?

– Пока неясно.

– Неясно. А мне так предельно ясно. – Она продефилировала по комнате, покачивая бедрами, и остановилась напротив меня. – В наше время каждый стоит ровно столько, сколько за него дают!

Я ее понял. Моя стипендия аспиранта, плюс полставки в «Террариуме». Особо, конечно, не разгуляешься. И все же зря она на меня так смотрела, будто я ниже самого низшего насекомого, со своей высоты эмансипированной жалкой аптекарши.

– Да… Для науки сейчас трудное время… Но когда-нибудь…

Тут она взорвалась:

– Не хочу ничего слышать про «когда-нибудь»! Хочу жить сегодня, сейчас! Мне плевать на науку, плевать на ученых и на все эти красивые словеса! Я женщина, я замужем, у меня муж, здоровый мужик, и если он мужик, он должен зарабатывать!!!

Раскраснелась, глаза били молниями. Я смотрел в ее изуродованное гневом лицо и осознавал: никакая она не Бедняжка. Просто Бедная. Бедна приземленной своей, корыстной бабьей душонкой.

И еще я вдруг осознал, что дело совсем не в аптеке. И не в зоопарке. Не в количестве денег, которые зарабатывает каждый из нас. А дело в том, что между нами давно уже нет… любви. Нет и не будет больше такого слова.

Это открытие меня поразило. Жена что-то еще говорила, но я не слышал, не отвечал, и вскоре она иссякла.

Последнее, что меня добило, это первое слово дочери, которое та, наконец, изрекла в гробовой тишине:

– Па-па…

15

За все лето ни дня не провел без семьи.

Сперва с Малышом развлекали провинциалов. Потом переместились на дачу к моим родителям. К концу отпуска чувствовал себя полностью высосанным.

Вышел на работу. Хоть какая-то да отдушина. Впрочем, все то же самое: скорпионы, мудрствующий Соломоныч. Тоска смертная и никаких новых горизонтов.

А однажды на улице, бывает же такое, повстречался с Андроном.

Обнялись. Всегда коренастый Андрон возмужал еще больше, раздался в плечах, подкачался, заматерел. Меня он нашел похудевшим. Судя по состраданию в его бегающих глазах, моя худоба не произвела впечатления энергичной подтянутости.

Разговорились. Он теперь – бизнесмен. Квартира, машина. Щелкнул брелоком – у бордюра дороги мигнул фарами «мерс». Я лишь руками развел. Он расплылся в улыбке. Между прочим, добавил: а помню ли я, что при нашем профкоме существовал спортивный клуб «Парус»?

Он и сейчас существует. Правда, с известной поры, все там приватизировано. Но он успел. У него теперь своя яхта. Я поздравил. Он снова зарделся. Вдруг пристально на меня уставился, будто впервые увидел, и вспыхнул энтузиазмом: а что, если я как-нибудь выберусь покататься на яхте?

Для меня это было неожиданностью. Даже не в смысле яхты, а вообще. Чтобы отдыхать. Иметь собственный интерес. Одному, без обузы. Такого не предполагалось.

«Выбирайся, дружище… Что-то ты совсем, похоже, закис. У мужчины должны быть и свои радости… – Андрон подмигнул. – Помимо семьи».

К северу от города раскинулось водохранилище. Почти не шутя, его звали морем, такое оно было бескрайнее. С давних времен его берега оккупировали спортивные базы, домики отдыха и дикие пляжи с помойками пикников.

Мы подкатили на «мерсе» к кирпичному знанию, похожему на отдельно стоящий склад, с линялой вывеской на фронтоне – «Парус». У склада бродили люди. Преимущественно, молодежь. Перетаскивали паруса и другие, неведомые мне снасти. Андрон с каждым здоровался, представляя меня другом и новым матросом. Вытянул руку в сторону берега.

Я посмотрел туда и увидел серебристые крестовины мачт.

Склад назывался «эллинг». Мы вошли. Внутри царила заброшенность. Усеянный мусором пол шуршал и позвякивал под ногами. От спортивного клуба осталось всего несколько лодок, разукомплектованных, чахлых, с облупившейся краской под слоем хронической пыли. В соседнем отсеке я приметил еще пару лодок, вида ухоженного, а одну так просто шикарного: итог здешней приватизации.

«Кому надо, тот смог», – усмехнулся Андрон.

Он взял, что ему было нужно, и мы повернули на выход, когда мое внимание привлек еще один экспонат. Странно, что только теперь, когда я обошел эллинг по кругу. Словно из потустороннего сумрака медленно выплыл в мою реальность сказочно-жуткий корабль-призрак. Серый корпус весьма крупной яхты, стоявшей на специальной конструкции, в дальнем углу, куда дневной свет едва проникал. Никакого снаряжения. Никаких признаков заинтересованного хранения. Толстый слой пыли. Тяжи паутины. В носовой части – пробоина.

Как поведал Андрон, разбитая яхта принадлежала директору клуба, ныне покойному. Он потерпел крушение в походе на Онежское озеро. Яхту подняли со дна и притащили сюда на барже. В принципе, ее можно восстановить, но никто не берется – после утопленника. Двоих утопленников. Капитан он был опытный, погода несложная, ветер некрепкий. Но он допустил ошибку. Грубую, изначально. Пошел в тот поход с любовницей.

Сей печальный рассказ Андрон назидательно подытожил старинным морским суеверием: «Женщина на корабле – к беде».

Это была любовь с первого взгляда.

Когда мы расселись на палубе, и Андрон стал командовать, и затрещали лебедки, и в синее небо взмыла стрела извивающейся материи – и расхлопнулась белым крылом.

Я с первого взгляда влюбился в парус.

Мы скользили вперед. За кормой убегало веселое клокотание. В корпус яхты постукивали, рассыпаясь и брызгая, бойкие волны. Солнце жгло. Ветер бодро трепал, упруго ласкал, будоражил мурашки по коже. Я вертел головой, щурясь и задыхаясь от мальчишеской радости.

На яхту набилось с десяток парней и девиц. Все держались по-свойски. Балагурили, сыпали шутками. Андрон управлял с видом заправским и благодушным. Я никого здесь не знал, но чувствовал необычное единение с этими людьми, с их беззаботностью, с их улыбками. Я и сам улыбался без всякой причины.

Выведя яхту на глубину, Андрон передал управление ближайшей из девушек. Нырнул в каюту и вытащил на палубу ящик пива. Аплодисменты, восторги. Захлопали пробки, зашипела пивная пена. Все разлеглись загорать.

Только мы остались сидеть. Так получилось. Рядом. Я и та девушка.

– Вы впервые на яхте? – спросила она.

– Как вы догадались?

– Вы сидите на брасе… Да, да вот на этой веревке. Мешаете мне управлять.

– Ой, извините. – Я смущенно сместился.

– Ничего. – Она усмехнулась. – На фордевинде не страшно. А на бейдевинде, если не контролировать шкот, может случиться неожиданный оверштаг.

Я почувствовал себя идиотом.

– Оверштаг, – пояснила она, – это поворот на сто восемьдесят градусов. Это опасно.

– Сколько же всяких терминов. Как вы в них разбираетесь?

– Это всего лишь слова. Главное – держать парус по ветру. Хотите попробовать? Беритесь рядом.

– За палку?

– За румпель!

Я взялся. Она отпустила.

Меня обуял ужас: малейшее движение румпеля меняло курс яхты, и парус начинал зло похлопывать. Она положила руку поверх моей и уверенно выправила положение. Я посмотрел на нее с благодарностью. Она улыбнулась.

– Видите, все не так сложно. Надо просто подруливать. Смотрите на парус. Расслабьтесь, почувствуйте, как он на вас откликается? Чувствуете?

– Кажется, да.

– Доверьтесь чувству. Сейчас мы идем самым легким курсом – фордевинд.

– Легким, это хорошо… А что такое фордевинд?

– Попутный ветер.

Неожиданно я почувствовал. В самом деле, почувствовал. Это было как пробуждение от тяжелого, мутного сна, в котором пребывал едва ли не вечность. Я вдруг осознал, что давно не испытывал этого веселящего чувства: тревожной вибрации нервов, оттого что рядом со мной – женщина.

Дела

1

В следующий раз Андрон объявился весной.

Точно помню: была весна 97-го. Я запомнил, потому что именно в том году моя жизнь стала меняться, и я вместе с ней втянулся в метаморфозу.

Он позвонил мне домой. Поболтали о всяческой ерунде, приличествующей завязке внезапного разговора после длительного перерыва: как жена? как ребенок? как сам-то?.. Наконец, подступился к подлинной цели звонка:

«Ты все еще занимаешься скорпионами?» – «Занимаюсь. Куда бы я делся». – «Торчишь в лаборатории?» – «Пишу, видишь ли, диссертацию». – «Иными словами, прозябаешь на нищенскую зарплату?» – «Ну… да». – «А не пора ли тебе начать делать дела?» – «Это как?» – «Зарабатывать деньги».

Недавно Андрон познакомился с одним человеком, который держит «точку» на Птичьем рынке. Торгует всякой экзотикой, в том числе, насекомыми. Андрон обо мне рассказал, и тот заинтересовался. Если бы я смог наладить поставку, можно было бы сделать бизнес: «Ты только прикинь: мелюзга идет за десятку, средние – уже за двадцатку, а „Императорский“ длиной сантиметров пятнадцать идет по сорок баксов за штуку!»

В деньгах я, конечно, нуждался. По правде говоря, научная бедность достала. Но его предложение, соблазняя возможной наживой, смущало неприглядностью теневой стороны.

«Решайся. Я ведь в профкоме еще начинал, с калькуляторов. Теперь вот компьютеры, высокие технологии, солидный бизнес. Ты начнешь со скорпионов, а там, глядишь, тоже раскрутишься». – «Андрон, ты толкаешь на преступление». – «Да не парься! От лаборатории не убудет. Оглянись, каждый зарабатывает, на чем может. И вообще, ты только не обижайся, но между нами, друзьями, честно живут теперь одни неудачники».

В пятницу вечером он приехал ко мне в зоопарк. Я заранее приготовил пару экземпляров «Pandinus imperator», пяток «Centruroides gracilis», столько же «Heterometrus spinifer» и десяток «Babycurus jacksoni», мелковатых, но замечательно красочных. Каждого скорпиона я поместил в отдельный футляр, сделанный из пластиковой бутылки. В течение дня собирал емкости по урнам зоопарка, озираясь, чувствуя себя бомжем. К вечеру я стал владельцем «товара». Уложили «товар» в просторный багажник «мерса». Когда Андрон, усевшись за руль, надел черные очки, я ощутил себя прям-таки гангстером.

Человек с Птичьего рынка оказался упитанным юношей, похожим на филателиста или двоечника, но никак не на скупщика краденого. Он поджидал нас на лавочке детской площадки, читая книжку в тени тополей. Рядом лежал пустой баул. Андрон нас друг другу представил. Пожали руки. Андрон распахнул багажник. Толстяк заглянул, затем достал из баула и натянул перчатки. Он по одному брал каждый футляр, придирчиво рассматривал содержимое, называл цену, я солидно кивал, и он перемещал «товар» в свой баул.

Два последних футляра почему-то в дороге раскрылись. То ли я неплотно пригнал, то ли прыткие заключенные пустились в побег. В багажнике валялись четыре обрезка прозрачных бутылок, а их обитателей след простыл. Неприятность.

Они обнаружились в темном углу у левого стоп-сигнала. Толстяк осторожно поднял за хвост одного и вытащил сразу двоих. Те сцепились. Трудно сказать, чего они не смогли поделить. Ясно было одно: между скорпионами идет жестокая схватка.

Толстяк напряженно тянул два хвоста в разные стороны. Наконец, бойцы расцепились. У одного отвалилась клешня.

– Этого уже не продать, – заключил скупщик краденого. Победителя он вернул в футляр, а побежденного бросил наземь и раздавил каблуком.

Я раскрыл было рот в запоздалой судороге несогласия, но Андрон остановил меня жестом. Филателист и двоечник взглянул исподлобья. Застегнул баул, снял перчатки, полез в боковой карман – и в его пухлых руках, шелестя, замелькали отсчитываемые купюры.

Бедной очень понравилось, что я начал-таки зарабатывать. С некоторых пор деньги стали ее излюбленной темой. У меня же с тех самых пор слово «деньги», произнесенное ее голосом, неизменно вызывает острую пульсацию мозга.

Она начала портиться, еще когда вышла на работу в аптеку. Уже тогда я почуял перемены не к лучшему. Ее зарплата была небольшой, собственно денег-то я и не видел, но жена все чаще и круче задирала напудренный нос.

А полгода назад она устроилась в иностранную фирму. Та же фармацевтика, однако совершенно иные условия. Ей дали машину, и она гордо раскатывала по аптекам города, предлагая провизорам некий препарат «Цефаскор». Иными словами, навязывание продукции. Кажется, это называется «коммивояжер»? Нет, поправляла она, ее должность – «медицинский представитель». А официально и по-нерусски – «сейлз репрезентатив». И платят, между прочим, в валюте! Мало того, у них применялась бонусная система, стимулирующая заинтересованность в активных продажах, и если не лениться, можно хорошо заработать.

Короче говоря, она теперь зарабатывала больше меня.

Периодически она впадала в настоящую манию, полагая себя единственной в доме добытчицей. Попытки напомнить, что хозяйство тащу на себе, все же, я, мгновенно доводили ее до кипения вплоть до взрыва. Она заводила старую песню про «настоящего мужика», который что-то там по неписаным правилам «должен». Во всяком случае, зарабатывать больше, чем его женщина. Принципиально! Я морщился, затыкал уши и задумывался: а зачем?

Лично мне-то на жизнь хватало. Вполне. Да и семья, если разобраться, не бедствовала. Но для жены деньги имели более размашистое значение. Сколько помню, ей всегда было мало. А с тех пор, как она превратилась в «репрезентатив», ее запросы пошли на взлет и от земли оторвались. Она подсовывала мне под нос красочные фотографии в регулярных как дамские месячные журналах, сперва намекая на симпатию к какой-нибудь вздорной вещице, а затем убеждая в необходимости это купить. Я вяло отмахивался. Она решительно наседала. Оклад «представителя» позволял «более высокий жизненный уровень», и по ее мнению, не худо бы мне подтянуться. Мне предлагалось включиться в гонку амбиций. Славное дельце! Но мне-то это зачем?

Да, конечно, мужчина должен платить, такова уж традиция. И положа руку на сердце, я готов был платить своей женщине. Вот только – за что? Не за то ли единственное, что когда-то связало наши сердца? Именно, за любовь! Но раз любви больше нет, на кой черт мне горбатиться? Просто служить ее ненасытности? С какой такой радости, по какому такому закону? Ради какой такой высокой идеи, искусственной, высосанной из пальца, навязываемой все более активно, вопреки чувствам и логике? Неужели, затем лишь, чтоб мне не жалили мозг?

И вот однажды я принес ей «хорошие деньги», которые выручил с украденных скорпионов. Жена разрумянилась, полезла ластиться. Принялась фантазировать, что можно теперь купить. Ни одна из ее новых возможностей не являлась моей потребностью. Ни один из заработанных долларов не открывал для меня никаких горизонтов.

В ближайший выходной она отвезла меня в гипермаркет под фамильярным названием «Твой дом». Нагрузила тележку всякой ненужностью. Покупкой номер один оказался домашний сейф. К вечеру я завершил его установку в недрах ее платяного шкафа.

С того дня все наши семейные деньги она запирала в броню на ключ.

В конце мая Андрон опять был в зоопарке. Проезжая мимо, решил вот ко мне заглянуть, поинтересоваться, как продвигаются мои скорпионьи делишки, да и вообще поболтать за обедом в ближайшем кафе.

Мы уселись под парусиновыми зонтами. Рядом тихо журчал фонтанчик искусственной каменной горки. Андрон изучил меню, затем сделал заказ на двоих. Я глянул на цены. Андрон расплылся в барской улыбке: он платит.

Начал издали. Напомнил, как прошлым летом катались на яхте. Мне понравилось? Да, это было весьма необычно. А теперь – новый сезон. Надо серьезно готовить лодку. Он задумал пойти в далекий поход. На Онежское озеро. Не желаю ли я примкнуть к экипажу?

– Заманчиво… – Я печально вздохнул. – Но, боюсь, жена не отпустит.

– Да ладно тебе… Не отпустит… Договоришься…

– Нет, нет. Это невозможно. При всем желании. Ведь мы никогда не отдыхали с ней порознь.

Андрон помрачнел. Потянул в себя медленно пиво, уставившись на меня с осуждением.

– Распустил ты ее. Жену нужно стро́ить. Я ведь тоже женат. Только она у меня вот где! – Он поднял, покачивая, кулак.

Я порадовался за его правильный домострой. И вдруг удивился: когда это он успел жениться? Оказывается, еще осенью. Отметили скромно, без свадебных глупостей. Только свидетель, его партнер по бизнесу, и ее подружка-свидетельница. Столик на четверых в «Метрополе».

Я снова порадовался элегантной его «скромности». Накатило воспоминание об унизительной собственной свадьбе, где толпа мне ненужных, обожравшихся морд разбила горшок и заставила сметать раскатившиеся монеты в кучку.

– А ты не боишься, – кольнул я его, – оставлять молодую жену в одиночестве?

– Чего мне бояться?

– Ну, мало ли… Затоскует…

– Пусть только попробует. – Андрон ухмыльнулся. – Уволю одним днем. Она ведь работает у меня. И, между прочим, вот ее зарплата.

Он извлек из барсетки аккуратный плоский предмет, в те годы уже известный, но мало кому доступный, воплощение высоких финансовых технологий – банковскую карту.

Он ощерился. Я, из мужской солидарности, тоже.

2

Для начала я решил сделать это.

Едва проснувшись, налил в таз холодной воды. Влез под душ, почистил зубы, распарился, довел горячие струи до предела терпимости, резко вырубил кран – и опрокинул на себя ледяной таз.

Эту методу много лет практиковал отец, и мне тоже советовал. Он говорил, контраст дает мощный приток энергии. Из боязни да из лени я до поры относился скептически. Но вот пришел срок, и я понял: пора.

Мое тело пылало.

Бедная удивилась: что это на меня вдруг нашло? Я сказал, вот, решился начать закалять организм. В некотором смысле, ступил на путь воина. Хочу превзойти себя и открыть новые горизонты. Короче говоря, я готовлюсь пойти с Андроном в поход.

Ей это не понравилось. Что за новость такая? Какой такой поход? В команде? Под парусом? На яхте? На Онежское озеро?

Долго пытала, пока не вонзила главный вопрос:

– Там будут бабы?

– Да ты что! Какие бабы! Женщина на корабле – к беде!

Началась дискуссия. Ей казалось весьма подозрительным, что домосед, семьянин, обыватель, ленивый и приличный, в общем-то, человек вдруг потянулся к сомнительным приключениям. Я доказывал: у приличного человека бывает какое-то хобби, здесь нет ничего странного или угрожающего. Она хмурилась, заглядывала в глаза. Наконец, смягчилась.

Однако решила проконтролировать лично что там и как.

Андрон заехал за мной в выходной, как и договорились. Его «мерс» произвел на жену положительное впечатление. Она не видела моего друга со студенчества, и нашла его изменившимся к лучшему: «Деловой, не то что ты». Андрон, в свою очередь, иронически обнаружил, что если раньше мы с ней были чем-то похожи, то с годами стали практически на одно лицо. Она кокетливо рассмеялась, села за руль «корпоративной» и приказала мне ехать с ней.

Корпоративная малолитражка против могучего «мерса» на трассе – что божья коровка против скорпиона на воле. И все же, она была хорошенькой иномаркой, а водитель – о господи! – моей Бедной. Поначалу держались в хвосте машины Андрона. Но выехав за город, резко пошли на обгон. В мелькании пейзажа замелькали картинки из канувшей жизни: меня везла женщина с водительским стажем в полгода. Легко ускорившись, Андрон помахал нам ладошкой. Но вскоре позволил догнать и снова опередить. Возможно, из галантности, а возможно, из благоразумия. Как бы то ни было, его поведение жена одобрила.

В яхт-клубе она обошла все, что только возможно: болотистый берег, проплешину пляжа, причал с разномастными лодками, захламленную рощицу, пыльный сумрачный эллинг, даже в разбитую яхту залезла. Андрон сопровождал с учтивостью гида. Я плелся следом. В тот солнечный день незримые звезды были на моей стороне: на всей территории клуба среди встреченных нами людей не оказалось ни одной особи женского пола.

Напоследок она спросила, как сюда позвонить. У Андрона был сотовый. Ей это очень понравилось. В ту пору сотовые едва появились, стоили дорого, минутами не швырялись, и человек, имевший мобильную связь, априори внушал уважение. У нее тоже имелся сотовый, рабочий, корпоративный. Они с Андроном стояли на одном социальном уроне, говорили на одном языке. Не то что я. К взаимному удовольствию они обменялись цифрами номеров.

– Ладно, – вздохнула она. – Так и быть, с ним отпущу.

В начале июня отвезли Малыша в семейку жены. Теща нарадоваться не могла на подросшую внучку. Сестрица повеселела. Даже тесть взволновался счастьем невольного деда и затеял возиться с доставшимся ему продолжением человечьего рода.

Впрочем, дедом быть ему особо не довелось. Крепкий мужик, бо́льшую долю жизни зазря пропивавший, он теперь отрабатывал упущенные трудодни, используя временную глухую завязку. Недавно теща заставила его закодироваться. Сколько продержится, никому неизвестно. Во всяком случае, нянчиться с внучкой – не его забота. Его дело – строительство дачи.

Вкалывал закодированный от зорьки до зорьки, прерываясь лишь на скоротечный прием пищи. К нашему приезду он специально подгадал отпуск, и на даче безостановочно «отдыхал». За те несколько дней, что мы здесь гостили, я не видел его не занятым стройкой. Стоило присесть, как теща тут же его окрикивала, и он покорно следовал указаниям ее деспотизма. Глядя на потного жилистого мужика широкой кости, звериной выносливости, без признаков возраста и проблеска личных желаний, я диву давался, как в этом несгибаемом теле может ютиться такой бесхребетный характер. Я примечал затаенный протест в его маленьких глазках. Я улавливал обрывки ворчания в его тонких губах. Я понимал: пить, это плохо, просто губительно. Я понимал: для него пить – это способ не быть женским рабом.

В день нашего отъезда ему предоставили перерыв. Сели обедать. Разлили на посошок. Он сидел улыбаясь, глуповато щурясь на блики стаканов. Чокаясь с моим подлинным своим бутафорским, он как-то потерянно, неизбывно мне подмигнул.

Кажется, он хотел что-то сказать с глазу на глаз. Не дали. Загомонили, полезли лобзаться. Прощания, вздохи. Едва возникшее между нами мужское нечто погребла под собой всегдашняя бабья прощальная суета.

Проводили нас до калитки, дальше мы с Бедной пошли вдвоем. Путь из карьера полого стремился в гору. С полдороги я оглянулся. Они всем семейством махали ладошками. Потом я еще оглянулся. Малыш и сестрица уже играли, утратив к нам интерес.

Только теща и тесть продолжали смотреть нам вослед. Они сидели на лавочке у стены дома, руку об руку. Я не мог разглядеть выражений их лиц, но мне показалось, что от них исходит блаженное умиротворение друг друга любящих стариков. В этом был какой-то лубок, незатейливая подделка. Я не сомневался, через минуту-другую теща станет командовать, и тесть пойдет выполнять.

Они так мило сидели, взявшись за руки. Аж слеза наворачивалась.

Подкаблучник… Я поклялся, что не буду таким никогда.

Пришел день отчаливать. Ночью была гроза. Небо еще не развеялось. В утренней атмосфере висело серое влажное марево. Кутаясь в халат, жена выглянула в окно. Внизу ждал знакомый «мерс». Она проводила до лифта и чмокнула меня в щеку.

Загрузив вещи в багажник, Андрон открыл мне заднюю дверь. Напоследок мы оба задрали головы. Призрачная жена помахала нам сквозь стекло. Мы помахали в ответ. Ну вот и все, здравствуй, мужское братство, надолго теперь никаких женщин. С приятным чувством я забрался в салон.

Впереди сидела женщина.

– Знакомьтесь, – Андрон плюхнулся слева, за руль, – это моя жена, а это мой друг.

Она оглянулась и приветливо мне кивнула:

– Любава.

Я ответно назвался. И оторопел… То была та самая девушка, которая преподала мне первый урок управления яхтой.

Не знаю, вспомнила ли она. Виду не подала. Да и что мне за дело, я катил навстречу иным, сугубо мужским, горизонтам. Она приспустила стекло, ветер взлохматил ей волосы, темные с медным отливом. До меня доплыл аромат, то ли духов, то ли просто ее.

По пути Андрон зарулил в магазин докупить кое-что из провизии. Таскали втроем. Забили багажник доверху. Ящик пива не влез, пришлось втиснуть в салон. Миновав пост ГАИ, Андрон разогнался по трассе – и затормозил на обочине:

– А почему бы нам уже не начать отдыхать?

Поменялись местами. Она взяла руль, он банку пива. Я тоже потянул за кольцо и с сочным шипением чпокнул. В меня потекло пенистое блаженство: бесконтрольность холостяка.

Через зеркало заднего вида за мной, однако, приглядывали медовые очи.

Позже, когда у меня будет машина, я осознаю: водитель бросает в зеркало взгляд, чтобы контролировать дорожную ситуацию сзади. А пока ее оглядывания я принимал на свой счет, и мне даже казалось, будто в медовых очах играет усмешка.

Постепенно глаза стали меняться. В первый раз, когда Андрон приказал пойти на обгон, с выездом на встречную, перед несущейся издали смертью – глаза разгорелись азартом, быстро перетекающим в ужас, а едва пронесло, подернулись страшной усталостью. Потом, когда съехали на грунтовку, и Андрон придирчиво комментировал каждый скачок по ухабам его недешевой подвески – глаза веселились, иронизировали, ерничали, огорчались, затравлено тухли, раздраженно круглились. А уже перед клубом, форсировав сходу лужу, она окатила блистательный кузов грязью. Андрон разразился несдерживаемой матерщиной – глаза зло сощурились и уже до самого финиша перед эллингом затаенно светились черно-желтой осиной агрессией.

У эллинга дожидались два парня, еще два матроса нашего экипажа. Я знал их по прошлым визитам, когда мы вместе готовили яхту. Андрон стал командовать, что как разгружать и куда грузить. Подвалили другие знакомые. Дав нам ценнейшие указания, он удалился со знакомыми в эллинг.

Мы таскали провизию, снаряжение, личные вещи. Поклажа все не кончалась. До причала было не далеко, но и не близко. Я вспотел, парни тоже. Парило́. Любава работала с мужчинами наравне. Когда все перетащили, наконец, появился Андрон. Он был весел и красен. Издали нас похвалил. Подойдя, дыхнул алкоголем. И вдруг заорал:

– Любава! Ты совсем без мозгов! Сколько раз я говорил тебе разуваться!

Такой инструктаж действительно проводился. Палубе надлежит сиять белизной, и по яхтсменской традиции, заходя на святая святых, грязную обувь следует снять. Любава пренебрегла. Палубу испещрили следы.

На вопли Андрона, чтоб брала тряпку и драила, Любава ответила холодным ожесточеним:

– Вообще-то я не твой водитель, не матрос и не подчиненный. Я женщина! А не нравится… – Схватив доставленные пакеты, швырнула на доски причала.

Мы с парнями переглянулись. Андрон почесал затылок. Она прошла мимо нас, смерив каждого долгим презрительным взглядом, медленно удалилась вдоль берега, остановилась на пляже, посмотрело на солнышко, стянула одежду и грациозно пошла в воду.

Я вдруг осознал, почему это женщин на борт лучше не брать. И еще осознал, что они с Андроном не очень-то ладят. Не минуло и года, как поженились, а уже вот грызутся. Хотя, откуда мне знать, сколько они встречались до свадьбы? Что мне известно об их отношениях? Что мы вообще можем знать о супружеской жизни, кроме жалкого опыта своей собственной нервотрепки?

А впрочем, какое мне дело до чужой бабы?

Я собрал раскатившиеся консервы, скинул обувь и по шаткой сходне взошел на палубу.

3

Мы шли на север. Июньское солнце лизало нам плечи. Иногда поливали дожди, грохотали грозы, били шквальные ветры. Нас трепало, мочило, сушило, заряжало энергией. Дни удлинялись. Близились белые ночи. Ширились новые горизонты.

Нас было четверо. Разбились на вахты по два часа каждая. Андрон, как капитан, взял в свою вахту меня, неопытного салагу. В основном управляясь сам, он по ходу дела меня обучал, не слишком ругал и не скупился на похвалы. Под его руководством я учился сматывать бухту, вязать морские узлы, швартоваться, бросать и выбирать якорь, работать с рангоутом и такелажем. Я был ему благодарен. Мне открылась другая жизнь. И главное открытие – радость мужской свободы.

Радовало все: тесный кубрик, грубые лежанки-гробы, запах пота, выполосканное белье, развешенное по леерам, бинокль, карта фарватера, штурманский столик, жарко чадящий камбуз, простая суровая пища, водка в железной кружке.

Мы шли по озерам и рекам акватории Волго-Ба́лта. Я открывал для себя новые города, городки и деревни. Разливы и шлюзы. Случайных людей с печатью судьбы на обветренных лицах. Торчащие из воды силуэты церквей. Серые избы по берегам. Чем дальше от цивилизации, тем интересней, таинственней – и естественней, проще. Везде была жизнь, настоящая, подлинная, без прикрас. Я открывал красоту неподдельности. Странно, что только теперь. Ведь это не первое мое путешествие.

Почему-то в поездках с женой я был слеп к красоте моей родины.

Мы посетили монастыри: Горицкий, Ферапонтовский, Кирилл-Белозерский. Один из парней поставил свечку Николаю Угоднику, пояснив, что тот считается покровителем путешественников и мореплавателей. После этого ритуала наш парус наполнился ветром иной силы и сути.

В тот вечер за ужином разговорились о вере, о Боге, о праведной жизни. Тому способствовали звездное небо над головой и водка внутри нас. Выросшие в атеизме, мы все же склонились к идее, что помимо научного взгляда есть и другое, не менее стройное и мудрое измерение. Дошли до того, что цивилизация – тупик человечества. Горожане дохнут как мухи, а вот монахи, без всяких удобств, но с Богом в душе, живут по сто лет. Долголетие божьих угодников заставило призадуматься. И тут один из парней выдал гипотезу: «А может, причина не в служении Богу, а в том, что монахи живут без участия женщин?»

Все улеглись, а я долго еще сидел на палубе. Мне нравилось одиночество, наедине с темным простором, с бездонным прозрачным небом. Поймал вдруг себя на мысли, что мог бы жить как монах. Не в монастыре, а отшельником. В домике на краю деревни. А лучше вообще на отшибе, в глуши.

Один? Почему бы и нет.

Волна ударила хлестко, рассыпалась в брызги, окатила всю палубу, шипящей клокочущей пеной обрушилась в кокпит, стекла по ногам.

Яхта шла через озеро Белое. Мы с Андроном стояли на вахте. Наши сменщики спали. Свежий утренний ветер крепчал, набирал силу шторма.

Андрон приказал надеть спасжилеты. Ветер выл. Волна нарастала. Чтоб не смыло за борт, пришлось пристегнуться карабинами к леерам. Мы шли бейдевиндом, под острым углом к ветру, яхту здорово кренило, паруса упруго свистели, гудели ванты и штаги, лицо обжигали искрящие брызги.

Сжимая румпель, Андрон весело скалился, светился от счастья. Я тоже расплылся в улыбке, грудь наполнил восторг: вот оно, началось! Настоящий мужской драйв, настоящий мужской отдых. Я вдруг осознал: настоящий отдых – только то, что несет дух приключения, авантюры, хорошего риска.

Ветер усилился. Андрон скомандовал сменить большой стаксель на средний. Я полез выполнять. Под ногами плясало, скользило, горизонт ходил ходуном. Я менял стаксель, передний парус, с трудом удерживаясь на баке. Меня то вздымало к далекому ватному небу, то пригибало к самой воде, близкой, живой, жуткой. Солнце исчезло. Вода стала черной. Ветер рассвирепел, бешено гнал по небу рваные в клочья свинцовые глыбы. Какое-то время мы держались нужного курса, но яхту все круче валило, и Андрон принял решение сменить средний стаксель на крохотный штормовой. Я снова полез. Меня опрокинуло, потащило по палубе. Хорошо, был пристегнут. На карачках добрался до носа. Снял, скомкал мокрый стаксель, переправил Андрону. Долго прилаживал штормовой, пальцы закоченели. Наконец, получилось. Ползком добрался до кокпита, уже не обращая внимания на окатывающие меня тонны воды. Пошел дождь, видимость снизилась. Ветер совсем озверел. Андрон приказал зарифить грот, то есть, уменьшить площадь заднего паруса. Я сквозь бурю кричал: «Может лучше вообще паруса убрать?» «Нет, нельзя. Яхта управляема, пока стоит парус», – отвечал капитан.

Он был как скала, тверд и невозмутим, омываем дождем, обдуваем злым ветром. Вглядываясь в муть, совершенно спокойно мне объяснял, что к чему. Белое озеро, хоть краев не видать, похоже на блюдце: широкое, круглое и очень мелкое, каких-то пять метров. Поэтому ветер здесь разгоняет чудовищную волну. Поэтому периодически здесь случаются кораблекрушения. Опасна не глубина, а именно мель. Сесть на брюхо, еще полбеды. Но можно врубиться в луду, подводную скалу, и это будет совсем другая история.

Он не рисовался, он был кремень, настоящий морской волк. Я проникся к нему уважением. Во мне-то давно побулькивал страх. Но я виду не подавал. Однако же, если нас так нешуточно здесь приложило, какого ужаса нам ждать от Онеги? Впрочем, еще нужно добраться.

Показался берег. Серая линия. Где-то там – устье реки. Не видать ни черта. Где же входной буй? Кажется, сбились с курса. Ясно только одно: мы движемся к отмели, хлещет дождь, беснуется ветер, и на многие мили вокруг – ни малейшего признака человеческой жизни.

Время исчезло. Осталось движение в свистящей, грохочущей мгле и напряжение суровой, безжалостной до самозабвенья работы. Команды капитана. Смена галса. Автоматизм подчинения. Стрекот лебедки. Разбухшие пальцы, натертые вымокшей, грубой веревкой шко́та.

Андрон поднял ребят. Они вылезли сонные, озираясь без радости. Я и не заметил, что закончилась наша вахта. Не чувствовал самого себя. Спросил из приличия, есть ли во мне нужда. Обещали справиться, могу идти спать. А Андрон? Капитан останется до конца, пока не выберутся из передряги.

Я нырнул в темный кубрик. Скинул мокрое, вытерся полотенцем, натянул сухое белье, забрался в спальник на лежанке в носу. В борт лупила волна. Меня отделяли какие-то сантиметры. Вспомнилось о луде, но на страх утонуть не осталось сил. Накатило состояние такой запредельной усталости, когда что выжить, что помереть, уже все одно.

И вдруг сверху раздался радостный крик: «Вижу буй!» Я улыбнулся. Все хорошо, ребята справятся. Закрыл глаза и полетел в сон.

Никогда еще я не испытывал такого блаженства. Полная выжатость, энергии ноль – и полнейшее счастье. Что-то вроде оргазма. Только чище. Нирвана? Пожалуй. Награда монаха. Нет, нет, женщине этого не понять.

Онежское озеро встретило нас почти полным штилем. Паруса едва колыхались, лениво вздуваясь и томно сникая. Поблекшее солнце клонилось к воде, но не заходило. Мы шли в парно́м молоке. Мы вползали в белую ночь.

Всё вокруг было белым – палуба, паруса, небо, море. Я не оговорился: Онежское озеро – фактически море, вода только пресная. Сто миль по оси и сто метров под килем. Не шутка. Я это почувствовал, глядя на цифры лота, быстро набирающие глубину.

Мы достали компас и склонились над картой. При известном воображении форма Онеги напоминает силуэт скорпиона. С головою на юг и множеством лапок на северо-запад, круто к северу задирается хвост с иглой Беломорканала в конце. Взяли курс на Шардонские острова – архипелаг посредине Онеги, пункт передышки на полпути к остальным здешним прелестям. Яхта беззвучно скользила в пространстве. Я оглянулся. Берег плавно уменьшился, призрачно истончился и канул вдали.

По традиции, всякий новый матрос обязан лишиться невинности. То есть, на глубине окунуться в Онегу. Разумеется, нагишом. Новичок в экипаже был только один – я. Парни глумились. Спустили лесенку. Мне дали веревку с петлей, чтоб я продел руку. И я сиганул.

Вода обожгла. Ледниковая бездна не слишком-то прогревалась. Я вылетел пробкой. Не столько от холода, сколько от ужаса. Что бы там ни рассказывали про опасности мели, я почувствовал шкурой: глубина – это страшно. Под торжественное улюлюканье поднесли кружку с водкой. Я, задыхаясь, выпил.

Потом все разделись и по очереди окунулись. Просто из куража. Потом сели пьянствовать. Голые боги с природой наедине. Стесняться здесь некого. Тем не менее, кое-что бросалось в глаза. Я особенно-то не смотрел, но подсознание то и дело косилось – на Андронов увесистый мужской атрибут.

Я невольно ему позавидовал. Не умом, а чем-то темным, глубинным. Можно рассуждать, есть Бог или нет, но то, что природа всех награждает по-разному – факт. И не случайно, когда Каин убил Авеля, Бог оправдал злодея. Он оправдал человека: после изгнания из рая первой человеческой эмоцией оказалась зависть. Или то была ревность?

Шардонские острова – пара плоских базальтовых скал, покрытых мхом и корявыми соснами. Между ними – пролив. Мы вошли. Бросили якорь у южного острова. Спустили сходню на черные камни. Слегка разбрелись. Терпко пахло цветением севера. Вокруг простиралось безмолвие.

Андрон вытащил сотовый и забрался на верхнюю точку острова. Тыкал кнопки, настраивал, наконец, поймал Северо-западную GSM. Это было шикарно: позвонить с края света, с Шардон, из сердца Онеги – в цивилизацию. Он позвонил Любаве и, раздуваясь хмельной радостью, с ней поболтал.

От избытка чувств и широкой натуры предложил позвонить и ребятам. Парни воспользовались. Каждый вышел на связь со своею женой.

– Ну а ты, будешь звонить?

Я взял телефон. Поглазел на дисплей, на кнопки… И вдруг понял, что некому. Нет в этом мире души, с которой меня бы связывала нить моего сердца – пустого, как горизонт в белую ночь.

– Спасибо. Нет.

4

«Для моряка, уходящего в дальнее плавание, проблема не в том, что нельзя дважды войти в одну воду, а в том, что невозможно дважды ступить на один берег». Это изрек один из парней, когда наш курс лег на финиш, и вдали показался причал клуба «Парус».

Вот так и бывает: встретишь в пути человека, проведешь вместе время, пройдешь через испытания, а по-настоящему и не поговоришь. И только в конце путешествия случайная фраза всколыхнет глубину, и почувствуешь душу, и намек на возможную дружбу, но пора расставаться, ограничившись легким приятельством и обращая все в шутку.

На причале ждала Любава. Накануне Андрон ей звонил, уточнил, когда мы прибудем. Она приехала за рулем «мерса». И еще ждали знакомые одноклубники. Собралась небольшая толпа. Они издали махали ладошками, чествуя нас, как героев.

Берег был тот же.

Пришвартовались, сошли. Нам жали руки, хлопали по плечам. Замелькали пиво, пластмассовые стаканчики, открыли бутылку водки. Едва кончилась первая, появилась вторая. Возражений не принималось. Со стороны рощицы тянуло сочным шашлычным дымком. Кажется, здесь собрался весь клуб. Не то чтобы ради нашего чествования, да так уж совпало: мы прибыли вечером пятницы, народ начинал отдыхать. На сей раз заурядный уикенд на природе, с учетом нашего возвращения, быстро раздулся до всеобщего клубного праздника.

Один из парней, тот, что философ, засобирался домой. Предложил ехать с ним. То есть, пешком до шоссе и до города на автобусе. Второй матрос задержался. Андрон и Любава тоже не торопились: никто их дома слезно не ждал.

А меня? В груди промелькнул холодок беспокойства.

Мне нужно было домой. Но пешком не хотелось. Да и Андрон обещал, что Любава останется трезвой и подбросит до дома. Звучало заманчиво. Да и шашлык. Да и легкий хмель уже принятого без всякой закуски. Нужно было на что-то решаться.

И я решился. Остался на клубной тусовке.

Мы здорово натрескались. Я это почувствовал, когда отошел от костра. Чтобы справить нужду, пришлось опереться рукой о березу. Моя струйка шуршала по росистой траве. Вокруг все качалось. Я задрал лицо к небу. Ветви и звезды неподвижно свидетельствовали о безветрии.

Выбрел на берег. Умыл лицо, голову. Анестезия не проходила. Скинул одежду, вошел по колено, по пояс, нырнул. Поплескался, поплавал. Поторчал в воде, пока не начал слегка замерзать. Вылез, подрагивая, однако же, малость взбодрившись, собрал кулем одежду и в одних плавках зашлепал к огню.

Праздник все длился. Мне тут же налили. Я незаметно кружку отставил. Больше пить не хотелось. Так хорошо было просто сидеть на бревне, протянув руки к пламени. Гудел разрозненный гомон. Звенела гитара. Порхали обрывки фраз. Пьяные шуточки, сдобренные матерщиной. Взрывы грубого хохота.

В центре внимания красовался Андрон. С преувеличенной энергичностью излагал эпизод из похода. Язык заплетался. Иные слова давались ему не с первой попытки и, одолевая сопротивление, Андрон раскачивался с угрожающей амплитудой. Его не столько слушали, сколько смотрели.

На ум пришел каламбур. В древности говорили «со щитом или на щите». Возвратившийся из похода воин либо входил в город живым, либо его несли мертвым. В наше мирное время, когда поход – всего лишь игра, возвращаются так: на рогах или с ро…

Моя мысль поперхнулась.

На меня смотрели глаза.

Любава. Сидела напротив. Между нами пылал костер. В медовых очах мерцало по маленькому собственному костерку. Я это отметил вскользь. Потом вновь осторожно взглянул. Ее глаза в этот миг разгорелись странной, лукавой и наглой пристальностью.

Я смутился. Что это она на меня так уставилась? Снова глянул. Она продолжала смотреть. В пляске огня лицо светилось усмешкой. Ах, вот, значит, как? Что ж, посмотрим, кто в переглядки сильнее.

Я вонзил в ее взгляд.

Она откровенно ответила тем же.

А потом произошло нечто необъяснимое. Мы одновременно поднялись и разошлись во тьму: она в свою сторону, я в – противоположную. Мы разошлись, но сердце так застучало и во рту пересохло, что я только смог оглянуться: где там Андрон?

Андрон разливал водку по кружкам.

Хмель как рукой сняло. Все обострилось до невероятности. Я чувствовал каждую ветку, травинку, внимал каждый звук, улавливал каждый запах. Я шел через рощицу наугад, делая крюк, не задумываясь о направлении. Меня вело нечто, что сильней меня и чему я не в силах противиться.

Она стояла спиною ко мне, глядя в ночь, на краю поляны. У меня под ногами шуршало, похрустывало, она не могла этих звуков не слышать. Я остановился на расстоянии шага. Она стояла, не шевелясь.

Туман серебрил траву. Небо сверкало звездами.

Я хрипло выдавил:

– Боишься меня?

– Нет.

Я только дотронулся. Она стремительно развернулась. Голова пошла кругом. Начали целоваться. Судорожно, взахлеб. Вселенная опрокинулась. Что же это такое? Что же мы делаем? Что же я лично делаю?

– Как же здесь сыро, – жарко шептала Любава, – сыро и холодно.

– Что мы здесь делаем? Что нам теперь с этим делать?

– Я знаю одно место…

Она отпрянула, побежала, оглядываясь и смеясь. Я, безумный, за ней. Сердце выпрыгивало, легкие разрывались, по коже хлестали ветви. Вынеслись к темному эллингу. Она скрылась в проеме двери. Я нырнул следом. Не видно ни зги. Только запах и вкус распалившейся прелести. Ее тело звало, направляло по курсу, никакого парфюма, никакого обмана, одна правда желания, взаимного вожделения, все предельно естественно. Она куда-то меня повлекла, потянула, куда-то наверх. Я нащупал железную лесенку. Неожиданно понял: разбитая яхта. От пола до палубы – метра три, а то и четыре. Жуть высоты добавила мне бесшабашности. Мы спрыгнули в кокпит, пролезли в каюту, обрушались на лежанку. Я целовал ее жаркое тело, высвобождая от лишнего, она горячечно, жадно мне помогала. То, что мы делали, было настолько ужасно, что я забыл о подспудном страхе – о мужской неуверенности пред новой, непознанной женщиной. Я стал дерзок и лих, превзошел себя, превратился в животное, в хищника.

Я заскорпионил ей по самые клешни.

В город вернулись к обеду следующего дня. Как и планировали, машину вела Любава. Андрон сидел с нею рядом, но уже не командовал, а все больше молчал, изредка лишь постанывая и жалуясь на головную боль.

Я пассажирствовал сзади. Все выглядело так же, как и тогда, когда мы ехали отправляться в поход. И вот мы вернулись. Берег был тем же. Город был тем же. Но как же все теперь дьявольски по-другому!

В зеркало заднего вида заглядывать избегал.

Подрулили к подъезду. Андрон, кряхтя, вылез. Любава осталась сидеть. Я извлек из багажника свои вещи. Андрон улыбнулся меланхолически:

– Такой долгий поход, а пронесся как миг…

Я безмолвно развел руками.

– Столько было всего, а по душам так и не поговорили…

Я не знал, что ответить.

– Но я убедился, ты – настоящий мужик. Не балабол. С таким можно идти на дело. – Он повернулся к водителю. – Любава, классный у меня друг?

– Замечательный!

Я почувствовал себя гордо и подло.

Жена спросила: «Ну, как поход?» Я ответил: «Прекрасно». И вдруг осознал: лучший способ обмана – говорить правду. На этот раз уже не отвел своих глаз. Она, вроде, поверила. А окончательно успокоилась, когда в ту же ночь я исполнил безжалостный секс.

Говоря объективно, я становился циничным чудовищем. Но разве не женщина делает чудовищем своего мужчину? Разве не сама девальвирует нежность? И разве не жена подтолкнула меня к цинизму, когда заявила, что между нами главное – деньги?

Теперь-то точно я знал: любовь от денег никак не зависит. Она внезапна, она безусловна. Ее не купить. Что любопытно: именно после похода жена стала со мною ласковей. Я же все чаще супружеский долг норовил отдавать деньгами.

По окончании отпуска вплотную занялся делом. Ворованные скорпионы на «Птичьем рынке» шли на ура. Неблаговидным занятием я стал зарабатывать хорошие деньги. Ей это нравилось. Когда вечерами удачного дня я выкладывал выручку, Бедная вся аж светилась.

Я заподозрил, что наши отношения укладываются в схему. Схема стара как мир: проститутка – клиент. Подозрение трансформировалось в гипотезу, и я начал наблюдать за развитием ситуации с отстраненностью истинного ученого.

Приносимые мною деньги она раскладывала на столе, сортируя по стопочкам, с наслаждением пересчитывая. Сортировать и раскладывать деньги был ее любимый пасьянс. Любимее этого было только пускание денег на ветер. Меня забавляли ее лупоглазая увлеченность купюрами и ее слепота к моему прогрессирующему охлаждению. Но сквозь веселье забавы все ясней проступало пугающее осознание женской натуры: денег требуется все больше и, похоже, предела ее алчности нет.

