Марина Крамер

Судьбу не изменить, или Дамы выбирают кавалеров

Хочешь навести порядок во всем мире, сначала приберись у себя в голове.

Хань Сян-цзы, китайский философ

Пролог

Нестерпимая духота загоняла жителей под кондиционеры и в бассейны, но даже это не помогало. Сухой горячий воздух проникал всюду, песок скрипел на зубах, а тягучие ароматы, доносившиеся с расположенного неподалеку базара, вызывали головную боль. На террасе большого дома из светлого кирпича мужчина в льняных свободных штанах и расстегнутой на груди широкой рубахе налил себе апельсиновый сок из стоявшего перед ним кувшина и пробормотал:

— Еще немного, и я сойду тут с ума.

— Давай вернемся — в чем проблема? — Женщина в бело-голубом пеньюаре перекинула ногу через подлокотник плетеного кресла и взяла сигару, дымившуюся в пепельнице на стеклянном столе.

Ее собеседник, потирая пальцами виски, только пробормотал вполголоса:

— Была б моя воля — уже бы давно вернулся. Сама знаешь — пробовал, не вышло пока. Но ничего…

— Твоя воля тут ни при чем, — тут же отреагировала женщина, — я тебе сто раз говорила: есть вещи, которые неподвластны тебе, хоть на голову встань. Но ты ведь никогда меня не слушал, сам ведь умный. Только вот благодаря твоему уму мы и торчим здесь столько времени!

— Ладно, хватит! — Он легонько хлопнул ладонью по столу, но женщина ничуть не испугалась:

— Не любишь правду? Ну, еще бы!

— Ты не слышишь, да? Я сказал — хватит! — чуть повысив голос, повторил мужчина и отвернулся.

Она обиженно замолчала, но продолжила сверлить прозрачными голубыми глазами его затылок до тех пор, пока мужчина не поднялся и, чуть качнувшись, не пошел в дом, бросив с порога:

— Опять мигрень начинается… жара, наверное…

Женщина потушила сигару, потянулась как кошка и встала, с ненавистью глянув на улицу:

— Как мне тут все осточертело… Купить бы верблюда и отвалить куда-нибудь в пустыню, на фиг…

Глава 1

Бристоль, Англия

Нельзя дожидаться того, что тебя ждет.

К этому нужно идти.

Японская пословица

— По-твоему, скаутский лагерь — это хорошая идея?

Худая высокая блондинка в длинном ярко-фиолетовом кимоно стояла перед большим витражным окном и курила, глядя на залитую дождем улицу. За ее спиной, у импровизированной барной стойки, заменявшей кухонный стол, сидел широкоплечий мужчина с выкрашенными в белый цвет волосами, остриженными «ежиком». Лоб его пересекал наискось небольшой шрам от ожога. На мраморной столешнице перед ним дымилась чашка кофе и сигарета в пепельнице, чуть поодаль — большая тарелка омлета с беконом и вторая, с тостами, намазанными абрикосовым джемом. Мужчина тяжело вздохнул, не реагируя на заданный вопрос, и блондинка повторила, не оборачиваясь:

— Джек, я спросила — ты считаешь, что скаутский лагерь — это хорошая идея?

— Мэриэнн… мы уже все обсудили и решили, а Грег собирает вещи в своей комнате — ты чего еще хочешь? Он рад, что поедет — тебе чего еще?

— Я буду скучать.

— Это аргумент, — кивнул мужчина, покрытой рубцами рукой беря сигарету из пепельницы, — мамочка будет скучать. А когда мамочка очертя голову несется в заморские дали за какой-то своей надобностью — она не скучает? Ей ведь наплевать, как мы тут — и Грег, и я.

— Женя, хватит.

— Джек я, а не Женя. Что — хватит? Не нравится, когда правду говорю?

— Ты не понимаешь, — блондинка подошла к нему вплотную и обняла, положив голову на плечо, — когда я уезжаю, то он остается с тобой, и мне спокойно, я ведь знаю, что ничего не случится — ты не позволишь. А там он будет один…

— Почему один? Их там целый отряд. Надо же когда-то парню побыть самостоятельным. Ты не сможешь всю жизнь держать его под юбкой. И все, хватит — я сказал: Грег поедет в лагерь, и это больше не обсуждается.

Блондинка обошла высокий барный табурет, на котором сидел Джек, забралась к нему на колени и, прижавшись к его груди, пробормотала:

— Обожаю, когда ты такой…

— Ну, какой я? — обнимая ее, спросил Джек. — Я всегда одинаковый, это ты вечно чудишь, Маринка. Серьезно говорю: перестань эти разговоры заводить, особенно при Греге. Он настроился, хочет поехать, ждет — а тут ты со своими бабскими глупостями. Ты ж сама хотела, чтобы он мужиком рос, а не избалованным маменькиным сынком. Ну, так и не мешай. А мы с тобой найдем чем заняться в этот месяц.

— Не сомневаюсь, — она потерлась щекой о его щеку, поцеловала и легко спрыгнула с колен. — Я говорила, что люблю тебя?

— Сегодня — еще нет, — удовлетворенно хмыкнул он, докуривая сигарету.

Пока Мэриэнн, она же — Марина Коваль, убирала тарелки и чашки в посудомойку, Джек Силва, ранее живший под именем Жека Хохол, успел подняться наверх, в комнату сына, и проверить, чем занят мальчик. Одиннадцатилетний Грегори только закончил упаковывать вещи в большой рюкзак и теперь сосредоточенно изучал что-то в карманном компьютере.

— Чем занят? — поинтересовался Хохол, входя в комнату и усаживаясь прямо на ковер у кровати, на которой лежал сын.

— Хочу карты посмотреть. Там, оказывается, есть пещера, и вожатые сказали, что мы ее обязательно исследуем. Ройстонская пещера — слышал?

— Нет, но это здорово. Ты фонарь возьми, пригодится. И вот еще… — Женька сунул руку в карман спортивных брюк и вынул небольшой складной нож со множеством полезных функций — от отвертки до открывалки для бутылок. — Это тебе. Тоже пригодится.

Грег, отложив компьютер, взял нож и принялся открывать все, что в нем было. Вскоре на его ладони оказалось какое-то маленькое чудовище, ощетинившееся кусками металла разной формы и назначения. Грегори осмотрел каждый предмет и с восхищением посмотрел на отца:

— Ого… Спасибо, пап!

— Не за что. В походе обязательно понадобится.

— А вы чем тут будете заниматься? — спросил Грег, ложась на спину и свешивая голову с кровати так, что она оказалась как раз на плече у отца.

— Пока не решили. Хотел маму в Черногорию позвать, пусть бы на солнышке погрелась, но не знаю, как она отреагирует, — потрепав мальчика по темным волосам, ответил Хохол.

— Ей бы не помешало. Ты заметил — она опять стала нервная какая-то, то плачет, то наоборот — сильно веселая? — сказал Грегори задумчиво, и Хохол напрягся:

— Тебе показалось.

— Нет, не показалось. Я тут на днях ночью попить пошел, а она сидела внизу в гостиной и с Машей по скайпу разговаривала. Ты не думай, я не подслушивал! — торопливо пояснил мальчик, заметив, как нахмурился отец. — Просто она в полный голос говорила, было слышно. Так вот, она Маше жаловалась, что ее все тут угнетает, что она устала и хочет все бросить. Может, ей не надо рестораном заниматься? Хотя бы летом, а? Ведь есть управляющий.

— Я с ней поговорю, — серьезно пообещал Хохол, — думаю, что ты прав — ей нужно отдохнуть. И в Черногорию мы все-таки поедем, а ты, когда вернешься из лагеря, прилетишь к нам.

— Что, сам? — удивился и обрадовался Грегори, но отец отрицательно покачал головой:

— Сам ты пока так далеко один лететь не должен. Гену попросим.

Однорукий телохранитель Гена жил теперь здесь, в Бристоле, и Марина с Хохлом довольно часто обращались к нему за помощью. Лицо Грега чуть омрачилось — ему очень хотелось впервые полететь куда-то одному, без сопровождающих, но спорить с отцом он не стал — с Геной так с Геной.

— Ты только маму уговори, а то я знаю — уеду, а она скажет, что не устала, и все лето будет здесь газами дышать, — серьезно сказал он, и Хохол фыркнул:

— Я, конечно, постараюсь, но не гарантирую — ты ведь знаешь нашу маму.

Они посмотрели друг на друга и заговорщицки захихикали.

На самом деле Хохлу весело не было, он просто старался не показать сыну, как расстроен тем, что услышал от него. Женька всегда старался хоть как-то оградить мальчика от их разборок с женой, от ее порой довольно экстравагантных выходок и тяжелого характера. Удавалось не всегда. Чем старше становилась Марина, а соответственно, и сам Хохол, тем тяжелее было контролировать ее. Да и кто мог бы похвастаться тем, что держит под контролем саму Наковальню, возглавлявшую когда-то давно огромную группировку в небольшом зауральском городке? Никто — даже ее собственный супруг Женька Хохол. С годами Марина не сделалась мягче и легче в общении, хотя и старалась сдерживать себя. Но как, куда спрячешь характер, в котором больше мужского, и совершенно не женский мозг, больше похожий на вычислительный центр? Умение предугадать ситуацию на два шага вперед несколько раз спасало жизнь не только ей, но и близким людям, и считать это минусом Марина не хотела. Она любила их, как умела — мужа и сына, которому не была биологической матерью. Ребенок ее первого мужа, довольно рано погибшего Егора Малышева, стал ей родным с той самой секунды, когда она впервые взяла его, десятимесячного, на руки в больничной палате. И с той минуты она ни разу не пожалела о том, что сделала, и Хохол смог стать мальчику отцом — настоящим отцом, который любит и воспитывает. Правда, Грегори еще в пятилетнем возрасте узнал, что Хохол ему не родной, и с тех пор периодически в доме возникали довольно неприятные ситуации, когда мальчик прямо заявлял об этом. Но Марина была непреклонна и не давала сыну спуска в этом вопросе. Правда, в последнее время Грег немного поубавил прыть, испугавшись вида Хохла в больничной палате, куда тот угодил после тяжелого инфаркта. Коваль тогда привела сына в больницу и жестко сказала:

— Выбирай. Если ты скажешь — мы сейчас уйдем отсюда и больше никогда не увидим Женю. Но если ты не хочешь этого — запомни, что с этой минуты ты не смеешь больше рта открыть на тему, что он тебе не родной.