Скорпионы, как известно – охотники. Но далеко не всегда им приходится выходить на охоту. Нередко бывает, беспечная жертва сама заползает в случайную норку, а норка оказывается логовом зверя.

Первая пара ротового аппарата называется хелицерами. Вторая пара именуется педипальпами. Они образуют массивные клешни, которыми скорпион хватает добычу и расчленяет на мельчайшие части.

Твердую пищу скорпион проглотить не способен, у него очень узкое ротовое отверстие, поэтому сперва он добычу дробит и тщательно обслюнявливает. Таким образом, происходит обработка пищеварительным соком, ферменты которого плавят добычу в клейкий бульон, и уже из бульона скорпион высасывает то, что пойдет на пополнение энергии жизни, а твердые остатки задерживает щетинками рта и отбрасывает.

Когда я это прочел, рассмеялся безудержно, дико. Хохотал до колик, до полного изнеможения. То была истерика внезапного осознания.

Вот что значит назвать вещи своими именами!

Все объяснилось. Насчет женской натуры. Насчет моей Бедной. И как это я раньше-то не догадался? Цинизм, конечно, горше невинности, и все же осознанность лучше иллюзий: для нее деньги – удобоваримая форма высасывания.

Ну что ж, теперь я владею правдой. И значит, вооружен. Отныне голыми руками меня не возьмешь – откуплюсь. А что до денег – не жалко. Не нужны они мне, пусть сосет.

Только бы в душу ко мне не лезла.

5

Самый доходный бизнес делается на обмане.

Я осознал это еще по весне, до яхтенной эпопеи. Уже тогда я отчетливо понял: выкраивая крохи на необходимое, люди готовы с легкостью платить за ненужное. Это открытие, столь же удивительное, сколь и неопровержимое, я сделал вскоре после того, как организовал свое дело. Из шкуры потребителя я перебрался в шкуру торговца. С новой позиции все виделось по-другому.

Андрон, зарабатывая на компьютерах, любил поболтать о высоте технологий. Жена примерно о том же: ее фармацевтические фирмачи продвигали высокотехнологичный продукт. Звучало красиво. Но если вдуматься: разве до появления компьютеров люди томились желанием пялиться в монитор? Или без пилюль в иностранных красочных блистерах дохли как мухи, а тут обрели сверхчеловеческую живучесть?

К 97-му мои соотечественники не то чтобы стали богаче, но психологически к инфляции адаптировались. Денег у них не прибавилось, однако нищими быть надоело. Люди начали делать покупки, позволяющие чувствовать себя успешными. И не столь важно, что, прижимисто экономя копейку, хлеб насущный большинство приобретало на диких рынках, зато приодеться норовили в именитые лейблы, да и в отпуск съездить куда-нибудь по загранпаспорту, чтобы намекать с этакой ленцой искушенности друзьям и знакомым, мол, мы тоже не лыком шиты и можем позволить.

Я осознал: истинная высота технологий состоит в том, чтобы навязать человеку то, что на самом деле ему не нужно.

Как заставить потребителя раскошелиться? Надо сделать товар модным. А затем сыграть на комплексе неполноценности. Если у тебя этого нет, значит, ты – лох. Редкий смельчак отважится быть изгоем. Не так ли? Чем товар эфемерней, тем лучше – для продавца. Эфемерность не так-то просто критически развенчать. Ну, а если товар экзотичный, да еще с качеством явной опасности, да еще и с наружностью, никого не оставляющей равнодушным…

Бизнес ширился. Особенно, после яхтенной эпопеи.

Помимо «Птичьего рынка» я наладил поставки в зоомагазины. То, что начиналось как скромный «левак», быстро вырастало в серьезное дело – благо, ресурс лаборатории позволял. В городе, наподобие эпидемии, распространялась острая мода на скорпионов. Я работал все больше, и усталость меня не брала.

Все потому, что мою жизнь пронзила Любава.

С того жуткого случая меня переполняла фантастическая энергия. Во мне проснулись такие недюжинные резервы, что мне по плечу стало горы свернуть, не говоря уже о доставке заказчикам моего неприметного, но весьма рентабельного товара.

Каждый выходной счастливые супруги заезжали за мной на «мерсе». Бедная отпускала меня, находя, что право на отдых я вполне зарабатываю. Пока Андрон дул пиво с дружками, мы с Любавой выкраивали с десяток минут, чтобы порознь исчезнув, слиться в разбитой яхте.

Я обманывал жену и предавал друга. Она изменяла мужу. По трезвому размышлению, груз моей совести был тяжелей вдвое.

А впрочем, можно ли чем-то измерить ложь?

Ну разве что только деньгами. Я нес деньги жене, которая мне не нужна, и зарабатывал все больше, благодаря жажде жить, которую пробудила во мне любовница.

К концу лета снабдил скорпионами всех членов яхт-клуба. Каждый имел теперь по личному хищнику. Среди парней выпендреж своими питомцами даже начал теснить традиционное обсуждение различных моделей яхт. Уж не припомню, кто впервые высказал это вслух, да только однажды, в одну из наших клубных тусовок, под звон бутылок, в дыму сигарет и гуле пьяного трепа, возникла идея – устроить скорпионьи бои.

Идея понравилась всем. Андрону – особенно. Он тут же выставил своего скорпиона на бой. Однако вопреки первоначальному воодушевлению, никто не решался на вызов ответить. Конечно, одно дело ляпнуть по пьяной лавочке, подзадоривая на лихость товарищей, и совсем другое – рисковать своим единственным ненаглядным.

Мы сидели в эллинге. По крыше шуршал дождь. Все притихли.

– Ну что поджали хвосты? Есть здесь хотя бы один мужчина?! – Андрон, посмеиваясь, обводил собутыльников взглядом. Парни чесали затылки, конфузились, отводили глаза. Андрон повернулся: – Дружище, последняя наша надежда – ты.

– Я? Нет, нет, я в этом участвую.

– Да не парься! Чем ты рискуешь? У тебя их целая ферма!

– Понимаешь, я против насилия над животными.

– А может, тебя просто душит жаба?

Все те глаза, что минуту назад трусливо попрятались, с веселой наглостью уставились на меня. С некоторых пор мне приклеили прозвище «Скорпионий Олигарх». Теперь их разбирало любопытство испытать меня на прижимистость. Нет, жадным я не был. Хотя, начав зарабатывать, научился деньги считать, это факт. А в общем, плевать я на них всех хотел, но в толпе сидела Любава, заинтригованно улыбаясь и выгнув бровь.

– Ну что ж… Раз такое дело… – Я покашлял в кулак. – Будем драться.

У меня оставалась парочка скорпионов, которых я не успел в тот день распродать. Взял того, что поменьше: рыночная цена его ниже, и не так будет жаль, если потеряет товарный вид. Бизнес есть бизнес. К тому же, не хотелось угрожать скорпиону Андрона: не так давно я преподнес его другу в подарок, и случись подарку быть изувеченным, придется дарить еще один экземпляр.

Приволокли деревянный ящик с яхтенным инструментом. Вывалив железо, установили на стол. Получился этакий ринг с диагональю в полметра и бортиком высотой сантиметров двадцать. Зрители, теснясь, столпились вокруг. Достали футляры: я с моим бойцом, Андрон – со своим. Кто-то выкрикнул клич делать ставки. Зашуршали купюры.

Встав по краям стола, мы с Андроном взглянули друг другу в глаза.

Вытряхнули. Скорпионы упали на доски и замерли. Некоторое время мы наблюдали их неподвижность. Это затягивалось. Вокруг раздавались нетерпеливые реплики. Не желали и членом пошевелить. Неизвестно, что они друг к другу испытывали, но нас развлекать они явно не собирались.

Тогда мы с Андроном взяли по гаечному ключу и принялись подталкивать гладиаторов на сближение. Столкнувшись нос к носу, они тут же шарахнулись и поползли в противоположные стороны. Мы снова их подгребли. Они опять увернулись. И так раз за разом: мы их стравливали, а они драться отказывались.

– Андрон, ты когда своего кормил?

– Кормил? Кажется… вчера вечером.

– Я своего тоже. Все ясно, сытый сытому – не противник. Господа игроки! Разбирайте ставки! Шоу не состоится!

С разочарованием все вернулись к прерванной пьянке. Однако темой дня осталась идея скорпионьих боев. При величайшем разнообразии мнений все сходились в одном: бойцов нужно специально к поединку готовить. Весь вопрос только – как?

На некоторой стадии все более шумного обсуждения Любава встала из-за стола и направилась в глубину эллинга. Дошла до двери, за которой был темный соседний отсек, – из наших туда никто не ходил, там хранились чужие лодки, и стояла разбитая яхта. Делать там было нечего.

Любава исчезла.

Я посидел для видимости еще минут пять, поучаствовал в скучнейшей для меня дискуссии, а затем потихоньку поднялся и под глухую пульсацию сердца, ненавязчиво озираясь, последовал в знакомую уже тьму…

Расхожее мнение об агрессивности скорпионов – миф. На самом деле, по натуре скорпион довольно труслив. Он нападает только на мелочь, а при встрече с крупным объектом старается по возможности скрыться.

Несмотря на броню, могучие клешни и ядовитое жало, скорпионы нередко становятся пищей других животных. Прежде всего, это сами же скорпионы. Затем, отдаленные родственники – пауки, сколопендры, фаланги, сольпуги. Далее их едят некоторые змеи, ящерицы, лягушки, причем, есть такие, которые предпочитают именно скорпионов. Их атакуют летучие мыши и совы. На них охотятся ежи, мангусты, землеройки и крысы. Даже некоторые из приматов, в частности, павианы и бабуины, не прочь полакомиться скорпионом, ловко выдернув у него жало.

Если бы не многочисленные «любители остренького», смакующие чужую жизнь с ядом вприкуску, да если бы не внутривидовой каннибализм скорпионов, их племя заполонило бы всю планету. Природа регулирует баланс разных животных, где скорпион – одно из звеньев пищевой цепи.

И все же главный враг скорпиона – человек. Ведь только человек убивает не их нужды, а по прихоти.

Досужие туристы давят скорпионов подошвами. Серьезные хозяйственники травят инсектицидами. Отмечено сокращение численности некоторых видов.

Однако в целом, скорпионов меньше не стало.

При всех угрозах, поджидающих скорпиона, его выживаемость остается очень высокой, ибо он не упустит возможности пополнить энергию жизни, если есть шанс из противника сделать добычу.

6

В сентябре я решился выйти на разговор с Соломонычем. Мой бизнес разросся до такого масштаба, что убыль скорпионов в лаборатории могла вызвать вопросы. Требовалось прикрытие. Самое верное – сообщник в лице завлаба.

Я рисковал. При неблагоприятном развитии разговора шеф меня мог уволить, а то и сдать компетентным органам. И все же был шанс, что Соломоныч – не идиот. Ведь весь зоопарк давно жил по законам теневой экономики.

С тех пор как учреждение распалось на «удельные княжества», кто что урвал, на том и зарабатывал. Административные корпуса втихую сдавались под офисы. Газоны покрылись шатрами кафе и павильонами игровых автоматов. Зоопарк преображался, становился наряднее, местами – шикарнее. Велись отделочные работы с модной приставкой «евро». Ходили слухи о привлечении кредитного финансирования. Кто и когда будет за кредиты расплачиваться оставалось неясным. Люди сделались тише. Кого ни спросишь, зарплата – слезы. Никто, впрочем, не плакал. И даже не жаловался. За непроницаемым круговым помалкиванием насквозь угадывался примирительный «черный нал».

Когда я вошел, Соломоныч сидел над кроссвордом. Причем, разгадывал его каким-то необычным манером. По столу разметались кипа газет с кроссвордами и несколько листков в клетку, исписанные крестословицами. Соломоныч трудился над очередным листком в похудевшей тетради. Завидев меня, поманил пальцем. Мол, подключайся. Он пытался найти подходящее слово к уже скрещенным. «Этология», «этиология», «этимология», «энтомология»… – таковы были варианты задачи.

Меня позабавила одержимость завлаба. И поразило собственное открытие: одна буква полностью меняет смысл слова. Надо строже контролировать речь, подумалось мне.

– Ефим Соломонович, слова не актуальны. Пришло время дел.

Оказалось, он как раз-то и занят делом – составляет кроссворд, чтобы продать его той самой газете. Подзаработать. Я не ослышался? Завлаб созрел срубить левых деньжат? Для меня это был неожиданный знак судьбы.

Я врезал напрямик. Если уж зарабатывать, то по-крупному. Ну сколько может отслюнявить газета за жалкий кроссворд? Стоит ли мучиться? А между тем живые деньги буквально валяются под ногами. Шелестят вроде потрескивания сухой палой листвы.

Соломоныч прислушался.

Я обрисовал уже существующую диспозицию и предложил возглавить то, что он и так фактически возглавляет. Предложил долю в деле – прикрыть глаза за некоторую регулярную сумму.

Соломоныч нахмурился.

– Ты предлагаешь мне соучастие в мафии?

Сказал это так, что я почувствовал: ответ – нет. В старческом взгляде горела праведность интеллигента. Я потупил глаза, забегал ими по кабинету, не имея шанса продолжить, не имея возможности повернуть вспять.

И тут мне подвернулась газета.

То была единственная из всех его газетенок, валявшаяся кверху передовицей. Остальные чернели задами кроссвордов и прочего легкомыслия. А эта сияла всерьез. «СЕМЬЯ» – называлась статья…

В ней рассказывалось о семье президента страны. Красовалась цитата: «Только я и премьер не берем взяток». Далее следовало журналистское расследование, попытка осмыслить широко известные в узких кругах факты… Председатель совета СНГ один за другим «дарит» дочери президента автомобили. В ходе визита в Швецию дочь и жена «покупают» меха на круглую сумму. Опять же, дочь занимает пост Советника президента по имиджу с окладом министра – только за то, что ей «легче, чем кому-то другому, подойти и папе поправить галстук». Все та же дочь в налоговой декларации за минувший год «скромно» заявляет доход в два раза больше, чем у премьера. Наконец, она же фигурирует при личной покупке элитной недвижимости – не считая «мелочей» вроде реконструкции санатория для родителей или расходов на воспитание чад… Обращает внимание, что главный экономический субъект – женщина. Но разве не к женщине должны стекаться финансы семьи? Однако вытекают они из рук правящего мужчины. Счетная Палата задается вопросом: «То ли президент живет на проценты от денег, данных им в рост, то ли какой-то банк почему-то ссудил ему деньги»… Только по официальным данным 97-го года семье президента принадлежат: четыре автомобиля (100 тыс. $), две моторные яхты (450 тыс. $), квартира площадью 323 кв.м. (400 тыс. $), загородный особняк (500 тыс. $), конюшня на сорок лошадей (1 млн. $) и вилла на Французской Ривьере (11 млн. $). По грубой прикидке – 13,5 млн. $. Остается порадоваться за счастливую СЕМЬЮ…

Я мягко швырнул газету на стол.

– Ефим Соломонович, вы, помимо кроссвордов, прессу читаете? Вы вообще в курсе, что происходит в вашей стране? Да и знаете ли вы, что означает слово «мафия»? – Я любезно оскалился. – Мафия – это семья.

Соломоныч задумался.

Вскоре у меня появилась машина. Вожделенная шаха цвета «сафари». Я не очень-то рвался за руль, но жена настояла купить, хотя сама, в принципе, пользовалась корпоративной. Недавно ее перевели двигать некий «Релаксам», новейший противотревожный антидепрессант. Работа считалась более престижной, в жене взыграли амбиции, и она объявила, что не иметь семейной машины попросту неприлично. Тем более, деловому мужчине вроде меня.

На закрытие яхтенного сезона я прикатил на своих колесах.

Именно тогда, в последний грустный уикенд октября, когда весь клуб ставил лодки на консервацию, и маячила разлука до новой весны, и в глазах у Любавы блестела неодолимость этой дистанции, я принял решение: берусь восстанавливать разбитую яхту.

А что такого? Возьму ключ от эллинга, буду ездить по выходным. Глядишь, к весне подготовлю красавицу к спуску на воду. Тем более, кажется, клубные пикники продолжаются и зимой? Скучать не придется?

Любава воссияла. Андрон тоже, только по-своему.

«Когда яхта будет готова, я ее у тебя куплю», – сострил он. «Денег не хватит», – парировал я. Все рассмеялись. Любава так просто забилась в истерике. Мы все здорово напились в тот вечер открытия новой страницы моей экстремальной яхтенной эпопеи.

Жена к идее восстановления яхты отнеслась с подозрением. Одно дело редкие пикники выходного дня, и совсем другое – постоянное хобби на стороне. Но созвонившись с Андроном, кажется, успокоилась. Мой друг убедил ее соображениями престижа.

По правде говоря, в клуб я ездил не всякий выходной день. Только когда Андрон планировал прибыть туда с Любавой. Но каждый раз перед выездом я распаривался и обливался холодной водой: демонстрация духа перед женой и гигиена тела перед любовницей. Яхтенная авантюра была лишь предлогом сваливать из дому. А если Андрон приезжал без Любавы? Тогда мы встречались с ней в квартире Андрона. Он непрестанно звонил Любаве по сотовому, что позволяло отслеживать его местонахождение и своевременно заметать следы наших бурных свиданий.

Вскоре она убедила купить сотовый и меня. Жена не могла, даже бизнес не поспособствовал. А Любава сумела. Мы стали встречаться и в будние дни. Я – под прикрытием дел, она – под личиною шопинга. Кстати, в отличие от меня, она практически не лгала: действительно, отработав день в офисе мужа, брала у него деньги и отправлялась туда, куда он давно наотрез отказался с ней ездить, встречалась со мной и таскала уже меня по всем этим галереям, пассажам и бутикам, до полного моего физического и психического изнурения, а затем вскарабкивалась на меня в салоне шахи – и неизвестно еще, кому повезло.

Когда обстоятельства не позволяли встречаться, мы перезванивались. Если неподалеку были жена или муж, переписывались эсэмэсками. О чем бы мы с нею ни пели в эфире сотовой связи, рефреном нашей любви шел безжалостный стеб над законными половинами.

В этом хмелю пронеслись конец осени и зима.

Как-то раз я повстречал в зоопарке отца. Я шел по дорожке к стоянке, а он выходил из «Террариума». С неба сыпала морось, под ногами скользил серый лед в проталинах мартовских луж. Я вдруг осознал, что не видел родителей целую зиму.

Поулыбались, посетовали на занятость. Фальшиво вздохнули. За отчужденностью таилось что-то помимо рутины мелькания дней. На вопрос «Как дела?» каждый ответил то, что и должен: «Все хорошо». Отец вдруг спросил:

– А что у тебя с диссертацией?

– Да как сказать… – Я занервничал. – Она утратила актуальность.

– Ну, это не проблема. Времена, конечно, меняются. Но тебе пора защититься. А давай мы изменим название твоей работы, например, на такое: «Адаптивное поведение скорпиона в условиях ограниченности жизненных ресурсов».

– Знаешь папа… – Я забегал руками, отыскивая сигареты. – Я долго думал… – Мокрый ветер гасил зажигалку, но я все же справился. – И, в конце концов, пришел к выводу, что не нужно мне это. И принял решение… – Глубоко затянулся и выдохнул. – Я решил ее бросить.

Отца передернуло.

– Ты серьезно?

– Серьезнее не бывает.

– То есть, пять лет работы – коту под хвост?

– Ну почему же коту…

– Хорошенькое дельце… И чем ты собираешься заниматься?

– Тем же, чем и всегда. Скорпионами. Только раньше я работал на них, а теперь они работают на меня.

Отец сощурился.

– Любопытно… И каким же образом?

Я вкратце объяснил.

– Ты продаешь скорпионов из лаборатории?!

Я не стал перед ним увиливать.

– Ты греешь руки на том, что дано тебе государством? Попросту говоря, воруешь?!

– Если тебе так нравится это слово, да.

Отец смотрел на меня в упор. Я не дрогнул. Он первым смятенно отвел глаза.

– Я надеялся, мой сын станет приличным человеком.

– Приличным? А это как? Жить той унылой жизнью, которой жил ты и все твое поколение? Пописывать статейки, изображая карьеру ученого, чтобы превратиться в итоге в нищего?

– Не все сводится к деньгам. – Отец помрачнел. – Я жил нормально. Все мое поколение жило нормально. На быт хватало. А что до науки, награда ученого лежит в иной плоскости. Я делал вклад в большую исследовательскую работу, в общее дело. И я надеялся, что и ты…

– Какое, к черту, общее дело, папа! Я хочу жить в удовольствие! В свое удовольствие! Не знаю, сколько это протянется, но давай назовем вещи своими именами – идет война!

– О чем ты, сынок?

– Конечно, войну нам не объявляли. Только дураки теперь объявляют войну. Современная война высокотехнологична. В ней нет фронтов и пушечного мяса, потому что это война экономическая. Умные люди давно осознали: война – это бизнес. Ты посмотри, что происходит с нашей страной. Да что там – со всем Восточным пространством. Мы проигрываем в необъявленной Третьей Мировой. Были грозным противником НАТО, а стали легкой добычей МВФ. Нас раздробили и поодиночке высасывают. Надавали кредитов, но за них придется расплачиваться. А пока есть возможность, все разворовывается. О каком общем деле ты говоришь? Каждый сам за себя! Спасайся, кто может! И я тоже хочу спастись, папа! Я хочу жить сегодня, сейчас! Завтрашнего дня может не быть! Поэтому к черту науку! К черту служение призраку будущего! Мой выбор – реальность. Мой выбор – деньги.

Отец слушал с болезненным выражением, словно внутри у него нарастал мучительный спазм, а когда я закончил, долго задумчиво смотрел в сторону. Наконец, произнес:

– Может быть, ты и прав…

Мы немного прошлись в угрюмом молчании. Зоопарк окутали сумерки. Задрожали и вспыхнули фонари. Сразу стало контрастнее – и темнее.

Подошли к стоянке. Я предложил подбросить его до дому. Он поблагодарил, но отказался: для него это рановато. Собственно, он вышел купить сухариков к чаю. Он еще поработает.

Иными словами, домой он не торопился.

Я припомнил, что на протяжении минувшей зимы, отправляясь домой и проходя мимо «Террариума», среди черных окон видел свет окна отцовского кабинета. Он работал до ночи. Или просто высиживал время?

– Папа, что у вас с мамой?

Он смутился. Тут же иронически улыбнулся.

– С тех пор, как вы забрали от нас Малыша, мать не знает, куда себя деть. Сживает меня со свету.

– Что значит – сживает?

– А-а… Тебе это ни к чему. Доживешь до моих лет, сам узнаешь. Удачи, сынок. – Развернулся и зашагал во тьму.

Малыша мы забрали еще осенью. Так решила жена, вроде как заскучала, проявился материнский инстинкт. Хотя, за все время ее материнства что-то не заметил я в ней родительской радости. Не поймешь этих женщин. М-да уж, таинственное существо.

Я уточнил: «Ну, и кто теперь будет с ребенком сидеть?» Она отмахнулась: «Не заморачивайся, разберемся». По едва уловимой туманности глаз я вдруг заподозрил, что «разберется» она не в мою пользу.

Она определила Малыша в элитный детсад. С утра до ночи. Простой был под окнами, а до элитного нужно ездить. Да и оплата кусалась. Сама, естественно, – на работу, за рулем корпоративной машины.

Подозрение оправдалось: отвозить и забирать Малыша пришлось мне. На семейном автомобиле.

С той поры, как я втянул Соломоныча в дело, ходить на работу необходимость отпала. Под прикрытием шефа я быстренько управлялся с поставками, а большую часть времени проводил безвылазно дома. Жену устраивало, что я здесь – домохозяйка. Меня же устраивало, что она приходит лишь ночевать. Благодаря свободному графику каждый располагал своим временем. Мне это дарило уют домоседства. Ей – свободу порхать где-то там. Возможно, все это и не очень нормально. Но кто сказал, что жизнь современной семьи – нормальна?

Ситуация складывалась абсурдная: презрев мораль, я стал примерным семьянином. Каждое утро, сбагрив обузу в детсад, я отправлялся зарабатывать деньги. К обеду я возвращался домой, готовил пожрать, конечно, себе, а заодно и всем, кто со мной проживал. Затем сладко дрых, пока под ухом не звякала эсэмэска, где и когда мы сможем сегодня встретиться. После свидания сломя голову несся в детсад, чтобы забрать Малыша до того, как меня станут разыскивать. Потом кормил, укладывал спать, а то и читал сказки, если обуза засыпать не желала – а она не желала, как правило, хоть убей.

Теперь я знал точно: семья есть искусство. И если не лезть в экзистенциальные дебри и морализаторство, не заморачиваться, не париться, быть проще и смотреть на жизнь легче – то, в общем-то, все было хорошо.

7

Неприятности начались с появлением Кеши.

Я, правда, не знал еще, что это именно неприятности.

Был апрель. В зоопарк приехала делегация из Америки. Вихрем пронесся слух о вероятном создании «СП». Собственно, речь шла конкретно об «Обезьяннике», но возбудились все: вдруг что-нибудь, да обломится. От лаборатории командировали меня, как штатного проходимца.

Войдя в «Обезьянник», я увидел друга студенческой юности. Мы обнялись. У Кеши все было окей. Он работал в национальном зоопарке Сан-Диего. Непосредственным его профессиональным делом в науке стал малоизвестный вид обезьян – «бонобо».

На следующий день собрались втроем: я, он и Андрон. Сентиментальная встреча старых друзей, ностальгия. Точнее говоря, встретились вчетвером, ибо к Андрону, как это водится, приклеилась баба. Никуда уж не деться. Любава. В плане визита стояла лекция о «бонобо», которую должен прочесть гость из Америки. Конференц-зал. Я сел слева, Андрон справа. Любава промеж. Под грохот аплодисментов Кеша взбежал на трибуну…

Бонобо – редкая порода африканских обезьян. Близкие родственники шимпанзе, бонобо выглядят много изящней: высокий лоб, алые губы, длинные ноги. Питаются фруктами и, в отличие от родни, никогда не охотятся на других обезьян. Латинское имя этих приматов – Pan Paniscus. Но ученые называют их «бонобо», образуя от слова глагол, не имеющий печатных синонимов. Проще говоря, подразумевается секс. Бонобо – единственные из животных, которые могут совокупляться лицом к лицу. Впрочем, не только. Репертуар их позиций настолько богат, словно они прочли «Кама Сутру». Как минимум, они развлекаются поцелуями. При желании практикуют секс оральный, гомосексуальный, бисексуальный, групповой, а также сольный – и это помимо банального коитуса, коему предаются каждые полтора часа. Шимпанзе и бонобо одинаково родственны человеку. Когда-то у них были общие предки. Но всего каких-то парочку миллионов лет назад человекообразные обезьяны разошлись по разным путям развития. Шимпанзе агрессивнее, между ними часто бывают драки. В их племени предводительствуют самцы. Бонобо – деликатнее. В стае лидируют особи женского пола. Бонобо воинственность чужда: все агрессивные тенденции вытеснил секс. Многие полагают, что человек биологически склонен к конфликту, к войне. После знакомства с бонобо этого нельзя с уверенностью утверждать. Возможно, у человечества есть альтернатива, и возможно, человек не совсем таков, каковым по привычке себя считает. Между прочим, у нас с бонобо 98 % общих генов. Неудивительно, что в Америке появилось общество «Polyamory society». Его члены уверены: только подражая любвеобильным предкам, человек получает шанс спастись от порочного человечества. Всякий раз, едва возникает конфликтная ситуация, бонобо не дерутся, а совокупляются. Сообщество бонобо, эту живую утопию, связывают узы гораздо более эффективные, нежели деньги и власть. Теория эволюции, как и любая наука, подвержена моде. Перед Второй Мировой войной ученые объявили нашими предками павианов, известных жесткой иерархией внутри стаи, воинственностью к чужакам и агрессивностью к слабым особям. После кошмара войны биологи склонились в своем выборе предков к более «интеллектуальным» человекоподобным – шимпанзе. Сегодня на нашем горизонте взошли бонобо. Они подают пример иной философии жизни. Они учат мудрости и гармонии, естественной бесконфликтности, взаимообусловленной радости. И кто знает, возможно, когда-нибудь наступит такая эпоха, когда мы резюмируем без тени иронии: «Любовь побеждает всё»…

В ушах еще стоял грохот аплодисментов, а Кеша уже тащил нас отметить встречу. Через центр города на такси, ресторан русской кухни – все свидетельствовало о том, что наш друг превратился в американца.

Заведение оказалось дороговатым. Даже Андрон, изучая меню, нахмурился. Кеша дарственно успокоил: для него наши цены «ноу проблем» – что только добавило нам смятения. Каждый, в принципе, мог бы за себя заплатить, но кусок в горло вряд ли полез бы. «Американец» же откровенно швырялся деньгами. Получалось, он принц, а мы – нищие.

Впрочем, после нескольких рюмок все сгладилось, сблизилось, пришло к общему знаменателю. Мы снова были друзьями. Просто, давно не виделись.

– А помните, как мы впервые пошли в Макдоналдс? – улыбчиво вспомнил Кеша. – Так же втроем. Сорри, вчетвером!

– Только жена была другая, – вставил Андрон. – И платил тогда я!

– А когда вышли на улицу, случилась война!

Все рассмеялись. Кто бы чего ни ляпнул, все казалось смешным. Настроение росло со скоростью мыльного пузыря.

Мы с Любавой искоса переглядывались и тоже хохмили, и тоже смеялись, во тьме души, однако, затаенно помалкивая.

В ближайшее свидание Любава спросила меня:

– Скажи… ты спишь со своей женой?

Дело было в машине. Мы с ней только что отлюбили. Я лежал в откинутом кресле, она нежилась сверху – и вдруг пригвоздила пытливым взглядом, не дернуться.

– Да как сказать…

– Говори прямо.

– Конечно… Ведь у нас одна на двоих кровать.

– Я не это имею в виду. Ты знаешь, о чем я…

– Ну… если ты так настаиваешь… Да.

Она тут же скатилась в соседнее кресло, принялась судорожно заправляться. Я привстал, потянулся рукою. Она отдернулась. Глаза налились трагическим блеском.

– Ты не так поняла. С женой, это совсем другое.

– Да нет же, это именно то самое!

Выскочила, хлопнула, машина аж вся задрожала. Я ринулся следом, застегивая штаны.

– Постой, постой! Откровенность за откровенность! Раз уж ты спросила, то и я имею право спросить! – Я нагнал ее, обнял. – А ты? Ты спишь с Андроном?

Она снова вырвалась. Прошла шаг-другой и остановилась, не оборачиваясь.

– Это нельзя сравнивать, – пробормотала она. – Андрон мужчина. Он сильнее. Он меня…

– Что?.. Что он с тобой делает?

– Не знаю… Всё.

– Ты хочешь сказать… он тебя… насилует?

– Не знаю… Наверное… Да.

Я почувствовал боль. Пронзила кинжалом, я стиснул зубы. Я знал, имя боли – ревность. И не застонал. Видно, тяжкая доля мужчины – терпеть любовника жены и мужа любовницы. Не впервой. У меня был опыт. Я терпел.

А Любава вот не могла.

Стояла, опустив голову, плечи вздрагивали. Прохожие косились: на нее с сочувствием, на меня с осуждением. Вечерело. В ясном небе апреля зажигались колючие звезды. На деревьях набухли почки. Она плакала.

Мое горло сдавила жалость.

Внезапно я понял: по-настоящему больно именно за нее. Слезы женщины – боль для мужчины. Всегда. Кажется, все это я уже видел. Кажется, слезы – общее свойство женской природы. И кажется, боли в моем сердце будет все больше.

После этого наши свидания оборвались. На звонки не отвечала, на эсэмэски тоже отмалчивалась. В выходной я поехал в яхт-клуб. Андрон прибыл один. Я, как дурак, угрюмо возился с разбитой яхтой.

Бреясь в ночь понедельника, обнаружил, что на носу вскочил прыщ. Я знал эту примету, ее однажды разъяснила жена: кто-то обо мне думает. Выдавил. Зачем будить домыслы? Хоть Бедная и спала. А потом взял сотовый, сел на толчок, закурил и в который уж раз страдальчески перечитывал переписку с Любавой.

Неожиданно пискнул сотовый. Только не мой. Жена забыла телефон на одной из полочек зеркала в ванной. Последнее время она частенько болтала здесь, запершись. Движимый смутным импульсом, я взял ее средство связи.

Пришла эсэмэска.

В электронном конвертике вскрылось мужское имя. Хм… Он почему-то интересовался, спит ли она. С чего бы?.. А вот ему, оказывается, не спалось. Что ж, бывает… Все его мысли – о ней.

Меня прострелила молния.

Я нырнул в меню и под грохот в груди обнаружил, что подавляющая часть конвертиков обозначена тем же именем. С черным любопытством принялся методично читать. Ничего конкретного. Ясно одно: у нее кто-то есть.

М-да, дела…

Был ли это для меня шок?.. Нет. Точно – нет… Больно ли?.. Нет… Хочется ли уточнить, узнать подробности, вывести на чистую воду?.. Нет, нет… Просто, немного мерзко. Как случайное дуновение от сортира. И как будто не имеет ко мне отношения. Только это и тронуло.

Да, меня поразила мертвая отстраненность. Не было боли, и нечего было терять. Я вдруг осознал, что совсем ее не ревную. Причем, не ревную неопределенно давно. Ведь ревность – оборотная сторона верности. А с верностью как с рыбой: второй свежести не бывает. И если женщина после измены к тебе возвращается, это уже не кровь с молоком, а дерьмо с простоквашей.

Итак, у нас полная супружеская взаимность – взаимность измены. Но что есть измена? Изменить можно только тому, кого любишь. А любовь – это взаимное слияние душ. Ситуация, когда два человека – одно. Каждый боится потерять половину своей души. За красивой метафорой стоит инстинкт самосохранения. Мы храним верность не кому-то, а любви, что живет внутри нас. И если правомочно говорить об измене, следует говорить об измене себе.

Свои эсэмэски тут же стер.

Спустя парочку дней жена меня удивила. Затеяла по моей методике обливаться. Тщательно разогрелась под душем, с визгом обрушила из тазика водопад. Вышла из ванны душистая и парная.

Я несколько раз хлопнул в ладоши.

Вообще-то, обливаться следует по утрам. Для бодрости дня. Заодно и для гигиены конечно. Она это сделала на ночь зачем-то. Малыш мирно спала. Я насторожился… Качая бедрами, жена прошествовала в нашу спальню, наказав мне подождать в коридоре… Позвала. Я смиренно вошел, изготовившись к неприятности… На ней было шикарное, отливавшее глянцем платье.

– Красивая у тебя жена? – таинственно улыбнулась она, вертясь перед зеркалом, приглаживая платье по бедрам.

– К сожалению, – уныло вздохнул я, размышляя о происхождении и целевом назначении новой шмотки.

Включив музыку из сборника «романтик коллекшн», она принялась легонечко извиваться. Прошлась по комнате. Обогнула меня по кругу. Вдруг прильнула вплотную. И тут же отпрянула с роковым выражением обольстительницы.

Я скептически крякнул.

Она танцевала все более витиевато. Уронила бретельку. Обнажился яркий сосок. Махнула ногой. Мелькнуло темное междуножье. Похоже, она танцевала стриптиз.

Я поморщился.

Мне подумалось, пора откровенно поговорить. Но смалодушничал: откровение – это война. Нужна ли такая правда, которая разрушит привычный мир? Лучше всего, конечно, нам развестись. А куда деть Малыша? И как разделить нашу скромную «двушку»? Да уж, семья – искусство.

Она взяла меня за пояс халата и потянула. Я почувствовал тоскливейшую неприязнь.

– Слушай, давай не будем.

– Ты сегодня не в настроении?

– Нам не нужно этого делать.

– У-у, ты мой сладкий…

– Я не шучу. Давай это прекратим.

Она не желала меня слышать. Никогда… Я резко рванул, вырываясь. Она опешила:

– Что происходит?!

Я подошел и нажал кнопку. Музыка заткнулась. В глазах жены застыла готовность к агрессии. Расставить все точки. Если не сейчас, то когда же? Сколько можно продолжать эту ложь?

– Давай назовем вещи своими именами. Любовь между нами давно закончилась. Единственное, что нас связывает – общий ребенок. Мы ответственные люди и не хотим травмировать девочке психику, поэтому разводиться не будем. Но давай же не будем травмировать и друг друга. Давай, наконец, прекратим это хроническое изнасилование!

У нее были абсолютно сухие глаза. Чуть только сощурилась:

– Ну, смотри… Как бы тебе об этом не пожалеть…

Насколько скорпионы опасны? Многие считают их смертоносность сильно преувеличенной. Однако скорпионы убивают больше людей, чем любые другие животные, и по оценкам экспертов на совести неприметного хищника от 3 до 5 тысяч смертей ежегодно.

Яд скорпиона содержит до 30 токсинов, имеющих нейропаралитический и гемолитический эффекты. При попадании в организм они блокируют нервные импульсы и разрушают кровяные тельца. Скорпион всегда контролирует, сколько яда ввести. На мелкую жертву идет небольшое количество. Если противник более крупный и представляет угрозу, впрыскивается ударная доза для надежной парализации с умерщвлением.

Известны два типа скорпионьего яда. Первый имеет действие только на беспозвоночных. Второй опасен и для млекопитающих. Им владеют не все виды скорпионов, но при их уколе, к примеру, собака гибнет за семь минут, а человек умирает через три-пять часов.

В легких случаях в месте укола наблюдаются боль, отек, покраснение, которые сохраняются от нескольких часов до нескольких суток. В фатальных ситуациях присоединяются онемение и покалывание во всем теле, общая слабость, лихорадка, потливость, головокружение, нарушение зрения, трудности глотания, слюнотечение, конвульсивные приступы, паралич дыхания и остановка сердца.

8

Начало мая выдалось жарким. Солнце жгло, припекало. Зелень распускалась едва ли не на глазах. По всему зоопарку открывались шатры прохладительных заведений.

Мы с Кешей сидели, потягивая пивко.

Болтали о разном. Я вяло делился сведениями о здешней жизни. Мой друг увлеченно рассказывал об Америке. Свою повесть он обыгрывал мимикой, непрестанной жестикуляцией. Его распирала энергия. Внезапно остолбенел:

– Ух ты! Смотри какая…

Мимо нас за оградой кафе проплывала девица. Постукивали каблучки, покачивалось максимально открытое солнцу тело.

Я улыбнулся:

– Такую, чтоб удовлетворить, надо ой попотеть…

Кеша осклабился:

– А кто сказал, что ты должен ее удовлетворить?

Черт возьми, а ведь он был прав! Гениально! Цивилизованный подход, без соплей, чувствуется дух Америки. И не потому ли он столь активен и энергичен, что, получая желаемое, не дает себя высосать?

– Слушай, – заерзал Кеша, – где здесь можно снять бабу?

– Не знаю. Мне это ни к чему… Кстати, как у тебя с твоей американкой?

– А-а… – отмахнулся он. – Развелись… Она связалась с одним латинасом. Пришлось мне съехать в квартирку попроще.

Я траурно покачал головой. В утешение признался, что и мой брак не слишком-то удался.

– Слушай, а давай забуримся к проституткам!

– Извини, Кеша, я тебе не напарник. К профессионалкам я пока не готов.

– Это потому что тебя не приперло!

– Нет, нет. По мне так лучше дрочить.

– Да ладно тебе придуриваться!

– Я серьезно.

– Ты что, не мужик?

– Знаешь, возможно, ты будешь смеяться… но женщина мне нужна… для души.

Он поскучнел. Вроде, даже расстроился. От нечего делать заказал еще пива. Пока нам несли, каждый рассматривал отражение собственных мыслей на дне глубоких опустевших стаканов.

– Ну давай, что ли, – маялся он, – сходим в какой-нибудь ночной клуб. Все зоопарк да зоопарк. Закис я. Надо как-то развлечься.

Тут меня осенило:

– Знаешь, дружище, кажется, есть кое-что и покруче ночного клуба.

– И что же это?

– Скорпионьи бои.

Бои успели войти в традицию. Ведь клубная жизнь продолжалась и осенью, и зимой. Парни ездили в эллинг пообщаться да попьянствовать. И поскольку идея возникла, постепенно она всех увлекла.

Один за другим владельцы начали вставлять своих питомцев на ринг. До первой «крови». То есть, пока боец не получит травму. К концу зимы это уже был регулярный чемпионат выходного дня, на котором я, между прочим, подвозя свежих бойцов, дополнительно зарабатывал.

Сам я тоже участвовал. Пару раз проиграл. А потом выставил скорпиона, который схватку за схваткой уверенно приносил победу. На вид он был неказист, и одноклубники изумлялись. Успех я объяснял тем, что питаю его специальным кормом, который есть только в лаборатории.

Однако корма появились и в зоомагазинах, преимущество было нивелировано. Но мой скорпион все равно выходил победителем. Тогда я сказал, что морю голодом. Все повторяли. В финал вышли два бойца: мой и Андрона.

И никто не знал всей правды.

А правда в том, что я привлек «скорпиона-воина». И такого же подарил Андрону, когда тот своего загубил. Делать этого было нельзя, за пределы лаборатории я вывел секретную разработку. То есть, совершил преступление. Впрочем, не первое в моей путанной грешной жизни.

Любава… Андрон… Меня мучили угрызения совести. Если не искупить вину, то хотя бы подарить иллюзию победителя. Наблюдая его азарт продвижения в турнирной таблице, я радовался за друга.

И вот мы в финале.

Любава упорно не выходила на связь.

К решающей схватке Андрон готовился основательно. Задолго снял скорпиона с боев. Намекал, что тренирует по особой методике.

Любава, моя душа. Неужели я ее потеряю?

Ребячество, глупость – но проигрывать мне не хотелось.

И я кое-что придумал. Главное – не проколоться. Картежники крапят карты, спортсмены вводят допинг, честность – удел дилетантов. Есть правила игры, и есть тайные механизмы победы. Я придумал. Это должно́ сработать, должно́.

Если я понимаю что-нибудь в скорпионах.

Поединок назначили на 9 мая. Столько народу, наверное, эллинг еще не вмещал. Отдав первомайскую дань родительским дачам, второй майский праздник все наши решили отметить по-настоящему.

Мы с Кешей прибыли на моей машине. Нас обступила толпа. Многих я видел впервые. Всех волновало настроение моего скорпиона, какие шансы и стоит ли на меня ставить. Что я мог им сказать? Корчил из себя оптимиста. При этом курил одну за другой. Вскоре показался знакомый «мерс». Неспешно вылез Андрон.

Приехала и Любава.

Она была в темных очках. Обменялись рукопожатиями. Мы с Андроном – особенно крепким и продолжительным. «Американцу» Любава улыбнулась с величавым кокетством звезды. Мне ж достались кивок и прохладный изгиб губ.

Андрон нес своего скорпиона в железном садке. С тех пор, как все стало всерьез – никаких футляров из пластика. Сквозь поблескивающий частокол клетки я опасливо наблюдал, какой он откормленный, настоящий тяжеловес. Я пожалел, что в регламент боев не включили аспект весовой категории. Впрочем, размер, как известно, еще не все. Мой расчет был на чувство и интеллект. В одном флаконе. Только как мне применить домашнюю заготовку, когда противник не выпускает садка из руки?

Он скрылся в эллинге. Любава задержалась снаружи, разглядывая небо сквозь непроницаемость темных очков. Времени на сомнения не осталось. Я вкрадчиво подошел вплотную.

– Ты все еще на меня дуешься?

Ответом было молчание…

– Ты за кого болеешь: за меня или за мужа?

Непроницаемость…

– Любава, ты – мой единственный шанс. Помоги мне, а? – Я сунул ей крохотный пузырек.

– Что это? – изумилась она.

– Это нужно незаметно вылить Андрону в садок. Я потом тебе все объясню. Скажи мне главное: ты сделаешь это для меня?

Покачала пузырек на ладошке. Будто взвешивая. Мотая мне нервы. Усмехнулась:

– А я вот возьму… и расскажу все Андрону… Или для честного поединка у тебя кишка тонка?

Не успел я ответить, как она нырнула в толпу. Я ринулся следом, но ее оттеснили, высвобождая проход в направлении ринга. Вот черт, она унесла пузырек! Мой единственный козырь! Мою квинтэссенцию дрессировки!

На подготовку ушли долгие месяцы. Поначалу я просто стравливал «воинов»: кто сильнее? В итоге банальных и нудных отборочных туров определился естественный лидер. Но, во-первых, его преимущество не было сокрушительным. Во-вторых, даже он не всегда желал драться. В-третьих, я не знал, какую хитрость применит Андрон, при том, что его боец и без хитростей внушал опасение. Здесь требовался нестандартный ход, особенное искусство. И я придумал, недаром же я ученый. Теперь все насмарку. Как поступит Любава – остается гадать. Доверился бабе… Ученый… Тьфу! Придется мне драться честно.

Объявили общую сумму ставок. Прогрохотали аплодисменты. Представили финалистов. Над рукоплесканиями взмыли улюлюканье, свист. Наконец, прозвучала команда «к бою». Толпа всколыхнулась и стихла.

Я искал глазами Любаву – но встретил лишь тяжкий Андронов взгляд.

Все произошло стремительно. Никто такого не ждал. Опомниться не успели. Невероятно. Всяко бывало. Но не такое. Не поединок – молния. Едва мы выпустили бойцов, мой скорпион бросился вперед и сходу откусил обе клешни противника. Отрезал бьющий хвост. Пощелкал, как семечки, мелкие лапки. Принялся злобно раздирать панцирь.

Парализующее напряжение высоковольтной тишины росло волной – и прорвалось. Толпа взревела.

Да, то была чистая победа. Перед глазами расплывалось и неслось по кругу: пришибленный Андрон, восторженно орущий Кеша, беснующиеся болельщики с дикими глазами, слепящая прожекторная лампа над замызганным столом, в центре которого, героем дня, в суровом ящике из-под инструментов кромсало ошметки мое маленькое чудовище.

– Поздравляю… – Она подошла, выделившись из толпы. Медовые очи искрили ироническим издевательством.

– Эту победу я посвящаю тебе.

– Как тебе удалось? Без моей-то помощи. Скорпион Андрона куда как крупнее.

– Любовь побеждает всё.

Поговорить откровенно возможности не представилось. С нею рядом неотступно торчал Андрон. А потом она укатила на «мерсе». Кажется, они поругались. Не уверен. Ни в чем. Ее сотовый все время был выключен.

В тот вечер Андрон вусмерть напился. Я тоже. На троих, за компанию с ним и с Кешей. Мальчишник. Языки у нас заплетались, но Андрон так и не раскололся, каким именно образом готовил своего скорпиона. Ну и я старался поменьше болтать. Начнешь с пузырька, а кончишь Любавой. Я не мог понять, знает он о нашем романе или не знает. Кроме того я не знал, помогла она мне, или я дрался один. Да и что у меня теперь, собственно, с ней?

Следующим днем вернулись втроем на моей машине. Я их развез по домам и угрюмо поехал к себе. На душе было тяжко и муторно.

А в первый день после праздников она сама вышла на связь.

Я несся по городу, не чуя педалей. Светофоры мелькали трассирующими прострелами. Любава ждала меня там, где мы никогда еще не встречались.

Она стояла у арки центрального входа в зоопарк.

Какие-то мгновенья мы нерешительно друг на друга смотрели, словно видим впервые, словно в те мучительные пару недель, когда наша связь истончилась до едва существующей нити, возникла стена из стекла, День Победы не в счет. Я сделал шаг. Она – мне навстречу. Исчезли все звуки, прохожие замерли манекенами. Мы пошли, побежали, распахивая объятья – и сомкнулись. Город двинулся, закружил, заиграл мелодию.

– И все же, что это было? – спросила Любава, когда наши губы наконец-то разлиплись передохнуть.

– Ты о чем?

– О зелье, которое я влила Андрону в садок.