Не на шутку испуганный Грегори посмотрел в глаза матери и понял, что та говорит серьезно и от его слова сейчас зависят три жизни. Представить себе, что по утрам к нему в комнату не будет приходить Хохол, Грегори не мог. Он не был жестокосердным, он был обычным мальчишкой, которому иной раз не хотелось делить внимание матери с кем-то еще, но зла Хохлу он не желал никогда. Представив, что случится с Женькой, находившимся в тот момент в довольно тяжелом состоянии, если вдруг они с матерью уйдут и больше никогда не вернутся, Грегори испугался. И в этот момент он сделал окончательный выбор и больше уже не произносил вслух фразу «ты мне не отец». Со временем эта ситуация немного сгладилась в его памяти, но обещание свое Грегори выполнил — самым страшным для него было выглядеть в материнских глазах человеком, не умеющим держать слово. Он прекрасно знал, что таких она не уважала и ни во что не ставила. Хохол не держал на него зла, наоборот — старался и Марине объяснить, что мальчик просто запутался, но упрямая Коваль все равно сделала все, чтобы сын не смел больше заикаться на тему кровного родства с Женькой. Ей было очень обидно за мужа, который, имея на руках совершенно неподвижную после тяжелого ранения, ничего не соображающую женщину, не избавился от чужого ребенка, хотя вполне мог бы облегчить себе жизнь. Наоборот — вывезя в Англию и Марину, и Грега, Женька сделал все, чтобы мальчик научился говорить по-английски, чтобы смог быстрее адаптироваться в новых условиях. Сам Женька так и не выучил языка, разве что несколько бытовых фраз, произносимых с ломовым акцентом, но для маленького Грега нашел девушку-студентку, проводившую с мальчиком время до того момента, пока Коваль не пришла в себя и не встала на ноги. Марина постоянно напоминала об этом сыну, не желая, чтобы тот вырос неблагодарным, но Хохол в такие моменты страшно злился на жену:

— Ты выставляешь все так, словно я подвиг совершил. А ведь это нормально. Будь я его родным отцом — ты не стала бы так уж расписывать то, что я сделал, потому что считала бы это моей отцовской обязанностью. Так почему же ты думаешь, что у меня хоть раз мысль закралась о том, что он мне не свой и я могу от него избавиться? Ты кем меня считаешь-то?

— Я считаю тебя самым надежным, верным и порядочным человеком из всех, кого я знала, — просто отвечала она, приникая к мужу и понимая, что он прав.

В какой-то момент к Коваль вдруг пришло осознание того, что Женька — единственный мужчина, ни разу не предавший ее, не отступивший, не бросивший в тяжелых ситуациях, вытерпевший столько, что страшно даже подумать. Он любил безусловно, безоглядно, бездумно, ему важно было просто ее присутствие в его жизни. Во время последней поездки в Россию Марина вдруг взглянула на мужа совершенно другими глазами и поняла, что никого другого ей и не нужно, а все мимолетные романы, что она заводила, не имеют никакого значения — легкая связь, чтобы держать Хохла в тонусе. Но на самом деле никто, кроме Женьки, ей и не нужен. Она до сих пор сходила с ума, прикасаясь к его испещренной татуировками и шрамами груди, чувствуя его огромные ручищи, покрытые рубцами с тыльной стороны. Эти рубцы и шрамы Коваль могла целовать часами, что до сих пор страшно удивляло Хохла — по его мнению, выглядели его руки и грудь отвратительно, но у жены было свое мнение.

Марина любила собственное ощущение от этой близости — ощущение покорности и чужой власти. В последнее время Хохол перестал забываться и рукоприкладствовать, как бывало раньше, но, возможно, это просто она сама перестала давать ему поводы для этого? Женька бил ее от бессилия, от невозможности контролировать, сам потом очень жестоко страдал и мучился как от физической боли, хотя никогда не позволял себе больше одного удара — боялся не рассчитать силу и убить. К собственному удивлению, Марина никогда не держала на него зла или обиды за это. Никому она не позволила бы подобного и не простила бы, но Женька… Между ними было что-то большее, чем просто связь. Она доверяла ему слепо, не проверяя и не оглядываясь, потому что знала — он отгрызет себе руку, но защитит ее в любой ситуации.

К счастью, за последний год в их жизни ничего не происходило. Как шутила иной раз Марина — перестало взрываться и гореть все, к чему она прикасается. Хохол был очень доволен этим обстоятельством — Марина стала спокойно спать ночами, даже, кажется, курила меньше, с удовольствием занималась делами ресторана, ездила с Грегори на соревнования по единоборствам, которыми тот занимался с большим успехом. И вот сегодня сын вдруг обратил его внимание на то, что мать снова стала нервной и усталой, жалуется на жизнь живущей в далекой Сибири подруге. Это не предвещало ничего хорошего. Женька подумал, что, возможно, есть что-то, о чем жена не говорит ему, и это тоже нехорошо. После появления таких тайн она обычно срывалась в Россию, где непременно происходило что-то, требовавшее ее непременного участия. Там остался Мишка Ворон — человек, с которым у Марины было общее прошлое и чуть-чуть — в настоящем. Он знал, что Наковальня не погибла, хотя на кладбище уже много лет есть ее могила, как и знал, где и как ее найти в случае надобности. В прошлом году Марина помогла ему выпутаться из довольно неприятной истории, и Хохол очень надеялся, что на этом все и закончится. И вроде так и было весь этот год. Так почему вдруг сейчас Марина снова стала нервной? Нужно непременно это выяснить. Выяснить — и принять меры, пока все не стало сложно.

Глава 2

Урал

В разговоре с инакомыслящим человеком можно высказываться лишь о пустяках.

Ёсида Кэнко, монах

— Мы зря все-таки решили лезть в эту предвыборную кампанию.

— Мы бы зря решили, если бы я сам избирался, — в голосе сидевшего за столом мужчины звучали нотки снисходительности, и его помощник, молодой высокий парень лет тридцати с небольшим, недовольно поморщился — в снисхождении он не нуждался, а мнение свое привык высказывать прямо и четко.

— Это я понимаю. Но вы ведь вкладываете деньги, а это риск.

— Любое дело, сопряженное с деньгами, всегда риск. Но можно всю жизнь просидеть, трясясь над пятью рублями, а можно однажды рискнуть и поднять пять миллионов, Вова. — Хозяин кабинета дотянулся до большого проигрывателя дисков и щелкнул кнопкой, наполняя помещение звуками джаза и голосом Нэта Кинга Коула.

Вова снова поморщился, но так, чтобы не заметил хозяин — джаз тот любил едва ли не больше всего на свете и не терпел критических замечаний по поводу собственного вкуса в музыке. Но Коул… Как будто нет ничего посвежее!

Владимир Суриков стал работать у предпринимателя Воронцова, владевшего большой сетью автосалонов и автосервисов в области, около двух лет назад. Автомагнат, как его здесь принято было называть, искал себе в помощники человека с юридическим образованием, чтобы мог контролировать некоторые проекты, а Вова как раз оказался на улице после банкротства небольшого заводика, выпускавшего всякую хозяйственную мелочь. Познакомила их Ксюша — тогдашняя любовница Воронцова и давняя соседка Вовы по лестничной площадке. Буквально через год эта самая Ксюша внезапно «сошла с катушек», как это определял сам хозяин, и решила во что бы то ни стало выйти за Воронцова замуж. Но если он не женился на ней в те годы, когда Ксюша была намного моложе и свежее, то с какой радости должен был сделать это сейчас? Вова хорошо это понимал, а вот Ксюша, видно, думала иначе. Когда она поняла, что вожделенная фата и штамп в паспорте ей, увы, не светят, она устроила вообще невообразимое, наняв киллера из бывших охранников Воронцова. Нет, она не собиралась убивать его — к чему, когда у нее была совершенно иная цель. Ксюша рассчитывала сидеть возле раненого Воронцова и всячески изображать верную подругу и надежную сиделку, чтобы таким образом вынудить упрямого автомагната все-таки сделать ей предложение. Но в такой, казалось бы, стройной схеме неожиданно возникла брешь, и Ксюшу перехватили вместе с исполнителями. С тех пор Вова больше никогда ее не видел, хотя слышал краем уха разговоры о том, что бывшая королева красоты и телеведущая с изуродованным до неузнаваемости лицом поселилась в Магадане, выезжать откуда совершенно не собирается.

Это происшествие заставило Вову Сурикова напрячься и поднять кое-какие связи в правоохранительных структурах, и вот тут-то он и выяснил, что респектабельный любитель джазовой музыки и хорошего виски Михаил Георгиевич Воронцов на самом деле является криминальным авторитетом Мишей Вороном, чья преступная карьера началась задолго до того, как Вова появился на свет. Сперва его охватила паника — меньше всего на свете Вове хотелось каким-то образом связываться с криминалом, пусть даже отошедшим далеко в прошлое. Но потом, взвесив все, он понял, что второго такого места в городе ему не найти, а чтобы уехать куда-то, нужен хоть небольшой, но капитал, которого у Вовы не было. Насколько он понял, ведя юридические дела фирмы Воронцова, в настоящий момент бизнес его был вполне легальным, хотя люди вокруг хозяина крутились разные. И ночной клуб, которым он владел еще с девяностых годов, казался вовсе не клубом, а местом сходок всякого мутного народа. У Воронцова не было никакого отдельного офиса — только большой кабинет на втором этаже в этой самой «Матросской тишине», и там он решал любые деловые вопросы. Вова не возражал — ну, кто он такой, в конце концов, — но в клуб все-таки приезжал с опаской.

Неожиданное решение хозяина поддержать финансово предвыборную кампанию на выборах мэра удивило Сурикова. Он и не предполагал, что Ворон интересуется политикой. Когда же он задал этот вопрос хозяину напрямую, тот зашелся от смеха:

— Вовик, ты удивительно простодырый для юриста. Ну, посуди сам — кто откажется от возможности «прикормить» будущего мэра? Это же зеленый свет потом в любых проектах, в любых делах, понимаешь? Если я сейчас помогу человеку угнездить задницу в мэрское кресло — разве забудет он потом, что я для него сделал?

У Вовы на этот счет имелось свое мнение, кардинально отличавшееся от хозяйского. Он слышал историю о том, как давненько, правда, но не настолько, чтобы об этом забылось, на выборах губернатора одного из сибирских регионов команда местного предпринимателя поддержала кандидата из военных, а тот, получив кресло, резко развернулся на каблуке сапога и попер на благодетеля, да так, что ему пришлось несколько лет скрываться за границей и еще и отсидеть немного по довольно странному обвинению.

Вова, конечно, не знал подробностей, но историю эту напомнил Ворону. Тот выслушал внимательно, а потом, сунув в зубы дужку очков, проговорил загадочно:

— Это не тот случай. Мой кандидат против меня не попрет — ему резона нет, иначе вылетит пробкой от шампанского.

Выспрашивать подробности Вова не стал — просто побоялся, и вот теперь именно ему выпала участь заниматься всеми этими предвыборными делами. На днях им предстояло знакомство с кандидатом.

Глава 3

Бристоль, Англия

Женщина страдает совсем не от того, от чего страдает мужчина.

Кавабата Ясунари, писатель

Грегори уехал рано утром, Хохол сам увез его к месту сбора, запретив Марине ехать с ними:

— Ты расплачешься, испортишь ему настроение, он расстроится и будет жалеть, что поехал. Не порти ребенку каникулы, я серьезно прошу.

И Марина подчинилась. Она поцеловала сына перед входной дверью и даже во двор не вышла, хотя из-за занавески долго наблюдала за тем, как Грегори и Женька грузят в багажник «Гелендвагена» рюкзак, как мальчик садится на заднее сиденье и пристегивается ремнем безопасности, как Хохол выводит машину за ворота. Только после этого она позволила себе заплакать. Сын становился взрослым, еще пара лет — и он совсем отдалится от нее, поедет в колледж, у него начнется своя жизнь, и Марине в ней будет отведено совсем мало места. Это, конечно, нормально, и так должно быть — но как же больно… Они останутся с Женькой вдвоем в этом огромном доме — хоть в прятки играй.

Поплакав всласть, Марина вытерла глаза и пошла в кухню пить кофе, джезву с которым заботливый Хохол оставил на зажженной спиртовке. Закурив, Марина смотрела в большое окно и думала, что же будет делать в отсутствие сына. Хохол забрасывал удочку насчет поездки в Черногорию — там у них был собственный дом, как и на Кипре, но Марина не очень хотела лететь. Возможно, ей и стоит согласиться — все-таки море, солнце, свежий воздух, прогулки в сравнении с не очень жарким Бристолем выглядели предпочтительнее. Подумать можно… Но все телодвижения, связанные с перелетами и переездами, всегда вызывали у нее ужас. Конечно, когда было нужно, она собиралась, летела, ехала — но отдых… это было не то, ради чего Марина соглашалась рисковать состоянием нервной системы.

Мысли перекинулись на сына — как он проживет этот месяц в лагере без родных? Даже когда Марина уезжала, с Грегом всегда оставался то Хохол, то отец Марины, специально прилетавший из Москвы к дочери и зятю. А сейчас мальчик окажется среди чужих людей — пусть давно знакомых, но чужих. Это беспокоило Марину, и она злилась, чувствуя себя курицей-наседкой, готовой затолкнуть своего цыпленка в гнездо и сесть сверху, чтобы не мог выбраться.

«Женька прав — мальчик должен стать самостоятельным, а я мешаю этому. Но что делать, если я подсознательно все время боюсь, что с Грегом что-то случится? Я несу ответственность за него перед Егором, я поклялась на его могиле, что выращу его сына достойным человеком. Хотя… Егор тоже не одобрил бы моих попыток контролировать в жизни Грега абсолютно все. Я должна, должна дать ему больше свободы, дать возможность почувствовать ответственность и принимать решения. Господи, как тяжело-то… Никогда не думала, что быть матерью — это такой тяжкий труд. Женька однажды сказал — мол, такой огромной бригадищей ворочала, а что с годовалым пацаном делать — не знаешь. И ведь это правда…»

Кофе остыл, а зажженная сигарета, забытая на краю пепельницы, превратилась в длинный столбик пепла. Марина взъерошила волосы, потерла пальцами виски и встала, чтобы сварить новую порцию. Предстоял длинный день, в котором теперь образовались свободные часы, раньше заполняемые общением с сыном, и она задумалась о том, чем будет заполнять эту пустоту весь месяц. Каждый день ездить в ресторан? Ее присутствия там почти не требовалось — умение подобрать грамотную профессиональную команду всегда было сильной стороной Марины, а потому дела шли хорошо и без ее участия. Заставить Хохла каждый вечер доезжать до набережной и гулять там? Запала хватит от силы на неделю, а потом что?

— Научись вышивать крестиком, — насмешливо раздалось за спиной, и Марина от неожиданности уронила на пол джезву с только что сваренным кофе, едва не ошпарив ноги.

— С ума сошел?! Ты чего подкрадываешься?!

Хохол шагнул к ней и, подняв на руки, аккуратно переставил в другую половину кухни:

— Не обожглась? Нервная ты стала — ужас просто.

— Я задумалась, а тут ты…

— Ты задумалась вслух, дорогая. Аккуратнее с этим. — Женька вынул из небольшого узкого шкафчика швабру и принялся вытирать коричневую жижу с кафельного пола.

— Отвез? — игнорируя совет, спросила Марина, усаживаясь на барный табурет.

— Ну а куда я денусь? Отвез, конечно.

— Он… плакал?

— Мариш, ну, что ты, в самом деле? — укоризненно покачал головой Женька, убирая швабру на место и открывая кран, чтобы вымыть руки. — Он взрослый парень, ему одиннадцать лет почти, а ты все считаешь его чуть ли не грудным. Сама, кстати, учила, что мужики при людях не рыдают.

Марина опустила голову так, что отросшие волосы закрыли лицо, и по вздрагивающим плечам Женька понял, что она плачет.

— Ну что ты, в самом деле? — обнимая ее, спросил он. — Подумаешь — парень в лагерь уехал! Нашла причину для слез. Давай лучше подумаем, чем будем заниматься в образовавшемся отпуске. Ты точно решила, что в Черногорию не хочешь?

— Я не знаю, — пробормотала Марина, вытирая глаза, — я вообще ничего не хочу.

— Ну, еще бы, — понимающе протянул Женька, — это ясно — когда ничего не взрывается и не горит, нам сразу скучно, мы ничего не хотим и настроение у нас тоже поганое. А вот в режиме аврала нам всегда легче живется, правда? Что-то давно никто оттуда не звонил и не орал — «караул, спасите», да?

Он говорил вроде бы со смехом, однако Марина чувствовала, что в словах Хохла никакого веселья нет, наоборот — он зол на нее. Зол — и прав, потому что в душе она давно поняла, что жизнь респектабельной английской дамы не по ней. Это не ее стихия, не ее ритм. Каждый наступающий день похож на предыдущий и будет похож на завтрашний, и можно почти поминутно заранее сказать, что произойдет. А для нее, привыкшей за много лет к совершенно иной жизни, к суете и опасности, это оказалось слишком тяжело. И вся хандра, нервы и скука — от этого. А Хохол просто устал, он старше, ему тяжелее далось последнее «приключение» в России. До сих пор на лбу у него довольно заметный след от ожога, а на груди — уродливые рваные шрамы, оставленные гранатными осколками. Если бы не Леон, телохранитель Мишки Ворона, то Хохла могло бы уже и не быть. Но он заслонил собой Женьку, и оба остались живы, хотя Леону досталось куда сильнее. Конечно, у Хохла имелись причины злиться на жену.

Она положила руки поверх его, обнимавших ее плечи, и проговорила виновато:

— Я тебя совсем измучила.

— Не в том дело, — зарываясь лицом в ее волосы, пробормотал Хохол, — я из кожи вон лезу, чтобы тебе было хорошо, а тебе все равно плохо, оказывается. Мне это хуже ножа, Маринка. Я обещал себе и твоему мужу, что ты будешь счастлива, что я все для этого сделаю, и теперь, выходит, проотвечался.

— Не надо, Жень… ты все сделал, сдержал слово. Дело не в тебе, ты ведь понимаешь. Это я… Наверное, я неблагодарная сволочь. Я очень счастлива с тобой — разве ты не видишь? Ни с кем так не было бы, ты же весь для меня. А я просто не умею этим наслаждаться, не умею, понимаешь?

Она откинула голову ему на плечо и тяжело задышала. Женька не любил этого ее состояния — сейчас начнет плакать, потом у нее заболит голова, и остаток дня ей придется провести в комнате с зашторенными окнами и в полной тишине.