Я рассмеялся от счастья. И рассказал все как есть…

Когда я осознал, что банальный отбор в предварительных поединках не дает гарантии непобедимости финалиста, пришлось задуматься о подъеме его бойцовского духа на недосягаемую для прочих ступень. Боец должен не просто там как-то сражаться, но должен вкладывать в бой всю силу души. Должен считать противника врагом всей своей жизни. Должен противника ненавидеть, желать ему смерти. Должен стать беспощадным убийцей. И я придумал: лучшему претенденту начал подсовывать самок. Пока с одной тот не завел брачный танец. Затем я самку убрал. И через день снова вернул. Так несколько раз. Разлучать его с самкой становилось все затруднительней. Когда их слияние достигло критического накала, я вырвал у него самку – и пустил в садок к другому самцу. Через пару дней я соперников свел на ринге. От «совратителя» остались рожки да ножки. Эту селекцию я проводил многократно, с разными самцами, но единственной самкой. С той, которую выбрал мой «воин». Победа всегда оставалась за ним. Кстати, он так же уверенно побеждал в поединках, безотносительных к амурной враждебности. Именно его я вывел на клубный чемпионат. Именно он в итоге дошел до финала. Но как сделать так, чтобы в том самом, решающем поединке противник превратился для «воина» в объект лютой ревности? Я ломал себе голову не одну бессонную ночь. И однажды меня озарило: запах! Я устроил для них ложе любви. Начал подкладывать промокательную бумагу. Затем вымачивал бумагу в дистиллированной воде и продолжал эксперимент уже с водной эссенцией. Результаты были самые убедительные. Стоило применить всего несколько капель, и скорпион с «подмоченной репутацией» превращался в приговоренного. Оставалось изловчиться вылить флакон на бойца Андрона.

– Ты гениальный мерзавец, – улыбнулась Любава. – Наверно, за это тебя и люблю.

Уткнулась мне в грудь. Я уткнулся ей в волосы. Ее запах хмелил и дурманил. В этот миг я почувствовал себя буквально непобедимым. Она прошептала:

– А я ушла от Андрона…

В первый миг не вполне осознал. Показалось даже, будто ослышался. Она подняла лицо, улыбаясь все так же беспечно. Но в ее близких глазах, в медовой, затягивающей бездне, я увидел расплавленное мерцание катастрофы.

Я переспросил. Она подтвердила. Рубикон перейден. Нынче утром подала заявление на развод.

– И… где ты теперь будешь жить?

– У мамы, где же еще. Снять квартиру мне не по средствам. К тому же, как ты, наверно, догадываешься, я теперь – безработная.

9

В конце мая Андрон отчалил в новый поход. На сей раз компанию ему я не составил. Собственно говоря, он меня и не звал. Что до разбитой яхты, которая теперь считалась моей, она так и не обрела изначальную цельность.

Моя жизнь раздвоилась еще тогда, год назад. Но осознал я это только сейчас, в кризисной ситуации. Игривая легкость, с которой я игнорировал реальные обстоятельства, обнаружила свою карнавальную фальшь. В моей судьбе существовали две женщины. Рано или поздно я должен был что-то решить. Я отодвигал эту необходимость, как заболевший – визит к врачу, страшась услышать окончательно честный диагноз.

И вот это сделали за меня. Ждать у моря погоды Любава не стала. Точней, не смогла. В ней не было той терпимости, какую жизнь воспитала во мне. Ушла от Андрона. Хотелось думать, это ее личное дело, она взрослая девочка, все понимает и располагает свободой выбора. Но что-то подсказывало, что ушла она не из-за пресловутого «несходства характеров», а из-за меня. То есть, ко мне.

Что прикажете с этим делать?

Я стал вести двойную бухгалтерию. Для начала – оплата сотового Любавы. По моей вине она лишилась и мужа, и заработка. Жалко ее, дуреху. И еще, стал откладывать деньги. На всякий случай.

Основную часть выручки по-прежнему отдавал жене. Фактически она продолжала меня высасывать. Но если прекратить с нею секс оказалось нетрудно, то прекратить перекачку денег никак невозможно. Моя гипотеза обрела беспощадность научной теории: на известном этапе супружеских отношений близость их деградирует, делается ненужной, и как проститутка норовит в идеале ограничиться флиртом, так и моя Бедная, не горюя о сексе, вожделела лишь денег.

Она тщательно контролировала мой кошелек. Дотошно изучала ведомость по зарплате. Пересчитывала любую наличность, не брезгуя «черным налом», и была озабочена, что чернухи стало вроде как меньше. В ней вызревала нервозная подозрительность. Ей все чаще казалось, что я таю он нее заначку. Конфискованные деньги она складывала в семейный наш сейф, а куда прятала ключ – не моего ума дело. Спорить о справедливости было лень. Меня занимала чисто академическая постановка вопроса: сколько должна зарабатывать получившая равноправие женщина, чтобы перестать устраивать мужу шмон, выгребая последнее? Как-то раз спросил ее прямо. Она заявила, что, оказывается, копит деньги на квартиру побольше. Не вполне ясная и, в свете обнаруженной правды, абсурдная цель. Разве что – перспектива размена?

Я тоже задумался о квартире. Для Любавы. Снять жилье. Купил «Из рук в руки», начал просматривать варианты.

Странное дело: после моего прекращения секса с женой и после ухода Любавы от мужа наши отношения в качестве любовных партнеров стали почти платоническими. Иногда, отдаваясь внезапной страсти, мы наскоро делали это в машине. Но все чаще с иронией отмечали, что, все-таки, это не совсем то.

Нашим телам требовалось полное обнажение. Для этого не было времени и условий. Раньше это происходило в квартире Андрона. И еще, эпизодически, в яхт-клубе. Теперь в клуб она ехать побаивалась. Я же побаивался квартиры ее мамы. В лаборатории до вечера торчал Соломоныч. А вечером мне, разумеется, нужно домой.

Несмотря на ограниченное удовлетворение, чувствовали мы себя счастливыми. Пока Любава подыскивала работу, мы встречались едва ли не каждый день. Ездили по моим скорпионьим делишкам. Обедали в каком-нибудь ресторанчике. Ходили в кино, в музеи, на выставки. А то и просто гуляли без всякой цели.

Я кое-что понял: секс – важная часть человеческих отношений. И все же любовь без секса лучше, чем секс без любви. Главное – нежность. Она согревала, текла сквозь наши тела, когда мы брели в обнимку, и наши души были – одно.

Но однажды мне пришлось усомниться в достаточности нашей гармонии. Мы как всегда погуляли, а потом я подвез ее к дому мамы. Уже покинув машину, она попросила купить воды. Я дошел до палатки и выполнил просьбу. Оказалось, это не банальная жажда. Порывшись в сумочке, Любава достала упаковку таблеток, выщелкнула, запила, проглотила. И тут в глаза ударила надпись – «Релаксам».

– Зачем ты пьешь эту гадость?!

– Это легкое успокаивающее.

– Мне ли не знать! Эту отраву распространяет моя жена!

– Вот как? Очень мило с ее стороны.

– Это одурманивание! Наркотик! И не заметишь, как втянешься, а потом не сможешь без этих таблеток жить!

– А что мне еще остается делать?

В медовых очах я увидел черную боль. И уже понимал, что за болью скрывается. Но я не мог предложить ничего определенного. Просто пролепетал:

– Любава, не надо…

– Тревожно мне. Сколько это может тянуться?

– Что именно?

– Наши невыносимые встречи.

Я с тоской посмотрел в небо.

– Молчишь? – Ее голос дрожал. – А я даже не знаю: собираешься ты уйти от жены или нет?

Инцидент жестко припер меня к стенке. Ребро вопроса резало душу. Раздвоенность стала мучительной, с жизнью несовместимой. Требовалось решение. Но какое? И как?

Вечером я сидел у кроватки нашего Малыша. Жена по обыкновению задерживалась. Как примерный отец я заботливо укладывал девочку спать, ломая голову, что же мне теперь делать. Каждое лето мы отвозили ее на дачу. То к одним дедушке с бабушкой, то к другим. Пусть, мол, поживет на природе, да порадует стариков. А заодно и мы с женой отдохнем от обузы. Вот и новое лето…

Кощунство, но это правда: Малыш – обуза. Наверное, я – ужасный отец. Всякий раз, когда удавалось ребенка сплавить, я испытывал тайное облегчение. А теперь она не просто обуза – якорь. Эх, да если бы не Малыш, так легко было бы поднять паруса и поплыть в направлении зова сердца. Но куда деть беспомощное существо, к которому я не чувствую ничего, кроме жалости?

Дети, как правило – это ошибка.

– Ты спишь?

Тут же открыв зоркие глазки, она вцепилась мне в руку. Всегда за меня держалась до момента, пока не уснет, и сердилась, если я высвобождался чуть раньше. Вот уж четыре года.

– Малыш, я должен тебе кое-что сказать… Ты еще маленькая, но все уже понимаешь… Дело в том, что мы с мамой… не можем жить вместе… Так бывает. Наверное, нам придется… расстаться… Ты не бойся, мама хорошая, она всегда будет с тобой, да и я тебя тоже не брошу. Но жизнь так устроена, что, возможно… мне придется… уйти.

– Я уйду с тобой.

О господи…

10

Внезапно выяснилось, что Кеша улетает. «СП» он так и не создал. Я так и не понял, в чем состояла его миссия. Не это главное.

За суетой мы так и не поговорили по душам.

И все же накануне вечером он пришел в лабораторию. Принес литруху виски. Я был за рулем. Он грамотно провел переговоры, и я стал пешеходом. Поглядывая сквозь стакан, я белой завистью ему завидовал: в свободную страну летит свободный человек. Все у него «ноу проблем». Чего не скажешь обо мне, м-да уж.

– Сваливать не собираешься? – Он словно мысли читал.

Я кисло усмехнулся. Отрицательно покачал головой. Выбор насчет «сваливать» или «остаться» каждый сделал еще в начале лихих девяностых. С той поры кое-что прояснилось. Например, что в Америке жизненный уровень действительно выше нашего. Как и то, что, прозябая между бедностью и нищетой, у нас люди тоже продолжали, в общем-то, жить. А равно и то, что в самовлюбленной чужой стране ты всегда будешь человеком второго сорта. Зато здесь, не питая симпатии к государству, можно быть злым и гордым самим собой.

Кеша долго смотрел поверх моей головы. Я оглянулся. Со стены «тыкал» красноармеец.

ОНТОГЕНЕЗ ЕСТЬ КРАТКОЕ ПОВТОРЕНИЕ ФИЛОГЕНЕЗА.

– Не задумывался, что это значит? – Кеша сощурился.

Что тут мудрить? Это известно любому биологу: развитие особи есть повторение развития вида в целом.

– Это значит, – Кеша прицелился в меня пальцем, – каждый из нас лично повторяет судьбу страны! – Он вытаращил глаза. – Россиянин – России, Американец – Америки. Соображаешь, о чем я толкую? Я говорил это раньше и утверждаю сейчас. Оставаться здесь – гиблое дело!

– Ну, я не стал бы обобщать… Смотря, как устроишься… С филогенезом, конечно, некоторую параллель провести можно. Но насчет гиблого дела… Видеть будущее может только Бог.

– Бог умер еще в девятнадцатом веке! Ты что, не читаешь книжек? Ученый…

Так мы потихонечку набирались, потягивая виски, рассуждая то о политике с экономикой, то о религии с философией, то снова о биологии, то черт-те о чем еще. Наконец добрались до неизбежной мужской темы – бабы.

Я сболтнул о моем романе. Не стал, правда, ему уточнять, что речь идет о жене Андрона. Однако признался в наличии запретной любви. А так же в мучительном желании свалить из семьи.

– Глупо, – отрезал Кеша.

– Может и так. Но другого выхода я не вижу. Знаю, тебе это кажется смешным, ты-то в любви не нуждаешься.

– Ну почему же? В любви нуждается всякая тварь. Только давай разберемся, что такое любовь…

По Кеше, любовь – это взаимное притяжение между двумя людьми. Это обмен энергией, которую каждый добровольно дарит другому. Суммируясь, этот обмен усиливает влюбленную пару, что дает импульс к созданию новой, совместной жизни. Любовь заканчивается, когда обмен перестает быть паритетным. Баланс нарушен, и поток становится однонаправленным.

– Обмен энергией превращается в высасывание! – подхватил я.

– Именно! Отсюда и твое стремление к бегству…

По Кеше, то, что начинается как притяжение, рано или поздно выливается в борьбу. Конечный мир возможен только в случае, если мужчина всю свою жизнь согласен сложить к ногам женщины. То есть, покориться. Но покориться – участь раба. Мужчина не может с этим смириться. Поэтому однажды возникает желание свободы. Что на деле означает, увы и ах, готовность к новой любви.

– А вдруг, я встретил любовь на всю жизнь?

– Возможно. Но проблема в том, что мужчина и женщина понимают любовь по-разному…

По Кеше, женщина дает мужчине тот минимум энергии, который позволяет ей к себе привлечь – наживка на крючке. Ей же требуется завладеть всей энергией своего мужчины. На первый взгляд, это кажется несправедливым. Но, если женщина будет отдавать мужчине ровно столько же, сколько она у него взяла, ничего не останется на продление рода. А ведь в этом ее биологическая миссия! Закон природы: мужчина – донор, женщина – акцептор. Таков жизненный вектор перемещения энергии. Но личные цели мужчины и женщины никогда не совпадут, как не совпадут мужской и женский генотипы, где, как известно, по двадцать две одинаковые хромосомы, и лишь одна слегка другая. Вся разница – в маленькой приставочке.

Кеша придерживался биологической обусловленности. Я больше склонялся к романтической неизбежности. Спорили. В отсутствие женщин двое мужчин занимались антагонизмом. Уровень виски между тем убывал.

Неожиданно Кеша приблизился:

– Слушай, дружище… А продай мне бойца-победителя.

– Не понял?

– Ну, скорпиона-воина… с которым ты выиграл финал.

– Откуда т-ты знаешь о воине?

– Андрон рассказал.

Как-то все это мне не понравилось. В дружелюбных глазах мутно темнело второе дно. Искренность всего предшествующего разговора вдруг показалась личиной коварства.

– Т-ты на кого р-работаешь, гад? На Це-Ре-У?

– С ума сошел?

– Не-ет, я нормальный… Давай н-назовем вещи своими-менами: идет-третья м-мировая война… Вы… вы хотите сделать из нас-с-сырьевой придаток! Хотите вы…вы…высосать!

– Я хочу оставить память о дружбе!

– А п-почему ты предложил мне деньги?

– Но ведь я… ты… мы с тобой… Скорпионы – это же твой бизнес.

– Б-бизнес? Дружба – бизнес?.. Ах-ты-морда-ты-американская!

Я неприязненно уперся башкой в его умный лоб. Он держался, не отступал ни на шаг. Мы стояли, покачиваясь, буравя друг друга глазами. Наконец, надоело. Я налил. Мы чокнулись.

Вспоминаю себя уже на улице. Почему-то опять говорили о бабах: без них хорошо. Самолет улетает утром. Обнялись, троекратно облобызались. А потом разъехались. Он – на такси, я – на метро.

Вагон качался. Единичные пассажиры сидя дремали, доживая усталость дня, перевалившего за полночь. Меня все время клонило к сидушке. Но я не спал. Моя мысль пульсировала под грохот колес.

Вот говорят: родина-мать, родина-мать. А ведь родина еще и жена. В принципе, можно выбрать другую. Кеша выбрал. Я тоже. Остался, чтобы продолжить начатое. Каждый из нас повторяет судьбу своего вида. Нет, не так. Каждый в ответе за свой биологический вид! Поэтому следует возвращаться. Всегда возвращаться домой. В любое время, в любом виде. Ведь я нужен им.

Уж и не помню, как я дополз до подъезда. Поборолся с цифрами кодового замка. Поднялся в лифте. Тишайше, чтоб никого не будить, вставил ключ. Слегка крутанул. Мягко пощелкал. Дверь не открылась… Поковырялся, все более громко позвякивая. Никак. Кажется, заперлись изнутри. Что делать? Пришлось позвонить… Шлепанье тапочек… Неприветливый голос жены:

– Можешь идти ночевать туда, где нажрался!

Я думал, она шутит. Оказалось, нет: «пьяная скотина» и прочая, прочая. Черт возьми, я, как порядочный, героически добрался до дому, а меня не впускают, гонят в ночь. Да пошла ты!

Вышел на улицу. Славно, свежо. Тишина. Купил в палатке пивка. Стало еще славнее. Прогнала с родного порога. Вот ведь сука! Махнуть, что ли, к Любаве? То есть, к ее маме. О господи, только мамы мне не хватало.

Метро закрыто. В ярости взял еще пива. Вторично расплачиваясь, обнаружил в кармане доллары. Вроде, не было. Чудеса… Ну что ж, раз такое дело, почему бы не шикануть. Поймал такси. Куда ехать? Однозначно спать – в зоопарк.

В лаборатории почувствовал себя на своем месте. Вот так и случается, что однажды работа становится домом. Оставалось погасить свет и рухнуть без сил на диван. И тут мне в глаза бросилось ужасающее… отсутствие.

Я не поверил. Может, куда-то переселил? Покрутился на месте, порыскал по помещению. Безрезультатно. Вокруг шелестело, как и положено, как и всегда. А его нигде не было.

Садок воина-победителя зиял пустотой.

Ну и дела: на родной порог меня не впускают, в кармане откуда-то взялись доллары, победитель исчез, все несется по кругу…

Что вообще происходит?!

Утро выдалось душным. Солнце слепило. Город шел на работу. Изнутри потряхивало морозными разрядами тока. Выйдя из метро, купил пива. Слегка полегчало. Все, хорош, никаких приключений – домой, спать…

Жена встретила ядом:

– Что, был со своей проституткой?

Меня прошиб ужас: откуда она может знать? Неужели и впрямь существует эта ее астральная связь, и мы с Любавой находимся под контролем?

– Вообще-то, я был с другом.

– Охотно верю.

– Это правда. Ты его знаешь, он улетал в Америку.

– Все ночь улетал?

– Да. То есть, нет. Его самолет действительно утром. Но я ночевал один. Я все тебе сейчас объясню…

Тут она взорвалась. В меня летели проклятья и обвиненья во всех возможных смертных грехах. Так верещала, что, казалось, панельный дом сейчас рухнет. Хорошо, хоть Малыш была в детском садике.

– Пожалуйста, не кричи. И так голова раскалывается…

Моя просьба только добавила ей истеричности.

– Прошу тебя, выслушай, дай мне все объяснить…

Ее вопли росли крещендо.

– Ты дашь мне хоть слово вставить?!

Она бросилась, растопырив иглы ногтей. На мне стали вспыхивать алые прочерки.

Я перехватил ее руки. Она забрыкалась ногами. Я сделал подсечку и аккуратно уложил на диван. Она вырвалась, метнулась на кухню, чем-то там громыхнула, вернулась, преградила путь в спальню – и снова орать, визжать, раздирать мой усталый мозг бредовой интерпретацией прожитой ночи.

– Может, ты заткнешься, а?.. – Я легонько сжал ее горло. – Пожалуйста, заткнись… – Деликатно прижал к стене. – Заткнешься ты или нет?! Ты, блядь, святая!!! – Она бесновалась за гранью сознания… И я ей хлестнул. Ладошкой. С одной стороны и с другой.

Помогло. В оглушительной тишине тяжко проследовал в спальню. Нет, ну надо же так меня завести – меня, терпеливейшего из смертных! И ладно бы сама была образцом добродетели. Так я еще должен оправдываться! Сука. Никакой, ни малейшей к ней жалости.

С ледяной невозмутимостью завалился спать.

Трудно сказать, сколько мне удалось отдохнуть. Похоже, немного. Потому что, когда меня разбудили, я испытывал тотальное отвращение к жизни.

Надо мной высились люди в сером.

– Подымайся…

Я с трудом сфокусировал зрение. Люди в сером были милицией.

– Одевайся, поедем в участок.

– Простите, на каком основании?

– На основании заявления потерпевшей.

11

Мне снился сон.

Тяжелый, мутный, тошнотворный. Парализующий возможность что-то предпринять. Вокруг все было чуждо, незнакомо, нереально. И в то же время – ощущение мучительного дежавю. Звучали голоса. Где-то когда-то я их уже слышал. Знакомый голос справа был явно женским, голос слева был мужской. Речь шла обо мне. Я, прислушиваясь, пригляделся.

И вдруг я осознал: я в зале суда, я подсудимый, меня судят.

Женский голос: «Этому человеку нет оправданья».

Мужской голос: «Он действовал в состоянии аффекта».

Женский: «Если имеется в виду алкогольное опьянение, то это как раз-таки – отягощающее обстоятельство».

Мужской: «Вы проводили наркологическую экспертизу?»

Женский: «Да это же видно невооруженным глазом!»

Мужской: «И это все, что вы можете предъявить?»

Женский: «Нет, не все. И вам это прекрасно известно. В вину вменяются: кража государственного имущества, незаконная предпринимательская деятельность, неуплата налогов, утаивание денег от семьи, супружеская измена и, наконец, главный пункт обвинения – подсудимый поднял руку на женщину!»

Мое сознание едва поспевало за их пикировкой. Однако за миг до следующей реплики я точно знал, что дальше прозвучит. Кошмар. Абсурд. И, тем не менее, все это было правдой. Здесь излагались факты, чья достоверность несомненна. Однако в совокупности все выглядело фарсом: все вроде бы и так – и все как будто понарошку. Хотел бы рассмеяться. Не смеялось. Судили-то меня всерьез. Хоть все и фарс, но я-то знал, что, в сущности, виновен.

И тут вмешался еще один голос: «Все это неважно!» Он грозно прогремел непосредственно предо мной. Не различив ни пола, ни лица, я догадался: это сам судья…

«В рассматриваемом деле принципиальны только два аспекта… Любовь… и Смерть».

Я проснулся. Спина занемела. Раскрыл глаза, огляделся. Я лежал на дощатом настиле от стены до стены. Грубая штукатурка, суровая краска. Железная дверь с решеткой в оконце. Я осознал, что моя лежанка называется «нары».

В двух шагах вытянулся человек. Неопределенного возраста. Смотрел в потолок. Одежда стиля двадцатилетней давности. На пальцах – татуировки. Видать, бывалый. Кто-то за стенкой стучался в дверь, звал дежурного. Дежурный не шел. Я взглянул на часы. Одиннадцать. Утра или вечера? Окошко на волю отсутствовало.

Черт возьми! Так это она меня сюда упекла! Воспоминание хлынуло сразу во всех подробностях: ночь, задушевные посиделки, вернулся домой, такси в зоопарк, утром снова вернулся, и ведь правда был с другом, но она уверена, что с любовницей. Отмстила. Тьфу, дура!

Дверь залязгала, громыхнула. Втолкнули еще одного. Молодой. Шмотки по моде. Лицо в свежих отеках и ссадинах. Голова перевязана. Сквозь неряшливый бинт просочилась кровь. «Кто тебя так?» – поинтересовался бывалый. «Мусора приложили», – тот весь трясся. Вскоре лег и свернулся калачиком.

Кажись, и я ее приложил. Да только не крепко. Так, слегка шлепнул ладошкой. Привел в чувство – совсем уж разбесновалась. А вдруг она накатала заяву посерьезней, чем простая семейная ссора? С нее станется. Да хоть бы и так. Свидетелей не было. Буду все отрицать.

Часы ползли. Голова трещала. Во рту все склеилось. «Есть курить?» – спросил перевязанный. У меня было. Я угостил. Страшно хотелось пить, но задымил с ним из солидарности. «Не спалитесь, – бросил бывалый. – Курить здесь нельзя. Если мусора увидят, будут проблемы».

Неожиданно я почувствовал, что хочу не только пить, но и писать. Постучал в дверь, кликнул дежурного… Тишина… Погромыхал, повыкрикивал: «Я хочу в туалет!»… Никого… «Ну что мне, на пол в камере ссать?!» «Терпи», – процедил бывалый.

Ситуация переставала казаться курьезом. Я сидел не в «обезьяннике», а парился в камере с уголовниками. Это недоразумение. Я стучался в дверь, но меня игнорировали. Мне невольно ближе становились сокамерники, а коридор за железной дверью превращался во враждебный мир мусоров.

И все – благодаря этой суке.

Было около трех, когда пришли за бывалым. Я вскочил. Презирая себя за вежливую интонацию, поклянчился в туалет. Снизошли, проводили. Какое блаженство! Как, в сущности, мало нужно для счастья! Бывалого увели. Вернувшись в камеру, я растянулся на нарах едва ли не с удовольствием.

«Тебя за что»?» – спросил перевязанный. «А-а, бесстатейная бытовуха. И базарить тут не о чем». – Я зевнул и уютно накрылся курткой. «А меня за квартиру. – Он тяжко вздохнул. – Два года минимум. Если повезет». Я молча пожалел этого неудачника. И втайне порадовался за себя. Мне-то предъявят мелкое хулиганство. В крайнем случае – влепят пятнадцать суток. Ничего страшного. Даже забавно. Экстремальный туризм. С этой веселой мыслью я снова уснул…

Проснулся от окрика:

– Кто здесь из зоопарка?!

– Из зоопарка?.. Кажется, я…

– К следователю!

Часы показали шесть.

Следователь был примерно моего возраста. Вежливо указал на стул. Я присел. Он начал формально: фамилия? имя? отчество? адрес? место работы… То, что я скорпиолог, показалось ему забавным. Улыбнулся. Я тоже. Мне, в свою очередь, показалось, его улыбка – хороший знак.

Он сообщил о жене, которая написала на меня заявление. Можно ли почитать? Он опять улыбнулся: конечно. Только чуть позже. Для начала он хотел бы услышать мою версию происшедшего. Я кивнул с пониманием: служба есть служба. И рассказал все как есть. Накануне слегка выпили с другом. Заметьте, слегка! Вернулся домой – она не впустила. Переночевал на работе. Утром, опять же заметьте, не нарушая общественного порядка, вторично прибыл домой. Она полезла царапаться, драться. Пришлось слегка отпихнуть.

– Слегка? – Он с улыбкой протянул мне бумагу.

Судебно-медицинское заключение. Описание синяков на руках, на плечах и на горле. Впечатляло. Вот ведь гнида – пока я спал, побежала снимать побои! Впрочем, наше взаимодействие эксперт расценил как «легкие телесные повреждения».

Я зло улыбнулся. Следователь улыбнулся, напротив, по-доброму. Мы оба мужчины, он меня понимал, я его тоже. Стоило ли забот серьезному человеку вместо ловли преступников разбирать семейные дрязги? Он улыбчиво согласился: да, банальная бытовуха, так изо дня в день.

– А что насчет ножа? – Он эффектно извлек столовый прибор.

Я ничего не понял. При чем здесь… Потянулся взглянуть… Он свою руку отвел на недосягаемое для меня расстояние.

– Трогать нельзя! Вещественное доказательство. – Он уставился без улыбки, со строгой пронзительностью. – Видите, запечатано в целлофан. Здесь ваши пальчики. Жена утверждает, этим ножом вы ей угрожали. Что скажете?

От неожиданности я аж задохнулся.

– Это… это ложь!

– Я запишу ваше мнение. Но упорствовать не советую. В данном случае, вы – подозреваемый, а она – потерпевшая.

– Потерпевшая? А где свидетели?!

– Суд примет к рассмотрению косвенные улики: заявление потерпевшей, показания понятых, опрос соседей и так далее.

Суд? Я не ослышался? Хорошенькое дельце… Я вдруг осознал, что законодательство устроено однобоко. Кто первый накатает заяву, за тем и правда, так что ли получается? Но она-то, она какова! Вот, паскуда!

– А если подать встречное заявление? О клевете!

– Вы, конечно, имеете право. Но только после того, как будет вынесен приговор по вашему делу. Таков закон. А чем для вас кончится суд, неизвестно. – С выразительной грустью следователь покачал головой.

– Ну а если… если… – Я пытался сообразить, какую правду привлечь. – Если я обвиню ее в сексуальном насилии!

– Такой статьи нет. Насилуют только женщин.

– Но она действительно надо мной измывалась!

– Раз вы настаиваете, можно и посудиться. В отношении мужчин есть «склонение к действиям сексуального характера». – Полистав уголовный кодекс, он показал соответствующую статью. – Только знаете… – Он вздохнул. – Не советую с этим связываться. У вас уже будет судимость, и это сработает против вас. Да и вообще, распространенная судебная практика у нас такова, что суд, как правило, оказывается на стороне женщины.

Вот как? Это даже забавно. Я вдруг опять кое-что осознал. На свои весы Фемида кладет половые признаки! Бляди априори подлежат защите, а мужики – обвинению! Их, видите ли, «насилуют», а нас всего лишь «склоняют»! Какое милое крючкотворство!

– У вас только один шанс. – Следователь откинулся. – Мировой суд. Дело может быть прекращено за примирением сторон.

– Примириться? С ней?!

– Именно. Причем, для того чтобы суд прекратил это дело, должны быть соблюдены непременно четыре условия. Первое – подсудимый ранее не имел судимости. Второе – стороны готовы пойти на мировую. Третье – вы признаете обвинение по всем пунктам. И четвертое – вы искренне раскаиваетесь.

– Но ведь это же ложь! – Я невольно расхохотался от возмущения. – Я должен признать эту откровенную липу! Мало того, должен раскаяться… искренне… искренне…

– Зря смеетесь. Ваша статья называется «угроза убийством». По ней предусмотрен срок – два года.

Я мгновенно заткнулся.

Вспомнилась камера. Все уже тогда было решено. А мне-то казалось, это игра, забавное приключение. Как, однако, легко угодить под статью. Вот так живешь, ни о чем не подозревая, грызешься с женой, как и все, а оказывается, тюрьма по тебе плачет. Два года… Но как это можно – принять на себя ложное обвинение? Что это за суд такой? Где, черт возьми, закон? Я вдруг осознал: все буквы закона – исключительно женского рода. А цена каждой буквы – судьба человека. Моя злодейка-судьба.

Следователь между тем закончил писать протокол дознания в соответствии с новой, сфабрикованной версией.

– Ознакомьтесь и подпишите.

Я взял шариковую ручку.

– А вдруг она меня кинет? Я подпишу, а на мировую она не пойдет?

– До суда у вас будет время договориться. Уж вы как-нибудь постарайтесь.

С бетонной плитою на сердце я подписал эту мерзость. Лист за листом. Чувствовал себя предателем всего светлого и святого.

Следователь облегченно вздохнул и заполнил еще один бланк.

– И последняя роспись. Вот здесь… – Он дружески улыбнулся. – О невыезде.

12

Я вышел на волю. Город порозовел. Воздух смягчился. Знойный день, теряя накал, разомлел в нежный вечер. Все казалось чуть нереальным. Или это кружилась моя голова? – то ли от голода, то ли от хмеля внезапно осознанной, такой хрупкой свободы. По дороге, как и всегда, летели машины. Как и всегда, по тротуару прогуливались пешеходы. И никто даже не подозревал, что привычный мир дьявольски изменился, ибо один из них теперь – уголовный преступник.

Она была дома. Вопреки обыкновению последних тенденций. Пришлось самой забрать из садика Малыша: мать-одиночка. Любопытно, как она объяснила ребенку сегодняшнее отсутствие отца? Впрочем, Малыш, кажется, не чувствовала драматизма: дежурно порадовавшись моему появлению, вернулась к разбросанным куклам. Да и мне было не до роли папаши. Молча разделся, залез в ванну и включил воду.

У жены тут же нашлась в ванной своя забота. Пришла, задвигала ящичками, захлопала дверцами. Я смотрел в потолок. Вода дошла мне до горла. Поединок молчанки тянулся резиной. Она первой не выдержала:

– Тебя что, совсем отпустили? Или на время?

Не хотелось ни видеть ее, ни слышать. Тем более, разговаривать. Однако помимо желаний и нежеланий существует такая дрянь как необходимость.

– По твоей истерической милости мне светит два года.

– Оч-чень хорошо.

– Твою фантазию с ножичком, с нашей кухни, следователь нашел довольно смешной. Но забрать заяву обратно уже не получится. Дело принято в законное производство. Решать теперь будет суд. У тебя есть единственный шанс облегчить совесть… Подписать со мной мировую.

Она вздернула брови.

– Я подумаю. – Начала медленно расчесываться перед зеркалом. – Может, подпишу, а может и нет. На всякий случай, суши сухари. – Торжествующе улыбнулась. – Между прочим, твой сотовый на прослушке. Ты удивлен? У меня в МВД хорошие связи. На досуге читаю твои эсэмэски. Довольно жалкий, надо сказать, романишко. – Глаза заблестели льдом. – Если я приложу это к делу, при разводе суд лишит тебя родительских прав. А заодно и жилплощади, потому что разменивать двушку с несовершеннолетним ребенком нельзя. Так что, мой сладкий, когда отсидишь, возвращаться тебе некуда. Разве что к папе и маме, они-то всегда тебя примут.

Во мне всклокотало бешенство.

– Ты, конечно, можешь меня уничтожить. – Сдержанность стоила мне дополнительной муки. – Но ложное обвинение… Как ты будешь с этим жить? Как не удавишься?!

Ее ледяные глаза заискрили жестокостью.

– Я надеюсь дождаться, когда удавишься ты. Будь мужчиной. Хоть раз в жизни соверши настоящий поступок!

На следующий день она собрала Малыша и умотала к сородичам. Я отправился в зоопарк. Показаться на работе, взять брошенную машину. От греха подальше сотовый не включал: вдруг насчет МВД она не блефует?

Спустившись в метро, первым делом направился к таксофону.

Пока я доехал, Любава уже стояла у арки центрального входа. Примчалась на такси. Я за расточительность пожурил. Она проигнорировала иронию. Ее лицо было словно на похоронах очень близкого человека. Ощупывала меня глазами со скорбным немым ужасом. Мы трагически обнялись.

Я тут же спохватился: торчать здесь, на виду, довольно рискованно. Любава не спрашивала, почему. Просто выслушала, где я ее подберу. Не зная фабулы происшедшего, она нервно сочувствовала и слепо мне доверялась, готовая следовать за мной безоглядно и жертвенно. Я сбегал к лаборатории. Крадучись, точно угонщик, тронулся на своей машине. Объехал вокруг зоопарка. Подрулил к условленной точке. Она подсела, мы влились в поток, и уже в пути, поглядывая в зеркало, нет ли за нами хвоста, я подробно ей все рассказал…

– Так что про эсэмэски забудь, – подытожил я изложение. – И встречаться нельзя. Придется залечь на дно. Вдруг за мной слежка? Может и тебя зацепить. Моя жена – страшная личность, она способна на все. И думать боюсь, что она может сделать.

Любава мрачно смотрела вперед.

– Хотя, конечно, вряд ли она тебя приплетет. Подумаешь, эсэмэски… Мало ли кто с кем флиртует. Что ж теперь, всех уничтожить?..

Любава кусала губу.

– Но если тебя все же дернут… вызовут к следователю… ты любовь отрицай. Только дружба. Сможешь?

– Постараюсь, – выдавила она.

Настоящим преступником я почувствовал себя только теперь. Там-то оклеветали меня, а здесь – уже я толкал человека на ложные показания.

– Прости, что втянул.

– Ты не виноват. Я сама тебя полюбила.

– Не виноват… А если мне влепят срок?

– Буду тебя ждать.

Благодарность и нежность сомкнулись в одно и сдавили мне горло. В этом жгучем удушье я гнал через город. Любава тоже молчала. Самое главное мы друг другу сказали. Добавить тут нечего. Только зря душу травить.

Мы подъехали к дому ее мамы.

– Когда объявят дату суда, я тебе сообщу. Позвоню с таксофона. А теперь иди… Иди к подъезду и не оглядывайся…

Она сидела, окаменев.

– Ну давай, прошу тебя, выходи…

Она медленно повернула лицо. И тут из нее хлынули слезы, она бросилась мне на шею, впилась в спину ногтями и отчаянно заорала:

– Но теперь-то ты понял, что от этой женщины нужно бежать?!!

Не помню, как доехал домой. Передо мной висел трагический лик Любавы, заслонивший собой мельтешение нереального города, и прощальный ее крик, вновь и вновь заставляющий пробуждаться к реальности. Бежать. От этой женщины нужно бежать.

Дома ждала пустота. Нет, и мебель, и вещи были на привычных местах, просто, отсутствие жены с Малышом ничего не привносило к тому, что здесь давно воцарилось de facto. Я мрачно усмехнулся новой манере мыслить: мой лексикон заражен юридическим красным словцом. Ну что ж, если выносить приговоры, истина в том, что с женой у меня все кончено.

Лег на кровать. Изможденность, опустошенность. Уснуть бы, забыться. Не получалось. Мысли скреблись и полязгивали. Встал, начал бродить. Нужно чем-то себя занять, чем угодно, лишь бы только не думать.

На глаза попалась та самая книга…

Инициатива близости исходит, как правило, от самца. Зато финальную точку в романе ставит чаще всего самка. Если выполнивший любовную миссию не успеет ретироваться, самка скорпиона делает свой бросок.

Поначалу это выглядит чарующей страстью. Оплодотворенная самка проглатывает остатки сперматофора, который остался на месте только что свершившегося по взаимности.

И вдруг вонзает в разморенного любимого жало.

Почему ее страсть так жестока? Вопрос риторический. Дело сделано, и от самца больше проку нет. Самке же требуется дополнительная энергия на новую миссию: она теперь – мать, и для начала не худо бы подкрепиться.

Природа не знает морали, но утверждает целесообразность. Ее законы мудры и не зависят от наших суждений с гуманных позиций. Вот один из этих законов:

САМКА СКОРПИОНА ПОСЛЕ АКТА ЛЮБВИ СЪЕДАЕТ СВОЕГО ВОЗЛЮБЛЕННОГО.

Меня как током дернуло.

Отшвырнул книгу, откинулся навзничь. Мистическое совпадение? Черта с два мистика – реализм! Ибо что такое реализм как не осознание правды жизни!

САМКА СКОРПИОНА ПОСЛЕ АКТА ЛЮБВИ СЪЕДАЕТ СВОЕГО ВОЗЛЮБЛЕННОГО.

13

Суд назначили на 17 августа, понедельник.

За повестку я расписался в начале июля. Мне предстояло прожить полтора удушливых месяца в ожидании судьбоносного приговора.

Про́пасть времени мучительного одиночества. Вообще-то одиночество никогда раньше меня не томило. Во всяком случае, изначально, по натуре характера. До той поры, когда в мою жизнь не вошла Женщина. Теперь все оказалось еще хуже. В моей жизни их присутствовало целых две; причем с одной, к которой рвалось сердце, я встречаться не мог; другая же, от которой сердце шарахалось, постоянно торчала рядом. Мало того, она умудрилась меня еще нагрузить своим назойливым одиночеством в форме мстительного молчания. Вечера напролет мы лежали бок о бок, каждый читая свое.

Она читала «Туризм-Отдых». Я читал Кафку – «Процесс».

Когда читать уставал, клал книгу домиком на лицо. В полудреме, переплетаясь, витали образы. Над всеми химерами и аллюзиями этакой непреходящей богиней смерти царил верховный образ – самка скорпиона.

Однажды самка скорпиона делает бросок. Вонзает жало. Это случается, раньше или позже, закон природы. Так же, как и однажды случается, что уходит любовь. Природе плевать, она утверждает целесообразность. Многое для меня прояснилось. Насчет неразлучности. На счет женщин вообще, и моей жены в частности. Высосав самое ценное под видом любви, узаконенной браком, она последовательно меня пожирает.

Штамп в паспорте. Прописка. Квартирный вопрос, ловко решенный не в мою пользу. Деторождение, которое не было моим настоящим инстинктом, зато стало таким якорем, что и дергаться бесполезно. Моя диссертация, похеренная ради денег. Денег, которых ей всегда будет мало. Денег, толкнувших меня на путь криминала. Все это звенья одной цепи. Ее пищевой цепочки.

Я вдруг осознал, что желаю ей смерти.

В этом тихом аду проползли две недели. Неожиданно она засобиралась в дорогу. Вывернула гардероб, разбросала по всей квартире, начала упаковывать чемоданы. Поставила перед фактом, что летит на «сейлз-митинг».

– Вернусь в середине августа.

– То есть, практически через месяц?

– Да, неделя за счет корпорации, а там я еще деньков прикуплю. Дороже всего – авиаперелет. Если перебраться в отель подешевле, можно недорого отдохнуть. А что это ты так оживился? – Уставилась с подозрительностью. – Даже не думай. Встретишься со своей проституткой, мне тут же доложат. Ты под контролем, не забывай. В твоих интересах вести себя паинькой. Мне требуется полный релакс. Я еще ничего не решила. Ты ведь не хочешь меня огорчить накануне суда, верно?

Подмывало съязвить: что это за митинг такой за счет корпорации, готовясь к которому пришлось изучить талмуд «Туризм-Отдых»? Любопытно, она действительно летит с фирмой – или сразу с любовником? Впрочем, без разницы. Как ни крути – продажная женщина. Даже если б я ее уличил в циничном обмане – на кой мне теперь эта правда? Привычный мир все равно разрушен. Я давно ей не верю. И никогда не поверю. И наплевать. И думать об этом лень. Пусть она привезет хоть сертификат абсолютной безгрешности – в моем сердце ей вынесен окончательный приговор.

Перед тем как присесть на дорожку, нырнула в семейный сейф. Загребла, сколько нужно. Похоже, не все, потому что ключ забрала с собой. Уже присев, вдруг вскочила, шагнула к моей сумке, выудила мой кошелек – выпотрошила купюры и вытряхнула остаточный жалкий звон.

– Тебе оставить? – поинтересовалась с садистским участием.

– Жри все. Приятно подавиться. А я уж как-нибудь… на сухариках…

– Тут и жрать-то особо нечего. Прямо скажем, недорого ты меня оценил.

– Каждый стоит ровно столько, сколько за него дают.

Моя колючка попала в цель. Она пятнами покраснела, а губы скривила гримаса ожесточения:

– Молись, чтобы самолет не разбился. В случае гибели потерпевшей суд автоматом впаяет тебе на всю катушку!

Я остался один. Впервые за многие годы. Мечта отшельника. Долгожданный отпуск женатого холостяка. Мысль позвонить Любаве поначалу дурманно разволновалась. Затем перешла в ровный пульс. Затем вытянулась в изолинию.

Не то чтобы я боялся слежки. Хотя, конечно, побаивался. Но мне действительно жизненно требовалось побыть одному. Подумать. Без них обеих. Все холодно, тщательно взвесить. Подготовиться, насколько возможно, к суду.

А что если отказаться от мировой? Воин я или нет? До суда я могу изменить показания. Имею законное право. Да, именно, обвинить ее в клевете! По крайней мере, это будет честный поединок, с равными шансами обеих сторон. Проиграю, значит посадят. Судьба. Главное – не сдаваться без боя. Когда предоставят последнее слово, швырнуть им в морду подлинное обвинение: это не суд, а судилище, все законы шиты бабьими нитками и подвернуты под подол!

Героическая фантазия раздувала меня с неделю.

А если я выиграю? Тогда уже посадят ее. И мне придется в одиночку растить Малыша. Но ведь я как отец – ноль. Все считают меня хорошим папашей, и никто не догадывается, что мне это – нахрен не нужно. Эх, если бы не Малыш. Ко мне она, конечно, привязана. Зато мамы – боится. Ее она слушается. А со мной разболтается. Все-таки девочке нужна мать. Нет, придется язык прикусить.

К исходу второй недели я медленно сдулся.

Замкнутый круг. Единственный шанс – мировая. Но как дальше жить, если за примирением дело будет прекращено? Остаться с женой как ни в чем ни бывало – потерять последнее к себе уважение. Любовник-то черт с ним, но ложное обвинение! Разве можно такое простить? Любава. Я должен, обязан уйти к ней. Начать все с нуля. Любовь побеждает все. Хотя, если вдуматься… Она тоже женщина. Самка. Они обе – одной природы.

Еще около недели я мучился выбором.

Только не рано ли я размечтался? Если под хвост жене попадет шлея, она может и заартачиться, не согласиться на мировую. А если самолет разобьется? Такое нет-нет, да случается. Что тогда?

В последнюю неделю меня парализовал примитивный страх.

14

Думал ли я, что все произойдет именно так?

Теперь я могу честно признаться: да, думал. Конечно, накануне суда разные варианты травили мне мозг, но в глубине души предчувствие зрело к тоскливой банальности.

Что ни говори, авиакатастрофы случаются редко. Бедная, правда, отдохнувшей не выглядела. Ожидание суда, видать, измучило не только меня. Мы подъехали к казенному дому. Мировой суд располагался в здании детского сада. Без детей, но с решетками.

Внутри царило спокойствие. Даже сонливость. Назначенный мне защитник, вялая тетка, поведала, что сегодня с судьей повезло. Дескать, добрая. А есть еще и другая судья – злюка редкостная. Япопытался сострить насчет объективности судебного производства. Тетка юмор не поняла, хмуро сказала писать заявление. Предполагалось, мы уже примирились, осталось только оформить. Я подписался. Жена в последний момент застыла в позе неоднозначности. Мое сердце затрепыхалось. Тетка уставилась с удивлением. Жена опалила меня презрительным взглядом – и махнула свою закорюку.

В зале священнодействия мне внезапно попала смешинка. Стоило напряжения подавить эту кощунственную неуместность. Все было строго: герб государства, три черных высоких кресла, скамья подсудимых. Обвинитель – энергичная дама. Секретарь – тихая девочка. «Добрая» судья – дева с лицом покойницы. Плюс моя вялая тетка. Плюс потерпевшая. Пять баб на одного мужика. Встать, суд идет! Меня раздирало и пучило ощущение фарса.

Энергичная дама изложила суть дела и сформулировала обвинение в соответствии с уголовной статьей. Тетка ходатайствовала о мировой. Покойница выслушала, после чего обратилась к супругам.

«Да, ваша честь», – ответил я на формальный вопрос о согласии.

«Да, ваша честь», – повторила через секунду жена.

Наш дуплет прозвучал, словно в ЗАГСе.

Напоследок энергичная дама заострила внимание, что если от потерпевшей вторично поступит аналогичное заявление, суд автоматически вынесет мне обвинительный приговор. Нам снова дали бумажки. Мы опять подписали.

Когда мы вышли на улицу, оркестр туш не играл, и россыпь цветов не кидалась нам под ноги. Был унылый пасмурный день. Такой же, как до «примирения».

– Оплатишь, – зло бросила Бедная, всучив мне квитанцию.

– Вот и все, чего стоит наша любовь… – Я прочел сумму судебной госпошлины.

Жена села в свою иномарку. Я сказал, прогуляюсь пешком. Она не настаивала. Мгновенье, другое, и машина исчезла за поворотом.

Я вытащил сотовый. Впервые за месяц включил. Набрал текст эсэмэски.

«Суд состоялся. Я на свободе».

И отправил на номер Любавы.

В Сбербанке застал странное скорбное оживление. Люди толпились, гудели активно, но глухо, как в зале траурных церемоний. Что-то явно случилось, и это «что-то» касалось каждого из присутствующих. Среди бормотания мелькал непонятный, смутно жалящий термин – «дефолт».

Так я узнал, что в день судилища надо мной в нашей стране случился финансовый крах. Цены вздрогнули, как разбуженные, и разогнались. Не успела подорожать только госпошлина, которую я оплачивал. Чего не скажешь о прочих товарах свободного рынка. В ближайшее время все подскочило в пять раз. Пачка «Мальборо», например, с 5 до 25 рублей. Я подумал, не бросить ли мне курить, раз судьба так безжалостно обо мне позаботилась? Парочку дней помучился, а потом начал к сосущей в груди пустоте привыкать.

Закурил я ровно через неделю, 25 августа. Перешел на родную дешевую «Яву». Это было во вторник, я точно запомнил, как и большинство моих соотечественников: на ММВБ рубль по отношению к доллару катастрофически рухнул – и это был Черный Вторник.