— Не надо, котенок, — попросил он, изгибаясь и целуя ее в шею, — я ведь все понимаю, не первый же день знакомы. Давай все-таки подумаем о поездке, а? Не хочешь в Черногорию, можно на Кипр, только там жарко сейчас. Хочешь, позвони Марье, пусть берет Алену и с нами едет.

— Не поедет она, нельзя ей летом в жару, ты ведь знаешь. Да и в Москве она сейчас, одна, без Алены, — отозвалась Марина, давя подкатившиеся слезы. — Наверное, ты прав — поедем, заказывай билеты.

И Хохол в душе возликовал — удалось! Значит, хоть перед Грегом ему не будет стыдно, потому что мальчик взял с него обещание непременно вывезти мать на море и заставить отдохнуть.

Глава 4

Урал

Если бы мне нужно было кратко ответить на вопрос, что есть благо, я бы сказал, что благо — это терпеть страдания. Тот, кто не умеет терпеть, никогда ничего не достигнет.

Ямомото Цунэтомо, самурай

Мишка Ворон блаженно вытянулся на полке в бане и закрыл глаза. День прошел с пользой, и это держало его в тонусе — успех в делах всегда подстегивал и настраивал на позитивные мысли. Если все пойдет так, как он задумал, то через полгода в этом городе у него вообще не останется конкурентов. Собственный прикормленный мэр — ну, о чем еще мечтать? Вот только фамилия почему-то настораживала. Хотя «мало ли в Бразилии Педро», как говорилось в одном старом фильме. Вполне может оказаться однофамильцем, да скорее всего, это так и есть.

— Эх, бабу бы сейчас, — мечтательно пробормотал Ворон, глядя в обшитый березовыми плашками потолок бани, но потом, вспомнив что-то, поморщился: — Хотя на фиг.

Последняя пассия, Ксюша Короленко, надолго отбила у Мишки охоту к развлечениям с представительницами прекрасного пола. Почти целый год Ворон воздерживался от любых связей, тем более длительных, настолько напугала его любовница, ухитрившаяся организовать покушение на него.

— Вот почему все бабы не могут быть такими, как Наковальня? Ну, не баба — сказка же! А досталась в итоге отморозку Жеке Хохлу, — продолжал размышлять вслух Ворон, вспоминая давнюю свою знакомую Марину Коваль. — И чего я, дурень, не подсуетился вовремя? С ее мозгами мы б вообще горя не знали, это ж какая хватка — не всякому мужику такое снилось. Чего она нашла в этом Хохле? И ведь любит же, судя по тому, что я тут видел. Леон! — заорал он вдруг. — Леон, пивка принеси мне!

Через несколько минут в баню зашел высокий светловолосый мужчина в спортивном костюме. Правый глаз его был закрыт кожаным кружком, правое ухо отсутствовало, а через всю щеку тянулся розовый неровный рубец. Обе руки телохранителя тоже были сильно обожжены, а на левой еще и не хватало двух пальцев, но это не мешало Леону удерживать поднос с пол-литровой кружкой пенящегося пива.

— Ставь сюда, — похлопал по полку рядом с собой Ворон. — Слышь, Леон, а пробей-ка мне информацию кое-какую.

— Слушаю, — отозвался телохранитель, забирая поднос.

— Коваль Дмитрий Викторович.

Леон удивленно вздернул левую бровь:

— В смысле? Это же кандидат на мэрское кресло.

— Это я и без тебя знаю, — поморщился Ворон, садясь и беря кружку. — Эх, хорошо… — крякнул он, сделав большой глоток холодного напитка. — Официальную мульку я два раза прочитал, а ты мне нарой все что можно из, так сказать, неофициальных источников. Потому что сдается мне, что-то нечисто с этим кандидатом. Уж больно фамилия у него для нашего города звонкая. Улавливаешь? — Он вопросительно посмотрел на телохранителя.

— Вы думаете, что он как-то связан?.. — Договаривать Леон не стал, справедливо опасаясь, что произносить догадку вслух не стоит, Ворон и так все поймет.

— Что-то мне подсказывает, что вполне может быть такое. Но проверить надо, мало ли. Фамилия не то чтоб очень уж редкая, но тут еще и отчество…

— Тоже не Сигизмундович, в общем-то, — пожал плечами Леон, — но я, конечно, проверю. А вы напрямую спросить не хотите?

— Ты что — больной? Конечно, не хочу. Ей только дай тему — она ее вмиг разовьет, а мне без интереса, чтобы она сюда вернулась.

— С чего бы ей возвращаться? Им и там неплохо.

— Ну-ну, — неопределенно протянул Ворон и снова приложился к кружке. — Ты иди, Леон, иди…

Телохранитель вышел, плотно закрыв за собой двери парилки. Бросив поднос на стол в предбаннике, Леон вышел на крыльцо, закурил и задумался. Если выяснится, что новоиспеченный кандидат на мэрское кресло действительно приходится каким-то родственником Наковальне, то он должен предупредить ее раньше, чем принесет эту информацию Ворону. Леон умел быть благодарным и прекрасно помнил, кто именно спас ему жизнь, оставил крупную сумму денег на банковской карте, а также устыдил Ворона, и тот после выписки из больницы и реабилитации снова взял его к себе на работу, пусть и не совсем телохранителем уже. Если бы не Марина, неизвестно, курил ли бы сейчас Леон вот эту сигарету. Не будь ее — и Ворон, скорее всего, не повез бы его, обожженного и тяжело раненного, в больницу. Но Марина настояла, и благодаря ей Леон выжил и смог снова встать на ноги. И теперь самое малое, чем он может ей отплатить, — это предупредить о происходящем в их городе.

Леон вспомнил, как перед тем как уйти из больницы, Жека Хохол сунул в его тумбочку небольшой листок бумаги, на котором написал свой номер телефона. Леон положил его за обложку паспорта — на всякий случай, чтобы просто не объяснять никому, откуда у него чей-то номер с английским кодом. Теперь нужно улучить момент, когда он останется один, и позвонить Жеке — так будет лучше. Хохол все-таки знает свою жену и сможет предугадать реакцию. Хорошо бы, чтобы этот потенциальный мэр оказался однофамильцем — Леону меньше всего на свете хотелось причинить неприятности Марине. А в том, что эти неприятности неминуемо возникнут, он почему-то не сомневался.

Глава 5

Бристоль, Англия

…иногда бесчувствие бывает мучительней самой острой боли.

Юкио Мисима, писатель

Утро началось ссорой. Обычная такая семейная ссора — как у всех. Кто и что первым не так сказал, даже не поймешь, а выливается в приличный конфликт. Хохол держался как мог, сглаживал, пытался спустить на тормозах, но в конце концов тоже не выдержал и заорал, чем окончательно вывел и без того легко возбудимую Коваль из себя. Сочтя за благо ретироваться, Женька пошел из кухни, и вот тут едва не произошло непоправимое. Нож — тяжелый, из тех, что используют для тренировок десантники, — как-то сам собой лег в руку. Марина даже не сразу поняла, откуда он взялся, как попал на стол — обычно Хохол держал такие вещи в небольшой запирающейся беседке на заднем дворе. Но рукоять так удобно и привычно улеглась в ладони, словно всю жизнь там и лежала. Размахнувшись, Марина бросила нож, и тот, пролетев через кухню, воткнулся в дверь над самым ухом Хохла. Тот слегка дернул щекой, стараясь ничем не выдать того, что именно испытал секунду назад, услышав стремительно приближающееся к голове лезвие. Марина же, глядя на глубоко вошедший в дверь нож, вдруг поняла, что натворила. Но даже теперь она не могла показать мужу всю глубину своего ужаса, отчаяния и страха — нет, только не это, она сильнее, она всегда сильнее, она же Коваль, она не боится и не жалеет.

— Ну, что ж, пора, чувствую, в дурку вещи упаковывать, — проговорила она спокойным тоном, но Женька, проживший с ней много лет, хорошо знал цену этому спокойствию.

Марина, повернувшись на каблуке, вышла в гостиную через вторую дверь, находившуюся у нее за спиной, и щелкнула замком. Хохол, с усилием вырвав из покореженной доски нож, повертел его в руках, зачем-то провел по лезвию пальцем, оставив на подушечке тонкий порез и чуть видную кровавую дорожку, а потом, размахнувшись, изо всех сил швырнул нож в ту дверь, за которой только что скрылась жена:

— С-сука!

— Ну все верно, — раздалось из-за двери насмешливое, — уж если менять, то обе синхронно, чего ж с разными-то жить будем? Молодец, Хохол, дизайнер прямо.

— Заткнись! — заорал он, не в силах контролировать себя. — Заткнись, я тебе сказал, сука полоумная! Совсем башней поехала?! Ты в кого ножи мечешь, малахольная?! Слова сказать нельзя! А если бы пацан дома был?!

— Вот это тебя и спасло! — отрезала Марина, по-прежнему не открывая двери, чтобы муж не увидел, как она бессильно сидит за ней на полу и, кусая губы, старается не заплакать от нахлынувшего ужаса.

Хохол хлопнул себя по губам, сообразив, что, будь Грегори дома, мог услышать, какими словами он только что крыл его мать, а подобных выходок при сыне он себе не позволял. Даже хорошо, выходит, что его нет дома. Но что теперь делать с Мариной? В какой-то момент рука у нее не дрогнет, и что тогда? А ведь на месте Хохла может оказаться кто угодно — от управляющего рестораном до юриста или официанта. И что потом делать?

— Открой, котенок, — постучал он, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью, но там молчали.

Женька примерно представлял себе картину — Марина сидит на полу, подпирая дверь спиной, и, вонзив ногти в ладони, старается сдержать слезы. Ей уже стыдно за вспышку гнева и за полетевший в его сторону нож, она уже поняла, что едва не натворила, но встать, открыть дверь и признать свою неправоту она, конечно, не может. И вот это последнее, кстати, угнетает ее сильнее всего.