После срыва я задымил с отчаяньем обреченного. К чему заботиться о здоровье, продлевая тем самым жизнь, пред которой разверзлась бездна? Сквозь горький дым я зачарованно наблюдал, как тлеет и угасает моя мечта.

Всю ту неделю я оттягивал встречу с Любавой.

На сей раз, я приехал к дому ее мамы. Любаве незачем выбираться в центр, зря тратить время и деньги. Ведь дело решенное.

Как сейчас ее помню: взволнованную, радостную, с любовью в глазах, выбежавшую из подъезда в белых кроссовочках, джинсиках, сочно-вишневом свитере – и без зонта. Выбравшись из машины, я ждал, поеживаясь. С неба сыпала морось. На август надвинулась осень. Лужи холодно опрокинули город. Пока она добежала, успела засеребриться от капелек. Мы обнялись. Я тут же промок. Лишь поцелуй оставался жарким.

– Господи! Как же я соскучилась, истосковалась! Ты не представляешь, что я пережила! Но теперь-то все? Ты свободен?

– Ну… в общем… да.

– А я устроилась на работу! Платят, конечно, не очень. Но вдвоем мы, я уверена, справимся. Снимем квартиру…

– Квартиру?.. Вдвоем?..

Чуть отстранилась. Лицо продолжало светиться радостью, щеки пылали, губы застыли в улыбке – но глаза начали медленно остывать.

Мне вдруг подумалось, что подлинный суд вершится не в казенном доме с решетками, а на вольной воле обычной улицы. Преступником быть легко. Но как тяжело быть судьей. Тем более, палачом. Для нее – и себя.

– Знаешь, Любава… За это время я многое передумал… переосмыслил… насчет тебя, меня… насчет наших отношений.

– И к чему ты пришел?

– Понимаешь… Все это… бесперспективно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… снять квартиру… быть вместе… Словом, строить семью.

– Но почему?

– Наверное, потому что семью создают один раз. По молодости, по глупости, по вере, что это навечно, что мы проживем в любви и умрем в один день. Но потом… Однажды появляется трещина. Что-то ломается. И этот процесс, к сожалению, необратим. И если к нам приходит новая любовь, она приходит только потому, что первая любовь уже иссякла. Но ведь и жизнь уже затрачена. Мы рады бы начать сначала, да только вынуждены признать, что проходить все то же самое еще раз… нет энергии.

– Что ты все «мы», да «мы»? Отвечай за себя.

– Хорошо. За себя. Я… я не смогу к тебе уйти.

Ее глаза… Остекленели… Налились… Ресницы дрогнули – и покатились, побежали ручейками слезы.

В моей груди сдавило. Начало крутить. Щемящей жалостью. Но чтобы следовать за зовом жалости, нужна энергия. Которая была близка к нулю. Раздвоенная жизнь до срока меня высосала.

– Я поняла. Ты остаешься с ней.

– Я просто там живу.

– Остаешься, несмотря на все ее измены.

– У нас общая дочь.

– Несмотря всю ее подлость. Да она за решетку хотела тебя упечь. Чего еще ты ждешь от этой твари? Что она должна с тобой сделать, чтоб ты от нее ушел? Что?! Что?!!

Ее забила дрожь, заколошматила истерика. Она кричала так, что все слова сливались в жуткий вой. Сквозь судорогу жалости я вдруг почувствовал смертельный ужас, панику, порыв бежать. Последним всплеском воли я ее обнял, пытаясь хоть чуть-чуть утихомирить. Нас обходили стороной. Я, что есть сил, ее удерживал. На нас оглядывались. Я ее гладил, я шептал. Весь мокрый, серый дом, казалось, пялился бесчисленными окнами, и где-то среди них – окошко ее мамы. Я мертвел.

Однажды самка скорпиона делает бросок. Вот и Любава сделала. Ну почему все так жестоко? Я вынужденно увернулся. Она еще пыталась что-то сквозь рыдания внушить мне, но инерция иссякла, и от броска остались всхлипы, стон, прощальная агония жизненного промаха.

Когда она утихла, я сказал, ничто не кончено, мы будем продолжать встречаться. Она лишь замотала головой. Покусывая губы. Освободилась от объятий. Отвернулась. Пошла по направлению к подъезду. Я сделал за ней шаг, другой. Она не оборачивалась. Я остановился. Она уменьшилась в размере.

Дверь подъезда хлопнула.

Меня душили слезы, сердце разрывалось. Еще не поздно было ринуться, догнать. Но я себя сдержал. Я задавил в себе инстинкт. Я уже точно знал: мужская жалость к женщине – циничный трюк природы. Ведь жалость к ней – это безжалостность к себе. Любовь и Смерть. Все прочее не важно. Единство и борьба. Однажды так случается, что или ты, или тебя. И вот я сделал это. Я вынужденно совершил. Я совершил убийство. Пусть и необходимое, рожденное судом и называемое казнью.

15

Всей правды мы не узнаем никогда.

Только поверхность. Может быть, немного вглубь. Только то. что нам приоткрывается искренне или лукаво, по доброй воле или по принуждению. Мы и в себя-то заглядываем нечасто до той глубины, где обитает страшное чудовище, именуемое Истиной. Вот и Любаве подлинной причины я так и не открыл. Да и вряд ли б она ее приняла.

Кому-то может показаться, я расстался с ней ради жены. Мне больше нравится облагороженная версия – ради ребенка. На самом деле, все трусливее и жестче: случился тот дефолт, государство снова меня кинуло, и я оказался не в состоянии просто снять квартиру, не то, что замахиваться на проект новой семьи. Я совершил открытие, от которого душа мужчины холодеет: наша любовь всегда проходит испытание деньгами. Любовь, конечно, не купить. Бесспорная, святая правда. Но правда ведь и то, что за любовь нужно платить.

А если нечем?

Однако и это еще не сама истина, лишь первое к ней приближение. Любовь за деньги называется проституцией. Нет? Или все же да? Если уж проводить какую-то границу, то не по оси «товар-деньги-товар», а по острой грани, разрезавшей наивность и осознанность. Всякая женщина, по сути, проститутка. Различие лишь в цене. Не хочется так думать, но сами женщины настаивают. И самая дорогостоящая – та, за которую ты расплачиваешься по максимуму: всей своей каторжной, запроданной ей жизнью.

Пусть бы и так. Но у меня не было денег начать жизнь с Любавой. Это во-первых. А во-вторых, все безнадежно в принципе. Я больше не желал быть рабом женщины, хоть убей. Моей душе требовалась не женщина, а любовь. Только любви до гроба не бывает, я это знал наверняка, я побывал в законном браке и познал замужних, мы – выбракованный материал. Так не все ли, черт возьми, равно, с кем доживать обманутую жизнь?

Подлинный выбор – между рабством и свободой.

Моя жена… Господи, как же она права! Права неопровержимым, основным инстинктом самки! Мужик должен работать. Всегда. Вытягивая все жилы, работать, зарабатывать, безостановочно добывать как можно больше денег, денег, денег, денег! С деньгами в моей жизни мог бы появиться шанс – купить еще одну, пусть самую крохотную, но квартиру.

И значит, шанс с женой расстаться.

А без денег – пожизненная западня.

Такая вот чуть более глубокая жизненная правда.

Это дело Бедная решила отметить по-праздничному. В смысле, наше, прости господи, примирение. Съездила в дорогой супермаркет, накупила деликатесов, две бутылки вина. Семейный бюджет не страдал: все за счет фирмы.

Мне и самому хотелось с горя напиться.

Поглядывая на нее поверх рубинового бокала, я видел триумф безжалостного коварства. Губы змеились царственною улыбкой. Щеки разгорались хмельным огоньком. Говорили о суетном. О продуктах и ценах. О конце лета. О начале забот. О ребенке, которого скоро забирать в город. О дефолте, который вознес жену на престижный финансовый уровень, ибо зарплату фирма платила и платит в валюте.

Вскоре первая бутылка иссякла. Я откупорил вторую, подлил. Бедная лишь чуть пригубила, отставила свой бокал – и скользнула поближе.

– А теперь мы займемся делом.

Я поначалу не понял. Точнее, понял мгновенно, но сердце брыкалось, отказываясь покориться. Я потянулся за сигаретами. Она ласково курево отобрала. Обвилась вокруг моей шеи. Раздвинула ноги, водрузилась ко мне на колени, покачиваясь, потираясь. Одной рукой начала взъерошивать мне затылок, другую пустила рыскать в районе ширинки. Уж не знаю, какой гримасой отреагировало мое лицо, только она ухмыльнулась:

– Хочешь проблем?

Глаза полыхнули. Я словно увидел мелькание хроники еще не успевших остыть до конца событий. Мне недвусмысленно, жестко напоминали, что закон – на ее стороне. Во мне все перевернулось, вскипело в яростном несогласии, вспыхнуло ненавистью, взвилось достоинством – и как-то очень быстро поникло. Что-то во мне надломилось. Кажется, навсегда. После драки кулаками не машут. Проиграл, значит, проиграл.

Я взял откупоренную бутылку и прямо из горлышка в себя влил.

Делала она это с жаром и смаком. С горячим дыханием и влагой жадного тела. Сквозь амбре алкоголя и смрад экзотичных духов я чувствовал ее запах – агрессивный, хищный, резкий, чужой. Я вдруг осознал, как самое прекрасное и самое отвратительное может легко воплотиться в одном. Достаточно исключить взаимопроникновение душ. Она постанывала, закатив мутнеющие глаза. Знать не знаю, с кем блудила ее душа, но моя-то уж точно не с нею. Да и души-то практически не осталось. Так, истерзанность лишь одна.

– Ну вот мы и вместе. – Она откинулась с изможденностью победительницы. – Все хорошо, что, в конце концов, хорошо кончается.

– Я, в принципе, понимаю, что все хорошо. – Я судорожно вздохнул. – Но, господи, как же трудно с этим смириться…

Если уж быть до конца откровенным, я пытался еще связаться с Любавой. Как ни предательски это звучит после всех вероломных событий, мое сердце продолжало ныть по любви. Я звонил ей – она не брала трубку. Писал эсэмэски – не отвечала. Несколько раз делал крюк, заруливал на машине, глушил двигатель и подлогу сидел, гипнотизируя дверь подъезда. Меня резало натяжение незримой струны, зацепившейся где-то в груди и обвившейся вокруг горла.

А потом связь оборвалась. Однажды я это почувствовал: сквозь удушье трагического расставания прорвался первый бесслезный вздох – продых освобождения.

Я был свободен. Кощунство, но это правда. От меня больше не требовалось жить на износ. Выкраивать время, утаивать деньги, лететь на свидания, изощряться во лжи, клевать носом в обед и шалеть в полуночи от бессонницы – и думать, думать, непрерывно думать о ней, медленно приближаясь к размытой границе тихого помешательства. И вот я вырвался. Сердце замедлилось. Дыхание усмирилось. Мысли подернулись пылью. Все стало нормальным, потекло в русле размеренности. Да, конечно, жить в анабиозе довольно-таки уныло, но зато, господи, как же спокойно. Свобода, наконец-то. Свобода ни к кому не привязанности. Свобода гордого одиночества. Свобода мертвенной пустоты.

Но слушая всякий раз, как жена плотоядно во сне причмокивает, я понимал, что свободой здесь близко не пахнет.

Статистика[2]

Мелькали годы. Я жил, словно во сне. Даже не заметил, что начался XXI век. В моем доме появились компьютер, интернет, ди-ви-ди, эм-пэ-три, что-то еще – точно не помню. Все это было неважно. Душа осталась в прошлом.

Наверное, я старел: у старости глаза на затылке. Меня все больше обволакивало ватное равнодушие. Формально, впереди простиралось будущее, но я не видел в нем и проблеска интереса. Почему так случилось, что мужчина среднего возраста ничего больше не желал и не ждал? Почему настоящее стало призрачным? И почему во мне утвердилось чувство фатального проигрыша?

И однажды я понял. Я осознал это в ясный осенний день, когда открыл для себя горькую правду цифр. Статистикой-то я занимался и раньше, по диссертации. Но то были – всего-навсего скорпионы. И еще я вдруг осознал, как уживается беспечное и серьезное, и даже трагическое в одном расхожем формате.

Это открытие я сделал случайно.

Все началось с той самой популярной газеты, в которой Соломоныч публиковал кроссворды. Я задремал на лаборантском диване, прикрыв газеткой лицо. А когда проснулся и сел, она, шелестя, сползла на пол.

РАЗВАЛ ЧЕРЕЗ РАЗВРАТ. ВЫСОКИЕ ТЕХНОЛОГИИ ИСКУССТВА

Газетный заголовок смотрел на меня в упор. Завораживал. Я поднял с пола и начал читать. В статье рассказывалось о докладе шефа ЦРУ Алена Даллеса, который он сделал в 1948 году. Приводилась цитата…

Посеяв в России хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих помощников и союзников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства, например, мы постепенно вытравим их социальную сущность. Отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением процессов, которые происходят в глубине народных масс. Литература, театры, кино – все будет прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем поддерживать и поднимать так называемых творцов, которые станут насаждать и вдалбливать в сознание культ секса, насилия, предательства – словом, всякую безнравственность… Честность и порядочность будут осмеиваться, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу – все это мы будем ловко и незаметно культивировать. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище…

Не успел я осмыслить прочитанное, еще один заголовок вскричал:

РОССИЯ: 15 ЛЕТ ТРАГЕДИИ

Россия перестала себя воспроизводить еще в 1964-65 гг. С тех пор мы вступили в фазу латентной депопуляции. Некоторый подъем рождаемости наблюдался в конце 80-х. С 1991 года началось открытое вырождение.

В 1992 население России составляло 148,5 млн. человек. В 2006 – 142 млн.

За минувшие пятнадцать лет:

Родились 20, 6 млн. человек, и умерли 32 млн., т. е. смертность превысила рождаемость в 1, 6 раза;

Естественная убыль – почти 12 млн. человек;

Миграционный прирост – 5,5 млн.

В результате население сократилось более чем на 6 млн. человек, т. е. потеряло 4,25 % от первоначального. И это с учетом «компенсирующей миграции». Чистая же убыль россиян составила 7,9 %.

Запас нашей демографической прочности на исходе. При отсутствии эффективной политики со стороны государства население будет убывать возрастающими темпами. В 2010 г. убыль достигнет 1 млн. человек в год, а к 2025 эта цифра может вырасти вдвое…

Следующая статья продолжила добивать:

ИДЕТ ВОЙНА НАРОДНАЯ ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ ВОЙНА, РАЗВЯЗАННАЯ США

В 1974 году по распоряжению президента США стратегические ведомства подготовили секретный меморандум NSSM-200 (National Security Study Memorandum).

В нем, в частности, говорилось: «При том, что население США составляет 6 % от мирового, мы потребляем около трети природных ресурсов… США все больше зависят от импорта полезных ископаемых из развивающихся стран… поэтому заинтересованы в поддержании политической, экономической и социальной стабильности в странах-поставщиках…»

Далее уточнялось: «Когда перенаселение приводит к массовому голоду, голодным бунтам и социальным переворотам, это неблагоприятно для систематического освоения природных ресурсов и долгосрочных инвестиций… Подобные кризисы наименее вероятны при низком или отрицательном приросте населения».

Предлагался проект: «США должны объединить страны-доноры, ВОЗ, ЮНФПА, ЮНИСЕФ и Всемирный банк для создания консорциума, который бы помогал наиболее нуждающимся странам в организации… системы здравоохранения, неотъемлемой составной частью которой станет планирование семьи».

Нужна пропаганда «простых, дешевых, эффективных… методов предупреждения беременности» и «ориентация новых поколений на создание малодетной семьи». А в случае чего «можно минимизировать обвинения в империалистической мотивации… если неустанно повторять, что мы заботимся: а) о праве каждого человека свободно… определять число детей… и б) о социально-экономическом развитии бедных стран».

В 1991-м распался Советский Союз, хотя Россия еще не стала бедной страной. А на следующий год появилась новая организация – Российская Ассоциация «Планирование семьи» – РАПС.

За прошедшие годы открылись 52 филиала РАПС, 40 представительств «Международного фонда охраны здоровья матери и ребенка», «Российское общество контрацепции», международные женские центры – вкупе с 300 центрами планирования семьи под эгидой «родного» Минздрава.

Все эти службы декларировали право женщин на свободный выбор, пеклись об охране здоровья, боролись с абортами и венерическими заболеваниями. Однако по статистике, на 10 беременностей у нас по-прежнему приходится 7 абортов, а заболеваемость сифилисом и СПИДом за последнее десятилетие выросла многократно. Зато рождаемость снизилась почти вдвое, а количество детей сократилось на 4 млн.

По прогнозу ООН в 2050 году Россия займет первое место в мире по убыли населения, от которого останется 121 млн. человек. Америка же прибавит к своим 300 млн. еще 75 млн., и демографическая война против нашей страны будет успешно завершена.

Скрутило желудок. Я поднял глаза. Со стены взирал жуткий красноармеец. Он пронзал меня пальцем и зло констатировал:

ОНТОГЕНЕЗ ЕСТЬ КРАТКОЕ ПОВТОРЕНИЕ ФИЛОГЕНЕЗА.

Развитие особи повторяет развитие вида. Судьба человека – судьбу народа. Мне довелось родиться в СССР. Что же я делал?

Ловил «голоса», добывал джинсы, хихикал за спиной у советской идеологии. Гордился ракетами, кичился матрешками, презирал иностранцев за неумение водку пить. Я верил не в то и сомневался не в том. Я был слеп. Мы все были слепы. Главную битву Холодной войны мы дружно проспали.

Как правильно, что хотя бы теперь об этом пишут в газетах. Но кто в наше время читает газеты? Разве что – так, кроссворд разгадать.

Приехал домой. Дочь не спала, голодала. Угрюмо сварил ей кашу. Завтра в школу? Уроков много? Как всегда. Посоветовал лечь пораньше.

Звонок в дверь. Вернулась с работы жена. Тут же уткнулась в компьютер. Высокие технологии. С каждым годом мы разговариваем с ней все меньше.

Послонялся. Щелкнул пультом. Ожил телеэкран.

…В красивой студии сидели красивые люди и обсуждали. Ведущий подкидывал каверзные вопросы, направляя шоу. Лидировала дама с убойной скорострельностью речи. Ее оппонентом был сдержанный господин, взвешивающий слова, как в аптеке… Говорили об экономике. О «среднем классе». Есть он у нас или нет? Дама себя к этой категории относила. Господин сомневался в правомочности термина в принципе. Она признала свой уровень несколько выше среднего. Он просил уточнить, что в ее понимании значит «средний». Дама огласила принятые в мире критерии: совокупный доход, имущество, образование, профессионализм, успешность поведения в условиях рыночной экономики. Оппонент заметил, в разных станах эти критерии дадут очень разную картину реальности… Будем ориентироваться на модель передовых стран, наседала дама… Во всем мире недовольных все больше, уточнял господин… Надо не лениться, искать работу, делать карьеру… Деньги – категория относительная: если вы на рубль богаче, значит, я на рубль беднее… Мы говорим о людях успешных и неудачниках… Не-ет, мы говорим о перетекании между людьми энергии…

Моя мысль куда-то уплыла… А когда я очнулся, прозвучало финальное слово, бежали титры, участники расходились, оживленно болтая.

Я переключил канал.

…Рассуждали о политике. О символах смены эпох. По осени у нас вообще обостряется политическая ажитация. Другая студия, другие гости, но такие же красивые, образованные, с развитым талантом публичного красноречия. Вела – женщина… Тоталитаризм. Биполярный мир. Ядерное противостояние… Восток – Запад. Демократия. Крах коммунизма… Генная инженерия. Сотовый телефон. Глобализация. СПИД… Падение Берлинской стены. Север – Юг. Одиннадцатое сентября… Кто-то сказал, что цивилизацией движет прогресс. А кто-то заметил: историю делают недовольные. Увлекательный спор, аргументы и факты, всплеск эмоций, аплодисменты, – ведущая эффектна, все улыбаются, рекламный блок…

Я переключил.

…Бог есть любовь, проповедовал бородатый мужчина. Это не просто красивая фраза. Хотя Бог и непостижим, его действенное проявление – вездесущий Закон Природы. Ученые по крупицам этот Закон открывают, а смысл его очевиден – продлевать жизнь на Земле… Европеоидная цивилизация севера приблизилась к старости. Мы перестали воспроизводить самое себя. Мы обеспечены материально, но в нас иссякла энергия жизни. Мы живем сегодняшним днем, доживаем. Какое-то время мы еще протянем за счет стратегического положения в мире. Но кто знает, сколько это может продлиться? А тем временем с юга и юго-востока напирают народы, нищие, энергичные. Блага цивилизации им пока не принадлежат. Но они размножаются, ими движет…

Переключилось. Жена.

Вошла, взяла пульт, запестрила каналами, отыскивая интересное непосредственно ей, и презрев саму мысль, что, возможно, лично мне интересно то, что я в данный момент, до ее появления, созерцал. Хотел возмутиться. Не стал. Она была явно не в духе. Как обычно, и чуточку сверх того. Даже на расстоянии чувствовалось, как клокочет в ней ядовитость.

Скрипнув кроватью, я поднялся и уполз от нее подальше.

Во тьме гудел наш общий компьютер. Я подошел. Дернул «мышь» – воссиял монитор. Не выключила, как обычно. Даже не вышла из интернета.

В поисковике висело слово – СТАТИСТИКА.

«Гибель одного человека – трагедия, гибель миллионов – статистика». Иосиф Сталин.

Это было первое, что открылось. Хорошенькое начало… Я заскользил по странице вниз. Вселенная цифр. Чего только нет. Я присел и нырнул наугад…

Москва – самый дорогой город в мире. Месячный доход семьи здесь от 500 до 1 000 долларов США. Для провинциальных городов этот уровень – 200–300 долларов. Обеспеченные граждане – 8-10 % россиян.

Если брать в расчет все 5 мировых критериев, то средний класс составит не более 2,5 % семей. Треть «середняков» не могут сделать никаких сбережений. 4/5 населения живет за чертой бедности…

Вынырнув, я протер глаза. Крутанул колесиком «мыши». Электронные мириады замелькали, замельтешили… Остановились. Взгляд скользнул по верхушкам ссылок. Я осторожно нацелил курсор…

800 млн. жителей Земли страдают от недоедания. Каждый день от голода умирают 24 000 человек. Неурожаи и войны являются причиной голодной смерти всего на 10 %. Каждый десятый человек на Земле страдает от ожирения…

На долю 1/6 части населения Земли приходится 80 % мирового дохода. Это жители Европы, Северной Америки и Японии. Их ежедневный доход – 100 долларов на человека, включая младенцев. На долю второй 1/6 части приходится менее доллара на человека в день…

В США 1 % населения владеет 40 % национального достояния, а 5 % – более чем половиной этого достояния…

Ежегодно 2,5–3,5 млн. американцев оказываются без крыши над головой. По данным ООН во всем мире 100 млн. человек не имеют жилья, и более чем у полутора миллиардов жилье не отвечает элементарным нормам…

Сегодня в Москве каждая десятая квартира покупается иностранцем. По неофициальным данным в России около 4,5 млн. бездомных. Более 1/3 этих граждан – в возрасте от 20 до 40 лет. 4/5 всех бездомных – мужчины…

Я судорожно вздохнул, глотая воздух. Насчет мужчин – зацепило. Было, было над чем крепко задуматься… Но вселенная цифр продолжала вращаться с цифровым равнодушием, все глубже затягивая меня в дьявольскую воронку…

Ежедневно в Москву приезжают 2,5 млн. мигрантов. В 90-е годы – это 1/3 прироста российского населения. Только миграция сдерживала убыль количества россиян, иначе потери были бы в 2 раза больше.

К 2006 г. на учете стояло 169 млн. мигрантов: 39 % – Казахстан, 13 % – Узбекистан, 11 % – Грузия, 7 % – Таджикистан. Главным потоком на постсоветском пространстве стала репатриация русских…

Из России на постоянное жительство выехало 1,6 млн. человек. Более половины приняла Германия, каждого пятого – Израиль, каждого десятого – США…

Среди индивидуальных мигрантов 2/3 составляют женщины…

Как городские, так сельские женщины чаще мужчин меняют место своего жительства…

Женщины гораздо легче мужчин верят рекламе.

85 % покупателей на распродажах – женщины.

60-80 % посетителей гипермаркетов – женщины.

В магазинах женщины проводят на 1/4 больше времени, чем мужчины.

4/5 участников торговых акций – женщины.

4/5 всех потребительских расходов делают женщины.

В торговых центрах они склонны тратить все деньги, зачастую – на ненужные им товары.

4/5 пациентов клиник по лечению шопингомании – женщины…

Все это как-то не очень понравилось. Мне хотелось чего-то светлого, обнадеживающего. Я крутанул электронный тотализатор, рассчитывая на авось – и тут посыпалось, на мой мозг посыпалось…

При рождении соотношение полов – 105 мальчиков на 100 девочек. К репродуктивному возрасту пропорция выравнивается и далее смещается в сторону женщин. Самая высокая продолжительность жизни – у японских женщин, – 85,6 года. Разрыв продолжительности жизни между мужчинами и женщинами в развитых странах – 6–8 лет…

В развитых странах мужчины живут на 15–19, а женщины на 7-11 лет больше, чем в России. По продолжительности жизни Россия занимает 142 место в мире. Самая низкая – в большинстве африканских государств. Для Мозамбик – это 31,3 года…

Уровень смертности россиян самый высокий в Европе. Ежегодно в России пропадают без вести 50 тыс. человек. По убийствам Россия держит 2-е место после ЮАР, в 3 раза обгоняет в США и в 20 раз – страны Евросоюза.

Продолжительность жизни российских женщин – 72 года, мужчин – 59 лет…

Население Земли – почти 7 млрд. человек. Из них 1,3 млрд. проживают в Китае, 1,1 млрд. в Индии, 0,3 млрд. в США. На сегодняшний день в мире 28 % детей, 18 % молодежь, 44 % трудоспособное население и 10 % пожилых…

По прогнозам, к 2050 году население Земли достигнет 9 млрд. Число людей старше 60-ти составит 2 млрд., т. е. 21 %. Из них 3,2 млн. окажется в возрасте 100 лет и старше. 70 % населения планеты будет проживать в городах…

Сегодня в мире более 670 млн. человек старше 60 лет. Женщин старше 60 лет на 70 млн. больше, чем мужчин. С каждым годом число стариков увеличивается на 1,2 млн. В структуре населения старше 65 лет женщины составляют 70 %…

Больше 80-ти живут в 2 раза больше женщин, чем мужчин. 50 тыс. американцев перешагнули 100-летний рубеж, 48 тыс. из них – женщины. Только в Китае мужчины и женщины живут поровну.

Самая старая часть света – Европа…

Я задумался… Да нет, в принципе, все понятно: сильный жрет слабого, самка – самца, развитые – недоразвитых. Но черт возьми… Цивилизация стареет. Весь мир стареет. Еще немного пожить, и это будет планета старух.

Онтогенез есть краткое повторение филогенеза. Развитие особи есть повторение развития вида. Судьба человека – аллегория судьбы человечества.

Но ведь каждый из нас – смертен.

Мы на грани. Болтовня о смене эпох. Ее символы. Война, война, без конца война… Идет эпоха гигантских цифр. Старый мир рухнул с Берлинской стеной. Все ликовали. Историю делают недовольные…

Официально признано, что при попытке пересечь Берлинскую стену погибли 125 человек. По неофициальным данным число погибших составило 1 254 человека. Так или иначе, это количество жертв за 18 лет «железного занавеса».

За 1 день 11 сентября 2001 года в результате атаки 4-х самолетов, захваченных 19-ю террористами, в США погибли 2 974 человека и 24 пропали без вести.

Это соотношение мне показалось очень тревожным. Тревожней всех цифр, что я минуту назад пролистал. Все развивается в геометрической прогрессии, ведущей неизвестно куда.

Неужели человечество смертно?

Статистика – это, как правило, поминки. Осмысление того, что уже успело случиться. Будущее вырастает из настоящего. А настоящее – только сон.

И это – сон разума.

Не спалось. Кажется, перегрев мысли. В подоконник дробью стучали холодные капли. Зябко, пора идти спать. Но слово держало, не отпускало.

И я набрал это слово – БЕССОННИЦА…

Наиболее частая причина бессонницы – это депрессия.

Ее симптомы: сниженное настроение, повышенная утомляемость, нарушение концентрации, сообразительности и памяти, отсутствие удовлетворения от жизни, ощущение безнадежности.

Вот оно что, подумал я…

Всемирная организация здравоохранения сравнивает депрессию с эпидемией, охватившей всю нашу цивилизацию: она занимает первое место среди причин неявки на работу и второе – среди болезней, ведущих к потере трудоспособности. Также лица, подверженные депрессии, имеют в 2 раза больше шансов погибнуть от прочих недугов.

По прогнозам, к 2020 году депрессия выйдет на первое место в мире среди всех других известных заболеваний.

Ежегодно из-за депрессии 150 млн. человек в мире лишаются трудоспособности. Только в США депрессией страдают 15 млн. человек, что наносит ущерб более 50 млрд. в год. Ежегодный каталог новых антидепрессантов достигает толщины 3 см.

К 2020 году депрессия может парализовать экономику развитых стран.

Не так давно пик заболевания депрессией приходился на возраст 30–40 лет. Сегодня ею часто болеют люди до 25 лет. Причины – несчастная любовь, конфликты в семье и школе, страх перед будущим, одиночество.

За 10 лет распространенность депрессии среди молодежи выросла в 3 раза.

Риск заболеть депрессией среди одиноких и разведенных в 2–4 раза выше, чем у семейных. При депрессии у одного из супругов разводы возникают в 10 раз чаще. Женщины заболевают депрессией в 2 раза чаще мужчин. Однако при развившейся депрессии мужчины рискуют больше, чем женщины.

Человек в депрессии имеет в 35 раз больше шансов покончить жизнь суицидом. 3/4 четверти депрессивных больных совершают эту попытку. Каждому шестому она удается. Женщины пытаются покончить с собой в 4 раза чаще мужчин, но среди мужчин – в 4 раза больше завершенных попыток.

Ежегодно 1 млн. человек совершают самоубийство. Из них 280 тыс. в Китае, 60 тыс. в России, 30 тыс. в США, 25 тыс. в Японии, 20 тыс. во Франции, 10 тыс. в Украине… Цифры занижены, поскольку в статистику попадают только явные случаи. Лишь у 2–3 % депрессия не зависит от внешних причин. У остальных она возникает как реакция на стрессовые обстоятельства.

По прогнозам, во всем мире к 2020 году именно депрессия станет убийцей № 1.

С меня довольно – вырубил компьютер. Вышел на кухню. Закурил сигарету. Распахнул форточку. Потянуло промозглой бодростью. Я поежился, содрогнулся. Многое для меня вполне прояснилось. Насчет моей судьбы – и нее только моей.

Они ведут войну. За нашу энергию. За возможность ее высасывать. Они ведут высокотехнологическую войну. И дело не в смене все более новых поколений компьютеров, а в тотальном манипулировании сознанием масс.

Они не остановятся. Они будут нас жрать и жрать, ненасытно. Такова уж злая природа хищников. Кто же они, эти невидимые чудовища?

– Те, кто рвется к мировому господству!

Кажется, последнее я выпалил вслух. Оглянулся. Никого. Тишина. Только дочь мило причмокивала во сне… Прокрался в спальню. Жена сопела, уронив на пол гламурный журнал…

Вот ведь суки, подумал я. Не дождетесь…

И завалился в сон.

Слова

1

Все мы когда-то умрем.

Таков уж Закон Природы. Некоторые, правда, умудряются не тянуть резину до старости.

Весной 2007-го скоропостижно скончался отчим жены. Мой тесть.

Когда мы приехали, он уже выглядел «как положено». Костюмчик с иголочки, парадные туфли, рубашка, галстук. Есть два торжества, на которые человека всегда наряжают таким, каким он при жизни никогда не бывает: похороны и свадьба. Два торжества показного обмана.

Он лежал чинно, солидно, с некоторой даже молодцеватостью. Бабы шептались, сокрушенно вздыхая: «Какой молодой…». Мужики, те все больше молчали, лишь когда выходили курить, скупо роняли: «Хороший был человек»; или: «Пить был здоров». Только жена его, моя теща, стояла каменной и немой, враз состарившейся до прижизненной смерти, до полнейшего ко всему безразличия, до отсутствия в этом мире, но когда покойника тронули к выходу, отчаянно завопила: «На кого же ты нас поки-и-ну-ул!»

Подробности я узнал на поминках, из пьяного трепа. Его нашли утром в собственном гараже при закрытых воротах. Врезная дверца оказалась не заперта, и те, кто его разыскивал, с нехорошим предчувствием заглянули внутрь. Он сидел на водительском месте машины. Не отзывался. Не шевелился. Стекло было спущено. При попытке его разбудить, рухнул как манекен – успело развиться окоченение. Ключ в замке зажигания был повернут на «старт». Приборы тускло светили, а двигатель не работал. В баке кончилось топливо. Капот остыл. Дым рассеялся. Судя по всему, минул не один час.

Все сходились в одном: отравление выхлопными газами. Тем более что накануне его выдели крепко поддатым. А много ли пьяному нужно? Потянуло на подвиг, завел мотор, да ворота раскрыть не успел. Пару-тройку неосознанных вдохов – и приятных тебе сновидений… И еще, кто-то добавил, будто бы ночью, перед тем как искать приключений, покойный долго и громко, на весь подъезд, матерился с женой. Привычных знакомых скандальная сплетня не впечатлила.

Меня же факт ругани поверг в смятенное размышление.

Эту мысль я додумал уже на обратном пути. Бедная была в трансе, но ни грамма не выпила и «корпоративной» рулила сама. Я поглядывал на ее мрачное, напряженное, почти злое лицо – и неожиданно меня начал душить смех.

– Ты чего это? – покосилась она с беспокойством.

– Ложь… О, какая же ложь… Надо же так причитать, «На кого же ты нас покинул!»… Актриса! Талант!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да это же очевидно! Сама его со свету и сжила!.. Бежать… От стареющей ведьмы нужно бежать… Это не случайное отравление! Это было отчаяньем! Это было осознанным самоубийством!

Она резко затормозила. Пейзаж плавно встал поперек. Мы чудом осталась в пределах раскисшей обочины.

– Ты ничего о его смерти не знаешь, ясно? Так что лучше заткнись и не мешай мне вести машину!

Я заткнулся. Она крутанула рулем и вжала газ в пол.

Скорпионы – существа поразительно терпеливые. Всякая терпеливость, однако, имеет предел. Когда условия обитания приближаются к грани невыносимого, механизм жизнестойкости может разом сломаться.

Любовь скорпионов к жаркому климату – только кажущаяся. На самом деле к сухой атмосфере они приспособлены плохо. Их легкие довольно несовершенны, имеют большую дыхательную поверхность, и чтобы не пересохнуть, скорпионы вынуждены искать укрытия. Именно поэтому они прячутся в норах и под камнями, где влажность воздуха более-менее приемлемая. С этим же связана распространенная и многократно в литературе описанная легенда о «скорпионе в огненном круге».

Если скорпиона поместить в кольцо из горящих углей, он начинает метаться, размахивая хвостом, который все круче перегибается в направлении спины – и, наконец, скорпион сам себя жалит и замертво застывает.

Действительно, что я мог знать о его смерти? Когда я мало что знал и о собственной жизни. Вроде, движешься, копошишься. Но куда? Для чего? Жизнь ползла в лабиринте. Во мне росло ощущение тупика.

Потребительский рынок, например, пестрел изобилием. А вот деньги зарабатывались все трудней. С одной стороны, кончился бум лихих 90-х, с другой – стали закручивать гайки. Лицензирование, налоговая, пожарники, СЭС… Президент объявил борьбу с коррупцией. Лозунг красивый. Поговаривали, что по истечении второго, законного срока, чтобы остаться у власти, он будет баллотироваться на пост премьера. Логично. У него ведь, помимо жены, две взрослые дочери, так что есть кому высасывать на уровне государства.

Что до зарплаты биолога, она по-прежнему балансировала между бедностью и нищетой. Я продолжал втихаря приторговывать скорпионами. Тем и жил. Чтобы развернуться официально, требовались возможности олигарха. А с моей мелочевкой оставалось сидеть в рыночной тени, не высовываясь, чтобы не отобрали последнее, поэтому работал я исключительно частным образом, по старинке – через знакомых старых знакомых старых знакомых.

Да и большинство… Взять хоть Соломоныча. Постаревший завлаб, вместо того чтоб уйти на пенсию, приползал на работу. Иными словами, не хотел протягивать ноги – что вполне вероятно с жалкой профессорской пенсией. Кстати, он так и не бросил возиться с кроссвордами. Как-то раз заглянул к нему: скрещивает «цивилизацию» и «глобализацию».

Что до науки, нашу лабораторию государство фактически бросило. Непредсказуемые воины, следующие своим путем, не нужны в новом веке.

Нет, не все прозябали. Некоторые личности нашего зоопарка выглядели очень даже упитанными и холеными. Их машины украсились гербами да мигалками, а здания офисов перманентно улучшали дизайн. Они назывались «успешными предпринимателями», ибо смогли привлечь государственное финансирование, что, в свою очередь, привлекало иностранных поставщиков. Среди множества болтовни царило слово «откат». Впрочем, все это – слухи.

Правду могли поведать только животные. В их жизни, по сути, мало что изменилось. Хотя, конечно, «успешные» вольеры и павильоны впечатляли новыми формами экспозиций. Опять же, корма. Традиционное для нашего зоопарка питание, поставляемое из ближайшей глубинки, за нерентабельностью было объявлено пережитком, а его заместили современные иностранные смеси. Отныне по шикарным искусственным территориям бродили искусственно откормленные подопечные – но если вдумчиво заглянуть им в глаза… там стояла все та же тоска подневольного зверя.

К лету мною обуяла такая тоска, что я вспомнил о заброшенном хобби. Не ездил туда много лет, и вот потянуло. Как там она, моя яхта? Мое искусство находить смысл в бессмысленном.

Я нашел ее там же, без изменений, в темном углу эллинга, под слоем густой пыли. Даже если на нее кто и поглядывал, то к рукам прибрать, по всей видимости, не решился. Да и кому нужна продырявленная посудина? Чем восстанавливать, проще купить новую. Разбитая требует вложений, которые вряд ли будут оправданы. Но я-то вложил в нее часть души.

Выйдя из эллинга, я столкнулся с Андроном.

Поздоровались. Довольно-таки напряженно. Чувствовалось отчуждение. Столько лет, да и вообще. Я объяснил, зачем появился. Он понимающе покивал, без особого, впрочем, радушия. Неожиданно произнес:

– А тебе привет от Любавы.

Я что-то пролепетал, вроде «спасибо» и чтобы он тоже от меня передал.

– Это уж вряд ли… – Он достал сигаретку, раздумчиво закурил. – Я ведь случайно ее как-то встретил. Да, в одном ночном клубе. Уж не припомню, то ли два? то ли три года назад?.. Она была с компанией каких-то южан. Те с ней не церемонились. С ней и еще с одной шмарой, ее подружкой. Все были пьяными, Любава так просто в сопли. Меня увидела, испугалась, сделала вид, будто и не узнала. Чуть позже мы ненароком столкнулись у туалета. Вблизи она выглядела еще хуже. Жизнь ее потрепала. При мне проглотила таблетку, то ли «Реланиум», то ли «Релаксиум». Покурили, пытались поговорить. Да говорить-то особенно было не о чем.

На этом наша встреча с Андроном закончилась. Он пошел в сторону пристани, а я остался у эллинга. Он так прямо и не сказал, известна ему правда обо мне или нет. Обо мне и Любаве. Любава… Господи, погиб человек…

Я начал потихоньку возиться с яхтой. Если бы я уехал, значит, смутился, и тем признал бы вину. Целый день я отдраивал корпус снаружи и изнутри, осматривал повреждения, прикидывал этапы восстановления. Не только ведь в бабах, черт возьми, заключается жизнь. Чего цепляться за прошлое? Прожитое однажды, прожито навсегда.

С другой стороны, кто отмоет пятно на моей совести? Возможно ли зашпаклевать шрам на сердце? А как насчет пробоины в самом центре души? Нет, нет, прошлое всегда с нами.

В течение дня Андрон ко мне больше не подошел.

Позже мы с ним виделись регулярно. Бывало, и остановимся, поболтаем. Но уже как-то формально и безынтересно, словно шапочные знакомые, чисто из вежливости. Говоря объективно, кроме членства в яхт-клубе, ничего общего между нами давно не осталось. Он теперь ездил на заоблачном «мерсе» новейшей модели, я ж скрипел на все той же, цвета сафари, ржавой «шахе».

За минувшие годы, как я косвенно выяснил, Андрон не женился. Периодически на его яхте мелькали девицы. Всякий раз – новые. В этом был явный успех. Именно явный, успех напоказ, потому что чаще он коротал выходные в компании мужиков-собутыльников. А то и вовсе один. Сядет на рубку яхты, достанет бутылку виски и смотрит на горизонт.

Получалось, на круг – одиночество.

Ну а я?.. Был одинок похлеще Андрона. Его-то неприкаянность обдувала вольными ветрами. Моя же опустошенность застойно и кисло томилась во все той же удушливой атмосфере супружества.

Вот говорят: четыре стены, четыре стены… Вроде, это ужасно – прийти домой, когда не с кем и перекинуться словом. Не знаю. В те редкие дни, когда доводилось побыть одному, я чувствовал эйфорический прилив облегчения. В сущности, я ничего против жены не имел. Но в той же степени, не имел никакой в ней потребности. Наша неразлучность для меня была чем-то искусственным, буквально за хвост притянутым. И самое тягостное – жена продолжала требовать своего.

Да, секс. Я вполне обходился без парной пошлости. И, в принципе, был готов прекратить. Периодически я затевал мирные переговоры, пытаясь ей втолковать, что женщина мне уже практически не нужна.

Ее это только ожесточало:

– Конечно, вам, самцам, от женщины нужно только одно! А если женщина немолода, то уже и не нужна! Но я не собираюсь стареть, тебе ясно?!

Дело не в возрасте. А в том, что между нами давно исчезла любовь. Об этом она слышать ничего не желала, и всякий раз, стоило мне заикнуться о тонкой организации мужской души, примитивными упражнениями доказывала надуманность проблемы спаривания.

Я подчинялся. Хотя не понимал: зачем это ей? Ведь никакой радости. Да и по правде говоря, слабовато уже получалось. Каждый раз – как выдающееся достижение на пределе человеческого ресурса. Каждый раз – как надрыв. Каждый раз – как болезнь. Каждый раз – как последний предсмертный вздох.

Будем называть вещи своими именами: я становился импотентом.

А может, и впрямь дело в возрасте? Кто знает. Меня ведь не только она не влекла – вообще ничто не влекло. Помню, раньше я много читал, смотрел кино, слушал музыку, ходил в театры, на выставки – словом, тянулся к Прекрасному. Теперь же все чаще лежал, уставившись в потолок, в полнейшей уверенности, что тянуться попросту не к чему. Иной раз включу телевизор, пощелкаю – выключу. Радио – до первой задорной реплики. Изучу в интернете афишу – тоскливо поморщусь. Зайду в «книжный», посмотрю на обложки – нахмурюсь и выйду. Все было ярко, эффектно, манило, навязывалось – и безжалостно скопом мной отвергалось. Что-то во мне атрофировалось. Какой-то сущностный нерв. Прекрасное больше не впечатляло, а значит, и не прельщало. Все это было только искусством – искусственной подменой подлинной жизни. Подменить-то, конечно, можно. Только – зачем? Себя-то все равно не обманешь. Утрачивая интерес к собственной жизни, мы теряем заинтересованность в ней, и постепенно становится наплевать, что вообще происходит в мире. Конечно, жизнь должна продолжаться. Я понимаю. До последнего вздоха. До последнего сжатия сердца.

Но способно ли искусство заменить собой естество? Заменить.

Вот в чем вопрос.

2

Правду о том, что вообще происходит в мире, каждому скажут дома.

В конце августа 2007-го моя Бедная в своей фирме стала командным менеджером.

Придя домой, торжественно сообщила, что в ее подчинении теперь целая «сейлз-команда». Она давно к этому шла. Наконец-то ее деспотичной натуре присвоен должностной статус. Я поздравил ее с повышением.

Все логично. Бизнес XXI века на наших глазах обретает женственную природу. Его метод – очаровать. Его цель – очарование впарить. Кому как не женщине командовать этим мошенничеством? Убеждая людей покупать эфемерность, бизнес высасывает из них кровные денежки, словно ловкая проститутка из одурманенного вожделенца. Впрочем, я был уверен, что меня это не коснется.

Но я ошибался.

«Лавеум» – так называлась химера, которую предстояло продвигать команде под началом жены. Название меня смутно встревожило. Бедная подтвердила догадку. Оказывается, это новейшее суперсредство для лечения так называемой эректильной дисфункции. Попросту говоря, возбудитель потенции.

– Хочешь попробовать? – в шутку предложила она.

Пробовать я категорически не желал. В гробу я видел весь этот бизнес на комплексах. У тебя не стоит? – ты неудачник! Принимать возбудитель – искусство стареть с гордостью… Благодарю покорно. Я хотел сохранить человеческое достоинство естественного угасания.

Она выложила несколько ярких листовок. Пояснила, что это реклама ее конкурентов. «Будь уверен!», «Куй железо!», «Подними мужской вопрос!», «Упаковка с огоньком», «Секс, длинною в жизнь»… Да уж, битва за рынок предстояла нешуточная.

Внезапно меня перемкнуло:

– А не можете ли вы предложить «восстановитель чести», «увеселитель достоинства» или, скажем, «пятновыводитель для совести?» А? Слабо?

– Ты на что намекаешь?

– Бизнес есть бизнес, чего уж стесняться. В современной рыночной ситуации надо осваивать более тонкие потребности потребителя. Если женщину не хотят, возможно, тому есть причины и без всякой эректильной дисфункции.

– Например…

– Например, ее прошлое.

– Ах, вот ты о чем… Надо же, вспомнил. Когда это было? Да ты и сам-то – не бог весть какой святой.

– Я-то не святой. Поэтому мне и трудно. Прошлое всегда с нами. А тебе-то что? Отряхнулась и пошла. Нынче вообще не принято говорить «женщина легкого поведения», а следует говорить «женщина трудной судьбы».

Зря я затеял ерничать. Лучше бы уж помалкивал. Ошибку я понял мгновенно, но поздно. Жена плеснула в стакан воды, распечатала упаковку «Лавеума» и тонкой улыбочкой двинулась на меня.

– Короче, глотай…

– Эту гадость?.. Да за кого ты меня принимаешь?!

– Я принимаю тебя за ученого. – Улыбочка стала садистской. – А настоящий ученый свой главный эксперимент ставит?.. Правильно – на себе…

Спустя полчаса, вопреки несогласию воли, точка приложения у меня набухла. Применив легчайшее рукоблудие, менеджер довела до кондиции. Самым гнусным во всей этой порнографии была абсолютная ее узаконенность браком, никаких причин для отказа не находилось, любое морализаторство выглядело нелепым. Я только дивился бездушному ее удовольствию: туману в глазах, ритмическому постаныванию. Неужели ей это действительно нравилось? Или может, здесь таилось нечто иное? Я давно уже понял: цель мужчины – овладеть женщиной. А цель женщины – завладеть мужчиной. Вся разница – в одной маленькой приставочке. Но зачем ей приставочка без любви? Этого понять я не мог.

Когда акт насилия надо мной завершился, она удовлетворенно раскинулась на кровати. Я поплелся курить. У двери оглянулся. Смотрела мне вслед. Ее глаза блестели трезвой иронией. Не смутившись моим замешательством, она потянулась, взяла с тумбочки и раскрыла журнал. «Бизнес-власть». Ну и ну! Ничего себе чтиво!