— Мэриэнн, открой.

Когда ответа опять не последовало, Женька изо всех сил ударил в дверь ногой. Раздался треск, и в полотне образовалась приличная дыра. Он просунул руку и открыл замок. Жена лежала на полу без сознания, и это испугало Женьку сильнее летевшего в его голову ножа. Упав на колени рядом с неподвижным телом, он стал трясти ее за плечи:

— Котенок, что с тобой? Очнись! — Но она моталась в его руках как тряпка и в себя не приходила.

Опустив ее на ковер, Женька метнулся в кухню, достал из аптечки нашатырный спирт и, обильно смочив кусок ваты, вернулся обратно. Поднеся вату к лицу Марины, он свободной рукой крепко обхватил жену за плечи и прижал к себе. Коваль закашлялась и открыла глаза, мгновенно заслезившиеся от едких испарений нашатырного спирта:

— Что случилось?

— Ты сознание потеряла, — убирая вату и поднимая Марину на руки, ответил Хохол.

— А… до этого?

— Не помнишь?

— Нет…

— Удобно, — пробормотал Женька, укладывая Марину на диван и садясь рядом.

Марина чуть приподнялась, подоткнув под спину подушку, и жалобно посмотрела на мужа:

— Я действительно ничего не помню…

— Говорю же — удобно. Швырнула нож мне в башку — и отключилась. А в другой раз очнешься — а я рядом, тепленький еще. Что делать будешь?

Она в ужасе отшатнулась от него:

— Что несешь?! Какой… нож?

— А мой, десантный, который Генка подарил, — невесело усмехнулся Хохол, пощипывая усики. — Хорошо, кстати, бросаешь — дверь пробила. Откуда силы столько?

Марина вцепилась в волосы и опустила голову:

— Я действительно ничего не помню…

Хохол, глядя на опущенную голову жены и ссутулившиеся плечи, испытал прилив нежности и отчаяния одновременно. Он понимал, что до Марины дошло то, что могло случиться пару минут назад, и теперь она страдает, но еще больше ее испугал вот этот провал в памяти. Он сгреб ее в охапку, усадил к себе на колени и крепко прижал:

— Ну, успокойся, моя маленькая, не надо. Все обошлось, я живой…

— А в следующий раз можешь быть мертвый, — всхлипнула она, утыкаясь лбом в его грудь.

— Я не могу умереть раньше тебя, Маринка. Так не будет. Я должен быть рядом, должен тебя защитить от всего.

— А я в благодарность за это бросаю в тебя ножи… повезло тебе с женой…

— Мне — повезло, — с улыбкой подтвердил он, чуть покачивая ее на коленях, как ребенка, — ты совершенно права, мне повезло с женой. Я ее добивался много лет, и вот она со мной. Моя мечта сбылась, ты — моя женщина, ты мать моего сына — что еще желать? Ты принадлежишь мне.

— Ты ненормальный, Хохол, — снова всхлипнула она, и он со смехом согласился:

— Конечно. А кто нормальный ужился бы с тобой? Поцелуй меня. Нет… не так, — он буквально сбросил ее с колен на пол и запустил руку в волосы. Коваль никогда не нужно было повторять дважды, даже в таком состоянии она знала, что имеет в виду муж.

— …О-ох, ну, вот и сняли стресс… — Хохол в изнеможении вытянулся прямо на ковре и блаженно закрыл глаза.

Марина легла рядом, уютно устроившись под его рукой, и прижалась всем телом к разгоряченному телу мужа. Он осторожно поглаживал ее изуродованной рукой, вызывая легкую дрожь, и Марина тихонько застонала:

— Ну, почему ты такой? Почему мне никогда не бывает достаточно? Даже когда уже нет сил?

— Потому что тебе со мной хорошо.

— Нахал, — пробормотала она, закрыв глаза.

— Еще бы! Был бы не нахал — так и не вышло бы у меня ничего с тобой, дорогая.

И тут на барной стойке в кухне заголосил Женькин мобильный. Это насторожило Марину — у Хохла в Англии не было никого, кто мог бы ему звонить, кроме нее, Грегори и Гены. Но сын в лагере, у Гены сейчас тренировка — он с утра обычно пропадает в клубе карате, следовательно…

— Кто это? — спросила она в спину подскочившего Хохла, но он не ответил, только махнул рукой и, глянув на дисплей, скрылся с телефоном на втором этаже. — Однако… — удивленно пробормотала Марина, садясь на ковре и накидывая халат. — Это что-то новенькое.

Любопытство раздирало, но Коваль запретила себе подслушивать — незачем унижать мужа недоверием, он наверняка сам расскажет, когда закончит разговор. Она пошла в душ и долго стояла под горячей водой, стараясь унять дрожь во всем теле — так всегда бывало после их с Хохлом близости. Но в мозгу прочно застряла мысль о неожиданных провалах в памяти — это могло плохо закончиться. Да и то, что она так внезапно подняла руку на мужа, тоже не радовало. Обладай Женька менее крепкими нервами — и кто поручится за то, что могло бы случиться.

— Надо что-то решать с этим, — пробормотала она, снова подставляя голову под струи воды, — этак я овдовею быстрее, чем рассчитываю. Бедный Женька, как он со мной живет-то… как на вулкане, честное слово, даже самой страшно.

— Ты закончила? — раздался голос мужа, вошедшего в ванную и взявшегося за ручки душевой кабины.

Дверки поехали в разные стороны, и Хохол шагнул в кабину, прижимая Марину телом к стенке:

— Выходишь или со мной побудешь?

— Нет! — со смехом отказалась она, пытаясь вывернуться. — Если останусь, то весь день проведем в постели.

— Я не против.

— Не сомневаюсь. Пусти.

Он отошел в сторону, выпуская ее из кабины, и Марина, задвинув дверцы, села на край джакузи, принимаясь вытирать волосы полотенцем. Ей очень хотелось спросить, кто звонил, но она сдерживалась — пусть расскажет сам. Однако Хохол молчал, фыркал под водой, долго стоял под холодной струей, потом вышел и, чмокнув жену в макушку, обернул вокруг бедер полотенце:

— Ну, чем займемся?

Она только плечами пожала. Дел никаких не было, разве что наведаться в ресторан и просмотреть новый контракт с поставщиком овощей, но это не отнимет много времени. «А ведь он так и не сказал мне, кто звонил», — отметила она про себя с обидой. Никогда прежде у Хохла не было никаких тайн и секретов от нее.

— Собирайся, поедем двери выбирать, — муж стоял перед зеркалом, чуть согнув ноги в коленях, и водил расческой по мокрым белым волосам. Привычка выбеливать волосы укоренилась, хотя первое время Женька очень сопротивлялся. Но потом привык к собственному отражению, находя его уже обычным. Небольшую бородку и усы он тоже красил, и это придавало ему вид слегка странноватый, но интересный. Марина иногда замечала на улице, как реагируют на ее мужа проходящие мимо девицы, однако никаких беспокойств по этому поводу не испытывала. Для Хохла женщины как класс не существовали — у него был собственный идеал красоты, и этот идеал всегда под рукой, так какой смысл что-то менять? Он ни за что не согласился бы видеть рядом с собой вместо Коваль кого-то другого, пусть и с покладистым характером. Марина это отлично знала, да Женька особенно и не скрывал, хотя иной раз думал, что зря дает жене такую уверенность — может, оглядывалась бы хоть иногда, заводя очередную интрижку. Но вот уже год, как у Коваль никого не было, уж в этом-то Хохол научился разбираться за время, проведенное возле нее. Сейчас она принадлежала только ему, и Женька ощущал вкус победы.

— Двери? — растерянно спросила Коваль, и он подтвердил:

— Двери, дорогая. Перед отъездом надо все привести в порядок, а то сын начнет вопросы всякие задавать — тебе к чему это?

— Ты прав…

Она ушла в гардеробную, выбрала там одежду и, бросив ее на кровать, взяла фен. Вопрос о телефонном звонке так и повис в воздухе — Хохол молчал, а она из упрямства решила не давить. Но осадок остался.

Глава 6

Москва

Совесть не появляется с возрастом, подобно нашей бороде. Чтобы обрести совесть, нужно определенное воспитание.

Акутагава Рюноскэ, писатель

Виктор Иванович Коваль расхаживал по небольшой кухне трехкомнатной квартиры и чувствовал, как давит в груди. Это неприятное ощущение преследовало его уже около месяца, с тех пор, как сын объявил о намерении баллотироваться на пост мэра одного из уральских городов. И все бы ничего, но Виктор Иванович прекрасно знал, что это за город. Там раньше жила его младшая дочь Марина, больше известная как Наковальня. Так иногда бывает в жизни — у одного отца родились такие разные дети. Дмитрий, бывший генерал МВД, и Марина — глава большой криминальной группировки, в свое время контролировавшей большую часть региона. Именно это внезапно открывшееся родство поставило крест на карьере сына, но Виктор Иванович не вмешивался — он считал, что Дмитрий во многом виноват сам, то и дело предоставляя начальству поводы для недовольства своим пьянством, например. Так что роль Марины в отставке генерала Коваля была не так уж велика.