И тут меня озарило: для нее это – вопрос власти.

К сентябрю она перевела Малыша в элитную школу. С углубленным изучением языков. По ее убеждению, будущее – за карьерой, и в эпоху глобализации для успеха нужны иностранные языки. Поскольку новым словам требуется регулярная практика, а я много времени, как всегда, проводил дома, Малыш вовлекала меня в иноземную болтовню, что весьма отравляло мою жизнь молчуна. Я раздражался, но ради будущего терпел. О, ловушка! О, ласковая беспощадность семьи! По всему выходило, что в самом высшем, глобальном смысле наше будущее в руках у жены.

С некоторого возраста начинается ощущение, как жизнь высасывает из тебя энергию. Ты выполняешь те же действия, что и раньше, а энергии притекает все меньше и меньше. Жизнь высасывает, пуская твою энергию на продление самое жизни – в твоих детях, в чужих детях, в не родившихся еще детях, в тех, кто делает бизнес на проблеме выращивания детей – в ком угодно, но только не в тебе.

Как-то раз у меня возникла идея: слово «жизнь» в русском языке – женского рода. А слово «человек» – мужского. Я призадумался. Что это: случайность или закон? Если гипотеза моя не ошибочна, жизнь должна человека в себя вобрать, чтобы пустить на продление человечьего рода.

Может, для того и существует власть женщины?

Гипотезу следовало проверить. Однажды мы с Малышом занимались английским. Бедная в другой комнате смотрела шоу «Кто хочет стать миллионером?», и мы были неподконтрольны. Можно было повалять дурака.

По-английски, человек – «man», а «жизнь» – «life». Вроде бы ясно. Но если вдуматься, непонятно. Трудно представить, что «man» – это женщина, однако категория рода тактично умалчивается. Этакий язык-унисекс. Вот и Малыш – бесполое «baby». А что с этим в других языках?

Оглянувшись, мы придвинулись к интернету.

У немцев, жизнь – это «liben», а человек – «mann», «mensch»… У французов – «vie» (f) и «home» (m). Кстати, половая принадлежность уже указана однозначно… У испанцев – «vida» (f) и «hombre» (m), а также «uno»… У итальянцев – «vita» (f) и «uomo» (m), «uno». Так-так-так-так… Да и в самой латыни, античной матери западноевропейских языков, жизнь – это «vita» (f), а человек – «homo» (m).

У них то же, что и у нас! Гипотеза подтверждалась этимологией!

– Я думала, они занимаются, а они играют в компьютер! Я что, для игры плачу за учебу такие деньги?!

Мы содрогнулись. Менеджер была в ярости. Малыш уткнулась в учебник. Я спешно свернул интернет.

– Мы не играем, мы расширяем наш кругозор.

– А ты вообще молчи! Тебе не давали слова!

– Я что-то не понял, ты затыкаешь мне рот? Может, хочешь сама заняться гребаными языками? Так это но́у про́блем, я готов уступить.

– Конечно, готов! – Жена распалялась все больше. – Ты рад свалить на меня любые заботы! Мало того что совсем перестал зарабатывать, так еще и с ребенком занимаешься черт знает чем!

Малыш втянула голову в плечи.

– Я перевела ее в элитную школу, чтобы у нее появился шанс стать человеком! Только она, видно, хочет пойти по пути своего папаши – сесть мне на шею и ножки свесить!

Малыш вскочила и вышла из комнаты.

Жена продолжала вопить крещендо. Я по опыту знал: если уж завелась, не остановить. Любопытно, отдает ли она себе отчет в том, что на ведение хозяйства я у нее не беру ни копейки? Что ее присутствие в доме я много лет просто терплю? Что и Малыш ее тоже, в сущности, терпит? Нет, я все понимаю: женственный темперамент, изматывающая работа, нервы как струны, возлюби ближнего своего, да здравствует «Лавеум»…

И вдруг я сорвался:

– Слушай, может, все это неважно, а?! Элитная школа, карьера и прочее дерьмо! Может, главное – атмосфера в семье?!

Она на мгновенье заткнулась.

Я впрыгнул в кроссовки, схватил куртку и хлопнул дверью.

С каждым годом смотришь на жизнь все более трезво. Вот почему все чаще хочется выпить.

Купив на остановке бутылку пива, я отошел в близлежащий скверик и уселся на лавку под сенью древ. Слева на такой же лавке лобзалась юная парочка. На лавке справа зрелая пара ожесточенно ругалась. Между ними – одинокий алкаш – ваш покорный слуга – предавался философствующей медитации…

С некоторых пор я начал задумываться о современной женщине. Она достигла заветной цели – гендерного равноправия. Почему женщина боролась за равноправие? Смирения не было. А почему мужчина согласился на равноправие? Он смирился. Вот только равноправие – не конечная точка гармонии, а мертвая точка цикла, в которой колесо истории должно провернуться. Женщина выступила против власти мужчины. Но оппозиция к власти – всегда претензия на ту самую власть.

Что же будет, если к власти придут женщины?

Когда власть в государстве слаба, государство разваливается. Именно это происходит с моею страной. С той поры как супруга первого и последнего президента СССР заявила о себе как Первая Леди, прошло два десятка развальных лет. Чем был тот демарш: следствием или причиной? За минувшие годы нам все мозги просверлили политикой, все нутро выжгли ядом рыночной экономики, но почему-то умалчивается о такой категории как счастье. А между тем нация медленно вымирает. Иными словами, мало кто хочет рожать детей. Такой инстинкт, обратный естественному, не от большого, видимо, счастья. Уверен: несчастливая нация – это, прежде всего, несчастье отдельного человека, и чтобы уничтожить народ, требуется немного – уничтожить в каждом человеке любовь.

Однажды в метро, промеж прочей рекламы, я приметил плакат: «Семья – один из шедевров природы». В другой раз на глаза попалась такая сентенция: «Любовь к родине начинается с любви к семье». А недавно у кромки шоссе на рекламном щите я увидел фото ребенка с душещипательной просьбой: «Папа, не пей». Ну как тут не призадуматься от избытка сентиментальности?

Кстати, не худо бы взять еще бутылочку пива…

Дожили. Семья как идея нуждается в рекламной поддержке. Как какой-то искусственно навязываемый продукт. Это очень грустный и тревожный симптом. Когда к власти приходят женщины, не остается ли обществу продлевать жизнь искусственно?

Но разве проблема злободневна только у нас? Разве не во всей цивилизации так называемых развитых стран?

Разволновавшись, я купил-таки еще пива – и мысль потекла с нарастанием градуса…

Семья, несомненно, есть микросоциум. Совокупность семей, безусловно, есть государство. Совокупность государств, определенно, есть цивилизация. В цивилизации протекают все те же процессы, что и в отдельной семье.

Любовь – свойство юной цивилизации. Цивилизация умирает, когда в людях умирает любовь.

Для чего женщины во всем мире так рвутся к власти? Чтобы человечество погубить? Или чтобы продлить жизнь на Земле?

В конце сентября неожиданно позвонила мама. Сам-то я редко звоню, а в начале учебного года и вовсе погряз в нелюдимости. Наверное, я – ужасный сын: периодически забываю родителей.

Мама сообщила, что у отца обнаружили опухоль.

Она успокоила: торопиться, собственно, некуда, «узелок» уже вырезали, отец «на больничном», выхаживается на даче. Она – с ним. Если б я выкроил время, к примеру, в ближайшие выходные… «Что ж вы сразу-то не сказали?!» – «Не хотели тревожить. Да и чем ты можешь помочь? Разве что словом».

Когда я приехал, отец выглядел не то чтобы бледно, но как-то фальшиво: чрезмерно шутил, философствовал, резонерствовал. Даже пожарил шашлык. Тема болезни по умолчанию не затрагивалась. Отец, впрочем, не ел. Мама лишь отщипнула. Я тактично давился тошнотворным копченым мясом.

Уснул я под утро. Ворочались мысли. Отца было жаль. Но главная мысль, как я ни гнал ее, оказалась кощунственной: когда дети желают, чтобы родители жили в любви и согласии, они подло хотят, чтобы старики избежали развода, то есть заботились друг о друге, и значит, дети могли с чистой совестью не заботиться о каждом из них по отдельности. Вот оно, началось…

На утренней зорьке отец затеял сходить по грибы. Сонливый и оглушенный, я составил ему компанию. Мы брели в росистом тумане через насупленную чащобу, иногда теряя друг друга, перекликаясь и вновь находя. Лесные окрестности я пожизненно помнил памятью детства. Сквозь молочное небо, все более набухая, сочилось искристое солнце. Когда свет разгорелся настолько, что лес воссиял изумрудом и золотом, мы с отцом обнаружили себя посредине болота. Он устало присел на пенек.

– Папа, ты как себя чувствуешь?

– Спасибо, приемлемо. – Смежив веки, он поднял лицо к слегка теплому солнцу. – Если вдуматься, то, конечно, невыносимо. Но если отвлечься… Нормально. Обычная жизнь. Как и всегда.

Мы помолчали на этой проплешине среди леса, поросшей седою осокой в гнилых пеньках и мачтах умерших елей. Вдруг отец повернулся:

– Ты, пожалуй, хотел спросить, какая именно у меня опухоль? Услышать или не услышать то самое слово – рак?

Только теперь я по-настоящему смолк.

– Врачи предлагают программу лечения. – Он невесело усмехнулся. – Облучение. Химиотерапия. Скучать не придется… Понимаю, ты любишь назвать вещи своими именами. Но сынок, что может быть условнее «своего имени»? – Он усмехнулся чуть веселей. – Взять, к примеру, болото. Мы слегка заблудились. Надо возвращаться домой. Приблизительное направление нам обоим известно. Представляем мы и возможные неприятности, если вдруг нога ступит как-нибудь неудачно. Но когда человеку требуется пересечь болото, ему хочется верить, что кочка, на которую он ставит ногу, окажется кочкой, а не пучком травы, плавающей над топью. Нужна точка опоры, и плевать ему на зыбкость остального болота. Это вопрос веры.

Он бодро поднялся и двинулся напрямик. В его движениях пробудилась молодцеватость. Я едва за ним поспевал. В одном месте я все-таки оступился; сапог сочно всосался и продолжал погружаться – вместе с ногой, с корзиной, с разлетевшимися грибами, с быстро теряющим равновесие мной, – но отец до меня дотянулся, наши руки сцепились, и мы с хлюпом выдернулись на твердое место.

Тут уж мы рассмеялись, искренне и заливисто. Как когда-то давно. Возможно, еще в моем детстве. Неожиданно для себя самого я выдавил через смех:

– Папа, а почему у вас с мамой только один ребенок – я?

Отец по инерции продолжал сотрясаться смехом, но глаза его стремительно остывали, лицо обретало землистый оттенок, заострялись черты, углублялись морщины. Наконец, смех угас.

– Любви не хватило.

Я спрятал глаза. Он сказал это с такой простотой, что целая жизнь вмиг раскрылась в мельчайших подробностях. Смотреть было больно. Все очевидно, и нечего пялиться… Однако отец нашел нужным кое-что уточнить:

– Я ведь хотел маму бросить. А заодно и тебя… Возможно, ты помнишь, иногда, в приступах гнева, мама частенько поминала историю, из-за которой я был вынужден оставить место профессора в университете… Речь шла о женщине. Точнее, о девушке, о студентке. Такое случается. Понимаешь?

– Понимаю.

– Но это лишь половина правды. Оборотная ее сторона состоит в том, что до того, как у меня случилась вся эта история… твоя мама сама меня бросила. Она была не со мной. Задолго еще до того. Понимаешь?

– Папа, не надо…

– Нет, ты послушай! Жизнь сложнее, чем нам того бы хотелось, но по-настоящему в ней важны только две вещи. Это главное, что ты должен понять…

Я поднял глаза. Он пронзил меня взглядом:

– Любовь и Смерть. Вот и все, что действительно важно.

3

Заделавшись менеджером, жена моя задурила.

На протяжении осени дурь нарастала. Новая школа для Малыша – это ладно, я не против серьезной учебы, к тому же, Малыш – единственное продолжение нашего рода. Затем, она продала нашу, то есть, мою машину. Я почти был не против, поскольку фактически стал пешеходом, из-за пробок, да и вообще, если верить эволюционистам, из обезьяны человека сделало именно прямохождение. Но затем она заговорила о дачном участке, который можно купить, вложив деньги от продажи машины, плюс долгосрочный кредит ипотечного банка. Тут уж я встал в оборону. Мы крепко поцапались. Идея заглохла.

Вместо участка приобрела телевизор. Плазменная панель, домашний кинотеатр, новейший дизайн. Я спросил, для чего ей новейший, если мы и старый практически не включаем.

Она отрезала: «Пусть я им не пользуюсь, но стоять должен!»

Вскоре вколола себе «ботокс»: это такая инъекция мертвого яда, которым разглаживают печать жизненного опыта на женском лице. Для чего этот мазохизм? «Чисто для себя»? Верю охотно. Впрочем, меня ее уколы никак не касались.

Зато кухня касалась непосредственно, по традиции. Жена исхитрилась и здесь влезть со своим новаторством. Она повадилась покупать недешевые импортные полуфабрикаты в дорогущем супермаркете элитного класса, с истеричной настойчивостью меня убеждая, будто это продукты «настоящего» качества. Я доказывал, что можно питаться и дешевле и качественнее. По меньшей мере, поддержать отечественного производителя. В конце концов, кто на кухне хозяин? Тот, кто ведет хозяйство.

«Черта с два! – был ответ. – Хозяйка та, в чьих руках власть!»

Ладно, продукты. Но она даже воду покупала в канистрах с этикеткой бренда «Европейские Альпы». Она и Малыша приучала потреблять этот обман. Кстати, Малыш, что касалось гламура, была на стороне гламуристой мамочки. Нет, я все понимаю: красивые этикетки, нестойкая психика. Я даже понимаю, что быть втянутым в это безумие – неизбежность мужчины в доме. Но я отказываюсь понимать, какого, извините, скорпиона наш человек должен платить за воду Европейских Альп?!

А в январе нового года задурила по крупному:

– Давай, мы родим еще одного ребенка. Один, это маловато. Не успеем оглянуться, как Малыш вырастет, уйдет в свою жизнь. И что тогда? Что нам останется?

Я задумался. Рожать детей или пожить для себя? В принципе, я не против продления рода. Но ведь ребенка мне придется растить с этой ведьмой – с ней.

– Чтобы постоянно чувствовать свое одиночество, мне достаточно вас двоих. Мой ответ – нет.

– Мы вполне обеспечены, – увивалась она.

– Я сказал, нет.

– Ведь я еще молода, я могу.

– А я уже – нет!

– В крайнем случае, есть искусственное оплодотворение.

– Послушай… – Я начал терять терпение. – Возможно, для тебя это будет открытием, но дети рождаются не от обеспеченности родителей… И не от моложавости дамы… И даже не от слияния сперматозоида с яйцеклеткой…

– А от чего же?

– Дети рождаются от любви!

Беда с Соломонычем случилась внезапно. Я был дома, когда он мне позвонил и, задыхаясь, сообщил, что наши «воины» выбрались из садков, он едва успел запереться в своем кабинете, «так они и сюда уже лезут через все щели».

Я примчался. В лаборатории застал тишь и безлюдье. Все как всегда. Последние ассистенты уволились несколько лет назад. Я и завлаб – вот и все, что осталось от научного коллектива.

Первым делом я убедился: все клетушки закрыты, и все скорпионы, включая «воинов», смиренно сидят на местах.

Соломоныч не отзывался. Дверь кабинета была заперта. Я долго стучал. На пожарном щите взял изогнутый ломик. Тут Соломоныч открыл. Его плешь багровела, седины торчали разметанными клоками, а из-под кустистых бровей горел колючий огонь бесноватости. Никаких скорпионов в кабинете не обнаружилось. Соломоныч считал иначе. Искренне огорчился, что я ничего не вижу. После краткой дискуссии и тщетных призывов поверить мне на слово, я был вынужден констатировать, что старик помутился рассудком.

Вызвал «скорую». Пока они ехали, Соломоныч ухудшился. Кажется, начался жар. Градусник отсутствовал. Аспирин, впрочем, тоже. Одна антискорпионья сыворотка. Я старался с ним говорить, периодически он выходил на разумный контакт, но все больше витал в трансцендентной вселенной галлюцинаций.

Прибыли дюжие парни. Психиатрическая спецбригада. Особо не церемонились. На вопрос о диагнозе бросили скучающее «разберемся». Затеяли сделать укол: «Это чтобы дед по дороге не выкинул фортель». Уже стянули штаны, когда Соломоныч воскликнул: «Постойте! Постойте!..»

С белеющим задом он ринулся к шкафу и нагнулся шуршать. Наконец, разогнулся. В руке чернел «дипломат», кейс дизайна тридцатилетней давности. Соломоныч вонзил в меня абсолютно осознанный, только очень печальный взгляд, и тихо сказал:

– Я еду умирать. Передай моей жене это.

Машинально приняв «дипломат», я застыл ошарашенный.

– У вас есть жена?

– Да. Правда, мы много лет в разводе, но… – Он не счел нужным заканчивать мысль. Подошел к столу, придерживая штаны, взял исписанный лист и по верхнему полю начеркал несколько цифр. – Вот ее телефон.

Я взглянул. Ниже каракулей телефонного номера тянулись клетчатые перекрестки, кое-где заполненные удачно скрещенными словами.

– А дети? У вас есть дети? Может, лучше связаться с ними?

– Дети? – Соломоныч скорбно нахмурился. – У меня – нет.

Его жена приехала вечером. Довольно яркая старушенция с натянутым лицом в пигментных пятнах под слоем пудры. Норковая шуба. Перчатки и сумка в тон замшевым сапогам. Смахнула шаль – блеснула платиной уложенная грива.

Она успела побывать в больнице. Я тоже дозвонился. И мне и ей было известно: Соломоныч плох. Диагноз предварительный, но, по мнению врачей, то, что с ним случилось, скорее всего, закончится безумием. Если не хуже.

Мы раскрыли «дипломат».

Там были деньги. Расфасованные пачками. Уложенные стопками. Все по достоинству: тысячные, пятисотенные, сотенные, полтинники, десятки. Многие из купюр – того дизайна, что давно вышел из употребления. Когда мы это осознали, его жена расплакалась. Да и мое горло сдавила судорога тоски.

Я проводил ее до двери. Она засеменила по дорожке, неся в руке музейный экспонат финансовой истории страны со времени развала. Я наблюдал, как зимний вечер растворяет силуэт, и понимал с морозной ясностью, что старость – это одиночество. Вне зависимости от семейного положения.

Дверь лязгнула. С каким-то погребальным звуком. Лаборатория неброско превратилась в склеп. Насвистывая легкомысленный мотивчик, не давая воли мистике, я медленно прошелся в пустоте, вдруг ставшей гулкой. Даже скорпионы в клетках не шуршали.

Вошел в осиротевший кабинет. На столе – тот самый лист. Я взял его. Последняя попытка Соломоныча свести слова в кроссворд. Я обратил внимание на три отдельных слова, которые завлаб хотел перекрестить четвертым, вращая так и этак:

«ЛЮБОВЬ», «ДЕНЬГИ», «ВЛАСТЬ» и «ЭНЕРГИЯ».

Что он хотел сказать? Зачем так мучился искусственной задачей? Я вглядывался в перекрестия, пытаясь осознать. Мне было ясно лишь одно: любовь прошла, денег как не было, так и не будет. А мужики сдают. Сперва, отец. Теперь, завлаб. Кто следующий?

Фактически, в лаборатории я становился у кормила власти. Единоличным деспотом доставшихся в наследство скорпионов. Я вдруг почувствовал, что власть – совсем не то, чем виделась со стороны. Чувств было много, сложных, нервных, но, пожалуй, главное – ощущение беззащитности.

И тут заверещал мобильник. Я аж подскочил.

«Ты где?» – ворвался строгий голос моей Бедной. – «На работе». – «Почему так поздно?» – «Неприятности». – «Ты один?» – «Да. Теперь уже – да». – «Что значит, теперь уже?» – «Понимаешь… – Я тяжело вздохнул. – Шеф заболел. И я был вынужден утешить его бывшую жену». – «Что?! Жену?! Чем ты там занят? Срочно домой, слышишь?! Слышишь?!» – «Пожалуйста, не кричи. И без тебя тошно». – «Тошно?! Да что там с тобой вообще происходит?!»

Вопила так, что я отвел от уха средство связи, положил на стол, взял сигарету и устроил перекур. Шипящие обрывки. Подозрения. Обвинения. Припоминания. Угрозы. И эти идиотские «слышишь? слышишь?!».

«Да слышу тебя, слышу! Но и ты меня послушай! В лаборатории беда, помирает завлаб, и хватит меня доставать! Контролируй своих подчиненных! А меня оставь в покое! Когда надо, тогда и приеду! Тебе ясно?!!»

Нажал гашетку, вырубил. Вообще, к чертям, отключил связь. Внутри все клокотало. Ну надо же, ни с чего меня так завести!

Я не отдавал себе отчета, почему взорвался на жену.

Но сейчас знаю точно: уже тогда в моей жизни была Мира.

4

Это началось еще в конце сентября.

Именно в тот день я навещал на даче отца. К тому моменту мою «шаху» жена успела продать, и я приспосабливался к общественному транспорту. Я стоял на остановке, дожидаясь автобуса в город. Был теплый вечер из тех, на исходе сезона, когда в лучах заката мерцают плывущие по воздуху нити, и чувства дурманятся ласковой грустью. Бабье лето.

Вместе со мной ждали несколько теток и мужиков. И еще, черная дюжина азиатов. В последнее время их развелось немало в нашем дачном поселке, где они добывали свой гастарбайтерский хлеб. Некоторые из них даже купили дома в окрестных селениях. А по слухам, иные женились на местных бабах. Почему бы и нет? Наш-то мужик в дефиците, его косит водка и тупиковая жизнь.

К остановке приблизилась одинокая светлая девушка.

Не то чтобы я обратил на нее внимание. Она подошла и встала неподалеку, с неброской неприязнью поглядывая на говорливую черную дюжину. Наши взгляды пересеклись. Она чуть улыбнулась, округлив голубые глаза, и вздохнула.

В автобусе она пристроилась по соседству. Я забился к окну, она – рядом. Автобус тронулся. Вокруг шуршала, потрескивая, иноземная речь. Я вытащил из сумки книгу Лебовиса и уткнулся читать.

Мы ехали уже около часа. Она вдруг заинтересовалась, что это я читаю. Разговорились. Вообще, не люблю, когда подглядывают в мое чтиво. Такое чувство, будто подглядывают в раскрытую душу. А тут почему-то не стал от нее закрываться. Поведал, что скорпионы – моя профессия. Вкратце – о лаборатории. Она изумилась: «Скорпионы в центре нашего города? Это бред!» – «Разве?» – «Конечно! Они всегда жили на юге и должны жить на юге!» – «Очнитесь. Посмотрите вокруг. Юг давно уже здесь».

Так, перебалтываясь, доехали до автовокзала. Выплеснулись и растворились в толпе, стекающей в подземелье метро. Даже не попрощались. Просто потекли, каждый собственным ручейком. Случайные попутчики на ничего не значащем отрезке пути.

Прошло время. Недели две или три. Осень вступила в права. По крыше лаборатории то шипело, то барабанило. За мокрыми окнами все больше желтело на фоне все более черного.

Однажды ожил почти забытый звонок у входа.

Перед калиткой стояла она. Вспыхнула мне улыбкой. И вся она напомнила мне фотовспышку: яркий зонт, яркий плащ, прямые длинные волосы яркой блондинки. Слепящее излучение. Окружающий пейзаж вроде как стушевался. Она являла собой тот кукольный тип красавицы, на которую мужики непременно должны сворачивать шеи. Иначе говоря, той породы, которая для меня интересна не больше, чем манекен в витрине универмага, в который я не хожу.

Оказывается, я ее приглашал. Посмотреть живых скорпионов? По дороге? В автобусе? Я и думать забыл. Чего не сболтнешь ненароком… Ну что ж, раз такая оказия, пришлось впустить ее внутрь и провести по лаборатории импровизированную экскурсию.

Неожиданно она поинтересовалась: «А можно мне такого иметь?» – «В каком смысле?» – «Купить. Чтобы держать дома».

В последнее время у меня с деньгами стало особенно туго. Я подумал, почему бы не заработать? Галантность, конечно, галантностью, но клиент есть клиент.

Я предложил ей роскошных «Pandinus imperator», «Centruroides gracilis», «Heterometras spinifer», «Babycurus jacksoni»… Но она остановилась почему-то на весьма невзрачной породе, которая содержалась в почти непрозрачных садках.

Пытался отговорить. Она кокетливо закапризничала. Я сказал, это не игрушка. Она загорелась детским азартом. Подсознание подло нашептывало, что клиентами не разбрасываются. В конце концов, она меня уломала.

Выбрала, однако, огромного. Если уместно говорить об огромном касательно породы, с виду невыдающейся. По мне так без разницы, но из ложной порядочности я уточнил, что скорпионы растут в течение всей своей жизни, и выбранный экземпляр, честно говоря, староват. Она настояла. Ей нравился «именно этот». Ну и черт с ней. Ее проблемы.

Посадил в контейнер из пластиковой бутылки. Проинструктировал. Принял деньги. Продиктовал номер телефона, если будут вопросы, пусть мне звонит.

Взбалмошная девица с необъяснимыми предпочтениями.

До сих пор не пойму: как я согласился продать ей «воина»?

Прошло время. Звонит: «Скорпион чахнет». Я поинтересовался, хорошо ли она его кормит? Она весело рассказала, как переловила в квартире всех тараканов, собрала по подоконникам всех уснувших осенних мух, даже пожертвовала паучка, что проживал в углу потолка – но скорпиону, судя по виду, все мало.

Я посоветовал купить корм в зоомагазине. Уточнив район, где она живет, послал по ближайшему адресу. Она как будто бы записала, переспрашивая, под мою диктовку. В конце неожиданно выдала: «А у вас я могу купить?»

Ее взбалмошность пробудила легкое раздражение. На мой взгляд, переться через полгорода, по меньшей мере, абсурдно. Но она пояснила, что в магазине могут надуть, а ко мне у нее, видите ли, доверие. Мне оставалось тяжко вздохнуть. Ладно, приезжай…

На этот раз она выглядела еще более карикатурно. То ли оделась ярче, то ли деревья почти облетели. На практически черном фоне промокшего зоопарка я увидел ходячий букет невообразимых цветов. Откровенным гламуром и некоторой ирреальностью она смахивала на куклу. Да, именно, кукла Барби.

Я поговорил с ней подчеркнуто сухо, взял деньги, вручил пакет корму и закрыл перед носом дверь.

Прошло время. Звонит: «Скорпиончахнет». Япоинтересовался, где он у нее, собственно, обитает? Оказалось – в коробке от обуви. Субстрата нет. Температура и влажность – комнатные. Хорошо хоть дырки для воздуха догадалась проткнуть.

Я настоял, чтобы в известном ей зоомагазине, адрес которого я уже имел честь диктовать, она купила нормальный садок, а заодно и субстрат, и все что положено для содержания скорпиона в неволе – существа неприхотливого, но все же живого, с минимальными, но все же потребностями – это не так дорого, как, возможно, ей представляется… Она перебила: «А у вас я могу купить?»

Все это начинало напоминать какую-то сказку. Точнее, басню. Карикатуру на карикатуру. Сквозь нарастающее раздражение я даже почувствовал некоторую забаву, анекдотический юмор. Ладно, приезжай…

Она приехала в легкой курточке-поддергайке и затейливо продырявленных джинсах в облипку. Практически, в униформе подростка. Я впервые прикинул: сколько ей может быть лет? Несомненно, существенно меньше, чем мне. Впрочем, меня это не касалось.

Приехала без зонта, а вышла из метро – попала под дождь. Вот ведь взбалмошная. Пришлось пригласить ее в лабораторию посушиться.

Включил калорифер. Заварил чай. Разлил на двоих. Она держала чашку по-детски, двумя руками. Хлюпко тянула в себя кипяток, молча поглядывая на меня. Мы сидели в креслах, между нами был столик. Молчание затягивалось.

– Чем вы здесь занимаетесь? – спросила она.

– Чем и все остальные. Работаю.

– Остальные? Мне показалось, вы всегда один.

– Да, вы правы. Один. Так получилось.

– И вам не скучно?

– Скука? Нет. Со мной мои мысли, любимые книги. Наконец, скорпионы.

– Вы – самодостаточный человек. Но не бывает ли вам одиноко?

– Всегда.

Позже, прокручивая в памяти призрачный разговор, я осознал, что в нем зарождалось нечто иное, более глубокое и опасное, чем простое перебрасывание словами. А пока… Ее голубые глаза сделались темно-синими, мерцающими, словно ночь.

– Меня зовут Мира, – сообщила она. – Вообще-то, полное имя – Миранда. Но друзья зовут меня просто Мира. И вы так зовите. Договорились?

– Хорошо, буду звать. Только… вряд ли нам стоит дружить.

– Почему?

– Видите ли, Мира… Я давно не ищу в людях опоры для своего одиночества.

Поняла ли она подоплеку, не знаю. Я и сам не очень-то себя понимал. Единственное, что я понял, впервые вглядевшись в ее лицо: вовсе она не красавица-кукла, а довольно милый и привлекательный человек.

Эта очевидность меня поразила.

Я ушел в кабинет, где ждал приготовленный на продажу садок. Что-то меня задержало, я не спешил возвращаться. Смутные мысли. За окном виднелись деревья, черные, мокрые, листва почти облетела; угол серого склада с растрескавшейся штукатуркой; ржавый контейнер, переполненный мусором; нахохлившиеся вороны; ртутные капли дождя на колючей проволоке ограждения… Отсутствовал, сколько мог. Наконец, возвратился. Поставил садок между двумя недопитыми чашками.

– Сколько с меня? – Она деловито раскрыла сумочку.

– Спрячьте деньги. Считайте, это подарок.

Она покраснела. Я старался держаться невозмутимо, но, наверное, тоже смутился, потому что когда она на меня взглянула, потупилась. Встала. Взяла садок. Покачала в руке, будто взвешивая. Пошептала: «Спасибо».

Вдруг мгновенно приблизилась и коснулась губами моей щеки.

Пошла быстро на выход. Я остался стоять истуканом. В голове разлилась пустота оглушенности. Это было похоже на внезапный наркоз. Я не чувствовал ничего. Ничего, кроме влажного отпечатка, который щекотал, согревал, разгорался, жег…

Вскоре после того казуса в моем доме раздался звонок.

Городской телефон. Мы с женой едва не столкнулись у трубки. Я опередил ее только на шаг, и трубка досталась мне. Так получилось.

В телефонном эфире висело молчание.

Я несколько раз повторил «Але?», «Слушаю вас?», «Говорите». Молчание повисело и выключилось. Побежали гудки.

– Кто звонил? – спросила жена с блеском тревоги в глазах.

– Не знаю. Молчат. Наверно, ошиблись номером.

Неожиданно я тоже встревожился. А вдруг это та самая девушка? Нет, ерунда. Да и зачем ей молчать? С какой стати? К тому же, у нее только номер моего мобильного телефона, а городского я не давал. Тогда кто же это мог быть?

И почему жена изменилась в лице? Чьего звонка ждет?

5

А потом она куда-то пропала. Миранда.

Друзья ее звали Мирой. Она и меня приглашала дружить. Мира, девушка мира… – иногда я вспоминал этот простенький каламбур, рожденный ассоциацией вполне-таки равнодушной мысли, – пока внезапно не осознал, что она давно не звонит. Будто канула в воду. Ну и что из того?

Смутило, что меня это беспокоит.

В моем мобильнике оставались принятые номера. Отыскал ее, безымянный. Это было нетрудно. За последние две или три недели мне вообще никто не звонил. Кроме, конечно, жены. Я несколько дней размышлял. Взбалмошная девица. Как там мой скорпион?

И сам набрал ее номер.

Она тут же меня узнала, называя по имени. Собственно, имя было забито в ее телефоне, так что насчет узнавания – сентиментальная натяжка фантазии. Отвечала вяло, сонливо. Слова – как вареные без соли и специй. Я не знал, о чем говорить.

Она вдруг сказала, что заболела.

После некоторого уже более предметного разговора, посвященного кашлю, соплям, температуре и общей слабости, вырисовалась такая картина: несколько дней валяется в лежку. Живет одна. Родители далеко. Друзья звонили, но приехать не могут… Избытком человеколюбия вообще-то я никогда не страдал. А тут вдруг нахлынуло, врезало жгучей волною. Не пойму, что на меня нашло. Схватил ручку, записал ее адрес. По дороге позвонила жена со всегдашним «Ты где?» – «Еду к клиенту»…

Серая пятиэтажка на чужой для меня окраине города. Однокомнатная квартирка с дешевенькой дверью.

Она улыбнулась, впустила меня. Поверх пижамы – махровый халат. Тут же вернулась в постель, закуталась в одеяло, только нос остался торчать. Глаза блестели стеклом лихорадки. На тумбочке – градусник, чашка, фольга от таблеток. Две-три печенюшки. Заварка кончилась. В холодильнике – шаром покати.

Я сказал, мигом сгоняю. Пошел, побежал, разыскал аптеку и магазин. Купил, что она просила, но еще больше того, что сам считал нужным. Возвратился с двумя пакетами. Она смутилась: зачем столько всего? Я дал аспирин, заставил пить минералку, а сам встал к плите. Пока варился бульон, я перемыл скопившуюся посуду, вытер с мебели пыль, облизал влажной тряпкой пол, устроил проветривание. Она следила за мной взглядом отсутствующим – и неотрывным. Я поймал себя на кощунстве, что без макияжа она, пожалуй, красива.

Слегка ожила. Села в постели, попила бульону. Померили температуру – вроде как та начинала спадать. Я примостился рядом на стуле. От нее густо пахло жаром болезни, наверное, даже по́том, но этот запах не показался мне неприятным.

Разговорилась. Да, живет здесь одна. Квартира? Нет, не ее – снимает. Дорого? Да, но на крышу над головой, с грехом пополам, зарабатывает. Где работает? В салоне красоты. Я сыронизировал:

– Кем же? Красавицей?

– Да. – Она вдруг удивительно рассмеялась.

Ее смех меня поразил: глаза налились слезами, зарозовели, она затряслась, казалось, вот-вот разрыдается, – но выражение глаз искрило лукавым весельем, будто грусть – понарошку, а на самом деле все чрезвычайно смешно.

– Что ж у тебя пустой холодильник? Ты что, совсем не питаешься?

– Мы, красавицы, кушаем радугу и какаем бабочками.

Тут уж и я рассмеялся. Долго не мог успокоиться. Мы смеялись друг другу, над ситуацией сообща, над собой по отдельности. Мы были вместе. Между нами зияла пропасть.

Мне вдруг подумалось, что угрюмая озабоченность – всего лишь занудство. Возможно, полезное с практической точки зрения, но не единственно правильное. Есть и другое отношение к жизни – не принимать ничего всерьез. И кто его знает, какое более жизнестойко. Потому что если задуматься, как она здесь лежит, одна, в съемной квартире, обливаясь по́том болезни, и не на кого ей понадеяться, опереться – в сердце впивалось смертное жало безнадежной тоски.

А вот мой скорпион, по всем признакам, чувствовал себя превосходно.

Тот случай был в конце ноября. Она пошла на поправку. Я звонил регулярно, предлагал свою помощь, порывался приехать. Она всякий раз говорила «спасибо», все более вежливо и формально: я и так для нее много сделал, дальше она – сама.

Выпал снег. Все сделалось черно-белым и помертвело. Настоящие морозы еще не нагрянули, только пугали. Ночью прижмет, скует лужи, посеребрит газоны и тротуары, а к обеду раскиснет в слякотную, хлюпкую городскую зябь.

Почему-то мне стало грустно. Не так, как всегда в декабре, когда ночи растут, дни скукоживаются, и календарь ползет к нижней точке природного цикла. К обыденной меланхолии начала зимы в моей грусти присоединилась совершенно отдельная, почти неприметная, пронзительно щемящая нотка.

В конце декабря я еще позвонил. Поздравил с наступающим Новым годом. Она поблагодарила. Слегка поболтали – о скорпионе, а, в общем-то, ни о чем. На этом, собственно, всё. Я понял, что больше никогда ее не увижу.

А впрочем, и к лучшему.

Или мне пригрезилось что-то еще?

Жизнь сложилась. Достаток. Комфорт. Бытовая стабильность. Регулярная вялость законной интимности. Бессознательная привычка ходить одним и тем же маршрутом. Осознанное нежелание что-либо менять.

Почему же так скребло на душе?

Я прислушивался к своему состоянию. Пытался анализировать. Смутные чувства. Вроде, все ничего, и все же – не так. Какой-то самообман. И однажды я понял: за спокойствие и надежность обывательского благополучия нам приходится расплачиваться прижизненной смертью любви.

Проститутки. Всякая женщина – проститутка. Я давно это раскусил. Ну а мужчина? Приличный семьянин, живущий с нелюбимой женой? Продолжать эту гнусность, лишь бы только не разводиться, продать душу за комфорт и стабильность – разве это не проституция?

Что есть проституция? Торговля самым важным, что в тебе есть. Можно не называть. Сердце чувствует самое важное без всяких названий. Если то, чем ты занимаешься, рождает в душе тошнотворный протест, значит, ты занимаешься проституцией. У многих, правда, со временем тошнота усмиряется. Стать профессионалом – это усмирить естественные позывы. В некотором смысле превратиться в человека искусства. Обуздать, преодолеть свое «я». Дело привычки.

Я так и не смог.

Тот звонок. Мы бросились к телефону, а трубка досталась мне. Тревога в глазах. Она меня явно обманывает. Опять. То же самое. Когда это прекратится? Да никогда! Разве только со старостью. Честнее было бы развестись. Вот только Малыш. И неразменная наша «двушка».

В конце зимы, помню, предложил жене не таясь завести любовника. Она как раз улетала на очередную корпоративную отлучку от дома. Я – не против, все понимаю и чистосердечно желаю, чтобы она оставалась живым человеком. Нет, в самом деле: всякая жизнь существует в развитии. Застывшая позиция – позиция мертвая. Конечная истина – смерть. И если мы требуем от человека некоего постоянства, пожизненной неизменности – не значит ли это, что мы хотим его умертвить?

Оскорбилась. Обвинила в коварстве. Устроила сцену. В завершение истерики подвергла ласковому насилию. О господи! – как нет в целом мире двух абсолютно одинаковых особей, так нет и двоих, способных до конца друг друга понять. Нет, кое-что мне стало понятно: для нее я – домашний мужчина, к которому она имеет законную возможность всегда возвратиться. Скажем прямо – мужчина черного дня.

И еще я понял парадоксальную вещь: проститутке платят не за то, чтобы провести с нею ночь, а за то, чтобы никогда ее больше не видеть.

Из насилия надо мной она извлекала эффект физиопроцедуры. Ей это по-прежнему помогало: после секса как шелковая, а если долго отлынивать – сущая ведьма. Что ж это получается: я вынужден до скончания дней регулярно ее ублажать? Когда же я, наконец, освобожусь от ее деспотизма? Неужели нас разлучит только смерть? Если это так, то скорей бы. На кой черт мне долгая жизнь? Жена все равно не отпустит, а оставаться при ней – это день за днем ощущать свое поражение.

Да, я все еще мог, но уже не хотел. Конкретно ее. Да, у нее короче молодость, зато у меня – жизнь. В балансе мы квиты. Да, она права: мужчине от женщины нужно «только одно». Но совсем не то, что подразумевают примитивные самки.

Мне никогда не была нужна женщина как таковая, пусть даже самая холеная, зажигательная и раскрепощенная, с которой я бы предавался порнографической акробатике, и которую бы демонстрировал в качестве престижного атрибута. Мне никогда не была нужна функциональная кукла. Мне никогда не была нужна условная плоть.

Мне была нужна женщина, в которой поселилось мое сердце.

Потому что путь к этой женщине – это путь к самому себе.

6

Она позвонила на следующий же день.

Я испугался. Хочешь не хочешь, поверишь в астральную связь и прочую мистику. Когда мобильник высветил имя – Мира – по спине пробежался табун насекомых: накануне звонка жена улетела черт те куда. На неделю.

Она поинтересовалась, как я поживаю. Сказал, что нормально. Разве возможны какие-то другие варианты ответа? Она тоже вполне ничего. Больше не болеет. Работает. А позвонила в связи с «нашей темой»: скорпион чахнет.

В первый момент я едва не расхохотался. Тут же взял себя в руки. Расспросил о симптомах. Ничего определенного, общая вялость к жизни.

Она просила подъехать, по возможности, «взглянуть опытным взглядом».

Насекомые щекотали…

Спустя четверть часа, я упруго шагал в направлении метро…

Выяснилось, что скорпион действительно так себе. Вроде, и корма хватает, и температура с влажностью в норме. А он сидит в одном и том же углу. К прогулкам по территории интереса не проявляет. Даже на тыканье палочкой реагирует нехотя, только бы отвязались. М-да, похоже, он свое отживал. Не то чтобы тяжко болел, никаких признаков летальных заболеваний я у него не нашел, но и стремления к рутинной активности также не обнаружил. Попросту говоря, он был еще крепок, но уже старился.

– Мира, не желаете взять помоложе? В лаборатории есть из чего выбирать. А тормошить этого доходягу, вкладываться в него, не вижу особого смысла.

– Помоложе? – Она взглянула с недоумением. Пожалуй, даже с испугом. – Нет, нет, что вы. Я успела к этому привязаться.

Я сдвинул брови. Поскреб подбородок. Шмыгнул носом. Взъерошил затылок. От меня ждали чего-то врачебного. Какого-то волшебства.

– Возможно, – предположил я, шутя, – скорпиону нужна самка. Молоденькая самочка… Хотя… не уверен… Нет, он для этого староват.

– Может, все же попробовать?

Она посмотрела с такою надеждой, что я почувствовал себя извергом. Речь шла о питомце. Она привязалась. Такими вещами не шутят. Потупившись да прокашлявшись, напустив профессиональный вид, я пообещал что-нибудь подобрать.

Нюансы мы обсуждали уже за чаем. Вопреки изначальной неказистости съемной квартиры, у нее был изящный чайный сервиз, который она поставила на красивую скатерть, в тон занавескам, цветам на окне, разнокалиберным вазочкам, фотографиям в рамках, миниатюрам в багете, декоративным подушкам, прихотливо разбросанным там и сям. У нее было чувство вкуса, стремление к чистоте и способность к уюту.

Поймал вдруг себя на том, что мне у нее нравится. Хорошо. Вот так сидеть, прихлебывать чай, болтая о всякой всячине. Она поглядывала поверх чашки, посверкивая весельем в лукавых глазах. Что ее так веселило?

Неожиданно я занервничал.

Что я здесь делаю? Еще, конечно, не ночь. Но все-таки. Одинокая девушка. Наедине. О чем я подумал? Нет, нет, все это чушь, вздор, фантазия, греза, умопомрачение. Руки вспотели. Несвежие носки. Какой же я идиот. Что она обо мне сейчас думает? Зачем я вообще приперся?

И тут заголосил мой мобильник.

Это была Малыш: «Ты где?» – «У клиента». – «Далеко?» – «Да. Уроки сделала?» – «Нет». – «А поужинала?» – «Я хотела с тобой. Ты далеко? Когда ты приедешь домой?» – «Понимаешь, я слегка задержался. Ты ведь не маленькая, ужинай без меня. Делай уроки и спать. Завтра в школу». – «Ничего, папа, высплюсь. Буду тебя ждать».

Я вздохнул и выдохнул так протяжно, будто нырнул до дна и насилу вынырнул. Вытер руки о джинсы. Заставил себя улыбнуться.

– Спасибо за чай. Пора мне домой.

– Что, прямо сейчас?

– Девочка дома одна. Нехорошо.

– Я привыкла одна. И вас не гоню.

– Вы не так поняли, я – о дочери.

Мира смутилась. Я тоже. Взглянув друг на друга, прыснули смехом: я неточно выразился, а она подумала черт знает что.

– Сколько же ей лет?

– Скоро пятнадцать.

Она стала серьезной, посмотрела задумчиво.

– Вы прекрасный отец. И муж.

– Я так не думаю.

– В самом деле?

Этот вопрос, это выражение глаз, проводили меня до прихожей и продолжали лукаво, иронично, щекотливо покалывать, пока я обувался, запахивался, застегивался, натягивал трикотажную шапочку, пытаясь спрятаться в отражении зеркала. Тщетно.

Повернулся. Она стояла на расстоянии шага, руки. Смотрела весело и пугливо. Раскраснелась. Во рту стало клейко. Сердце ухало мо́лотом.

В комнате, на стене, тихо пощелкивала стрелка часов.

– Ну… Я пошел?..

Она молчала.

Я загромыхал вниз по лестнице.

Больше она не звонила. Дни тянулись сосульками, таяли. Неделя промчалась, как метель на излете зимы. В день, когда иссякла моя относительная свобода, врезало солнце. Жена бодро шутила, что привезла в чемодане южное небо.

Я погрузился в привычный мне сумрак. Мира из головы не выбрасывалась. Прокручивая в памяти единичные наши встречи, я пытался понять: разве было в них что-то такое, что оправдывало мою маяту? Хоть малейшее за пределами скорпионьей темы. А ведь если б тогда, в том автобусе, я не раскрыл свой талмуд, то, скорее всего, она со мной и не заговорила бы. Кстати, а что я в тот раз пытался читать, да она меня отвлекла?

С проблеском озарения я взял с полки книгу Лебовиса…

У скорпионов есть одно удивительное свойство. Если ночью на скорпиона направить ультрафиолетовый свет, его панцирь флюоресцирует подобно придорожному знаку яркими оттенками зеленого, синего и розового цветов.

Этот феномен обнаружили еще в 40-е годы прошлого века, а в 60-е начали пристально изучать. Как выяснилось, причина свечения – тонкий слой «гиалина», органического вещества, выделяемого специальными железами. Гиалиновый слой обладает поразительной прочностью, продолжая светиться даже на ископаемых экземплярах, умерших тысячи лет назад. Исследователи склоняются к выводу, что очаровательное свечение наделено жизненно необходимой функцией.

Для чего природа изобрела такую «световую сигнализацию»? Мнения ученых, как водится, разделились. Одни полагают, что перламутровое сияние среди обесцвеченной ночи заманивает добычу в ядовитую западню. Другие считают, что таким образом агрессивные хищники предупреждают конкурента держаться подальше от зоны чужой охоты. Есть и третья версия этой жизненной необходимости. Однозначно пока не доказанная, но и не опровергнутая.

Возможно, радужные переливы помогают неприметным самцу и самке найти друг друга в кромешной тьме.

Весна началась с сюрприза, уготованного для меня и приуроченного к всенародному выходному дню. Жена таинственно сообщила: коль я давно позабыл про восьмое марта, она решила сама поздравить меня. Каким образом? Всему – свое время.

Выехали на ее новой корпоративной машине. Той же марки, только та была класса «В», а эта – «С»: ступенька наверх. Она – за рулем, я – о правую руку, Малыш – сзади, на месте босса. Данный вояж жена обозначила как «семейный тим-билдинг». Вырулила на одно из радиальных шоссе. Замелькали пригороды, городки, пестрота придорожных рынков, хмурь обнаженных лесов, слепящие дали оплавленных солнцем снежных полей, чахлые деревушки, дворцы нуворишей. Спустя полчаса она свернула на узкий проселок. Проскакав по ухабам, остановилась на окраине поля. Кое-где из снега торчали палки на приблизительно одинаковом расстоянии. Бедная воссияла:

– Я купила участок. Мы будем строить дачу.

Мне подурнело. Перед глазами замельтешила реклама: «Рытье котлованов», «Бурение скважин на воду», «Песок, щебень, цемент», «Блоки, кирпич», «Теплоизоляция», «Брус, вагонка, сайдинг, металлочерепица», «Септик»… С трудом я вернулся в равновесие духа… Не стал ей в лоб объявлять очевидный диагноз. Осторожно заметил, что дача, вообще-то, имеется у моих родителей. А также, у ее мамочки. Для единственной реальной наследницы это более чем достаточно.

Малыш прислушалась с интересом.

Жена не желала слушать, ей хотелось «свой дом».

И еще перед глазами потянулся автомобильный затор, неотъемлемый спутник традиционных уикендов – многокилометровое, многочасовое, многолетнее сумасшествие, в которое горожане сбиваются с маниакальным стадным упорством. Социальное явление «дача» давно превратилось в популярнейший бред, эффективно заполнивший пустоту обывательской жизни. Наверное, чтобы не спятить, всякому нормальному человеку нужен собственный бред. Но я то-то тут, извините, причем?

Жена распахнула багажник. Там лежали, тайком от меня приготовленные: моток проволоки, рулетка, топор. От меня требовалось вытесать колышки и обозначить периметр. А то, когда все растает, соседи могут оттяпать лишку. Кроме того, она хотела, чтобы я разметил место под дом, но это позже, когда по весне все подсохнет. А стоить будут строители. Я объявил, что участвовать в этом не намерен никак.

– А ты уже участвуешь. Чтобы купить участок, я взяла в банке кредит.

Меня как обухом оглушило.

– Кредит? Ты сдурела?!

– А что такого? Весь цивилизованный мир живет в кредит.

– Если цивилизованный мир сходит с ума, это не значит, что я за компанию должен свихнуться. Не собираюсь быть рабом никакого кредита!

– Мы переплатим совсем немного.

– Немного? Ты хоть осознаешь, что кредитная система раздута и скоро лопнет? Такие, как ты, толкают цивилизацию к катастрофе!

– Ты просто ленивый. Не хочешь немного напрячься.

– Я знаю другую правду: жизнь не должна быть вытягиванием жил!

Исхитрилась всучить мне топор. Дискуссия взмыла в ругань. Старая песня. Мелодия дачи – всего лишь ремейк. Как и всегда, она клеймила позором за непредприимчивость, я огрызался, что не желаю быть ушлым пройдохой. Она стимулировала к так называемой созидательной жизни, я же надеялся дотянуть до смерти, не напрягаясь. Она пыталась мною командовать, я потихонечку саботировал. Она норовила сожрать, я увертливо ускользал. В конце концов, ушел в чистое поле. По колено в снегу, зато – без нее. Без ненужных мне слов. Почему ругань – всегда многословие? Может быть, ругань возникает как раз-то из-за того, что люди не умеют просто и ясно сформулировать мысль?

– Послушай… Ведь у меня, кроме тебя, никого нет. – Она произнесла это с элегической грустью, подкравшись неслышно.

– Вот как? – Я закурил сигаретку. – Ну что ж, мне искренне жаль, что после стольких попыток ты так и не нашла, кто бы мог меня заменить.

– Я всегда так хотела иметь свой дом. – Вздохнула.

– Ложь. Ты всегда хотела свалить из дому. – Затянулся.

– Опять начинаешь?

– Да нет. Скорей, подвожу итог. Общего дома у нас с тобой построить, увы, так и не получилось.

Включила дурочку. Вроде, не поняла. Пообещала, что вытягивать жилы мне не придется. Умоляла только вытесать и вбить по периметру колышки. А строить она наймет таджиков.

– Приглашай таджиков, узбеков, хоть самого шайтана. Я строить дачу тебе не-бу-ду. – Вручил ей топор и побрел к машине.

– Стоит тебя о чем-нибудь попросить и поставить задачу!

Я расхохотался. «Попросить и поставить задачу», – оговорка в ее фирменном духе. Малыш, однако, взирала угрюмо. Успела занять переднее место. Я плюхнулся сзади. Жена распахнула дверь:

– А ну вылазь из моей машины!

– Да пожалуйста…

Рванула и покатила. Машина быстро уменьшилась. Я зашагал пешком. Чудо, а не погода. Чудо, а не прогулка. Чудо, а не жизнь!.. Остановилась. Сдала назад. Дымок из-под задницы. Ждет. Я обогнул помеху и проследовал дальше своим путем… Тронулась, догнала. Опустила стекло и кричала, перегнувшись через Малыша: все мужики, как мужики, а я… – ремейк продолжался. Малыш все это выслушивала… Я медленно закипал. Но терпел. Чтоб не сорваться. При дочери… Жестко подрезала:

– А ну садись!

– Это приказ?

– Папа, хватит уже! – включилась Малыш. – Самому-то не надоело?

Сел. Тут же крутой разворот – и легли на обратный курс. Я даже возмутиться, как следует, не успел. Затормозили рядом с участком. Малыш посмотрела с мольбою. Предательница.

– Только вобьем колышки – и всё, – пообещала жена.

Вышла. Я тоже. Она – с топором, я – руки в карманы.

Она – на участок, я – мимо, по целине, туда, где машина меня не достанет. Если долго идти в никуда, обязательно выйдешь к дороге. Только бы оторваться…

– Куда?! А ну, стоять!!!

Оглянулся. Бежала. С топором она смотрелась эффектно.

– Ну, давай, Бедняжка… руби… И разом покончим со всей этой неудачей.

– С какой еще неудачей?! – Остановилась.

– С нашим чудовищным браком. – Оскалился.

Ее глаза полыхнули звериным неистовством.

– Ах ты, гадина! Я посвятила тебе всю свою жизнь!

– Ты лишила меня главного в жизни – любви.

– А ты лишил меня женского счастья!

– Женское счастье… Да ты давно уже и не женщина.

– И кто же я?

– Кто, кто… Менеджер, вот кто!

– А ты… ты… – В сердцах отшвырнула топор. – Импотент!!!

7

Едва потеплело, решил вплотную заняться яхтой. Хоть как-то утвердить свое мужское достоинство. Ты возжелала дачу? – пожалуйста. У меня тоже есть чему посвятить выходные. Созвонился с Андроном. Договорились встретиться в клубе.

Неожиданно позвонила Мира.

У нее – день рожденья. Я приглашен.

Меня как волной окатило: восторг – и схлынуло в ужас. Она обо мне помнит! Я включен в список друзей! Экая неприятность. Она хоть осознаёт, что я, вообще-то, женат? Что я скажу дома? Какой бред сочиню?

Для начала пришлось отодвинуть яхту на следующий выходной.

Опять же, подарок. Мучительное испытание для бескрылой фантазии. Тест на оригинальность, неформальность и неприжимистость. Да уж, задачка…

Она собрала друзей в небольшом ресторане. Мое появление произвело легкий фурор.

Я подарил ей самочку в шикарном террариуме с автоконтролем температуры и влажности.

Натужные тосты. Уколы острот. Бульканье наливаемого. Все более дружественный перезвон, все менее трезвые реплики вразнобой. Ее друзья, обоих полов, были на поколение меня младше. Что еще мягко сказано. Я чувствовал себя ископаемым артефактом.

И вдруг она меня ослепила. На время исчезла – и появилась на сцене; в глубине полутемного зала имелась приподнятая площадка; разгорелись софиты; зародились тягучая флейта, пробудились ритмичные барабаны – она вышла в полупрозрачном, скрывающем ноги, выделяющем грудь, обнажившем живот…

Позже она мне расскажет, что занимается в студии Восточного танца. А пока, это был культурно-эротический шок. Северянка с голубыми глазами и волосами цвета чистейшего льна, извиваясь, потряхивалась в дурманящем танце чужеродного юга. Подперев подбородок, я задумался об экспансии южной культуры. Впрочем, самообман. Подлинное размышление скребло о другом: в чем-то жизнь прошла мимо. Да и мужская судьба моя, кажется, прожита, и как вы, красавицы, не танцуйте, меня это не касается никаким боком девичьего живота. Кстати, а кто из присутствующих, собственно, ее близкий друг? Как не вглядывался, явного бойфренда не обнаружил. Бывает. Природа наградила ее такой красотой, что не находилось мужчины, способного дать за нее достойную цену, и она проживала бесценную жизнь в одиноком цветении. Жаль.

То была кульминация. Дальше покатилась обычная пьянка, перетекающая в «на брудершафт» и «на посошок». Я собрался по-тихому улизнуть. Подкрался проститься, не привлекая внимания. Тут она громко сказала: «Вы меня ведь проводите? Я сама все это не дотащу»…

Я поймал «частника». Оказался кавказец. Привередничать было некогда: стрелки часов гнали меня домой едва ли не в шею. Он врубил музыку. Мы неслись по вечернему городу, утопая в цветах, под разгулье лезгинки. На коленях у именинницы покачивался террариум с живым содержимым.

В такси я помалкивал, а на пороге квартиры напомнил, как однажды она мне сказала, что скорпионы в центре нашего города – это бред. Мол, всегда жили на юге и должны жить на юге… Ну, теперь убедилась?

До метро шел пешком. О чем я с ней говорил? Разве об этом должен был говорить?

В следующий раз она позвонила в апреле. Поставила перед фактом: у нее два билета на выставку в Центральном доме художника. «От Античности к Возрождению» – так это, кажется, называлось. Отмазки не принимались. С тяжким сердцем пришлось изловчиться пойти.

Из всей экспозиции мне запомнилась скульптурная фигура Давида; наверное – копия, во всяком случае, в масштабе один к одному. Я с детства помнил ее из учебника. По-моему, визуально ее знают все, даже если не в курсе соответствующей легенды. Благодаря Мире я вдруг осознал, что в произведении любого искусства каждый видит ровно то, что ему видеть дано. Ни больше, ни меньше. В свое время Бедняжка узрела в Давиде голого мужика с невпечатляющим члеником. А вот Мира – героя, вышедшего на бой с Голиафом.

Как-то так получилось, что мы начали иногда с ней встречаться. Она таскала меня по всему городу. Неуемная. Театры, кино, рестораны, книжные ярмарки… Я начал вновь открывать для себя радость Прекрасного.

Вспомнил и такую забаву как эсэмэски. В мобильном эфире запорхали наши слова. Меня это веселило. Но еще больше – нервировало. Я зачарованно наблюдал, как через игривую переписку неуклонно втягиваюсь в романтическую трясину. Мы почти и не флиртовали. Лично я тщательно избегал. Да и Мира казалась невинной. «Чисто дружили». Это добавляло мне нервотрепки: невинность женщины не в том, что она не осознаёт своих тайных желаний, а в том, что не осознаёт своих явных возможностей.

Ведь я был зрелым мужчиной. Зрелый мужчина тем и отличается от юнца, что юнец не знает, как возникают романы, что за чем следует, из чего вытекает и к чему ведет – и втягивается. А зрелый знает – знает наверняка, во всех подробностях и банальностях, все варианты и следствия этой игры Природы со своими букашками. Зрелый мужчина, это, конечно же, опыт. Скажем прямо: зрелый мужчина – совсем не дурак.

И все равно, черт возьми, втягивается.

Весна отцвела. Потянулось знойное лето. Город раскалился, оцепенел. Из июня в июль катились клоки тополиного пуха. Природа скучала, душно томилась в ожидании омовения.

А потом случился тот дождь. Грозовой ливень. Вселенский потоп.

Мы сидели на открытой террасе под парусиновым тентом. Синел вечер. Солнце зашло. Разгорались уличные фонари. В небе бродила давно вызревающая беспокойная туча. Неуклюже орудуя палочками, мы поедали причудливые дары моря. Это был ресторан «суши», доступная нам экзотика, Мире нравились глупости. Нас обслуживали ряженные в самураев и гейш казахи. Третий по счету кувшинчик саке расположил меня к философствованию, и я рассуждал о глобальных тенденциях человечества:

– Распространение южан к северу – объективный процесс. Понимаешь? Как объективно и то, что существует три человеческих расы: белая, желтая, черная. Можно не любить чужаков, но нельзя не смириться. И уж, конечно, ошибочно говорить, будто какая-то из рас выше, а какая-то ниже. Это просто три ветви эволюции человечества. Природа задумала трехкратную подстраховку жизни. В животном мире по большому счету имеются те же три ветви: головоногие моллюски, позвоночные и членистоногие. Цивилизация севера медленно старится. Это факт. У нее высокие технологии, но в ней иссякает энергия жизни. Когда белая раса начнет вымирать, следующая раса займет место лидера, чтобы вывести человечество на новый виток развития. Так что глупо о себе думать, будто ты какой-то особенный. В сорок лет, конечно, человек обладает большими возможностями, чем в двадцать, а в шестьдесят он мудрее, чем в сорок. Но можно ли утверждать, что шестьдесят лучше, чем двадцать?

– А сколько вам лет? – перебила Мира.

Я запнулся болтать.

– Дайте-ка сама угадаю… – Сощурилась. – По содержанию вы – человек мудрый… А по внешности очень даже вполне молодой.

– Молодость – это не возраст. – Я вздохнул с глубокой печалью. – Молодость – это возможность начать все сначала.

Она улыбнулась. Одними глазами. Я промокнул шею салфеткой.

И тут взбудоражился мой мобильник.

«Ты где?» Звонила жена. С некоторых пор это ее «Ты где?» прошивает меня мгновенною судорогой. На сей раз, волноваться не стоило, звонила она по роумингу, поскольку опять умотала с фирмой и достать меня не могла. Но каков, однако, талант – звонить мне в ключевые моменты! Интуиция? Или правда эта ее чертова астральная связь?!

Отбрыкавшись, долго не мог успокоиться:

– Мобильная связь! Высокие технологии! Прекрасно! Человек беззащитен перед благами прогресса. Ладно бы просто сосали деньги, как какие-нибудь моющие пылесосы, для людей это было бы полбеды. Так они еще вытягивают нервы, поскольку человеку теперь некуда скрыться, ибо нет причины быть недоступным хотя бы на миг! – Яростно закурил. – Современный социум не оставляет человека быть в гармонии со своею природой. Социум антигуманен, антинатурален, то есть искусственен. Но если социум против природы, не значит ли это, что он против самое жизни? И не идет ли война, кто – кого: человек убьет жизнь или жизнь убьет человека? И это не софизм. К сожалению.

– А что такое софизм?

– Пустая игра в слова.

– Я тобой горжусь, ты такой умный.

– Это у меня нервное.

Ее глаза заискрили весельем.

Что я несу? Разве об этом говорят с девушкой в ресторане? Внезапно я понял: мгновенье назад она сказала мне «ты».

По тенту закапало. Задолбило. Забарабанило, зашипело. Асфальт сделался крапчатым, почернел, заблестел, потек. Вползла промозглая сырость. Я закрутил головой. Самурай появился. Я заказал саке. Он предложил еще плед. Очень кстати. На террасе мы остались одни.

– Значит, жена в отъезде? – Мира куталась в плед, устраиваясь поуютней. – Не боишься ее отпускать?

– В моем возрасте есть занятия поинтересней, чем караулить верность жены. – Я подлил нам саке.

– Она красивая? – Пригубила.

– Притяжение к женщине определяется не внешностью. И даже не содержанием. А временем. Временем, прожитым вместе. Увы. – Отхлебнул.

– Ты ее любишь? – Опять пригубила.

– Однажды горячо любимая превращается в горячо терпимую. – Разом махнул и снова пополнил: ей и себе. Помолчали.

– А я?.. Я красивая?

– Ты?.. Ты очень красивая. Возможно, самая красивая на всем белом свете. Только…

– Что? – Приблизилась. Лицо заслонило собою всё…

Слова исчезли. Мы падали в бессловесность – горячую, влажную, живую, животную, головокружительную. Мы целовались нежно и жадно. Едва смогли разомкнуться вздохнуть.

– Я не тот, кто тебе нужен.

– Откуда тебе знать, кто мне нужен.

Мы целовались снова и снова, укрывшись под пледом вдвоем, отгородившись от города, от всего, от холодной вселенной. В ожившее сердце стучала печаль.

– Мне нечего тебе предложить.

– Мы можем поехать ко мне, – прошептала она.

Еще не поздно, наверное, было остановиться. Но мной овладело нечто, что сильней меня и чему я не в силах противиться. Оставил деньги на блюдце. К счастью, зонтик имелся. Расхлопнул. Вышли под дождь. Ноги тут же промокли. Асфальт похлюпывал, шипел и пузырился. Мы рассмеялись, скинули обувь, переплели под зонтиком руки и босые зашлепали по обжигающим лужам.

Мне было страшно как никогда в жизни.

Выяснилось, что я не импотент. Это выяснилось в ту промокшую ночь. И без всяких таблеток. А вскоре подтвердилось и продолжило далее подтверждаться с набирающей силу и прыть регулярностью.

Я начал сомневаться в своем паспортном возрасте. Пробудилась энергия, какой не обнаруживалось и по молодости. Я мог вскочить среди ночи, прокрасться на кухню, чтоб никого не будить, и в полном беззвучии танцевать, танцевать… Я стал меньше есть, зато – эффективней работать. Занялся бегом и упражнениями на фигуру. Мое тело преобразилось – если не в чудище бодибилдинга, то, по меньшей мере, я смахивал на придурка из рекламы мужского белья. Когда человек молод, о нем отзываются: «Он совсем еще… но уже…», а по достижению зрелости, отмечают: «Он совсем уже… но все еще…». Так вот, по мнению Миры я, был не «все еще», а «более чем». Могла бы не говорить: есть женские звуки доказательнее любых слов. Думаю, фокус в том, что мужчина и женщина по-настоящему вместе. Двое – еще не статистика, но уже математика. Возраст пары есть среднеарифметическое его и ее. И это не формализм, а метаморфоза взаимопроникновения. Наши годы – все более черные метки на циферблате, отмеряющем время между рожденьем и смертью. Но я сделал открытие: жизнь становится бесконечной, когда исчезает само время. Я это понял внезапно в одно из мгновений любви.

Мира обладала замечательным чувством юмора, и я учился у нее смотреть на вещи с улыбкой. Например, однажды она оценила:

– Он у тебя такой большой.

– Издеваешься…

– Ладно. Он у тебя такой маленький.

– Маленький?!

– Ну хорошо. Он у тебя такой средний.

– Что?! Средний?!!

– Ох, на тебя не угодишь…

Она умела меня рассмешить, раскомплексовать, сделать самим собой, естественным, настоящим – и через это у нее проявлялся чудодейственный женский талант сделать мужчину сильным.

Наверно, и я ей что-то давал. Мои пространные рассуждения, всю эту философию, параллели и аллегории она слушала с завороженностью едва ли не детской, с бездонностью глаз и самозабвенностью губ. Она часто приезжала ко мне в зоопарк. Мы прогуливались по дорожкам. Я рассказывал что-нибудь любопытное о животных. Например, что у борова – самый гигантский в природе член, его длина достигает полутора метров. У шимпанзе – всего-то семь сантиметров, зато в десять минут он успевает трижды совокупиться. Царь зверей лев за сутки может активизироваться сотню раз, с одной или двумя подругами, забыв охоту и пропитание. А вот у сумчатых мышей аналогичная увлеченность становится роковой: в течение двух недель они так неразборчиво и активно спариваются, что массово гибнут от болезней и голода. Куда прозорливее пауки: на свидание они тащат завернутую в паутину муху. Жуки-олени, те берут своей мужественностью: сцепившись рогами, бьются за первенство, и нередко, не успев расцепится, победитель прилаживается к самке. Улитки, хотя и гермафродиты, в прямом смысле стреляют любовными «стрелами», известковыми шипами, содержащими сперму, пронзающими тело сородича и таким пронзительным образом выполняющими природную миссию. Клещи успешно обходятся без всякой романтики, «влюбленным» даже не нужно встречаться: отложив безличный сперматофор, самец холодно удаляется, самка находит «подарок» и «делает все сама». А многие черви вообще оплодотворяют сами себя, один конец у него – мужской, другой, соответственно, – женский, и вот, когда приходит пора, червь скручивается кольцом, и наступает любовная бесконечность – кольцо срастается намертво…

Я и сам все больше себя чувствовал невинным дитем природы. Что, впрочем, не мешало оставаться опытным членом социума. Памятуя о том проколе, когда жена спалила мои эсэмэски, купил второй мобильник. Точно такой же. Чего уж там, цивилизация так цивилизация.

И еще я наконец-то понял, что такое «любовь». Это непреодолимое желание быть с единственным человеком. Ключевое слово, конечно, «желание». Но не менее важное слово – «непреодолимое». Все остальные трактовки – безжизненны, то есть, порочны.

Что до семейной морали, порочна не супружеская измена. Как раз-то наоборот: порочна семья без любви.

Уйти сразу к любимой я не был готов. Но я помню день после первой ночи. Именно в тот день я принял решение никогда больше не прикасаться к жене.

8

А осенью разразился Глобальный Кризис.

Началось с того, что полиэтиленовые пакеты, которые раньше выдавали на кассе за просто так, теперь стали включать в оплату. И хотя наш премьер, выступая по телевизору, бодро заявлял, что никакого кризиса у нас нет, никого это не обманывало: раз за пакеты надо платить, значит, эпоха халявной роскоши подошла к концу.

Появилось множество раздражающих слов. Вероятно, они всегда незримо существовали, витая в профессиональной экономической сфере. Отныне они сделались повседневностью населения: «рецессия» и «стагфляция», «ликвидность» и «фьючерс», «кредитные дефлотные свопы» и «перегрев фондового рынка», «индекс Доу-Джонса» и «эс-энд-пи-пятьсот», «падение цены за баррель» и «рост цен на энергоносители».

Вскоре выяснилось, что кризис идет давно. Он начался в США еще в 2006 году в форме снижения числа проданных реально домов, а в 2007 году развился кризис ипотечных кредитов. Постепенно кризис из ипотечного перерос в финансовый и распространился за предел США. К 2008 году кризис охватил цивилизованный мир. Начали падать объем производства, платежеспособный спрос, и расти безработица. Джорж Сорос, американский финансовый спекулянт, определил роль ипотечного мыльного пузыря как всего лишь «спускового механизма, который привел нас к тому, что лопнул более крупный пузырь».

То-то у меня портилось настроение, когда иной раз, гуляя по городу детства, я видел многоквартирные шикарные новостройки, темнеющие окнами незаселенных квартир. Или когда банкиры опять раскручивали инфляцию. Или когда СМИ публиковали цифры о перекачке за рубеж нашего капитала. Или когда ловили на взятке очередного чиновника. Или когда объявляли мошеннической очередную компанию. Или когда однажды на митинге честных трудящихся стоял гражданин с неказистым плакатом в руках: «С моей зарплатой копить на квартиру осталось всего 523 года».

Иными словами, рушилась финансовая пирамида. С очаровательницей Америкой на вершине. Которая, карабкаясь на пик мировой власти, десятилетиями прививала человечеству любовь к доллару. Которая кредитовала проекты по всему миру. Которая рассчитывала на длительное высасывание из людей энергии.

Теперь оказалось, что она сама – мыльный пузырь.

И еще, что глобализация – это всеобщая порочная связь.

Как-то раз мы с Мирой утомленно лежали, отдыхая после любовной бури. Мое сердце полнилось нежностью и печалью. Я размышлял о судьбе возлюбленной. Есть у меня такая дурная наклонность: вместо того, чтобы радоваться мгновенью, я начинаю упаднически фантазировать насчет вытекающей из всего этого перспективы.

– Мира, как получилось, что ты со мною связалась?

Она вползла мне на грудь, улыбаясь.

– Ты показался мне диковинным насекомым, которое хочется потыкать палочкой и посмотреть, как оно шевелится.

Я расплылся в невольной улыбке. Вот ведь зараза! Никогда не принимает разговоров всерьез. Иногда мне это казалось патологическим оптимизмом. А иногда – высшей мудростью жизни, мне недоступной.

– Слушай… Давно хотел у тебя спросить… Кем ты работаешь?

– Для тебя это действительно важно?

– Ну… все-таки идет кризис… Мы близкие люди… Я за тебя волнуюсь… Даже не знаю, на что ты живешь.

– Я работаю массажистом.

Так и сказала – «массажист», в мужском роде. Наверное, в моем лице промелькнуло смятение, потому что Мира тут же добавила:

– Смущен? Ты-то у нас – великий ученый… А ну-ка, ученый, переворачивайся на живот!

Она поднялась, отлучилась и вскоре вернулась с нежного цвета пластмассовой баночкой. Раскрыла, макнула ладонь. Опустила мне на спину. Начала растирать. Я почувствовал скользкий холод, перетекавший в тепло, в дурманящий аромат. Стало искренне хорошо. И столь же искренне совестно. Ведь в первый момент во мне промелькнуло, что «массажист» – занятие недостойное. Лицо меня выдало. Мира заметила, огорчилась. А в сущности, это всего лишь профессия. Что значит – всего лишь? Это вопрос жизнеобеспечения! Любое дело, которое человек выполняет, чтобы существовать, да еще и владеет им профессионально, да еще и приносит людям радость и пользу – достойно безусловного уважения. Мне ли не понимать, что нет высоких и низких занятий? Мне ли не презирать умников, доведших мир до глобального кризиса? Мне ли не знать, что жонглирование словами несет не больше смысла и служит не более высокой миссии, чем будничный труд, к примеру, обыкновенной домохозяйки? Не говоря уже о женской привлекательности. Ведь привлекательность женщины заключается не в высшем образовании. И не рейтинге на ступенях общественной лестницы. А в чем-то скорее прямо противоположном. В природной, естественной ее женственности.

– Почему ты не спрашиваешь, сколько у меня в жизни было мужчин? – перебила она иронически дремотные мои размышления.

– Почему не спрашиваю? Не знаю. Разве это так важно? Мы же взрослые люди. Особенно, я. В моем возрасте испытывать муки ревности – инфантильность.

Внезапно я осознал, что это действительно не имеет значения. Раньше, помню, так стремился докопаться до правды. А теперь поостыл. Сомневаюсь в возможности однозначной правды. Даже о себе. Тем более – о другом человеке. Важно только одно – люди друг друга любят или нет. В этом – правда.

– А какие у тебя отношения с женой?

– Да, собственно, никаких.

– Вот и славно… – Она заботливо перевернула меня на спину. В голубых глазах засияли искорки электричества, а улыбка явила оттенок насмешливой ласки. Я мгновенно все понял, но надеялся, она шутит. Нет, она не шутила: соскользнула к самому паху и принялась там колдовать. Довольно, надо сказать, успешно.

– Пощади!

– Ничего не знаю. – Она уже прилаживалась верхом. – Ты меня любишь, и тебе придется это делать…

По правде говоря, на вторичный подвиг меня не тянуло. Но почему-то я принялся ей подыгрывать. Для меня в этом не было ни потребности, ни амбиции – одно только сверхурочное изнурение. Наблюдая, как она ритмически распаляется, входит в раж, в самозабвение, в животную алчность, я с восторгом и ужасом понимал, что женщина – существо неудовлетворимое.

И еще, что любовь – это и есть власть.

Кризис между тем набирал обороты. На протяжении 2008 года правительство заверяло, что этот кризис нас особенно не коснется, поскольку наша экономика в значительной степени обособлена. К концу года, однако, внутренний фондовый рынок продемонстрировал наихудшие показатели среди всех рынков мира. Эксперты считали даже, наш рынок практически умер. Спешно выдвинули антикризисную программу. Но по наблюдениям, опять же, экспертов государство кинулось спасать бизнесменов, интимно близких к государственной власти, уводя от краха интимные капиталы. В 2009 году кризис выплеснулся в народ. Падало производство, банкротились предприятия, взмыла инфляция. За первый квартал снижение ВВП в номинальном выражении составило четверть, а в реальном – более чем на треть…

Я наблюдал за развитием катастрофы вполглаза. Как и всегда, от меня ничего не зависело. И как всегда жизнь, тем не менее, продолжалась, подчиняясь закону природной неубиваемости. Нечто подобное я уже видел. Лет двадцать назад. Тогда был кризис биполярного мира, теперь вот – глобального. Тогда развалили Советский Союз, а с ним и Восточный блок. Теперь разваливалась глобализованная система. При внешней несхожести политических ситуаций и тогда, и теперь глубинная сущность была одна – критическая точка в борьбе за мировое господство. Скажем прямо: за возможность высасывать из людей энергию. Человеческое взаимодействие – это вечный источник энергии, которая, трансформируясь в универсальную форму денег, перетекает к тем, в чьих руках находится власть. Вот и вся примитивная правда истории человечества. Однако и деньги, и власть – субстанции эфемерные. Глобальный кризис наглядно это продемонстрировал. Лучшие умы теперь метались между паникой и опусканием рук. Никто не знал, как человечеству дальше жить.

Я тоже не знал. Политэкономия – не моя профессия. И все же, вопреки апокалиптической общественной ауре я чувствовал свою удивительную недосягаемость для всей этой невротизирующей ажитации: не страшны мне никакие чертовы кризисы, не запугают, не согнут, не сломают, не вгонят в депрессию и не сживут меня со свету, пока в моей жизни есть опора для духа – любовь.

С Мирой мы становились все более неразлучны. Второй мой мобильник писал секретный роман в эсэмэсках. Кроме того по возможности мы созванивались. Никогда еще так подолгу я ни с кем не болтал.

Ну и, конечно, наши регулярные встречи. В лаборатории условия были так себе, поэтому вырисовывалась отчетливая тенденция все чаще встречаться на квартире у Миры. По пути я покупал ей продукты. Забивал холодильник. Потом становился к плите, готовил на несколько дней. Мы по этому поводу перешучивались, но если уж объективно, по всему выходило, я Миру кормил. Я давно уже понял, и теперь убеждался снова и снова: путь к женскому сердцу, – да, да, не надо бояться сказать правду, даже если она конфликтует с традицией и все переворачивает с ног на голову, – путь к женскому сердцу пролегает через желудок.

Немного выпьем, покушаем да полюбим. Бурлящая страсть входила в русло текучей, почти семейной идиллии. Поздним вечером – пешком до метро, расставание без надрыва, комфортная передышка до следующего свидания. И главное – никаких мужей, никаких сломанных судеб. Наши отношения – ее выбор свободной женщины. Наконец-то судьба меня одарила идеальной любовницей.

И ни намека на фатальный бросок.

Как-то раз после любви она пошутила:

– Мне кажется, ты меня недолюбливаешь.

– Ага, причем – регулярно, – подыграл я ее несерьезности, мы рассмеялись и принялись целоваться.

Она научила меня относиться с юмором к тем вещам, которые раньше во мне рождали ощущение драматизма, элегической грусти, а то и трагедии. В частности, к любовным соитиям. С ней я понял, что мой инстинкт меланхолика, вдумчивая рефлексия, сумрачная сентиментальность – вовсе не поэтическая пронзительность мысли и чувства, а обыкновенное занудство характера. Я был благодарен ей за возможность быть легким. Поэтому в тот раз, едва отдышавшись, полез продолжать доставлять ей приятное.

И тут завопил мой мобильник.

«Ты где?» – разумеется, это была жена. Где-где… Так и подмывало сказать ей, где… Но почему-то в нашем языке – великом и могучем, правдивом и свободном – название вещей своими именами не приветствуется. «На работе, – сподличал я. – Да, кончаю… Да, собираюсь домой… Да, волнуешься, понимаю… Да, без задержек…». Развязавшись с астральной связью, я почувствовал: ничего не получится. Навалилась угрюмость. Я поднялся и принялся одеваться.

– Чего она тебя все дергает?

– Она – моя жена.

– Хорошо же она тебя выдрессировала.

– Дрессировать меня бесполезно.

– Ой ли?

– Запомни: я всегда делаю то, что считаю нужным в условиях конкретной среды обитания. Ясно?

Наверно, я ответил чрезмерно резко. По лицу Миры тут же скользнула прозрачная тень. Словно тучка наплыла на солнечную идиллию. Я и сам огорчился. Хотел обернуть все в шутку, да не нашел настроения.

– А что если я начну ей названивать? Как она себя почувствует, а? – В ее вопросе было дурашливое веселье, и я вдруг понял, что шутки закончились.

– Не делай этого. Слышишь? Не надо.

– Тебе ее жалко. – Вздохнула. – Понимаю. – Помолчала под шуршание моих сборов. Что я мог ей ответить на справедливый укор недосказанного? Она досказала: – А меня? Нет? Не жалко?

Я оглянулся. Смеялась. Совсем беззвучно. Только губы врастяжку и зубы поблескивали. И плечи подрагивали. Она сидела на мятой постели, обхватив сомкнутые колени, и ее голое, хрупкое тело мелко вибрировало. Ободки ее век стали розовыми, глаза заблестели, голубая радужка посерела, остекленела, ресницы моргнули – и потекло, потекло… Она плакала. И смеялась. Как всегда, не хотела драматизировать, но и не могла усмирить пробившуюся изнутри боль.

Мне сделалось муторно. Вот и все. Кажись, приплыли. Пока есть любовь, никакие кризисы не страшны, это правда. Вот только любовь – не статичное состояние, но процесс. А всякий процесс развивается по законам Природы.

И однажды упирается в собственный кризис.

9

Катастрофы почему-то случаются неожиданно.

Хотя, в принципе, ты знаешь об их вероятности. В мае мне позвонила мама. Я подумал, она приглашает приехать на дачу. Так и есть, она приглашала.

У отца обнаружили рецидив.

Я примчался в тот же будничный день к ним домой. Отец сходу заверил, что чувствует себя, в общем, неплохо, просто при контрольной томографии нашли опухоль «слегка выросшей». Развел руками, улыбаясь смущенно, точно оправдываясь.

– Папа… и что теперь делать?

– Не знаю. Ждать… Возможно, придется лечь на повторную операцию.

– А врачи? Что говорят врачи?

– Да разве они скажут правду? На то ведь они и врачи, чтобы врать. – Отец помрачнел, поджал губы, склонил голову. Принялся выщипывать ороговевшие заусенцы. Вдруг поднял глаза и чуть улыбнулся: – Я знаю только одно: в жизни всегда должна оставаться иллюзия перспективы.

К себе домой я возвращался, словно пришибленный. Вагон качало, вокруг теснились ненужные люди. Передо мной стояла улыбка отца, и в голове звучали слова, которые поразили меня оптимизмом его обреченности, без самообмана, но с нескончаемостью надежды: иллюзия перспективы… Иллюзия перспективы…

Доцветали последние майские дни. Учебный год близился к завершению. В один из вечеров мы с Малышом упражнялись в осточертевшем словарном запасе, негласно мечтая о скорых каникулах. С тем, что в глобальном мире нужно знать языки, я практически свыкся. Но никак не мог полюбить высасывание из меня энергии. А занятия с Малышом меня ох как высасывали. И не только они. Вообще, мое предназначение в этом доме.

С некоторых пор меня преследует тайная мысль: как бы мне потихоньку от всего устраниться? Чтобы не платить за образование отпрыска, за обновление гардероба, за коммунальные услуги, за телефон, за интернет; за безумный кредит, который взяла-таки Бедная… Словом, чтобы меня для других больше не было.

Я вдруг вспомнил, что слово «жизнь» – женского рода. А «человек» – неизбежно мужского. Во всяком случае, так обстоит с европейскими языками. Мне показалось, в этом таится сакральный смысл. Я почти был готов окончательно сформулировать свою этимологическо-гендерную концепцию, которая стала бы парадигмой мироустройства. Когда дочь ушла спать, я включил интернет, чтобы продолжить исследования…

У арабов «жизнь» обозначена словом «хаят» и ассоциируется с женским родом. «Человек» – мужским словом «инсан». Арабский мир пожимает руку моей гипотезе… А вот евреи неожиданно озадачили. У них «жизнь» называется «хаим», почти как в арабском, только слово принадлежит к мужскому колену. Как это понимать? Богоизбранность? Шовинизм?.. Кстати, «человек» у евреев – в двух вариантах: «иш» и «адам». И то, и другое – по-человечески: мужской род. Но утверждение мужского начала «жизни»? Однако! Я невольно зауважал иудеев… Тут моя мысль переключилась на Индию. Древнейшая религия, могучая нация, и между прочим, их – почти миллиард. Выяснилось, что у индусов «человек» – «адми», «жизнь» – «зингади». Оба понятия – мужского рода… Новые данные требовали осмысления. Если «человек», как я и думал, у всех – мужчина, то «жизнь» – слово женское далеко не у всех. Моя гипотеза обретала драматическое напряжение… Ну хорошо, а как с этим обстоит у китайцев? Говоря объективно, китайский язык – самый распространенный. Каждый четвертый человек на Земле – не кто иной, как китаец…

На этом месте меня прервала жена.

Она пожаловалась на «жуткую головную боль». Я посоветовал выпить фирменную таблетку. Ее лицо передернула злоба, но взяв себя в руки, она уточнила, что голова болит ежедневно, причем, давно. Мои соболезнования обернулись в ней раздражением. Мне оставалось предложить вызвать «скорую». Она отвергла, «скорая» не поможет, потому что сегодня она была у врача.

Я приготовился к худшему… И она сказала:

– Мне нужна половая жизнь.

Перед глазами мелькнул мой счастливый год, в течение которого, казалось, тема навеки закрыта. И вот теперь меня просвещали: оказывается, женский организм нормально функционирует только при наличии регулярного секса. Так сказал ее врач. Для этого существует муж.

– Ты же знаешь, я импотент.

– Примешь «Лавеум».

– Может, все же, лучше тебе принять таблетку от головы?

– Я знаю, что мне лучше.

– Извини, я не буду травиться. Возможно, закомплексованные и пьют эту дрянь. А я, знаешь ли, хочу помереть естественной смертью.

Тут ее взорвало. Стала орать, полезла царапаться. От когтей-то я кое-как, через раз, уворачивался, но невозможно было укрыться от психотических слов, оглашающих комнату, квартиру, ночную округу… Меня всегда поражала ее неистовая убежденность, будто воплями можно чего-то достичь. Призывал успокоиться. Все же Малыш… Да и соседи… Она лишь зверела. В меня летели «скотина», «проститутки», «присоски» и проч…

В конце концов, заперся в туалете.

Подняла Малыша. Я слышал, как все те непристойности, которыми минуту назад жена поливала меня, теперь обрушились на невинную дочь. Во мне всклокотало отцовское бешенство. Я должен, обязан был выйти и врезать самке по морде. В противном случае, какой из меня отец?.. Я понуро курил. В тюрягу по ее милости не хотелось… В дверь постучали.

– Папа, открой… Ну пожалуйста!

Я открыл. Перепуганная Малыш смотрела из тьмы умоляющим взглядом.

– Папа, сделай, что она тебя просит.

– Доченька, это невозможно.

– Ну что тебе, трудно? Пожалуйста, сделай. Ради меня.

Никогда. Никогда я не думал, что возможна ненависть к родному ребенку. И вот я сидел в туалете, и дочь толкала на мерзость, и я понимал, что в этот миг ее ненавижу. Ведь она – продолжение чертовой мамочки. По-хорошему, пришло время сваливать. Только как? Бросить семью – аморально, преступно!.. А семья без любви?.. Это безнравственно. Такая семья – чудовищна, и может взрастить только чудовище.

– Хорошо. Иди спать. Я сделаю это. Ради тебя.

Не знаю, насколько Малыш успела уснуть, однако через полчаса жена вышла из ванной, вся распаренная, в кремах и духах. Густая маскировка не скрывала ее запаха. Не то чтобы она по-женски сильно увяла, но мое возвращение к ее телу было жизненной ложью, насилием над правдой природы. Прогнула. Нашла эффективный способ. Подчинила-таки своей власти. Самка… В ее глазах светилось победное торжество. Я, в свою очередь, вложил во взгляд всю бездну презрения. Ничего-ничего, я сильный мужчина, я обещал, я сделаю это.

Противоестественный подвиг.

А она пожирала меня, даже и не поперхиваясь…

Мы встретились на нейтральной территории. Я не хотел устраивать сцен в зоопарке. И тем более, уединяться в ее квартире. Там было бы трудно. Поэтому, просто город. Свидание без иллюзии перспективы.

Она стояла посреди солнечной пыльной улицы. Шуршали подошвы. Ворчали моторы. Пищали тормозные колодки. Гудели клаксоны. Где-то вдали тревожно завывала сирена.

– Что-то случилось? – спросила Мира.

– Я тебе изменил.

Она будто бы не расслышала. Сделала шаг в мою сторону. Нерешительно, с глупой надеждою улыбнулась.

– Мира! Мы расстаемся! Все кончено! Я тебе изменил! Меня изнасиловали! Я отдался жене! Я – проститутка!

Теперь поняла. Лицо помертвело. Глаза воспалились. Не сказала ни слова. Просто заплакала. Впервые – без смеха, без всякой иронии. Медленно развернулась, ссутулилась, как-то вся потускнела, усохла, и пошла, не оглядываясь, сквозь толпу…

Остаток дня я шатался по городу. Солнце нещадно пекло и плавило в пот. Весна отцвела, надвигалось черствое лето. Впрочем, все это не имело значения. Иногда я судорожно хватался за телефон, мне казалось, будто звякнула эсэмэска, но вглядевшись в экран, я всякий раз убеждался, что живые слова в моей жизни окончены. К вечеру принял волевое решение. У метро подошел к первому же барыге, южной внешности, скупщику телефонов. И за бесценок продал мобильник. Тот самый. Сим-карту какое-то время еще нес с собой, бережно сжимая в запотевшей ладони. Потом расстался и с ней. Опалил зажигалкой и бросил в урну. Мусор смрадно дымил. Я задыхался от слез…

Вот и все. Это конец. Я сделал свой выбор. Не уверен, меньшее ли это из зол. Бросать семью – безответственная жестокость. Но бросать свою любовь – подлость.

Потом я сидел на автобусной остановке, периодически покупая в палатке пиво и одну за другой засасывая сигареты. Прохожие косились. Плевать я хотел.

Добрался домой в шатающейся прострации. Не мог попасть ключом в замочную скважину. Открыла жена.

– Скотина! Нажрался! Ну, и какой повод на этот раз?!

– День защиты насекомых.

Она отпрянула. Я ввалился.

У меня оставалась последняя в жизни отдушина. В ближайшую пятницу я собрал инструменты, загрузил в спортивную сумку, крякнув, взвалил на плечо, дотопал до автовокзала, забился в автобус и поехал в яхт-клуб.

В клубе я застал перемены. Не к лучшему. Они начинались еще у шлагбаума, где из новенькой будки вылез незнакомый охранник, долго выяснявший, кто я такой. Эллинг тоже преобразился. Повесили новую вывеску «Парус», на пластиковой основе с гирляндой подсветки. Ворота покрасили. Мусор собрали в контейнер. Внутри – порядок и чистота. Лодок значительно поубавилось. Рухлядь вообще исчезла. Зато появилось несколько новых яхт довольно шикарного вида.

Моя, к счастью, была на своем месте. Скинув сумку, я начал раскладываться. Тут подошел незнакомец и сообщил, что моей лодкой интересуются. «Кто?» – «Новый хозяин клуба. Кстати, вон он идет».

Оглянувшись, я увидел Андрона. С ним была женщина.

Поздоровались за руку. Я спросил, правда ли, что он – новый хозяин. Андрон чуть зарделся и подтвердил. Я продолжал трясти ему руку, теперь уже – поздравляя. Как бы переводя мои слова специально для женщины, Андрон пояснил, что мы вместе учились. Судя по переглядкам, она была ему ближе, чем я. Знакомить нас Андрон не счел нужным.

Неожиданно он произнес:

– Слушай… Дружба, конечно, дружбой. Только здесь теперь многое изменилось. За место в эллинге придется платить аренду. Минимум – за полгода вперед.

Вот как? Я справился о расценках. Андрон отвел глаза и хрипло назвал. Сумма для меня была неподъемной. Его баба значительно мне кивнула. Я уточнил, шутливо, развязно, не будет ли скидки на дружбу. Новый хозяин тяжело покачал головой. Практически для меня это значило – выметайся.

– Куда ж мне деваться?

– Не знаю, не знаю… Тут серьезные люди заинтересовались твоей посудиной. В таком виде, как она есть, много, конечно, не выручишь. Но если довести до ума… Можно продать.

– Нет-нет, о продаже не может быть речи! Она – последняя в моей жизни отдушина!

– Понимаю. Но за Христа ради никто швартовать тебя здесь не будет. Дружище, халява кончилась. Думай.

Машину как обычно вела жена. За всю дорогу мы едва ли сказали с десяток слов. В очередной раз свезли Малыша на все лето радовать бабушку. Теперь возвращались одиноко вдвоем. Не смотря на морозящий кондиционер, я обливался по́том и дышал духотой. Кажется, слегка перебрал тещиного гостеприимства. Шутка ли, единственный мужик в оцеплении баб: теща, жена, ее чокнутая сестрица, Малыш, которая тоже без малого – женщина. В былые годы хотя бы главный удар принимал на себя тесть, мужественный человек, царствие ему небесное.

Напоследок Малыш взяла с меня обещание. Чтоб я не обижал маму. И не пил. Прямо, как на том плакате: папа, не пей. Знала бы она, с чего мужики запивают. Господи, какая же западня… Когда дочь канючит: «Папа, ты выпил?», когда ее мать верещит: «Скотина, нажрался!», я не имею права сказать ребенку: «Взрослый человек иногда может позволить», и за свое бесправие я их всех, этих чертовых баб, не-на-ви-жу.

Так. Что мы имеем по трезвому разумению? Если отца заберет болезнь – мама на мне. Это понятно. Плюс Малыш, которая вовсе уже и не маленькая, но что-то подсказывает мне, что она – мой ребенок до скончания дней. И наконец, эта ведьма, опять же, с сестрицей и тещей. Ведьма с прогрессирующей манией власти. Ведьма, с которой мои отношения выносимые, но неприемлемые, и с которой разлучит меня теперь только смерть. Куда бежать? На что опереться? Чем тоску обезболить? Любовь перечеркнута. Последняя отдушина – и та уплывает. Всё против меня. Никаких иллюзий. Перспектива – погибель.

Я был – скорпион в огненном круге.

Дела

10

– Левее! Еще чуть левее! Так-так-так, стоп!.. Забери кормовой конец! Одержи! Вот так хорошо! Опускаем!.. Майна! Аккуратнее, потихонечку… Подтяни носовой! Так, киль вошел в раму. Майна, майна… Есть! Всё, отвязывай!

Я вздохнул. Операция «яхта» прошла успешно. Если можно назвать успехом прощание с клубом «Парус», транспортировку на специальном яхтенном трейлере и водворение этаким монументом посреди дачного участка жены.

Стропы провисли. Крюк отцепили. Стрела крана уехала. Я пожал руки парням, которые мне помогли, расплатился с водителем трейлера. С начала весны в углу участка успел появиться свежий сарайчик, у его двери сбилась горстка таджиков с тревожным любопытством в черных глазах. Гастарбайтерское беспокойство было вполне обоснованным. Равно как и обывательское смятение законных соседей, там-сям остолбенело торчавших.

Возвышаясь над полем бурьяна, яхта смотрелась сюрреалистически…

– Я до конца не верила, что ты такой псих, – заключила жена.

– Знаешь, я вдруг осознал, что это мечта всей моей жизни.

– Вот уж не думала, что ты мечтал о яхте на дачном участке.

– Я мечтал сняться с якоря. Настала пора браться за дело.

Она неспешно прошлась вокруг пузатого пыльного корпуса.

Яхта стояла в точности там, где должен быть дом. Критический взгляд чуть смягчился иронией.

– Ну, и как ты ее назовешь?

– Пока не решил. Во всяком случае – не Бедняжка.

Первым делом таджикам пришлось исчезнуть. Строительство дома в ближайший сезон не светило. По этому поводу мы с женой разругались. Но ведь участок – не только ее.

А через пару дней я перебрался на яхту жить.