Дмитрий считал сестру погибшей — как, собственно, и все вокруг, исключая нескольких уж совсем близких людей, в число которых входил отец и, как ни странно, жена генерала Людмила. Так получилось, что именно ей открылась Марина, когда нужно было вытащить из Бутырки попавшего туда совершенно случайно Хохла. Люся не смогла помочь, но нашла хорошего адвоката, через которого Марина ухитрилась провернуть сложную комбинацию по спасению мужа. Людмила оказалась не из болтливых, и генерал так и не узнал о том, что сестра жива и на свободе, за границей вместе со своим Хохлом. Сын Дмитрия и Люси Николай жил в том самом городе, куда теперь настроился переехать его отец, и это тоже настораживало Виктора Ивановича — отношения с внуком он разорвал в одну минуту, едва услышав первые фразы интервью, которое тот дал журналистам после «гибели» Марины. Он обвинил тетку, давшую ему в руки хорошую и не особенно пыльную должность директора футбольного клуба, во всех грехах, в том числе и в том, что, будучи президентом клуба, она якобы запускала руку в бюджет города. Это была такая чудовищная ложь, что Виктор Иванович едва не задохнулся от отвращения. Коленька, его мальчик, которого он любил и баловал с детства, вдруг явился деду совсем в ином свете — растолстевший, постоянно потеющий от волнения, заикающийся краснолицый человек неопределенного возраста, неблагодарный и подлый, он просто не мог быть тем самым Коленькой. Виктор Иванович решил просто — позвонил и велел забыть, что они родственники. Николай попытался оправдаться, но дед не стал слушать — он-то, как никто другой, знал правду о своей дочери и о том, что никаких денег она в бюджете брать просто не могла, потому что сама вкладывала в команду огромные суммы, твердо решив, что в их городе должен быть футбольный клуб. И клуб остался, и Колька по-прежнему был его директором. Правда, просчитался, втянув в дело свою жену, а та от жадности вложила все деньги в какой-то банк, который растворился буквально на глазах через неделю после этого события. В результате Николай с женой потеряли такую сумму денег, что молодой муж свалился с сердечным приступом и категорически запретил жене подходить к финансам. Никто, кроме Мишки Ворона, не имел понятия о том, что всю эту операцию с банком и деньгами провернула сама Наковальня, каким-то образом получившая видеозапись той самой пресс-конференции своего племянника. Поднять на него руку и перешагнуть через кровное родство Марина не смогла, но наказала так, как умела только она — больно и недоказуемо.

Виктор Иванович этого, конечно, не знал, но, вероятно, не осудил бы дочь. Сейчас его интересовало другое — зачем Дмитрию мэрское кресло. И почему именно там.

Сын сидел здесь же, в кухне, на угловом диванчике, курил и прихлебывал чай из большой керамической чашки. Он немного обрюзг, чуть раздался в талии, но все еще выглядел привлекательным и интересным мужчиной, даже седина в волосах не портила впечатления.

— Так что, пап, поможешь? — спросил он наконец, отодвигая чашку.

— Я? Чем? Что я понимаю в этих выборах, кроме того, в какую графу галочку поставить? — Виктор Иванович оперся о подоконник и посмотрел в лицо сына.

— Да не надо тебе ничего понимать. Там специалисты есть. Ты мне нужен как журналист — у тебя же полно знакомых. Пару статеек здесь, пару статеек там — ну, кому это мешало?

И тут Виктор Иванович решился задать тот самый вопрос, которого они оба явно хотели избежать, но не видели возможности сделать это, потому что он все равно возникнет:

— А ты не боишься, что твою фамилию в этом городе знают слишком хорошо? Не боишься прямых обвинений? И тех, кто еще помнит Марину?

Дмитрий взъерошил волосы и взял новую сигарету:

— Бать, ты зря это. Дело-то давнее, а Маринка мертва уже много лет. Мало ли кто чей родственник — кто сейчас на это смотрит? Я тебе больше скажу — если бы наше родство обнаружилось на пару лет позже, меня бы из органов не поперли. И потом — ну, ты сам вспомни, ведь никто никогда не доказал ее причастность хоть к одному малюсенькому криминальному эпизоду. А нет доказательств — и все, обвинения рассыпались. Все-таки она умная баба была, так обставлялась, что не подкопаешься. Вроде бы все знают, а иди, докажи. Так что тут все чисто. И потом, у меня там спонсор появился из местных, Воронцов некто.

— И ты думаешь, что нашел альтруиста? В твои годы странно быть таким наивным, да еще после генеральских-то погонов.

Дмитрий покачал головой:

— Ну, бать, ты меня совсем уж за дурака-то не держи. Я отлично понимаю, что придется рассчитываться, и готов к этому. Но там вполне легальный бизнес, так что не думаю.

«Интересно, что скажет твоя сестра, когда обо всем узнает, — подумал старый журналист, пряча ставшие холодными руки в карманы вязаной домашней кофты. — А ведь она узнает непременно. И еще неизвестно, как отреагирует. Хотя что ей теперь до тамошней суеты? Живет себе в Англии, а там все иначе».

— А что Люся по этому поводу говорит?

И тут вдруг Коваль-младший замялся, а Виктор Иванович, наблюдая за тем, как меняется выражение лица сына, почему-то вспомнил, что уже давно не видел Люсю и даже не говорил с ней по телефону, а Дмитрий всегда приезжал к нему один.

— У вас все в порядке? — насторожился он, и Дмитрий вздохнул:

— Да разъехались мы, бать, на этот раз окончательно. Больше полугода уже. Она замуж вышла.

Виктор Иванович опустился на табуретку и принялся массировать область сердца, а Дмитрий испугался:

— Тебе плохо? «Скорую», может?

— Не надо, пройдет. Что ж ты молчал?

— А что говорить? Мы взрослые люди, сделали еще попытку — не вышло, ну и разбежались с концами. Чего друг другу век-то заедать? Она еще молодая, да и я себе найду, один не останусь.

— Колька… знает?

— Знает. Он, кстати, на тебя здорово обижен.

— Это не твое дело. У меня остался только один внук.

— И это к нему ты мотаешься в Англию? — вдруг выдал сын, и Виктор Иванович слегка опешил. — Ну что ты так реагируешь, я ж какой-никакой, а все ж мент бывший, связи-то остались. Одного не могу понять — с кем он там живет, если Маринка мертва, а этот ее Хохол вроде как в Бутырке погиб? Мне, батя, как раз вот такие тайны и не нужны во время выборов. Так что давай-ка без сюрпризов. У кого живет Егор?

— У родственников первого мужа Мариши.

Коваль-младший покачал головой:

— Ну, вы б хоть что поинтереснее придумали. Я был знаком с ее первым мужем — помнишь? Здесь и познакомились, кстати. И никакой родни, тем более в Англии, у Малышева не было. Не темни, батя, я же не чужой тебе.

Виктор Иванович начал колебаться. Сказать о Марине он не мог, чувствовал, что не имеет права. А вот Евгению явно ничего не угрожает, он не приезжает в Россию по своим документам, так что маловероятны неприятности.

— Я скажу. Но ты никогда не посмеешь использовать эту информацию во вред, тебе понятно? — жестко произнес он, глядя Дмитрию в глаза.

— А ты думаешь, что я к коллегам бывшим кинусь?

— Не исключено, — спокойно подтвердил отец, вызвав у сына бурю негодования.

— Ты, батя, совсем уж! Кем же ты меня считаешь-то?

— Я и сына твоего считал родным и порядочным, а вышло как — сам, поди, помнишь.

— Да, с Колькой некрасиво получилось, — признал Дмитрий, сбавляя тон, — даже не думал, что мой сын таким гаденышем вырастет. Но я-то, бать, старый уже.

— И тем не менее. Если кто-то узнает, что Евгений жив, я тебе не завидую. А уж если до него самого докатится — тут тебе не надо объяснять.

Дмитрий кивнул — если бы не Марина, не сидел бы он сейчас на отцовской кухне с чаем и сигареткой. Это она бросилась наперерез Хохлу и подставилась под финку, предназначавшуюся как раз Дмитрию за то, что посмел поднять руку на сестру. После этого они и не виделись больше ни с Мариной, ни с Хохлом. И вот он, значит, жив и воспитывает где-то в Англии сына Малышева. Чудны дела господни… Отмороженный уголовник Жека Хохол — и маленький мальчик, усыновленный его сестрой.

— Н-да, все-таки любил он ее, — пробормотал Дмитрий, — даже пацана оставил.

— Ну а куда он его должен был деть? Это его сын, он его воспитывает с десяти месяцев.

— Н-да… — почесал затылок Дмитрий. — Слушай, а как с Бутыркой-то вышло? Мне еще Люська рассказывала, что Влащенко погиб там как-то странно, в драке вроде. Я еще подумал — у кого же силенок-то хватило такого амбала завалить?

— Я этого не знаю, — уклонился Виктор Иванович, который на самом деле не знал всех тонкостей выхода Хохла из СИЗО, — да и не нужно мне это. Жив, и то хорошо. И сюда себе путь отрезал.

— А что ж в Англию-то его занесло? Россия маловата стала?

— Значит, маловата, — сухо сказал отец, давая понять, что не желает больше продолжать этот разговор.

— Ну и правильно, в общем-то, — согласился Дмитрий, — ему тут жизни не дали бы. Егор-то большой уже?

— Одиннадцать будет осенью.

— Совсем взрослый. По-русски разговаривает хоть немного?

— А как же. Евгений-то английского совсем не знает, по мелочи только — в супермаркете да на автозаправке объясниться. А Егорка лопочет, как там и родился.

— Забавно…

— Смотри, Димка, ты мне обещал, — внушительно сказал отец, словно генералу было лет восемь, — не вздумай чего!

— Бать, ну, хватит уже, в самом деле. Не трону я твоего Евгения драгоценного, пусть живет. Чуть ливер мне на снег не выпустил, между прочим!

— Насколько я знаю, там было за что.

— Было-было, я ж тоже признаю — Хохол не из таких, что с бухты-барахты за «перо» хватаются, — улыбнулся сын, — он за Маринку порвать мог голыми руками, это повезло мне, что она шустрая была и Хохла своего хорошо чувствовала. Свой бок подставила…

— Вот и помни об этом, — пробормотал отец, наливая себе чай.

— Так ты поможешь? — вернулся к началу разговора Дмитрий, и Виктор Иванович неопределенно пожал плечами:

— Посмотрим.

Глава 7

Бристоль, Англия

Среди всех желаний трудно преодолеть только одно — любовную страсть. Здесь, видно, недалеко ушли друг от друга и старый, и молодой, и мудрый, и глупый.

Ёсида Кэнко, монах

— Сара, вы можете пока приезжать раз в неделю, скажем, по средам — вам удобно?

Марина стояла на нижней ступеньке лестницы и наблюдала за тем, как домработница Сара шнурует кеды, собираясь уходить.

— Как скажете, миссис Мэриэнн, — отозвалась она снизу, не поднимая головы, — могу по средам. Вы сообщите мне, когда вернетесь?

— Да, обязательно, я предупрежу за три дня, чтобы вы могли рассчитать время и приехать для косметической уборки.

Краем глаза Марина видела, как в гостиной в просторном кресле корчится от беззвучного хохота муж — Женька обожал такие моменты, когда Коваль, сцепив зубы и натянув на лицо благообразную гримасу, объясняется с домработницей. Выглядело это довольно комично для того, кто неплохо знал Коваль в прошлой жизни, и Хохол получал ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Разумеется, миссис Мэриэнн, — разогнулась Сара и устремила на хозяйку взгляд небольших серых глаз из-под круглых очочков в тонкой оправе.

— Тогда до связи, Сара. И спасибо за уборку.

— Не стоит, миссис Мэриэнн. — Не сводя с нее взгляда, Сара попятилась к двери.

Эти взгляды Сара бросала на Марину не просто так, и Хохол, помнивший о том, как жена проводила время в постели лучшей подруги Виолы, старался оказаться в такие моменты как можно ближе, чтобы у серой мыши в очках даже не возникло сомнений — он не потерпит. Вот и сегодня, поняв, что Сара уходит, но все еще топчется в прихожей, он, перестав смеяться, вышел, потягиваясь, в холл и небрежно обхватил Марину за талию:

— Бай, Сара.

— Бай, мистер Джек, — чуть сморщив нос, выдавила она и вышла за дверь, а Марина, картинно вытерев со лба несуществующий пот, проговорила:

— Господи, как же достают эти политесы… ну, почему нельзя просто сказать — все, Сара, спасибо, вот деньги, всего хорошего? Нет же, надо сто раз поклон отбить и триста лишних слов сказать! Не могу! Ей-богу, такое остается ощущение, что я сама в доме все убирала — физическое состояние как раз похоже.

— Да, котенок, нелегко тебе дается английский этикет, — хмыкнул Женька, целуя ее куда-то за ухо.

— Так ты мне не скажешь? — вдруг не выдержала она, и руки Хохла, сжимавшие ее талию, чуть заметно дрогнули.

— Не скажу чего?

— Брось, не прикидывайся. Кто тебе звонил?

— Когда?

Она развернулась и уперлась обеими руками в широкую грудь, обтянутую белой майкой:

— Ну-ка, пусти!

— А если нет — что сделаешь? — без тени страха полюбопытствовал муж.

— Так скажешь?

— Нет. Тебя это не касается.

Коваль удивленно вздернула брови:

— Не поняла. Я думала, что в моем доме меня касается все.

— Все, — подтвердил Хохол, — кроме этого. Могут у меня быть собственные дела?

— Нет.

— Это кто же так решил? — хищно сузив ноздри, поинтересовался Хохол, и в его голосе Марина отчетливо различила недовольные нотки.

— Не забывался бы ты, — посоветовала она и тут же пожалела о своих словах, поняв, что перегнула палку.

В один момент ручища Хохла переместилась на ее горло и чуть сжала, а прищуренные серые глаза уставились в ее лицо острым, буравящим насквозь взглядом.

— Прекрати это. Ты не в России. И не Наковальня больше. В этом доме мужик — я. И я буду решать, что и когда говорить.

Он отпустил ее и пошел наверх, в кабинет, а Коваль, от неожиданности ослабев, осела по стене прямо на ступеньки лестницы.

— Однако… — машинально растирая шею, пробормотала она.

Женька не сделал ей больно, но удивил неожиданным напором и силой характера, чего прежде за ним не водилось. Марина поднялась и направилась вслед за мужем, найдя того за столом в кабинете. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять — уже раскаялся и жалеет. Как всегда…

— Ты молодец, Женька. Серьезно, — тихо сказала она, прислонившись к дверному косяку, — со мной так и надо.

— Не сердишься? — угрюмо спросил он, рассматривая сложенные на дубовой столешнице кулаки.

— Нет.

— Вещички бы собрать — улетаем через три дня, — напомнил муж, отходя от неприятной темы.

— Успеется. Что-то я отцу давно не звонила, замоталась совсем. — Она сказала это совершенно искренне и без задней мысли, действительно давно не говорила с отцом, и вдруг поймала взгляд Хохла — он таращил глаза и шевелил губами.

— Откуда… как ты… — разобрала она и удивилась:

— Ты чего?

— Как ты узнала, что он звонил?

Пораженная Марина не могла вымолвить ни слова — она даже представить не могла, что отец в обход ее разговаривает с Женькой, но, что еще интереснее, Хохол скрывает от нее эти разговоры. Что, черт побери, между ними происходит?

— Зачем он звонил? Что-то случилось? Он здоров? — еле выговорила она, охваченная беспокойством.

— Все с ним в порядке. Просто так звонил.

— Ты не научился врать мне, дорогой. — Марина шагнула в кабинет и приблизилась к сидящему в кресле мужу, вспрыгнула на столешницу. — Если бы он звонил просто так, ты не стал бы скрывать. Значит, есть что-то, о чем вы оба решили мне не говорить. Так что же это?

— Н-да, день перестал быть скучным, — печально прокомментировал Хохол, осторожно перемещая ноги жены себе на колено и беря в руку правую ступню. — Сиди спокойно, я помну немного.

— Ты не увиливай, — предостерегла она, откидываясь на упертые в столешницу руки и закрывая глаза.

— Не торопи. Не знаю, с чего начать, — массируя ее ногу от ступни к колену, отозвался муж.

— Сначала — так проще.

— Знать бы, где оно, это начало…

Хохол в самом деле не знал, с чего начать разговор о том, что рассказал ему по телефону Виктор Иванович. Новость была ошеломляющая, и Женька хотел, насколько возможно, оттянуть момент, когда Марина окажется в курсе. Но дотошная и чуткая Коваль каким-то образом почувствовала напряжение и сумела все-таки раскрутить его на разговор, которого Хохол так старался избежать. И Женька решил идти до конца — то есть врать. Иначе никто не поручится за то, что сделает в следующую минуту непредсказуемая Марина.

— Понимаешь… я хочу задержаться в Черногории подольше, а Грег вернется из лагеря — и куда его? Генка не может, дела у него какие-то, я и хотел отца попросить. Но он отказался, и я вот теперь думаю, как быть. Уговаривал его вместе с Грегом к нам прилететь, а что — отдохнули бы, на солнышке пожарились, морской воздух, то-се… А отец уперся — ни в какую. Думаю, что приболел он, но скрывает, — проникновенно сообщил он, массируя ногу жены и глядя ей в глаза так открыто, как только мог. — Он просил тебе не говорить — знает, что ты расстроишься и отдыхать не поедешь. Потому я и попытался промолчать, котенок. Все просто.

Она долго смотрела на него, пытаясь понять, не врет ли, но Хохол каким-то немыслимым усилием заставил себя не отводить взгляда, и это сработало. Коваль вздохнула:

— Вечно он… я вообще не понимаю, почему он так упорствует и не хочет переехать сюда. Мы вон даже телохранителя перетянули, а отец все отнекивается. Мне было бы куда легче, живи он здесь.

— А раньше ты его и знать не хотела, помнишь? — шутя поддел Хохол, возликовав в душе, что его план сработал.

— Помню. Но ты ж понимаешь — причины у меня имелись.

Причины имелись — Марина никак не могла простить отцу, что он, зачав ее от случайной интрижки с местной официанткой, никак не принимал участия в ее жизни, даже когда увидел, в каких условиях живет его дочь. Со временем она смогла победить в себе эту обиду, во многом благодаря помощи Егора Малышева, но порой старые чувства нет-нет да и накатывали, и тогда Марина грубила, злилась и довольно сильно обижала отца. Хохлу приходилось брать на себя роль буфера — он ухитрился найти с тестем общий язык, а потому часто заступался за него перед женой и долго, терпеливо объяснял той ее неправоту.

— У меня иной раз чувство, что детей в моей семье двое — сын и ты, — шутил он в такие моменты, — и поверь — с пацаном куда проще.

Марина испытывала порой огромное чувство благодарности мужу за такие вот проявления. Окончивший школу на зоне-«малолетке» Хохол был куда более умным, чем некоторые ее знакомые из прошлой жизни, имевшие высшее образование. Женька интуитивно чувствовал, как лучше, как нужно, как правильно, мог дать верный совет или просто объяснить какие-то вещи так, чтобы она поняла.

— Я люблю тебя, Женька, — пробормотала она, закрыв глаза и прислушиваясь к движениям его сильных пальцев.

— Я это знаю, родная. — Хохол украдкой вытер капли пота, выступившие от напряжения на лбу — она поверила, расслабилась. Это хорошо.

Он увезет ее в Черногорию и постарается сделать все, чтобы она как можно дольше пребывала в неведении.

Они поужинали дома, решив не ехать в ресторан, потом долго лежали, обнявшись, на кровати, и Хохол бережно поглаживал стройное тело жены, расслабившееся под его руками. Когда наконец Марина уснула, подсунув под щеку ладонь, совсем как ребенок, Женька, укрыв ее одеялом, натянул спортивные брюки и спустился вниз, в кухню. Заварив себе чифирь, он переместился в гостиную, щелкнул кнопкой пульта, настроив телевизор на какой-то кабельный русский канал, и уселся в мягкое кресло. Мысли роились в голове, отвлекая от происходившего на экране.