В тот же вечер жена позвонила мне на мобильник, категорически требуя, чтоб я вернулся домой. Я объяснил, что мне так удобнее ремонтировать яхту, к тому же, летом жить на природе – милое дело, да и вообще, давно хотел побыть в одиночестве. В ходе дискуссии разругались до озверения.

Просто выключил телефон.

Какое блаженство: нажатие кнопки – и всё. Ни упрашиваний, ни приказов, ни подлизывания, ни истерического деспотизма. Нет, в самом деле, почему я вечно должен ей уступать? По какому такому неписаному закону? А? Мое желание побыть одному имеет такое же право, как и ее потребность мозолить глаза и проедать мою плешь, с той лишь разницей, что она всегда со мной своего добивалась, а вот я ни дня не был хозяином собственного существования. С меня хватит. Ей как менеджеру пора бы понять: начальственные замашки имеют предел допустимого прессинга. Она думает, власть – это умение подчинять. Конечно-конечно…

Но есть и другая власть.

Способность не подчиняться.

Наконец-то я взялся за восстановление яхты всерьез. Мое хобби стало и отдыхом, и единственным смыслом. В жизни всегда должна оставаться иллюзия перспективы. И значит, я буду строить ковчег, не задаваясь вопросом «зачем?».

Поначалу во мне клокотала злоба. Затем – отвердела суровость. А через несколько дней наступила чудесная релаксация, органичная небу, ветру, деревьям, траве, восходам, закатам, я растворялся в гармонии между внутренним «я» и окружающим миром. Утром – в город на электричке, по скорпионьим делишкам. Вечером – в магазин за провизией и снова сюда. Пару раз нанимал «бомбил» доставить громоздкие детали для яхты, а по большей части перемещался пешком: физкультурная практика. Кстати, по выходным, которые возникали все чаще, я увлекся бегом трусцой, разминкой на поляне в лесу, умыванием в роднике. А как-то раз кончились сигареты – и я нежданно-негаданно бросил курить. И вдруг обнаружил, что давно забыл алкоголь – и даже не вспоминалось. Зато купил несколько книг – против отупения в общественном транспорте и для интеллигентного отдыха на закате рабочего дня. А каким стал мой сон! Стоило залезть в спальник – и меня в этом мире нет.

Я был один. Великолепное ощущение.

Близился вечер. Закончив возиться в лаборатории, я как порядочный собрался домой, то есть на яхту. Уже вышел наружу и начал запирать все замки, когда нутром почувствовал взгляд. Опасливо оглянулся.

У калитки стояла жена.

Нет, вдвоем прогуляться по зоопарку она не хотела. Ей требовалось ко мне в гости, именно в «логово», как она выразилась. Пришлось лязгать запорами в обратном порядке. Руки почему-то дрожали, хотя волноваться не было ни малейшего повода. Вошла. Велела включить свет. Процокала вглубь. Скептически осмотрела главное, а затем и подсобные помещения. Глянула в холодильник. Скрипнула шкафом. Подняла ложе дивана.

– Ты что, в самом деле живешь на яхте?

– Как видишь… – Я невинно развел руками.

Просияла. Не знаю, что ее так обрадовало: то ли мое отшельничество, то ли доказанное монашество. Ее походка сделалась заметно развязней. Она прицельно двинулась на меня, покачивая всем, чем положено покачивать женщине.

– Как я тебе?

– Ты, безусловно, прекрасна.

– Формальный ответ меня не устраивает.

– А меня угнетают вопросы о практической привлекательности изрядно поюзанных жизнью самок.

Ничуть не смутившись, обвилась вокруг моей шеи. Заулыбалась с артистической чувственностью…. Я вдруг увидел:

– Что с твоими губами?

– Тебе нравится или нет?

– Даже не знаю…

– А ты попробуй… – Накрыла меня поцелуем.

После тестового лобзания и выслушивания невнятного отзыва, наконец, объявила, что «улучшила форму», закачав в губы гель. Я лишь крякнул. По ее словам, акцент женского эротизма в наше время смещен с глаз на губы. Ясно. Глаза – это вход в душу, а губы – известно куда. Душа нынче не в моде.

Скользнула рукой мне под майку. Я начал мрачно догадываться, что поцелуй – это только начало. Хотел открытым текстом послать, но из ложной галантности промолчал. Яд – оружие слабых. Просто высвободился.

Она вспыхнула атакующим взглядом.

Все еще надеясь спустить дело на тормозах, я обогнул длинный стол, уставленный клетками, в каждой из которых сидело по «воину». За последнее время они нешуточно расплодились. Я стал поправлять хаос нагромождения, создавая порядок, типа я занят. Скорпионы притихли.

И тут она заорала.

Я мгновенно оглох. И дело даже не в громкости воплей, резонирующих под сводом ангарного помещения, а в содержании ее бесконечных претензий, которые я выслушал в жизни бессчетное количество раз, и всякое обращение к старой песне о пошлом, в одном и том же истерическом исполнении, давно выработало в измочаленном мозге стойкий рефлекс – запредельное торможение с абсолютной невосприимчивостью.

Развернувшись, я быстро пошел на выход. Пока она тут беснуется, подожду-ка на свежем воздухе.

– Я сейчас позвоню Малышу!!!

Слух пробился внезапно. Пришлось оглянуться.

Она держала мобильник, словно гранату с выдернутой чекой…

И снова она добилась-таки своего. И снова я находился в ее власти. Кто страшнее: буйная или «нормальная»? Буйную, так ту хоть можно сдать в психлечебницу. А эту – терпеть. И снова она получила от меня секс.

Сжимая приталенные бледные полушария, подергиваясь да похлюпывая в разогнавшемся ритме, отрабатывая угрюмую физическую повинность, я размышлял о трагической нестыковке. В этом все менее притягательном теле жил все более отвратный характер, но пока между ног будет цвести жаркая роза, она будет ждать мужского участия. Вчера «Ботокс», нынче гель в губы, завтра – что-то еще. Технологии надувательства стремительно развиваются. Продукты без срока годности. Жизнь без законов природы. Секс без любви. Человек превращается в прижизненную консерву. Возможно, доведись мне дожить до преклонного возраста, полусотлетняя фурия покажется мне прекрасной ягодкой. Однако сегодня мои ровесницы и даже несколько младшие, для меня – содрогание с подташниванием. Нет-нет, я не о добродетельных клушах, пожизненно озабоченных своим выводком и вызывающих у меня почтительнейшее уважение как женщины, поставившие на себе крест. Я – о других, эпатажных и хищных, с гипнотическим взглядом, с ужимками страсти, с претензией на соблазн, из рекламы гламурных обманок – «ведь вы этого достойны».

Я, конечно, попридержал язык за зубами: сказать такое женщине откровенно может только самоубийца.

– Нет задачи труднее, чем доказывать очевидное, – ухмыльнулась жена по завершении экзекуции. Я ответил свирепым молчанием. И она пояснила: – На самом деле, ты меня любишь. Просто, боишься в этом признаться.

Черта с два она меня возвратила. Выйдя парой из зоопарка, я тут сбежал, смешавшись с толпой у метро. Тем не менее, день был испорчен. Чего стоит моя свобода, если в любой момент жена может возникнуть из-под земли? Во мне опять пробудился вулканчик мужской злобы. Пока ждал электричку, купил сигарет. Решительно закурил. А когда прибыл на дачную станцию, зашел в магазин у платформы, взял пару бутылок пива и, раз уж такое дело, – водки, сомнительного розлива. До яхты добралась одинокая водка. Да и та довольно-таки неполная. Возможно, поэтому я затеял возиться с ремонтом, почуяв прилив созидательных сил. И напрасно. Поднимая на палубу ящик с яхтенным инструментом, потянул плечо, да так «удачно», что не смог больше работать. Я был в ярости. Вот так, одним днем, моя жизнь одиночки внезапно разладилась.

До заката пил, курил и читал Достоевского – «Бесы».

В ближайший за этим уикенд она приперлась «к себе на дачу». В следующий выходной я улизнул в город якобы по делам. Она раскусила мою тактику супружеского саботажа и повадилась по будням отлавливать в лаборатории. Потребовала ключ и сделала себе дубликат. Могла нагрянуть, когда заблагорассудится. Ее визиты, как правило, заканчивались, юридически говоря, склонением к действиям сексуального характера.

А однажды раздался звонок у входа в лабораторию. Не знаю, почему, но мне стало не по себе. Что-то такое почудилось. С замиранием сердца я, крадучись, припал к дверному глазку… Сердце остановилось.

У калитки стояла Мира.

Она стояла на дорожке, залитой безжалостным солнцем, одна, посреди зоопарка, города, потной и душной жизни – и смотрела на меня сквозь железную дверь, сощурившись от слепящего света. Я видел лицо с рельефными носогубными складками, с неидеальными, естественными губами, с нервной бледностью кожи в ярких розовых пятнах. Сердце всхлипнуло и опять застучало…

– Я, наверное, страшная? – первым делом улыбнулась она. – Вся распухла, как покусанная насекомыми, да?

– Ты самая красивая на всем белом свете.

– Я просто наплакалась… Не могу без тебя…

И бросилась мне на грудь.

Пришли мы в себя уже только в лаборатории, в интимном сумраке, на скрипучем диване. Наша одежда была разбросана в радиусе любовного взрыва. Мы лежали, слипшись телами, осознавая свершившийся факт. Особенно я. Было над чем крепко подумать. По моим нервам текла нежность – и грусть.

Она затеяла массировать мне плечо. Оказывается, в пылком самозабвении, я, ойкнув, взболтнул о нелепой травме. Мира взялась меня восстанавливать. Ее руки, оставаясь приятными, мягкими, ласковыми, обрели упругую твердость профессионала. Я невольно задумался о ее нелегкой работе, ее жизни, ее женской судьбе. Что ее ждет? Лучше б она меня бросила. Без меня у нее появился бы шанс. А со мной? Сколько это может продлиться? Год? Два? А время уйдет. Я давно уже в том удручающем возрасте, когда иллюзии исчезают, и даже самая притягательная – не повод для перемен. И удручает меня не невозможность удержать любимую женщину, а невозможность удержать до смерти любовь.

Она перевернула меня на спину.

– Ну, что загрустил?

– Знаешь, ты такая красивая… Когда я смотрю на тебя, мне просто хочется плакать.

– Лучше бы ты хотел трахаться!

Она рассмеялась игривым хулиганистым смехом и принялась целовать меня, сползая все ниже.

– Мира, тебе нужен десяток таких, как я.

– Будем работать с тем, что есть…

Да: любовь – это власть. Она может миловать и может казнить. Может сводить в гроб и может воскрешать к новой жизни. Меня опять потянуло отдаться. Ведь отдаться любви – не то же самое, что покориться злой воле самки.

А едва мы закончили, я сказал, пора одеваться, поскольку кто-нибудь может внезапно прийти. Не стал уточнять, что «кто-нибудь» – это жена. Зачем омрачать романтическую иллюзию? Скажем прямо: я был – аморальный тип. Однако в нравственном плане не чувствовал себя в чем-то неправым. Мораль приблизительно так же отлична от нравственности, как вольер зоопарка от вольного лона природы. Жизнь человеческая лишь тогда и достигнет гармонии, когда нравственность и мораль станут тождественны и сольются в одно. Утопия? Нет – идеальная цель, которая когда-нибудь должна стать реальностью.

Мы благополучно дошли до метро. Чмокнувшись, разъехались в разные стороны. Ни о чем конкретно на будущее не условились, и было так грустно, так больно, так упоительно… Под грохот вагона пришла эсэмэска: «Я нашла тебя не для того, чтобы потерять». Я вздохнул и забил ее номер в свой единственный телефон. Чего уж там, глобализация так глобализация.

11

Смерть поджидает нас в собственном доме.

В единственный день, когда я заехал домой, ибо не мог отмахнуться от законной жены, мне вдруг позвонила мама: отцу стало плохо, вызвали «скорую», едут в больницу.

На этот же день жене назначили операцию.

В голове повисла гулкая пустота. Чуть оклемавшись от вращения мебели, я тут же перезвонил и начал сбивчиво объяснять, почему не смогу тотчас приехать. Мама перебила: «Не рвись, сынок, справимся. Ты все равно ничем не поможешь. Жену береги. Тебе нужно продолжать жить».

Я не знал, что сказать. Что думать, что делать. Обезволено слушал, как в телефоне воет сирена.

Тут закряхтел слабый голос отца: «Сынок… ты это… если что… не бросай маму». Я с трудом проглотил душный комок. «Папа, держись! Ты не должен отчаиваться!»

«Все нормально… Начиная с какого-то возраста, отчаянье не может не быть постоянным ингредиентом душевного коктейля… – Длинная фраза далась ему тяжело. Он хотел засмеяться, но вышла дерганая одышка. – Только… только возраст этот начинается задолго до старости… Помни об этом… Ну все, что-то я заболтался, бывай. Остальное тебе мама расскажет…»

Операция называлась «блефаропластика». После удачных опытов с «Ботоксом» и губным гелем, жена рассудила, что состояние век ее старит. В день операции я обязан ее поддержать.

На корпоративной машине мы доехали до «Клиники Красоты», я промаялся, пока ей кромсали веки, а затем уже в качестве водителя доставил домой. Тут я переквалифицировался в сиделку. За пациенткой требовался уход. Кормление из ложечки, прогулки до туалета, лед на глаза, обезболивающие, выслушивание нытья. Что до последнего – испытание не для слабонервных: в нездоровье человек делается капризным, и если на бойкую вспыльчивость я раньше всегда реагировал глухотой, то на беспомощное раздражение пришлось являть чуткость ангела. Ну я-то ладно, я потерплю. Но вот она? Ради чего? Поглядывая на ее обновление, я понимал бессмысленность косметических мук. Теперь я знал: лицо как маска – это «Ботокс», губы как пиявки – это гель, а глазки как орешки – это блефаропластика. Первая мысль – сколько этой красотке лет? Да и вообще. С некоторых пор, при некотором мужском опыте, женщина утрачивает привлекательность в принципе. Женщина как класс, как биологический вид.

Ведь степень женской красоты – это всегда степень обмана.

Ночь напролет я возился с ней, а размышлял о родителях. Им тяжелее, чем мне. Да и всегда было трудно. А могли б развестись. С каждым годом все трудней заставлять себя жить – жить вообще и жить друг с другом в частности. Большинство оправданий совместной жизни в глубокой старости строятся на взаимопомощи стариков, то есть на корыстном мотиве, на взаимной продажности – на проституции.

Единственное, что может проституцию опровергнуть – любовь.

Но я так и не понял: уход за смертельно больным – это любовь или неизбежность?

Утром, наконец, поехал к отцу. Его прооперировали, он был в реанимации, без сознания. Мама – с ним. Я помучил доктора, но тот ответил расплывчато.

Мы с мамой стояли бок обок и смотрели в окно.

– Мама, что ты мне должна рассказать?

– Я? Рассказать?

– Да, папа говорил, остальное расскажет мама. Что он имел в виду?

– Откуда мне знать.

– Нет, мама, ты знаешь. Ты прожила с ним всю жизнь.

За окном сиял летний день. Внутри подмораживало.

– Что ты хочешь услышать?

– Правду.

Мама вздохнула, судорожно, толчками. Закусила губу. В остальном – каменное лицо. Всегда была властной, гордой, держала эмоции под контролем. Глаза затуманились, заблестели, продолжая смотреть вдаль.

– Какую правду ты хочешь? Что все мы умрем?.. Что на все Божья воля?.. Что любовь живет три года?.. Что женщина живет на десяток лет дольше мужчины?.. Что онтогенез есть краткое повторение филогенеза?.. Что солнце зажглось четыре миллиарда лет назад, а осталось всего каких-то двадцать два миллиона, и наша вселенная погаснет, и ничего больше не будет, ничего, никогда – сплошной ледяной мрак?

Зажмурилась. Я подумал, вот, сейчас, откроет глаза, и по щекам ее потекут ручейками слезы… Открыла. Ни капли.

– Правда – все то, что способствует продлению жизни. А все то, что ведет жизнь в тупик – ложь.

Знойный июнь перетек в душный июль. Я разрывался между женой и отцом. Плюс клиенты: еще надо было исхитриться на жизнь зарабатывать – при том, что покупать скорпионов почти перестали – кризис. Кстати, пешком гораздо быстрее, спасибо жене за проданную машину. Не заделайся я пешеходом, не обрети этой закалки, едва ли б меня хватило надолго.

Отец потихонечку выкарабкивался. Из тяжелого состояния перешел в градацию средней тяжести, и его перевели из реанимации в палату. Мама – при нем неотступно. Надо сказать, держалась она молодцом. В каждое посещение я просто диву давался: откуда в ней столько энергии? Ведь болезнь близкого человека так жутко высасывает. Это я чувствовал по себе. Ноги едва держали. Плохо стал выносить жару. На сквозняке подхватил простуду. Пропитался потом, прокис, запрыщавел, осунулся, помрачнел, сделался призраком, былинкою на ветру. Даже на себя энергии было в обрез. У женщин запас прочности явно выше.

Думая об отце, я видел свою перспективу. Вот так и жена моя будет со мной отсиживать время, организовывать процедуры, окучивать запоздалой заботой, оптом замаливать розничные грехи. Хотя до момента, когда начну загибаться, будет вычерпывать мозг и глушить стаканами мою кровь, а как загнусь, облачится в черное прет-а-парте, и еще долго будет коптить небо искренним трауром.

Говоря объективно, я стал мизантропом. Помню, ехал как-то в вагоне метро, и вдруг увидел на стенке напротив рекламный стикер: «Косметика Принцесса. Детская косметика. Как у мамы. Только лучше». Мне аж скулы свело от злобы. Казалось бы, что мне за дело? Но я встал и содрал эту мерзость, и снова плюхнулся в шаткую полудрему. На остановке вошла старушенция. Народу было – как в бочке селедок, однако она энергично так потолкалась и повисла аккурат надо мной. Вроде бы никакой зримой связи. Только во мне сжалась тугая пружина.

– Молодой человек, уступите, пожалуйста, место.

– А вы в курсе, какая у мужчин продолжительность жизни?!

Не бывает так плохо, чтоб не было еще хуже. Нет такой усталости, чтоб не было еще тяжелей. И, наверное, нет таких сложностей, чтоб не усложнить их еще.

Ведь помимо всего в моей жизни была Мира.

После того как она прекратила разлуку, мы несколько раз друг друга любили. Но когда закружил смерч болезни отца, я с ней не пересекся ни разу. Эсэмэски, телефонные голоса. Я ссылался на занятость. Она входила в мое положение. Всякий раз я ей говорил, что еду в больницу, а сам – на яхту, побыть одному. Да, я начал ее обманывать. Сердце, конечно, по ней поскуливало, и, конечно, вспоминая наши свидания, я осознавал, что эта энергозатратность еще возвращалась ко мне чем-то милым, приятным – но не всепоглощающим, чего так хотелось бы женщине. Я не мог ей принадлежать. Понимал это с беспощадностью. Перспектива виделась трезво и жестко. Мудрость? Быть мудрым в молодости – попросту глупость. Как глупость и показушная энергичность так называемых зрелых.

И все-таки, она меня отловила. В жизни зрелого человека при всей суете и загруженности не так много мест, где он реально бывает. Не назначая свидания, она явилась в лабораторию.

– Мне нужно ехать, – сказал я ей хмуро с порога.

– В больницу? – зорко сощурилась Мира.

Я подумал, если сейчас ей совру, буду последней скотиной.

– Нет, не в больницу. Я еду домой.

Ободки ее век начали розоветь. Я понял, сейчас будут слезы. Пришлось рассказать ей про дачу, про яхту – про весь этот бред моей нынешней жизни.

– Так ты ушел от жены?!

– Не совсем. Хотя, очень хотелось бы. Мне все чаще кажется, от нее не скрыться даже на краю света.

Мира интерпретировала мое бегство по-своему и, вспыхнув счастьем, повисла на шее.

– Послушай… – Я деликатно снял ее руки. – Не хочу тебе врать. Ты – мой свет, моя радость, моя настоящая жизнь, но… понимаешь… – Я не знал, как сказать, чтоб не ранить ее смертельно, и не знал, как не ранить, чтоб не убить ложью любовь. – Понимаешь, я не могу с ней расстаться. Видно, такая моя судьба. Вот мы тут стоим, а она в любой момент может приехать. И, между прочим, у нее даже есть собственный ключ. И, между прочим, она совершенно безумна, и может выкинуть все что угодно. И, если уж откровенно, она меня регулярно насилует! Мира, пойми, я не тот, кто тебе нужен!!

Она слушала с недрогнувшим стоицизмом. Но в финале все же брызнули, потекли слезы… Она вдруг сказала несгибаемо твердо:

– Женщине чужого не нужно. А свое она все равно возьмет. Чье бы оно ни было. Едем ко мне…

Должен признать: при регулярном насилии, даже если нет никаких жизненных сил, мужская сила неимоверно усиливается.

– Ты сильный, – прошептала она в неге.

– Да нет, просто живучий.

Я отлип от Миры, перекатился и рухнул на спину. Я снова здесь, я снова с ней, я снова счастлив. Я снова – гад, который из сентиментального малодушия не смог сказать девушке жесткое «нет».

– Вот говорят: импотенция, импотенция… А в сущности, что такое потенция мужчины?.. Это способность предложить женщине перспективу.

– Так предложи… – Она легла мне на грудь и затихла.

Что я мог ей сказать? Что я не воин, а созерцатель? Что под красным словцом всегда скрывал свою лень? Что я доживающий сердцеед, а не строитель будущих жизней, и мне легче терять, чем пытаться спасти? Наблюдать похождения уже нелюбимой, это легко. Жить с нелюбимой, хотя и тоскливо, но тоже легко. По-настоящему трудно быть с той, которую любишь. Ведь любовь – это жертвенность.

Ну не мог же я, в самом деле, на Мире жениться!

А если расстаться? Что ее ждет? Повезет – кого-нибудь встретит. А если не встретит? Будет мыкаться по съемным квартирам с перспективой никогда в жизни не обрести своего угла. Наше государство не благоволит к одиночкам. Оно и семейных не очень-то жалует. Но если у семейных, вскладчину и в натяг, в рабстве у ипотеки есть призрачный шанс построить квартиру, то для одиночки, если он только не вор, шанса не существует. Государству не нужны романтические одиночки. Ему нужны те, кто тянет ярмо и воспроизводит рабов. Одиночка только и может что заработать на аренду крыши над головой. Хорошо если останется на скромное пропитание. А если – травма? болезнь? старость? Куда человеку деваться? Государство и это предусмотрело.

Два варианта: или в бомжи – или в петлю.

Нет, семья человеку необходима. Семья – это дом, где пройдет трудовая жизнь. И лучше – с любовью. Потому что без любви все будет трещать и разваливаться, впустую сжигая энергию жизни. Каждому судьба предоставляет несколько шансов. И каждый шанс может оказаться последним. И что реальнее: на старом фундаменте поднять дом из руин – или построить новый с нуля? Ответ неочевиден. И неоднозначен.

– Давай, начистоту. – Я тяжко вздохнул. – Мне нечего тебе предложить… И я считаю… тебе следует меня… бросить.

– Ты пессимист. – Она приподнялась, ветрено улыбаясь. – А я верю, все у нас будет с тобой хорошо.

– О господи, да не пессимист я, а реалист! Пойми, я старею, я устал, на мне жена, ребенок, родители – все это меня высасывает! Может, я завтра сдохну! Как жить дальше думаешь?!

Она улыбнулась еще лучезарней:

– Я отказываюсь жить без тебя.

А потом случился тот день. Он был он таким же, как все. Ничего не предвещающим. Тот есть, бессмысленным и бесперспективным. Я лежал на лаборантском диване и смотрел в потолок.

Заиграл мой мобильный. Я взял его без всякого чувства.

Поначалу не понял. На экране светилось имя, которое тут же кольнуло, но как-то призрачно, будто во сне. И вдруг меня словно осыпало ворохом насекомых: это звонил из далекой Америки Кеша!

После стремительной радости он перешел прямо к делу: «А помнишь, как я купил у тебя скорпиона-воина?»

В моей голове зашуршала смутная фабула нашего пьяного расставания десятилетней, наверное, давности.

«Так вот, – продолжал Кеша, – он все еще жив! И представь себе, послужил американской науке! Да что там американской – мировой! Это прорыв! Речь идет о лечении канцера! Ученые открыли, что скорпионий токсин уничтожает раковые клетки, и, протестировав разные виды скорпионов, пришли к выводу, что самый действенный – мой, сорри, твой воин! Они хотят иметь коммерческие переговоры! Заключить контракт о поставке сырья! Это очень, очень перспективное дело!..»

Все спрессовалось. Город мелькал. Сердце стучало, выпрыгивало. Мысли неслись с нечеловеческой скоростью. Спустя мгновение я стоял, задыхаясь, на пороге палаты.

– Папа! Нашли лекарство от рака! Я заключаю контракт!

Кажется, я говорил слишком сбивчиво. Отец долго таращился, хлопал пустыми глазами, но, в конце концов, до него дошло главное.

– Сынок! – Он обнял меня и заплакал.

Мне на голову что-то мягко легло. Я оглянулся. Скользнула ладошка. Она меня гладила. Мама.

– Сынок… – повторила она женским эхом. По ее щекам текли ручейки.

В этот миг я и впрямь ощутил себя малым ребенком. Наверное, им я и оставался всю жизнь. И уж точно буду им оставаться, пока, слава Богу, живы родители. Внутри задергало, затолкало, забилось и прорвалось. Я без сил зарыдал.

Внезапно я понял: продление жизни – это искусство. Как естество жизнь – трагичная штука. Ее сюжет: от хорошего – к худшему. От юности – к старости, от веселья – к тоске, от надежды – к отчаянью. Нам не дано изменить беспощадной логики жизненной драмы, и остается отыгрывать роли, от которых нельзя отказаться. Что противопоставить этому сползанию в сумерки?

Свет искусства.

И самое трудное из искусств – быть все более взрослым. Быть человеком.

12

Быть нужным для всех – изматывающее дело.

Только в августе мне стало полегче. Отца, наконец, выписали из больницы, и я смог слегка перевести дух. Впереди простирался последний месяц, до того как Малышу возвращаться в город к учебе. Что до моего возвращения, оно виделось мне туманно. Не хотелось об этом думать. Я сконцентрировался на яхте.

Заделку пробоины я закончил еще по весне. В течение лета – шпаклевал и шкурил наждачкой, снова шпаклевал и снова шкурил, выглаживал до идеала, затем – грунтовал, затем – в три слоя красил, подгадывая солнечную погоду. Настал день, когда сияющий белый корпус на бурой траве под лазурным небом был окончательно готов к спуску на воду. Осталось поставить мачту, навесить рангоут и такелаж.

Мне стало грустно. Мелькнула тень деморализующей мысли: едва ли я отсюда когда-нибудь уплыву… Почесав подбородок, я взял телефон и написал эсэмэску:

«Хочешь выбраться ко мне на пикник?»

От таджиков мне достался мангал. От жены – вполне уютный сарайчик. Цивилизованных удобств, конечно, не было никаких, но Мира сказала, для нее главное – я. И вот мы сидели, тлел закат, мерцали звезды, млели угли, шипел шашлык, дурманно колыхался ароматный дымок, и, подливая красное вино в суровые железные кружки, я делился радостной перспективой:

– Представляешь, скоро будет настоящее дело! Мои скорпионы заявят о себе! Знал, знал, что все не зря, верил, столько лет! Нет, ты не представляешь!

– Мне так хорошо с тобой… – прошептала она.

Придвинулась ближе. Взяла мою свободную руку, пока второй я вращал обжигающие шампуры.

– Вот бы так встретить старость… Вдвоем, на лавочке, взявшись за руки…

– Сон золотой… – Я вздохнул. – До старости еще надо дожить…

Я осознавал, что это пиршество – не более чем шалость, а ее мечты – девическая греза, и, как ни чудно наше общее мгновенье, мне по-прежнему нечего ей предложить. Перспектива бизнеса еще вилами по воде писана. А вот то, что я старею – реальная неотвратимость. И опять мне с уколом в сердце подумалось, что без меня у нее еще есть в жизни шанс.

Начала рассказывать о каком-то доме в деревне. Она, оказывается, от земли: родилась в небольшом поселке. Там и сейчас живет ее мама, с дочерью, тот есть с младшей сестрой Миры. А дом в деревне заброшен. С тех пор как дедушку свезли на погост и мама забрала бабушку жить к себе.

– В доме нужен мужчина… – Улыбнулась не без подначки.

У меня неожиданно засосало под ложечкой. Бабушка? Мама?

Сестра? Славно, славно… Никогда не задумывался, что у нее есть семья. Впрочем, как же не быть? Не с небес же она в мою жизнь свалилась. Это только в кино герои приходят из ниоткуда и уходят в призрачное никуда, а в жизни мы включены в цепочку продления рода, и тащить на себе эти кандалы – мужчине. Дедушка – на погосте, отсутствие папы – по умолчанию. Должность мужчины зияет вакантной дырой. Старость на лавочке, взявшись за руки? Это засада.

Что может быть печальней несчастной любви?

Только любовь счастливая.

– Как у тебя с работой? – Я попытался сменить ненужную тему.

– Да так. Мало клиентов. Кризис.

Я выудил сигаретку, помял, закурил. Повисло продолжительное молчание.

– Хочешь бросить меня? – Она улыбнулась, глядя в огонь, глаза заблестели, и мне показалось, вот-вот заплачет.

– Невозможно бросить того, кого любишь.

– А кого не любишь?

И тут заулюлюкал мой телефон.

«Ты где?» – «На яхте, где же еще». – «Приезжай домой, а?» – «С какого перепугу?» – «Мне без тебя плохо». – «А у меня, представь себе, отпуск». – «Все думаю, как ты там?» – «Нормально». – «Я люблю тебя». – «Не выдумывай». – «Так ты приедешь?» – «Извини, нет».

На душе стало гнусно. И не потому, что я цинично жену отшил, а потому что после отшивания мне стало ее жаль. Вообще-то Природа это мудро придумала – наделить человека инстинктом, вынуждающим его к милосердию. Я – не зверь, мой удел мне смиренно ясен – быть высосанным теми, кто меня полюбил. А что делать. Но все еще тяжелей: я, видите ли, должен быть милосердным.

Оглянулся на Миру. Быть милосердным для кого-то – значит быть безжалостным для кого-то еще…

– Ну что приуныл?

– Я не тот, кто тебе нужен.

– Опять двадцать пять! Я просила, чтобы ты не произносил эту гадость.

– Да нет же, это не гадость, а правда. Правда в том, что всем нужна только любовь. А человек конкретного возраста, с его характером, судьбой и проблемами никому не нужен. Увы, это так. Пока между нами существует любовь, мы радуемся друг другу. Не желаем знать прошлого и тем более заглядывать в будущее. Потому что все остальное, что тянется долгие годы после того как любовь прошла – лишь различные сочетания жалости и безжалостности.

– Так тебе ее жаль.

– Она моя жена.

– Пустая формальность.

– Пойми, нет связи прочнее, чем связь формальная. Мы ходим на работу, там какие-то люди, наши коллеги, мы с ними дружим. То же самое и с семьей. Связь – это каждодневная работа. Связь – это штамп в паспорте.

– А как же любовь?

– Любовь? Что ты имеешь в виду: силу притяжения или количество самоотдачи?

– Я имею в виду тебя и меня.

– Природе плевать на тебя и меня. Она работает с шансами. Любовь – это шанс продлить жизнь и, тем самым, бороться со смертью. Вот у тебя еще есть в жизни шанс, а у моей жены – уже нет.

Мира вскочила и нервно пошла во тьму.

Остановилась. Ее силуэт смутно в сумерках розовел. Не оборачивалась. Предполагалось, я должен ринуться за ней и обнять. Черта с два! Сентиментальная сцена неожиданно меня разозлила, я налил в кружку вина и хлобыстнул залпом.

Возможно, плакала. Не знаю. Я опять закурил. Сидел и слушал, как вдали, в деревне лает собака. За всеми этими спорами про любовь, если они неосознанны, кроется глупость, а если осознанны – коварное манипулирование. По задумке Природы, в этот миг я должен ее пожалеть. Жена далеко, а любовница – здесь и сейчас. Обе плачут. Обе – женщины, и обе хотят монопольного мной обладания.

Ну что мне теперь, надвое разорваться?!

Конечно, любить – это быть способным приносить себя в жертву. Каждый человек вправе надеяться на милосердие. Но едва ли кому-то можно рассчитывать на чужое самопожертвование. И уж тем более этой жертвы требовать. Ведь лично я давно от женщины не требую ничего. Не претендую на чью-то мне принадлежность – потому что сам не могу принадлежать никому. В любви я не приемлю ни корысти, ни жертвенности, я ищу точку равновесия между двумя полюсами. Вот только есть ли она?

Может быть, это – точка свободы?

Вернулась. Села. Толкнула бедром. Шмыгнула носом. Шашлык подоспел. Я методично сгрузил с шампуров в единственную тарелку. Мангал заскучал. Я встал подкинуть дровишек. Заплясал, потрескивая, веселый огонь.

Мира поднялась и вплотную ко мне приблизилась.

– Ты о каких-то шансах… А я просто тебя люблю.

– А я просто даю растащить себя по кусочкам всем, кому я доступен.

Она потянулась руками, и ее лицо сквозь слезы блеснуло улыбкой.

– Тогда лучше я всего тебя съем!

Мы начали целоваться, нежно и жадно, судорожно и неспешно. Одежды падали. Все больше тела обнажалось сырости и огню. Она была божественна. Я нимало не сомневался, что ее влечет ко мне искренняя любовь.

Как не сомневался и в том, что это любовь – самки скорпиона…

И тут опять взбесился мобильник.

«Ты где?» – «Черт, ты прекрасно знаешь, где я». – «Ты один?» – «О господи, что за вопрос?» – «Приезжай домой, а? Мне без тебя очень плохо, правда. Какая-то тревога на душе…» – «Ну, я не знаю… прими какую-нибудь из своих таблеток…» – «Ты, все-таки, приезжай». – «Послушай, хватит меня терроризировать!» – «А я говорю, ты должен приехать!» – «А я говорю – нет! Я – свободный человек!» – «Свободный человек?»

Я слышал, как раздуваются ее хищные драконьи ноздри… И она прошипела:

«Ты об этом горько пожалеешь».

Утром мы отправились в город. Мира – на свою работу, я – на свою. С сонной электрички перетекли в бодрую толкотню метро и, невнятно простившись, поплыли по разным будничным веткам. В хаотичном бурлении двуполой людской толпы я почему-то подумал, что женщина видит любовь в виде воронки. Мне же представлялась совершенно иная модель: взаимный путь мужчины и женщины – не воронка, а ножницы.

Мама права: мне нужно продолжать жить. Как бы ни рвали на части люди, требующие милосердия. Нужно работать. Для мужчины главное – дело.

Мне предстояло подготовить ферму к приезду американцев.

Я прошел через арку центрального входа, пересек зоопарк по знакомым дорожкам, миновал «Террариум», из-за кустов выплывала серая крыша ангара… Я вдруг содрогнулся.

Дверь лаборатории была настежь распахнута.

Мое сердце упало в живот – и стрельнуло в голову. Оглянулся по сторонам. Никого. Тишина. Фоновый городской шум. Только трава там-сям шевелилась, будто от ласки шуршащего ветерка. Ветви деревьев, однако, хранили невозмутимость.

И тут я увидел.

Они ползли. Поодиночке и мелкими группами. Почти незаметно, но явно до бредового ужаса. Неспешною лавой выползали из распахнутой двери и веером разбредались во все стороны света.

Я их сразу узнал – «воины»!

С галлюцинаторной, обморочной медлительностью, тщательно выбирая, куда всякий раз ставить ногу, я двинулся к входу в лабораторию. Дверь поджидала меня, словно пасть чудовища.

Увиденное внутри окончательно парализовало. По всему помещению валялись опустевшие клетки. Самые ленивые беглецы еще копошились рядом с садками, но большинства «воинов» давно след простыл. Кое-кто из оставшихся проник в клетки других скорпионьих видов и лакомился собратьями менее агрессивных пород. Над базовым шелестом вроде потрескивания сухой палой листвы стоял деловитый хруст кромсаемого хвороста.

Бросилось в глаза, что клетки не просто раскиданы и раскрыты, а яростно изувечены – расплющены, смяты, разрублены. Кто-то ночью сюда проник и устроил настоящий погром. Кто же это мог быть?

«Ты об этом горько пожалеешь»…

О господи! Вот ведь дура безумная! Да нет, это я кретин – знал же, что она способна на все! Врубила под корень, по самому главному! Это – теракт, катастрофа, конец света! Что же делать? Что же мне теперь делать?

Бежать!

Моя мысль работала механически. Первым делом – антискорпионья сыворотка. Вторым – деньги. Третьим – отец. Четвертым – лететь спасать яхту, если, конечно, эта сумасшедшая туда не доехала… Сыворотка ждала своего часа в аптечке. Деньги – плотная пачка сотенных долларов, тайно откладываемых в течение многих лет, – в ящике с хламом, в сердце лаборатории, под клетками «воинов». Зло порадовало, что в припадочном разрушении она утратила нюх и заначку не обнаружила. Побросав деньги и ампулы в дорожную сумку, я спешно набрал мобильный номер отца.

Трубку взяла мама. «Мама, где папа?.. Срочно дай мне его! Быстрее, быстрее! Я потом тебе все объясню!»… Отец выслушал мое лихорадочное сообщение и глухо благословил: «Спасайся, сынок, не дрейфь, прикрою».

Уже на бегу я созвонился со знакомым водителем внезапно понадобившегося яхтенного трейлера. Он был занят. Я выпалил сумму. Он для приличия крякнул и согласился.

И последнее – я отключил телефон. Ото всех.

Успел. В полдень я был в клубе «Парус». Вопреки буднему дню трудового среднего класса, очень быстро стеклось довольно много бездельников, с любопытством разглядывающих спуск яхты на воду. Я вернулся сюда, потому что здесь имелся подъезд к воде, а также все необходимые технические возможности для адекватного снаряжения лодки в серьезный поход. Серьезней в моей жизни еще не бывало.

Появился Андрон.

– Ну и дела! Поздравляю! Ты ее сделал!

– Сделать – это только полдела.

– Продаешь? – Он деловито понизил голос.

– Ни за что. Я в нее душу вложил. Душа не продается.

Андрон поскучнел.

– Ну и… где ты, собственно, собираешься ее швартовать?

– Слушай, будь человеком, потерпи меня день-другой, а? Я скоро свалю. Далеко и надолго. Может быть, навсегда.

– Это куда же?

Я поднял лицо к небу. В вышине парили перистые облака. Над нами пролетела одинокая чайка.

– В кругосветку.

13

То, что я рассчитывал уложить в день-другой, растянулось практически на неделю. Основное снаряжение по рангоуту и такелажу я приобрел довольно-таки стремительно, но требовались еще якорь, мотор, аккумулятор, бинокль, компас, GPS-навигатор, резиновый тузик, спасательный круг, плитка для камбуза, баллоны, канистры – и еще тысяча мелочей, не считая провизии. Я сговорился с парнями: если жена вдруг появится – никто меня здесь не видел с начала лета. Утром я отгонял яхту за мыс, а вечером швартовался к причалу клуба. Все понимали и в душу не лезли. А вот Андрон проявил более пристальный интерес. Пришлось посвятить его в обстоятельства скорпионьего краха. К моему удивлению, он вызвался помогать. Не знаю, какие мотивы им двигали: память о дружбе или необходимость избавиться от преступника в розыске. Так или иначе, на своем «мерсе» он доставлял все что нужно, да так вовлеченно, что его пассия вскоре надулась.

В последний день обнаружилась досадная неготовность. Яхта была снаряжена уже практически полностью, однако отсутствовало самое важное – имя. А ведь как ее назовешь, так яхта и поплывет.

Андрон повез меня за краской и кисточкой. Пока ехали, молча слушали музыку. На переломе часа к нам вклинились новости. Неожиданно главная новость заставила сделать радио громче… «В городе – нашествие скорпионов. Зарегистрированы случаи ужаления. Санэпидстанция и МЧС приведены в боевую готовность. Источник экспансии пока не найден…» Мы остро переглянулись.

На обратном пути, как я ни мучил приемник, развития темы услышать не удалось. Такое умалчивание лишь добавило жути. Зато, я поймал весьма любопытную передачу… «Глобальный кризис принимает удушливый оборот. Финансовые проблемы становятся причиной самоубийств. Вот наиболее резонансные самоубийства, потрясшие мир за минувший год… 8 октября 2008 года топ-менеджер Pricewaterhouse Coopers и Sony Pictures убил пятерых членов семьи, после чего сам застрелился.

21 октября в Мумбаи разорившийся брокер задушил подушкой свою жену которая была на седьмом месяце беременности, а затем сам повесился. 17 декабря высокопоставленный сотрудник банка HSBC, крупнейшего по размеру капитала в Европе, повесился. 5 января 2009 года немецкий миллиардер, владелец HeidelbergCement, Phoenix Pharmahandel и Ratiopharm, в отчаянии бросился под поезд. 6 января американский предприниматель, глава одной из крупнейших риэлторских компаний, застрелился. 15 января российский бизнесмен, директор концерна Соби, застрелился. 27 февраля ирландский девелопер, владелец острова Ирландия в составе искусственного архипелага The World, Дубай, наложил на себя руки. 22 апреля финансовый директор Freddie Mac, крупнейшего американского ипотечного агентства, повесился. 25 августа 2009 года покончил жизнь самоубийством глава французского подразделения Coca-Cola».

Я обратил внимание, что все перечисленные – мужики. Ни одной бабы! Этот факт поразил меня чрезвычайно. Да еще скорпионы. Казалось бы, никакой зримой связи, однако настроение из просто тревожного сделалось депрессивным.

Захотелось немедленно позвонить отцу. Включить мобильник я опасался, потому что если меня разыскивают, а это – скорее всего, то по сигналу могут вычислить местонахождение. Андрон предложил свой. Я поблагодарил, но отказался, не хотел его подставлять. Пришлось искать таксофон. Нашли в придорожном кафе. Уже с трубкой я осознал, что наизусть не знаю ни одного номера. Разве только домашний? Позвонил. Родителей дома не было. Неясность давила на мозг.

Движимый болезненным интересом, я набрал цифры своего домашнего телефона.

Трубку взяла жена. «Але!.. Але!.. Я вас слушаю!..» Несколько раз, с нарастанием раздражения. Никаких других эмоциональных оттенков в ее голосе я не нашел. Меня как парализовало. Ничего к ней не чувствовал. Ноль. Полная анестезия взаимности. В ухе потрескивали лишенные смысла звуки, производимые существом, с которым я прожил целую вечность. Вдруг стало легко. Ничто меня там не держало. Я был готов встретить старость один на один. Абсолютное одиночество – и абсолютная же бесчувственность. Семейная жизнь хорошо меня подготовила к последнему из человеческих чувств – нарастающей боли выхода на финишную прямую. Я повесил трубку.

Подрулив к яхте, Андрон остался меня проводить. Мы купили пивка, как в старые добрые времена, расселись на палубе. После пары-тройки бутылок ко мне все же начали возвращаться чувства – локтя, товарищества, мужской солидарности. И еще кое-что… Я гнал это чувство, пытался забыть, все последние дни. Но приходит пора назвать вещи своими именами.

Я взял кисть, окунул ее в краску и принялся выводить вдоль по белому борту лучезарно красивое имя – Миранда.

Ближе к вечеру образовалась спонтанная пьянка. Присоединились несколько знакомых парней. Замелькали водка, суровая закусь, анекдоты, грубые шутки – все такое настоящее, без гламура, без баб.

Зашел разговор о сущности эмиграции. Во все времена, особенно на кризисном переломе эпох, из нашей страны народ стремился свалить. То были лучшие, самые энергичные люди. Оставались не те, кто действительно Родину любит, а те, кому все равно, где свою жизнь прозябать. Я возразил: мне тоже так думалось с начала развала СССР, но случаются обстоятельства, когда выбора нет – только бегство. Мы рассмеялись и чокнулись.

В этот момент на пригорке вспыхнули фары. Уже стемнело, автомобиль было не разглядеть, но кто-то полз, несомненно, в сторону пристани. Все уставились с любопытством. Я – с ёкнувшим сердцем.

Оказалось – всего лишь баба Андрона. Я испытал что-то вроде небесной амнистии. Ведь если б нагрянула моя благоверная – на подъеме якоря можно ставить крест, и этот конец был бы только началом. Его пассия между тем затеяла выяснять отношения. Я увидел, как сникло лицо Андрона, и через пяток минут нисколько не удивился, что мой друг начал со мной прощаться. Мы обнялись. В его глазах мелькнула сентиментальность, но он закурил и спрятался в дым. Парни тоже докуривали, жали мне руку и уходили во тьму. Вот так все и кончилось.

Я остался один.

День догорел. Я включил свет над штурманским столиком. Передо мной лежала цветастая карта мира. Очертания материков чем-то напомнили скорпионов. Бред, конечно, но моя мысль принялась ерничать да подтрунивать. Я обратил внимание, что все части света – женского рода: Европа, Азия, Америка и так далее. Да и наша планета – Земля – тоже женского. Как, собственно, и самое жизнь. Меня это поразило.

Стал во хмелю размышлять о неслучайности терминов. «Империя», «страна», «область» – женского рода. А, скажем, «народ» или «этнос» – мужского. В этом заложен глубинный сексуальный конфликт. Сперва народы империей поглощаются, какое-то время сосуществуют в любви и согласии, но потом, когда империя начинает их слишком высасывать, появляется отчетливая тенденция к независимости. Подлинная диалектика геополитического процесса – это диалектика отношений женского и мужского начал, отношений эротических, отношений энергообмена. Все течет по природному циклу, и всему свое время.

А глобализация? Не последняя ли это империя? Не конечное ли это слияние в масштабе целого мира – перед тем как мир разнесет на осколки?

Я невесело усмехнулся… Предстояло плыть в глобальное никуда с попутным ветром глобального кризиса.

В эту ночь я долго не мог уснуть. Надо мной увивался неуемный комар. Я лежал, закутавшись в спальник, и мрачно прислушивался, как по каюте летает микроскопический террорист. Он то взмывал в индифферентную для меня высь, то резко пикировал с нарастающим звоном, то исчезал, и я начинал погружаться в сон, то вдруг появлялся, и я раздраженно всплывал в явь. На утренней зорьке я должен отсюда отчалить. И очень важно как следует выспаться перед делом. А эта мелкая гадина все звенит и звенит. Ничтожное насекомое.

И все же уснул. Я понял, что сплю, когда увидел сон – тот самый…

Зал суда озарен солнечным светом. Лучи проваливаются сквозь высокие окна и падают на пол пластами в строгую клетку. Остальное пространство погружено с дымчатый сумрак. Я сознаю, что мужчина слева – мой адвокат, а женщина справа – прокурор. Оба молчат. Прямо передо мной вздымается тронное кресло судьи, оттуда доносится нечеловеческое бормотание. Я не могу разобрать, мужчина там или женщина, только с ужасом понимаю, что бессмысленная скороговорка, деловито производимая безликим судьей – не что иное, как зачитываемый приговор: «…лабиринт, кроссворд, этология, этиология, этимология, энтомология, одна буква может стоить дорого, если это буква Закона, овладеть, завладеть, Закон Природы, преступление Закона, суд, единственный шанс оправдательного приговора – назвать вещи своими именами…»

«Вы признаны виновным!» – неожиданно объявляет судья. Неожиданно, потому что я не успел ничего осмыслить, а судья уже сухо подводит итог. – Подсудимый, у вас есть вопросы к суду?»

– Нет… То есть, да, у меня есть… Очень важный вопрос. Он не дает мне спокойно уснуть… Я слышал, в последний момент вспоминается что-то хорошее. Но почему я вспоминаю одну только боль?

«Ваша честь, вы позволите?» – улыбается прокурорша.

«Да, пожалуйста», – позволяет судья.

«Я предлагаю судебный эксперимент», – говорит эта ведьма и эффектно цокает в мою сторону.

Адвокат отстраненно курит.

Она заходит мне за спину. Возлагает руки на плечи. Ныряет ладонями под одежду и начинает делать массаж. Я чувствую ее вкрадчивость, мягкость, упругую властную женственность и против воли отдаюсь этой ласке… «Ничего страшного, правда?» – Не знаю, не знаю… «Вам нравится?» – Не знаю. Наверное. Да… «Вам хорошо?» – Да, хорошо. Мне очень, очень хорошо… «А теперь раскроем глаза!» – объявляет она и вонзает мне в лоб сигарету.

Я с воплем проснулся.

Через иллюминатор – молочный рассветный луч. Спальник разъехался, сбился. По раздетому телу – озноб. Моя ладонь прижата ко лбу, под ней – колкое жжение. Я отвел руку к ясному свету – и внезапно все понял.

Клякса. Совсем крохотная. Но бесспорная. Черная звездочка в раздавленной капельке крови. Ничтожное насекомое.

Я медленно сел и потянулся за сигаретами. В самом деле. пора просыпаться.

Черт возьми! А ведь даже в тщедушном племени комаров сосут кровь исключительно самки!.. Всю свою короткую жизнь она ко мне подбиралась… Я зло рассмеялся…

Наконец-то пришлепнул. Я убил ее. Суку.

На востоке бледнел не по-летнему холодный рассвет. Щурясь спросонья, я смотрел в озаренную даль. Оттуда тянуло неласковым ветерком, он лизал мне лицо, трепал мои волосы. Я застегнул молнию под самое горло и взялся за дело.

Для начала, зарядил паруса: грот, затем стаксель. Пристегнутые карабинами, они лежали на палубе в боеготовности. Осталось отчалить, поднять грот, поставить по ветру, выйти на курс. Потом – стаксель. А дальше – неси меня вольный ветер. Я улыбнулся… Яхта была пришвартована носом к причалу. Отвязав носовой, я быстро протопал на ют и принялся выбирать якорный конец через транец. Заплескала вода, причал тронулся удаляться…

Плыть или не плыть? Вот в чем вопрос…

Этот вопрос возник настолько для меня неожиданно, что я выпустил уже вертикальный канат якоря, яхту повлекло, разворачивая вялым течением, она колыхнулась и встала параллельно береговой линии.

Со скорпионами, конечно, беда. Я бегу от погрома. От вины за лабораторию, вверенную моей власти. Не смог обеспечить охранный режим, и стряслась экологическая катастрофа. Но действительно ли я бегу от ответственности?

Нет. Я бегу от нее.

Женщина – вот главное, что преследует. Только сейчас я осознал это с полной ясностью. Перед мысленным взором плыли события прошлой жизни. Все они имели конкретные имена. Ада… Любава… Миранда… И, конечно, сквозною нитью – Бедняжка… Сюжет один: сначала восторги, потом проблемы, потом тупик. И все кончается бегством.

Только возможно ли убежать?

Ведь если вдуматься, целый огромный мир – сплошь женщина. Куда ни ткнись, она поджидает, когда я стану свободен. При вариабельности внешних данных и разнообразии типов характеров, ее цель одна… Мне сделалось душно, расстегнул тесный ворот… Конечно, конечно, бежать в никуда – сумасшествие. Однако не большее, чем оставаться на месте. Я не идиот, моя психика в норме – если понимать под психической нормой пожизненное терпение к затягиванию удавки. Я понимаю, мир так устроен. Практически я смирился. И все же две вещи постоянно сводят меня с ума: невозможность жить без любви – и осознание небесконечности той любви.

Вот от этого не сбежать. Невозможно сбежать от себя.

А так ли уж невозможно?..

Страшная мысль озарила мои терзания. Покосился на мачту. Она вздымалась могильным крестом. Тускло поблескивали натянутые ванты и штаги. Призывно болтались готовые к делу фалы от парусов. Мгновенье-другое я прикидывал варианты. В сущности, вариант был один. Всегда.

Я встал под мачту. Взял стаксель-фал. Надежным морским узлом скрутил петлю. Оглянулся по сторонам…

И продел в петлю голову.

Умереть легко. Один шаг – и всё.

Я поднялся на рубку и вышел к самому краю. Внизу, в полутора метрах, серела палуба кокпита. Вполне достаточно, чтобы ноги повисли, подрагивая… Если уж уплывать, то в абсолютное никуда, в безвозвратную, окончательную свободу, где ни одна баба при всей ее энергичности не сможет меня достать. Всего один шаг… Если не сейчас – то когда же?..

Потому что если это не сделать, все опять вернется на круги, жизнь заложит новую петлю с все той же пошлой точкой фиксации, с фальшивым прощением, с вздорными обещаньями, с ложью счастливой развязки – и с последующим, методичным пожиранием ею меня. А одиночество, это хроническое удушье, будет вечно тянуть на свидание с отзывчивой женской душой.

Невозможность быть вместе, конечно, – тоска.

Но невозможность расстаться – ад.

Я качнулся вперед. И тут же отпрянул. Меня словно обожгло ледяным дыханием бездны… Судорожно сглотнул спекшуюся в клей слюну. Сделать шаг оказалось не так-то просто. Тогда я начал медленно подгибать колени. Петля затягивалась, впивалась. В глазах помутилось… И все равно что-то держало от решительного рывка. Малодушие? Страх? Инстинкт самосохранения?..

И вдруг – озарение мысли.

Ведь исчезнуть – это не просто сбежать от женщин. Это бросить отца. Маму. Малыша, наконец. Прервать связь времен… Эта мысль так явственно во мне полыхнула, как внезапное пробуждение от тяжелого сна… И, как всякое пробуждение, спасая о мути кошмара, оно возвращало в безжалостную реальность. Господи, и удавиться-то нельзя – не имею такого права! Я – не один в этом мире. Мучительно не один!.. Главное, конечно – Малыш. Я как папаша не вправе демонстрировать своему ребенку такой пример. Вот и весь ответ, зачем взрослым нужны дети: они не дают нам до срока отдаться смерти.

Бегство – эгоизм. Самоубийство – чудовищный эгоизм. Убивая себя, мы казним всех, кто с нами связан. А сохраняя – храним. Вот так оно и работает. Инстинкт самосохранения? Закон Природы? Бог?.. Какая разница, как назвать. Главное – жизнь должна продолжаться.

Я ослабил петлю. В меня хлынул воздух.

Меня затрясло, заколотило, в горле забился истерический пульс, я выскользнул из веревки и от греха отшвырнул эту жуть подальше. Ноги резко ослабли. Я опустился на рубку, размазывая по лицу соленую влагу. Текло и текло, содрогая все тело. Кажется, плакал.

Возник импульс позвонить Малышу. Так редко ей в жизни звонил, а тут отчаянно захотелось услышать ее голос. Не представлял, что конкретно скажу. Только не сомневался, это будет что-то такое, настоящее, простое и самое важное.

Я достал телефон.

Сколько же я был в нигде? Кажется, миг. И целую вечность. Цифры пин-кода беззвучно будили спящую сеть. На экране всплывало все больше значков. Неожиданно посыпались сообщения: этот абонент звонил вам… Я едва открывал, и тут же звякали новые…

Сердце затрепыхалось…

Чуть успокоившись, наконец, оценил ситуацию. За время исчезновения один раз позвонил отец. Мама – семь. Мира – три. Несколько неизвестных мне номеров, должно быть, клиенты… Малыш – ноль. Жена – тоже ноль.

Я призадумался…

А действительно ли существует семейная связь? Или это – всего лишь животное чувство страха заставляет искать гуманистические зацепки для оправдания моей нерешительности? Жена и Малыш. Они считаются самыми близкими. По простому факту проживания под одной со мной крышей. Да, конечно, – общее прошлое, зачатие и рождение, фамилия-отчество, все штампики в паспорте, как положено. Но в настоящем-то – что?.. Разумеется, я им нужен. Какие сомнения? Мужик в доме. Магазин, холодильник, плита, оплата коммунальных услуг, вбить гвоздь, закрутить шуруп, пропылесосить, вынести мусор, то да се, по мелочам и по крупному…

Но мне-то это – зачем?!

Лютая злоба стиснула мои зубы. На всю эту жизнь, на сучье мироустройство, где мне отводится жалкая участь быть надежным источником для высасывания самыми близкими, самыми чуждыми, законными самками. Ну, а я сам? Моя душа? Моя индивидуальность? Моя личная драма человеческого существования? Да кому это интересно! Смешно даже, в самом деле.

Я вскочил и ожесточенно проделся в петлю.

Стояла чуткая тишь. Рассветный ветер незаметно улегся. Взошедшее солнце успело исчезнуть в пасмурной вате. Вода поблескивала холодным зеркалом мертвого штиля. Я вышел на край…

Внезапно звякнул мой телефон.

Я знал этот звук – ко мне пришла эсэмэска. Ничтожная мелочь. Стоит ли обращать… Звук повторился. Потом еще раз. Еще и еще. Они приходили и приходили, сбивая, одергивая, не отпуская… Ладно, только взгляну, решил я.

Это была Мира.

В моей груди будто лопнул упругий пузырь, и потекло, потекло во все стороны тела по мякнущим нервам тепло. К горлу прихлынуло и сдавило. Но нет, не веревка. Я осознал это сердцем. То рвалась к ней навстречу зажатая мною любовь.

И тут телефон непосредственно зазвонил.

«Ты где?!» Меня передернуло. Ну, надо же так проколоться – не взглянуть на дисплей, а сразу выйти на связь. Тьфу, идиот! Я-то подумал, это любимая, а это – жена. Как же она верещит… Отвел трубку подальше…

«МЕНЯ УЖАЛИЛ СКОРПИОН!!!»

Я мгновенно собрался.

Скорпион? Ужалил? Ее? Как она умудрилась? Вопросы мелькали и, непроизнесенные, находили ответ. Все сошлось. Наша жизнь, моя непокорность, ее истеричность, погром, катастрофа – все логично сошлось в единственной точке смертного жала. Я бессильно расхохотался… Со стороны, наверное, это выглядело достаточно жутко: стоит мужик с петлей на шее и в голос хохочет. Но никто не мог оценить моего невольного трагифарса. Разве только Всевышний? Я, хохоча, поднял лицо к небу… Господи, если слово «жизнь» – женского рода, а жизнь успела меня убедить, что это именно так, то не иначе она дана человеку, то есть мужчине, чтобы, в конце концов, до смерти его зае…ть!

Этот миг. Я ждал его долгие годы. О блаженство триумфа! Верил, знал, справедливость должна восторжествовать! Вот, сейчас, я выскажу все, что о ней думаю. Прямым текстом…

Я открыл было рот – и вырубился телефон. Кончилась батарея.

Над водохранилищем висело блеклое небо, в одном месте просвеченное чахлым пятнышком солнца, а в сторону города небосклон уплотнялся, наливался цементом, свинцом.

Я вышел на шоссе и, пятясь вперед, вскинул руку…

Подрулил черный шикарный монстр бизнес-класса. За рулем сидел мужчина примерно моего возраста, одетый опрятно, но скромно, без знаков различия социальной прослойки. Я замешкался, сомневаясь. Он улыбнулся: «Возьму не больше других – кризис».

Пейзаж замелькал в баюкающем ускорении. Километры простреливали невесомо, беззвучно. Из аудиосистемы лилась музыка «Радио-Классика». Я не то чтобы успокоился, но немного расслабился: должен успеть. Однако вскоре автомобильный поток сделался гуще, скорость начала падать, наметилась вязкая дерготня. Я все чаще поглядывал на часы. Он заметил: «Торо́питесь?» – «Да», – «Куда торопиться…» – «У меня жена умирает».

Через «две сплошных» полетела встречная полоса…

Удаль быстро закончилась. Начался разделительный серый отбойник, который скучно тянулся уже до самого города. Кое-как втиснувшись, мы ползли теперь вместе со всеми. Мимо плыли щиты придорожной рекламы. Она завлекала предложением стройматериалов, выбором путевок от туроператора и, конечно, скидками на любые марки автомобилей – тех самых автомобилей, что, не зависимо от мощности двигателя, года выпуска, цены и престижа, сейчас толкались в полуобморочном замедлении, все больше затягиваясь в дымную петлю цивилизации…

Взвыла сирена. «Скорая помощь». Мы сдвинулись, пропуская, и тут же приклеились настырным хвостом. За нами нырнули еще два или три шибко нервных. Синяя светомузыка пробивала нам путь. Какое-то время мы насколько-то продвигались, но все неубедительнее и, наконец, встали. Сзади раздалось злое карканье мегафона. Я оглянулся. То ли ГАИ, то ли милиция. Вот так дела…

Почти прижатые к разделительному отбойнику, мы мертво стояли меж двух мигающих спецмашин, которые заливались тревожным дуэтом, зря только нервируя, но ничему не способствуя. Впереди уже виднелись коробчатые силуэты. До черты города оставалось километра три. До метро, наверное, еще столько же.

Я достал кошелек… Он отказался взять деньги…

Меня обдало загазованным холодом. Я хлопнул дверцей, вильнул зигзагами сквозь поток и, благополучно достигнув обочины, бодро зашагал мимо транспортного коллапса. Никогда не знаешь, где потеряешь, а где найдешь: вот и пригодилась моя тренировка ходить пешком. Все стояли, а уверенно продвигался. Все – рабы, а я – свободный человек.

Я шел быстро, только город не торопился. Он очень медленно вырастал мне навстречу. Настолько медленно, что продолжал оставаться расплывчатым миражом, и начинало казаться, что я никогда не дойду. Взглянув на часы, я прибавил нервного шагу. Я все размашистей работал руками. Я перекинул через голову лямку. Я ускорился. Я побежал…

В сумке болталась антискорпионья сыворотка…

С неба заморосило…

14

Капли… Они падают с равномерными промежутками… Их неспешная череда успокаивает, усыпляет… Капли поблескивают в прозрачном пластиковом цилиндрике и утекают по трубочке вниз, в катетер – в ее вену…

Трудно сказать, сколько я уже нахожусь в больничной палате. Это неважно. Главное – я успел… Бедняжка… Она, наконец, раскрывает спекшиеся глаза…

– Ты вернулся… Ты вернулся, чтобы меня спасти…

Чуть улыбается. Я смотрю на ее лицо, на эту бледную маску, наложенную близкой смертью, вероятность которой, с каждой каплей антискорпионьей сыворотки, отодвигается все дальше и дальше. Я приглаживаю свои взмыленные дождем волосы, протираю все еще мокрую физиономию, и пытаюсь вытереть руки о сырые штаны.

– Ты где… Ты где пропадал?

– Так сразу не объяснишь.

Всматривается, исследует меня взглядом. Ощупывает каждый бугорок, каждую впадинку, трещинку. Протягивает ко мне руку, находит мою ладонь. Сжимает. Кажется, ей становится лучше, спокойнее.

– Мы ведь переживем этот кризис?

Я отвожу в смущении глаза. Тяжко вздыхаю и говорю то, что должен:

– Неизбежно.

– Деньги… Власть… Это все эфемерно. Тебе не кажется?

Я смотрю за окно. Прячу в меланхолии гримасу сарказма:

– Уверен.

– Единственное, что действительно важно, это чтобы людей связывала любовь. Ты так тоже считаешь? Правда? Ведь правда же?

Я прикрываю усталые веки в непреходящей тоске:

– Двух мнений здесь быть не может.

Заходит сестра. Она говорит, больная еще слишком слаба, ей требуется отдых, и мне лучше подождать, когда полегчает. Я так и не понял, кому полегчает: ей или мне? Высвобождаю руку и на законном основании ретируюсь к двери. Мне-то уж точно облегчение теперь вряд ли светит. Возможность была, но я так и не смог преступить через инстинкт глупой жалости. Ну а она? Неужто и впрямь думает, будто я к ней вернулся?

Любой вопрос, поставленный двоими, имеет как минимум два ответа.

Я сделал, что мог. Точнее, то, что должен был сделать. Она будет жить. Она будет продолжать жить. Господи, она будет продолжать дальше существовать!

Благодаря мне.

Я сделал это собственными руками.

Вот и всё. На этом можно поставить точку. История очертила петлю и замкнула круг. Хеппи энд.

Но так бывает только в романах. А в жизни, увы, продолжение следует, и прервать эту муку, как показала практика, – не в нашей власти.

Еще в палате я приметил розетку, и пока тут сердобольничал, успел слегка зарядить усопший мобильник. Выйдя в коридор, тут же его пробудил. Пора выходить на связь. Требовалось безотлагательно дозвониться к отцу.

Тот оказался бодр, однако суров:

«Где ты скрывался все эти дни?» – «Так сразу не объяснишь… Нетелефонный разговор…» – «Ладно, – смягчился он, – не волнуйся. Эксцесс локализован. Сыворотка поставлена в городские больницы. Ферма замурована». – «Замурована?» – «Да, ни щелочки. Эмчеэсовцы все залили бетоном, так что вместо лаборатории теперь глухой саркофаг. СЭС провела дезинсекцию. По заключению экспертной комиссии в живых не осталось ни одного скорпиона».

Я не знал, как реагировать на такую развязку. С одной стороны, конечно, побеждена экологическая катастрофа… Но с другой… Уничтожена моя ферма… Перечеркнута перспектива делать лекарство от рака… А как же… как же… Папа…

«А работать отныне будешь в Террариуме, – продолжал он все более оптимистично. – Под моим, пока еще непосредственным, началом. Хватит уже, в самом деле, экспериментов… Да, и настраивайся работать серьезно. Для начала ты должен дописать диссертацию. Материала, на мой взгляд, скопилось достаточно. Пора, наконец, тебе защититься. Пока я жив… Кстати, я придумал неплохое название, вполне актуальное для нашего времени: Адаптивное Поведение Скорпиона в Условиях Глобального Кризиса Цивилизации».

Я оторопел. Столь деятельная перспектива повергла меня в скептический ступор. Я только и смог выдавить: «Папа, зачем тебе это?» – «Не понял?» – «Моя, никому не нужная, диссертация…»

Он рассмеялся – молодым, заразительным смехом. Я невольно откликнулся, начал потряхиваться изнутри. Мы смеялись чему-то такому, о чем следовало бы заплакать, я уверен, отец в этот миг чувствовал то же самое…

Наконец, он сказал: «Твой вопрос – все равно что о смысле жизни. Все мыслители прошлого задавались подобными глупостями. Но никто так и не нашел вразумительного ответа. А знаешь почему? Потому что ответа не существует в принципе… Онтогенез есть краткое повторение филогенеза. Все живое движется в трагическом направлении. Если мы можем что-то противопоставить неизбежному сползанию в смерть, так это лишь дальше толкать колесо жизни. Понимаешь? Хоть на чуть-чуть. Провернуть. Понимаешь, сынок? В своей бессмысленной судьбе сделать это».

Он замолчал. Я с усилием проглотил горький комок.

«Да, папа. Кажется, я все понял».

Во мне словно вспыхнуло озарение. Я стоял посреди больничного коридора, смотрел на шатко слоняющихся доходяг, и в каждом из них видел олицетворение подвига. Вся их никчемность, их жалкий, животных страх, их судорожные попытки продлить свое прозябание – были борьбой. Борьбой до конца. Невзирая на диагноз и возраст. Ну а я? Я хотел убежать. Я возомнил для себя иную возможность. В какой-то момент я даже казался себе героем, бросившим вызов банальной судьбе человека. Да что там – самое смерти! Но сейчас, после разговора с отцом, я осознал, насколько был инфантильным.

Презрение к смерти – самый примитивный вид героизма.

Уважение к жизни – вот вызревшее бесстрашие.

Минуту-другую я стоял зачарован. Вдруг почувствовал себя окончательно старым. Нет, не мудрым, а именно старым, вымотанным и смиренным.

И тут опять запиликал мобильник. Я взглянул на дисплей.

Мира.

«Тебя не было целую вечность. Куда ты исчез?» – «Так сразу не объяснишь. Я и сам пока не до конца понял». – «Я места себе не находила. Писала тебе эсэмэски, звонила. Но ты был вне зоны доступа. Почему?» – «Прости. Так получилось». – «Ты, наверное, думаешь это шутки – исчезать так надолго?» – «Нет, я так не думаю. Я знаю, это очень серьезно».

Ее голос раскис до плача:

«Я умру без тебя, слышишь?»

Меня тонко пронзила боль.

«Я знаю… Я… я вернулся».

Дождь почти перестал. С козырька срывались вялые капли, кое-где на лужах сверкали редкие кольца, но люди уже складывали зонты. Я поднял воротник и спустился по больничным ступеням. До метро было минут десять бодрого хода. У автобусной остановки приметил сухую лавочку – под навесом. Я не собирался ждать общественный транспорт. Требовалось покурить. Присесть и хорошенько еще раз обдумать. В сущности, решение я уже принял. Но нельзя же вот так, сгоряча, по первому всплеску. Я курил. Я оттягивал время. Решение не менялось.

Бросив окурок, я набрал мобильный номер Андрона.

«Что случилось? – изумился Андрон. – Почему ты до сих пор не свалил?» – «Так сразу не объяснишь. Тут без бутылки не разобраться». – «Но тебя, по крайней мере, не повязали?» – «Смотря что ты имеешь в виду».

Я усмехнулся. Он крякнул.

«Между прочим, – сообщил Андрон, – звонил из Америки Кеша. Разыскивает тебя». – «И… что ты ему сказал?» – «Сказал, ты отправился в кругосветку. Связи с тобою нет. Я же не знал, что ты все еще здесь».

Он снова крякнул. Я тяжко вздохнул.

«Слушай, Андрон, а помнишь, ты мне намекал, вроде какие-то люди интересуются моей яхтой? Это правда?» – «Ну… был разговор…» – «Так вот, срочно мне их разыщи». – «Да что с тобой, в самом деле!» – «Со мной все нормально. Все хорошо. Все именно так, как должно быть».

Между нами повисла пауза. Он не решался ее прервать, а я не решался произнести то, что поставит точку. Подъехал автобус. Зашуршало, затопало. Наконец, рыкнуло и, обдав выхлопом, стихло.

«Я принял решение… Да, решено… Я продаю Миранду».

15

Старость – не столько возраст, сколько смирение.

Я снова был дома, лежал в постели с женой и читал книгу Лебовиса. Кто-то скажет: да это же бред, невозможно всю жизнь читать одну книгу.

В самом деле? А одну женщину – можно?

Да нет же, чувствовал я себя хорошо. Нормально. Вообще, забавно, как меняются с возрастом вкусы: пресытившись сладким, однажды находишь пикантность в горечи, а разуверившись в смысле, открываешь для себя прелесть абсурда.

Читая вдумчиво, не спеша, я с удивлением обнаруживал, как много существенного в минувшие читки мною пропущено. К примеру, о том, что не все скорпионы опасны для человека. Или о том, что до полного созревания скорпион проходит несколько линек. Или о том, что себя умертвить он не может никак, ибо доказано: собственный яд на скорпиона не действует, а история, как скорпион в огненном круге смертельно себя жалит – не более чем поэтическая легенда.

Наконец, я добрался до первых страниц. Ну, вы знаете, эти статьи мелким шрифтом, которые бестрепетно сразу пролистываются, чтоб поскорее взяться за главное. А между тем там была биография самого Лебовиса…

Патриарх скорпиологии родился в Москве в 1913 г. Пятилетним ребенком вместе с родителями эмигрировал в Германию. Окончив школу, поступил в Берлине на математический факультет. Продолжить обучение, к сожалению, не удалось. В 1933 г. он вынужден бежать, сначала во Францию, затем в Испанию. Там он впервые знакомится со скорпионом, будучи по роковой случайности им ужален. После агонии, к счастью закончившейся несмертельно, Лебовис живо интересуется скорпионьей темой. Он поступает на факультет биологии Андалусского университета и оканчивает его с отличием. Защищает диссертацию «Скорпионья математика», и ему предлагают место на кафедре. Однако статья «Скорпионьи аспекты гражданской войны» осложняет его отношения с тоталитарной наукой. Следующие работы «Оружие скорпиона» и «Скорпион на распутье» фактически ставят его в оппозицию к диктаторскому режиму. Свою деятельность Лебовис называет криптоскорпиологией (в данном случае «крипто» означает «непризнанный»), но официально его объявляют псевдоскорпиологом и предают анафеме. Спасаясь от репрессий, в 1940 г. опальный ученый бежит в Марокко, затем в Алжир, затем в Тунис, где продолжает самозабвенные изыскания. Из-под его пера выходят «Скорпионья история», «Скорпионья философия», а также сборник стихов «Песни скорпиона».

После Второй Мировой войны климат в Европе существенно изменился. Но Лебовис по-прежнему в изоляции. Только в 1954 г. ему предоставляют убежище в США. Именно здесь вызревает его триумф. Через три года он получает место профессора Техасского университета вкупе с заведованием исследовательской лабораторией. В 1967 избран секретарем первого съезда криптоскорпиологов, а два годя спустя – президентом ассоциации скорпиологов. Создает свою школу, растит плеяду учеников, ездит с лекциями, публикует монографии и статьи. Его наследие составляют десятки томов, ставших сегодня признанной классикой. Всей своей жизнью профессор Лебовис олицетворяет идею, красною нитью прошившей ткань его творчества: без интегрального философского осмысления любая наука слепа, и ее гордые достижения – лишь возня на песке в пределах захвата скорпионьей клешни…

Я задумался. А ведь профессиональная реализация всегда произрастает из человеческой личности. Чтобы правильно оценить его вклад хоть в ту же науку, мало прочесть его книги – надо постичь биографию. О частной жизни Лебовиса в предисловии сказано весьма сдержанно. Но даже эти контурные штрихи к портрету впечатлили меня нисколько не меньше его яркой научной судьбы…

В первый раз Лебовис едва не женился в Берлине на студентке одного с ним факультета. Родители против такой скоропалительности. Юные влюбленные сбегают в Париж. Пока жених перебивается случайными заработками, его пассия скучает и вскоре знакомится кем-то, кто увлекает ее в более сладкую жизнь. Несостоявшийся муж порывает с предательской немкой и отбывает в Мадрид. Там он внезапно попадает в больницу из-за отравления скорпионьим ядом. В больнице Лебовис знакомится с медсестрой, которая становится его другом, а чуть погодя – и женой. Вскоре у них рождается сын. Испанское счастье длится семь лет и кончается романом жены с офицером Испанской фаланги. Лебовис борется до последнего, но вынужден сдаться и перебраться в Марокко, затем в Алжир, затем в Тунис. Несколько лет проходят в глубокой депрессии, заполненной размышлениями о судьбе человечества. По мнению немногих его тогдашних друзей, Лебовис вплотную приблизился к самоубийству, и уже казалось, не избежать рокового шага – когда ученый вдруг начинает писать стихи. На презентации книги он появляется с африканкой, которую всем представляет как свою супругу. Через год у них рождается дочь, через два – сын, через три – снова мулатка. Неожиданно Лебовис для всех исчезает. Никто не знает, что с ним стряслось. Лишь годы спустя он возникает у двери посольства США, преследуемый разъяренными аборигенами. С трудом замяв дипломатический инцидент, Лебовиса срочно эвакуируют за океан. Новые хозяева его незавидного статуса пристраивают эмигранта в службу дезинсекции штата Техас. Здесь он случайно попадает в коммуну хиппи, где становится адептом идеологии свободной любви. Однако вскоре ему встречается ассистентка местного университета, которая убеждает с бродягами порвать. Социальная адаптация оборачивается женитьбой, а дезинсекция – работой на кафедре инсектологии. Далее следует восхождение по карьерной лестнице в соответствии с логикой американской мечты. У соединенных мистера и миссис Лебовис рождаются множество совместных проектов, включая двух отпрысков (мальчик и девочка), а также дом с весьма гуманной рассрочкой кредита.

Этим бы закруглить «хеппи энд» всей истории, если бы профессор не увлекся индивидуальными тренингами с милой студенткой собственного курса. Неприятность затягивается надолго. Скандал тлеет, дымит, дурно пахнет. Весь университет, затаив дыхание, ждет публичного взрыва. Уже казалось, апокалипсис неминуем, когда Президент ассоциации скорпиологов внезапно уезжает в мировое турне с циклом лекций, в котором его сопровождает отнюдь не жена – и они тают бесследно в открытом финале кругосветного путешествия и оставленных шлейфом скабрезных домыслов…

Мило, мило. Драматично, забавно, и по́шло. Это первое, что приходит на ум.

Но вдруг меня захлестнуло движение мысли, и я кинулся перечитывать путь Лебовиса в науке. Затем снова – фактографию личной жизни. Умозрительно наложил одно на другое. И тут меня передернуло осознание.

Всякая правда – всего лишь интерпретация.

Кстати, о финале…

Не установлено, жив Лебовис до сей поры или нет. Известно лишь, что в Америку он не вернулся. Равно как и ни в одной стране мира не объявился в качестве ученого или хотя бы владельца недвижимости. Иногда в прессе мелькают сообщения, якобы его видели то в Средней Азии, то в Австралии. Но едва ли стоит доверять журналистам, этим охотникам за жареными сенсациями. Наиболее правдоподобным представляется слух, будто Лебовис осел где-то в Северной Африке. Рассказывают, что он удалился в пустыню Сахара, возвел себе скит из песчаника и предался созерцанию скорпионьего бытия.

В кругу скоприологов эту легенду принято считать канонической.

Про Лебовиса я дочитывал уже на кухне. Жена ворчанием удалила меня из спальни, потому что успела приблизиться ночь, и я мешал «нормальным людям» спать. «Нормальные» – это еще и Малыш. Накануне она вернулась от бабушки, впервые самостоятельно, поездом. Устала с дороги. Вырубилась, едва стемнело. Вообще-то спала она за дверью своей комнаты, так что подсветка из спальни не могла ей мешать. Но спорить с женой я смиренно не стал: ее ворчливость могла взорваться в любой момент, это уж точно.

Дочитав, я собрался примкнуть к «нормальным», когда вдруг обнаружил между страницами книги Лебовиса сложенный лист из тетрадной бумаги в клетку. Я развернул.

Это был последний кроссворд Соломоныча.

Трудно сказать, зачем я его сохранил. Наверно, на память. Даже не предполагал, что этот лист будет единственным, что останется от секретной лаборатории. На меня взирали четыре слова.

ЛЮБОВЬ. ДЕНЬГИ. ВЛАСТЬ. ЭНЕРГИЯ.

По моей спине поползли насекомые. Я содрогнулся от щекочущего предчувствия – мысли, которая стремительно складывалась в мозгу. И вот сложилась.

Я понял, что имел в виду покойный завлаб.

И любовь, и деньги, и власть – единая сущность, неделимая, триединая в своих проявлениях, это три ипостаси одного и того же невидимого ядра – энергии человеческого взаимодействия. Где есть двое, там и взаимодействие. Где взаимодействие, там выстраивание отношений. При всем многообразии отношений между людьми, все они сводится к трем культовым идолам. Дружба, товарищество, искреннее самораскрытие, духовная близость, телесное единение; доверие, привязанность, партнерство, обмен, стремление хоть что-нибудь поиметь; коварство, интриги, натянутая дипломатия, ожесточение, открытое применение силы – все это, и еще миллионы самых разных оттенков, смыкаются в троицу: любовь, деньги, власть.

Господи, и сто́ило столько мучиться, чтоб осознать такую банальную очевидность? Энергия – вот и все настоящее содержание какого угодно межличностного феномена. Отсюда и счастье, и горе, и все эти драмы, проблемы, противоборства, победы и поражения.

Жизнь есть перетекание энергии, и любой конфликт – борьба за источник ее.

Хм… Звучит как религиозный догмат. Или – как фундаментальная формула. А ведь всякий человек, не зависимо от религиозности или учености, это знает глубинным инстинктом. Все его действия подчиняются необходимости. Он просто ищет, где бы разжиться энергией. Как любое животное. Вплоть до простейших. Таков абсолютный Закон Природы… Эх, Соломоныч, Соломоныч…

Не все слова можно свести в кроссворд. Да и не нужно. Истина не зависит от чьей-то способности схватить ее за хвост и – в клетку. Она – между слов, между строк. Даже неосознанная, она существует. В нашей душе. Она – то самое нечто, что сильнее нас, и чему мы не в силах противиться. Реальность этого «нечто» – не в словах, а в делах. И если уж называть вещи своими именами…

Нет, нет – в высшей степени все равно как назвать.

Утром Малыш подняла меня по тревоге. Сияло воскресенье начала нового учебного года. Нужно было купить учебники, тетради и всякий школярский хлам. Я требовался ей в качестве носильщика. Корпоративная машина стояла под окнами, но мне на ней ездить не разрешалось, а жена, понятное дело, сказалась больной. Пришлось мне, кряхтя, впрягаться. После полуночного бдения чувствовал себя нежизнеспособно. Родительский долг призывал к очередной жертве. А куда денешься? Детям важно не то, какие жертвы мы ради них принесли, а что конкретно смогли в жизни дать.

В магазине долго искали необходимое. Народищу – муравейник, осиный рой. Кто бывал на сентябрьских школьных базарах с родительской миссией – знает, та еще преисподняя. Загрузив корзину, я нацелился в очередь к кассе. Тут Малыш заявила, что ей нужно еще в «художку». В принципе, я был, скорее, «за». Но взглянув на выбор чтива, затеял критиковать. Я советовал взять что-нибудь из родной классики, ее же влекли какие-то бестселлеры, иноземных авторов, с аннотациями, вызывающими у меня подташнивание, и стилистикой текстов, ввергающих в эстетическую тоску. Начали спорить. Я пытался. Она упиралась. Я взывал к интеллекту. Она демонстрировала характер. Если уж откровенно, жаль было денег на этот модный печатный понос. А ей нравилось. Чертова баба, копия мамочки. В конце концов, фыркнула, что я ей, видите ли, мешаю, и было бы лучше подождать ее, мягко говоря, в отдалении.

Вот так мы и теряем наших детей.

Вручил ей корзину, пошел курить.

На улице меня встретила свежесть. И новые толпы народу. Я покуривал, а они всё валили, набивались, утрамбовывались в магазин. То были родители, в озабоченных их глазах остро тлела энергия, приносимая в жертву образованию, и учебники да тетради – только начало. Далее их ждало вымогательство на нужды родительского комитета, на подарки учителям, на охрану, уборку, ремонт, компьютеры нового поколения. А кто посерьезней, еще и вкладывается в репетиторов.

Плюнул, бросил бычок. Пора внутрь. Расплачиваться-то – мне.

Пока я курил, успела запропаститься. В раздражении начал ее искать. Мелькали лица, чужие, ненужные, некрасивые. И вдруг я увидел. Словно впервые. Девушка средь толпы. Одинокая и прекрасная. Моя дочь.

Она стояла, склонив голову к книге. Уж не знаю, что она там читала, но мгновенный ее образ, фигура, лицо – кольнули меня в грудь хмельным жалом. Невольно залюбовался… Совсем уже взрослая. Скоро начнется. Мужчины, готовьтесь. А вернее всего – бегите. Как ее мамочка в свое время скрутила меня, так и она кого-нибудь скрутит в дугу. Я расплылся в улыбке.

Неожиданно ощутил: моя злоба – ненастоящая. Как и мои попытки воспитывать, назидать, вдалбливать, быть строгим отцом. А настоящее – нечто прямо противоположное моему раздражению и всем никчемным словам.

Неужели, я ее просто… люблю?

Ведь истинная любовь – это любовь к жизни, такой, как она есть, во всех проявлениях, – а не к своим иллюзиям относительно жизни. В сущности, любовь к женщине – средоточие любви к жизни. А любовь к детям – и есть любовь к женщине. Замкнутый круг… И конечно, любовь – это бесконечная жертвенность. И, конечно, Малыш не способна мою жертву понять. Юность эгоистична. В юности кажется, будто ты – центр мира. Только с годами сознаешь, что ты – лишь крупица. А осознав, становишься на распутье… Еще имеется немного энергии. Хочется оттянуть. Но, в конце концов, взрослому человеку приходится делать выбор: растратить энергию на себя – или вложиться в продление жизни.

Я вкладываюсь в Малыша.

Если это не власть любви – то что же?

Увидела меня. Улыбнулась. Подошла, всучила корзину с книжками. Я поморщился от того, что она набрала, и ойкнул от внезапно пригнувшей тяжести. К счастью, кажется, всё. Встали в очередь кассе.

Она вдруг опомнилась, что ей еще нужно в отдел «ди-ви-ди».

Сил моих человечьих на все это не было. Я молчал. Многозначительно и свирепо. Она даже и не заметила. Махнула хвостом и исчезла, оставив перевариваться в собственной ядовитости. От нечего делать стал развлекаться абстрактными размышлениями. В данном случае, «нечего делать» во всех смыслах. Мне нечем было заняться, я не мог бросить очередь, и не мог отказать дочери в ее глупостях – ибо люблю.

Итак… Любовь – одно из названий притяжения. Притяжение, естественно, служит слиянию. А слияние имеет следствием встраивание иерархии, в которой лидер сосет энергию из соподчиненных. Женщина – из мужчины, семья – из каждого члена, поселение – из семей, город – из деревни, столица – из провинций, союз государств – из вошедших в него стран. А господствующее в цивилизации государство – из стран второго и третьего мира… Иноземные авторы? Понятно, куда утекает моя энергия… Но есть ли альтернатива слиянию в мировом масштабе? Иначе говоря, той самой глобализации? На моей памяти было могучее государство, поставившее целью построить утопию, отгородившись от мира железным занавесом. В итоге – сокрушительный крах… Да, действительно нынче другое время. Глобализация. Надо мыслить глобально. Любовь без границ. Взаимопроникновение всего и вся. Взаимовысасывание. Пока довысасывались вот до Глобального Кризиса. Что – завтра? Страшно подумать. Эх, гиблое дело…

На глаза мне попалась секция словарей. Моя мысль почем-то споткнулась, вильнула в сторону… Ба! Да ведь я давно хотел проверить одну гипотезу. Если не сейчас – то когда же? Я зашарил глазами…

Слово «человек» и слово «жизнь». По-китайски. Какой род они носят в китайском? Китайский – самый распространенный язык на Земле. Каждый четвертый – китаец. Будущее – за ними. Если, конечно, оно все еще светит.

Моя очередь продвинулась довольно значительно. Бросать было жаль, а надежда успеть – эфемерна. Оглянулся в сторону зала. Малыша не просматривалось. Попросив запомнить, что я здесь стоял – ринулся к словарям…

Переводных словарей с нашего на китайский оказалось немало. Взял первый попавшийся. Увы, не совсем то. Слова-то. конечно, переводились, но в переводе стоял иероглиф. Как это прочесть? Как произнести? И ни намека на род… Взял следующий, помассивней. Аналогично… Взял самый толстый. Такая же нестыковка… Стал хватать все подряд, переводчики, разговорники – все что было, слева направо и сверху донизу. Все страницы были испещрены рядами значков откровенно насекомоподобного вида, они проползали передо мной с издевательским равнодушием к моей неспособности проникнуть в тайну их бытия.

Эволюция письменности в Европе и Азии шли своими путями. Я, в принципе, это знал: у них – иероглифы, у нас – отдельные буквы. Но неужели, хотя бы сегодня, в эпоху глобализации, нельзя составить нормальный словарь! Идиоты! Ну что б им не указать, какого рода эта букашка, которой они обозначают любые понятия, от ничтожных до колоссальных? Или что: у них нет деления на мужчин и женщин?.. М-да уж… Всю правду нам не узнать никогда…

В разочаровании пролистнул последний словарь. Просто так, листиками пошуршать, прежде чем поставить на полку. Внезапно одна из страниц приковала мое внимание. Вцепилась в глаза единственным иероглифом.

Меня аж бросило в жар.

Я искал перевод с нашего на китайский отдельного слова. Я искал лишь в одной половине каждого словаря. Но была и другая, оборотная сторона, где с китайского переводилось на наш. Я об этом и не подумал… Иероглиф – интересная и сложная штука. Он – и буква, и символ, и несколько символов сразу. Каждый членик этой букашки имеет собственный смысл, а их совокупность – настоящий шедевр человеческой мысли.

И вот я стоял и таращился на единственный иероглиф. Он один символизирует собой два понятия. Рядом – перевод этих понятий, в знакомых словах. Именно перевод-то меня и схватил за глаза. За самое сердце.

Это – открытие. Гениальное. Я сделал его случайно. В сравнении с ним яблоко Ньютона – пустая безделица… Нет, ну все же китайцы – великий народ. Один иероглиф у них означает два слова…

Эти два слова:

Любовь…

И Бессмертие.

О

Сентябрь в этом году выдался бесконечным. По календарной логике, давно бы должны зарядить дожди, но видно природа решила оттянуть холодную неизбежность, понежиться, сколько возможно, в ласковом свете усталого солнца. Небо – кристальное, синее, без единого облачка. Призрачно проплывают, извиваясь, золотистые нити. Фырчат пропеллерами радужные стрекозы. Снуют изумрудные мухи. А в одном месте я замечаю пляску двух ярко-лимонных бабочек. Чуть колышутся пушистые колоски поседевшей травы. Эта проседь повсюду меж зелени: янтарная, желтая, бурая, кое-где и багряная. Тихо. Едва ветерок – все вздыхает, начинает тревожиться, шуршать, шелестеть, сухо потрескивать. И опять тишина…

Иду по грунтовке единственной улицы сонной деревни. Такое впечатление, что здесь никто не живет. Ни души. Но вот за кустом у забора отъезжает наружу штакетник калитки.

Мне навстречу, улыбаясь, выходит Мира.

Она одета в драные джинсы и рубашку навыпуск. Ноги в галошах. Волосы забраны в клоунский пук. Обнимает, виснет на мне. Тыкаемся носами, губами, и я ощущаю: как бы она ни выглядела, все инстинкты поют: она – моя женщина.

Берет меня за руку, словно ребенка, ведет за собою в дом. После яркого солнца внутри сумрачно, неуютно. Поеживаюсь. Вообще-то я здесь был один раз. Теперь вот второй. Озираясь, осознаю, что Мира нешуточно потрудилась, подготовила дом приему гостей. Точнее, хозяев… И все равно, этот дом обветшал, дышит на ладан. Скрипят половицы. Между досками щели. Перекрытия покосились. Пахнет плесенью, древесной трухой, прожитым веком, старостью, смертью. Чем реставрировать, проще снести.

В свете окна на железной кровати сияет постель.

Перехватив мой взгляд, Мира искрит насмешливыми глазами. Синхронно падаем. Пружины проминаются с веселым визгом. Мы целуемся. Расстегиваю ей пуговки, скольжу все ниже, не отрывая губ, рисуя влажные узоры, от которых она дышит с все большей жадностью. Я добираюсь до знакомого мне места, чуть ниже линии, продавленной резинкой, где у нее удалена, как это принято, растительность, и нанесена, как это модно, татуировка. Ее тагу – латинский значок «m» со стрелкой на конце. Вот я уже целую эту модную причуду – и тут вдруг Мира прикрывается ладонью: нет, нельзя.

Я встряхиваюсь. Да, конечно. Сам же знаю, что нельзя. Моя любовь теперь – всерьез.

Она – беременна…

– А как там наше дело? – спрашиваю, поднимаясь.

– Все хорошо. Как ты планировал. Я проконтролировала.

Выходим с ней во двор. Сворачиваем за угол, вдоль дома, на задворки. Среди бурьяна – выставленные плотными рядами кубы из пеноблоков и из кирпичей.

Я пересчитываю. Все доставлено. Товарный чек – свидетель. Местами упаковка прорвалась. Я поправляю пленку, стройматериалам вредно мокнуть под дождем. Ведь я вложил в них почти всю рублевую наличность. Да, это лучшее, что можно сделать с лживыми бумажками. А Мира – молодец: пока я пропадал в далеком городе, встречала грузовик, следила за разгрузкой, принимала и расплачивалась. Есть женщины в селеньях… И коня… И в избу… Это все – о ней. При кажущейся хрупкости… Придется соответствовать.

– Давно хотел спросить. Твоя татуировка… Что означает буква «М»?

– Особенного ничего. Просто первая буква имени. Миранда. Мира.

– Какое мирное у тебя имя…

– А твое имя? Что оно значит?

– Не знаю. Наверняка что-нибудь значит. А впрочем… теперь уже – ничего.

Сегодня поздновато, скоро вечер. Я устал с дороги. Поужинаем, посидим – и спать. Приступим к делу с завтрашнего дня. Разметим, вобьем колышки. Неплохо б до дождей залить фундамент. А по весне я начну строить новый дом.

И завтра же – они…

– Кстати, тебя ждет сюрприз, – улыбчиво сообщает Мира.

– Сюрприз? Да уж достаточно мне сюрпризов.

– Тебе понравится. Пойдем… – Опять берет меня за руку и увлекает по тропинке к старому сараю из угрюмых серых бревен.

В сарае – все еще загробнее, чем в доме. Таращусь в полутьме. На что-то наступаю – легкий грохот, – палка, – грабли. Чертыхаюсь. И тут же, сразу, у окошка, замечаю: он, без всякого сомненья. Мой фирменный террариум, который я когда-то ей дарил.

А я ведь и забыл. Ну надо ж, сберегла… Подходим. И я вижу. Я тру глаза, не верю – быть того не может!.. Смотрю на Миру. Она – рядом, улыбается, смеется. Я – снова на террариум. И начинаю сотрясаться тихим хохотом.

Там, в глубине, за прутьями решетки, на искусственном субстрате, сидит добротная, раскормленная скорпиониха. Ее дружок забился в угол. Вроде, жив. Но хвост распластан, как веревочка, безвольно… А между ними – словно звезды в темном небе. Слегка поблескивают. Шевелятся. Перебегают. Недальновидные еще без цели копошатся, а самые проворные уже взбираются на спину матери…

Выходим, продолжая улыбаться. Ладони сплетены. Поглядываем друг на друга. Мира разрумянилась. Идем по направлению к дому. Трава шуршит под нашими неспешными шагами.

Я осторожно отстаю, высвобождая руку.

– Ты чего? – мгновенно реагирует она.

– Все хорошо.

– Уверен?

– Да, все нормально. Я покурю. А ты иди… Тебе ведь ни к чему дышать отравой? – добавляю.

В ее глазах мелькает тень обеспокоенности.

– Ну ладно, покури… Давай только недолго…

Она уходит, пару раз еще оглядываясь. У дома стоит лавочка. Приближаюсь, опускаюсь на нее. Закуриваю. Передо мной – стройматериалы, одичалый сад, бурьян вплоть до изгнившего забора, и дальше – поле, лес на горизонте, перспектива…

Они приедут завтра. Ее мама, бабушка, сестра. Придется познакомиться: очень приятно, меня зовут «мужчина в доме», наше – вам. Волнуюсь как мальчишка. А между тем я – взрослый. Взрослый? Что-то сомневаюсь. Быть может, все мое взросление – сплошь попытка бегства из-под юбки, но, кажется, сбежав, я безнадежно попадаю под каблук.

О господи, зачем мне это всё?

Ведь у меня уже имеются и теща, и свояченица, и дачи, и квартиры, и все эти заботы, нервотрепка, изнурение, высасывание, крест.

И почти выросший ребенок.

И, в конце концов, – жена…

Жизнь удалась.

Хотя, конечно… с другой стороны…

Примечания

1

На круг – здесь: в итоге, в результате, по завершении цикла событий. Ср. просто-реч. «На круг то на то и выходит». Прим. ред.

2

Приведенные данные взяты из открытых источников (прим. авт).

Content

Игорь Белисов
Скорпионья сага. Самка скорпиона

Слова

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Дела

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Статистика

Слова

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Дела

10

11

12

13

14

15

О

Примечания