То, что сообщил зятю Виктор Иванович, слегка ошеломило и сбило с толку. Зачем, интересно, Дмитрий решил ввязаться в эти политические игрушки? И каким образом на него вышел Ворон? И если он сделал это случайно, то в курсе ли Мишаня, что кандидат — родной брат Наковальни? А если не в курсе, то что будет, когда эта информация всплывет? А ведь она всплывет обязательно, тут не может быть двух мнений. И что будет делать с этим Ворон, ведь он знает, что Марина жива и где она теперь скрывается?

— Черт их всех дери — мы только начали спокойно жить, — проскрежетал Женька, сжимая кулаки, — только-только почувствовали свободу и хоть какой-то покой — и на тебе! Какого вообще хрена бывший ментовский генерал решил стать мэром? И почему не нашел для себя другой город? Значит, есть что-то еще, только пока я не вижу, что именно. Но я непременно это выясню. Мне бы только Маринку подальше запрятать, чтоб не полезла.

Он отхлебнул глоток из алюминиевой кружки, которую Сара пыталась выбросить с периодичностью раз в месяц, и закурил. Опять его спокойствию угрожает что-то извне, как раз в тот момент, когда он так счастлив и умиротворен. Когда любимая женщина наконец принадлежит только ему. Но, видимо, это не его участь — быть счастливым и спокойным, он — Жека Хохол, обреченный вечно работать кулаками и чинить разборки. Единственное светлое пятно в его жизни — Марина, и она же — источник вечной сердечной боли. Но Хохол твердо знал — если бы ему предложили изменить что-то в прошлом, он ни за что не согласился бы. Потому что вся его прошлая жизнь была залогом того, что он встретит ее, Марину, любовь и боль, необъяснимое счастье и кучу проблем.

Он часто вспоминал ее такой, как увидел впервые — русоволосой стройной красоткой с упругой грудью и длинными ногами, обтянутыми белыми джинсами. Первое, что он увидел, были как раз эти ноги, появившиеся из двери черного «Мерседеса» старого Мастифа. Красные туфли на шпильках, штанины джинсов — и вот она стоит на дорожке перед шлагбаумом, за которым — территория особняка Сереги Строгача. И Хохол, глядя на нее, перестает соображать и одновременно испытывает страшную злость на то, что молодая красивая девка принадлежит этому дряхлому пню. Когда выяснилось, что она не любовница Мастифу, а «вывеска», ширма для его легального бизнеса, у Хохла отлегло от сердца. Это значило, что теперь он часто будет видеть эту девицу в имении Строгача, а значит, появился шанс на то, что рано или поздно Серега поведет ее в свою знаменитую сауну, и тогда у него, Женьки, будет возможность прикоснуться к ней. Однако не случилось.

Появился Малыш, и вскоре они с Коваль поженились. Разные мысли посещали тогда голову Хохла, вплоть до того, чтобы подкараулить ездившего без охраны Малыша где-нибудь на лесной дороге и… Но он понимал — не сможет, просто не хватит духа. Когда случился прокол и Малышев налетел на каких-то левых деляг, решивших развести Наковальню на деньги, она таки приехала к Строгачу за помощью и пошла с ним в сауну — это было главным условием, которое выдвинул Строгач в обмен на эту самую помощь. Хохол обыскивал ее на входе и чувствовал, что готов уже убить и Серегу за то, что это тело сейчас достанется ему. Присоединиться его, разумеется, не пригласили. Но спустя год случилось то, что случилось — заигравшаяся Коваль соблазнила его сама, сама пришла и как-то совсем уж расчетливо отдалась в его власть, и одуревший от счастья Хохол даже не сразу сообразил, что она просто-напросто разводит его. Прикрывает шашни своего телохранителя и Виолы, охранять которую и должен был Хохол там, в Египте. Это сперва привело его в ярость, но потом, проводя каждую ночь в ее постели, он вдруг понял, что Коваль делает это вовсе не для того, чтобы отвлекать его от Виолы, а потому, что ей самой это нравится. Она хочет его — и берет всего, без остатка, до дна. Это открытие настолько поразило Женьку, что он уже ни о чем другом и думать не мог. Ему нужна была эта женщина, только она — и никто больше.

Несколько лет он был при ней телохранителем, носил на руках, раненную в позвоночник, плавал с ней в бассейне, возил гулять. Когда погиб Малыш, Хохол старался облегчить ее горе и все время терпеливо ждал. Она сдалась, хоть и не скоро, хоть и заводила мимоходом романы, но возвращалась всегда к нему. Хохол умел быть терпеливым и в конце этого тяжелейшего марафона все-таки получил главный приз — Наковальня вышла за него замуж, взяла его фамилию, признала, что уже не сможет без него. В последнее время она стала часто говорить о любви, чего раньше не делала, и каждая ее фраза звучала для него как музыка.

— Девочка моя, что же еще должно случиться в нашей жизни, чтобы наконец мы смогли вздохнуть свободно? — пробормотал он, отхлебывая чифирь. — Уже и лицо другое у тебя, и документы, и все — а прошлое так и не отпускает. Как мне тебя уберечь? Я жизнь отдам, только бы с тобой ничего не случилось.

— Ты молишься тут, что ли? — произнес за спиной хрипловатый голос жены, и Женька, резко обернувшись, спросил:

— Ты проснулась? Голова?

— Нет, — пробормотала она, забираясь к нему на колени, — просто глаза открыла — а тебя нет. Я испугалась.

— Ну что ты, котенок, я никуда от тебя не уйду, — обнимая ее свободной рукой, пообещал Хохол.

Марина взяла кружку, сделала большой глоток и поморщилась:

— Боже…

— Не нравится? Хочешь, я тебе зеленого заварю?

— Не уходи, — попросила она, — я не хочу чаю. Мне почему-то очень страшно.

«Знала бы ты, как страшно мне», — подумал про себя Хохол, бережно прижимая жену к груди и целуя в макушку.

Глава 8

Урал

Три вещи никогда не возвращаются — время, слово и возможность. Поэтому не теряй времени, выбирай слова и не упускай возможности.

Конфуций

Ворон расхаживал по кабинету в «Матросской тишине» и испытывал странное чувство, как будто кто-то наблюдает за ним сквозь прицел снайперской винтовки. Он то и дело прикасался рукой к налитому тяжестью затылку, словно проверял, все ли там в порядке. Это навязчивое движение уже начало злить и причинять дискомфорт, а ощущение не проходило.

— Что за ерунда? — пробормотал он, закуривая и с опаской косясь на большое окно. — Леон!

Телохранитель возник в ту же секунду, словно караулил за дверью.

— Да, Михал Георгич.

— Скажи пацанам, пусть внешние жалюзи опустят.

Леон не задал вопросов, он прекрасно понимал, что к чему. Два дня назад шеф получил письмо по электронной почте и с того момента сделался нервным и дерганым. С содержанием письма Ворон ознакомил только Леона — никому больше не доверял, а в преданности и надежности одноглазого подручного не сомневался. Кстати, в душе Ворон был очень благодарен Наковальне, опустившей его прямо при всей охране за нежелание везти слишком тяжело раненных Хохла и Леона в больницу. Ну, положим, с Хохлом-то она и без него все решила бы, муж все-таки, а вот за Леона вступилась. И Ворон, мысленно уже списавший Леона, обдумав на досуге ее слова, решил, что в телохранителе главное не внешность или габариты, а умение просчитать и предупредить, а потому Леон после реабилитации вернулся в его дом и занял там новое положение. Хотя он и находился при Вороне безотлучно, но функцию телохранителя теперь выполнял Марат — широкоплечий татарин из Казани. Его родственник Мирза в свое время «ходил» под Наковальней, был одним из пяти ее бригадиров, так что протекция у Марата имелась. Леон же перешел как бы на аналитическую работу да выполнял какие-то серьезные поручения хозяина.

В ситуации с письмом Ворону просто некому было довериться, а Леон знал много такого, о чем постороннему не расскажешь. Адрес, разумеется, пробить не получилось, но что-то в тексте письма натолкнуло Мишку на мысль о том, что оно от Гриши Беса, бывшего «смотрящего» и по совместительству мэра города. Правда, длилось его мэрство всего ничего, но и этого хватило Ворону, чтобы, заручившись поддержкой Наковальни, хорошо подоить административные ресурсы Беса. А все просто — имелась у них с Наковальней напополам одна хитрая папочка, в которой были сложены бумажки, подтверждавшие весьма противозаконную деятельность Беса на посту мэра, и этими самыми бумажками Ворон периодически обмахивался на глазах у скрежещущего в бессильной злобе зубами Григория Андреевича. И опять — если бы не Наковальня, то и не получил бы Ворон таких возможностей. Но умная баба, пытаясь избавиться от посягательств Беса на ее спокойствие, семью и банковский счет, провернула хитрую комбинацию, в результате которой Бес так плотно был насажен на крючок, что пришлось ему инсценировать собственное исчезновение, чтобы соскочить.

История эта наделала много шума — ну, еще бы! Средь бела дня из больницы пропадает лежащий там на излечении после покушения мэр, и никто не может точно сказать, куда именно он делся. А потом исчезает и его жена с больным сыном, и тоже никаких концов. Ворон, правда, знал, что Виолу вывезла из страны все та же Наковальня — спасала любовницу, сучка, но препятствовать он тогда не стал. Да и связываться с бабой и ребенком тоже как-то не по понятиям. Но вот где именно осел Бес с супругой, не могла точно сказать даже Марина, хотя Ветка и приезжала в Англию, чтобы предупредить о готовящемся на нее покушении. По каким-то одной ей заметным косвенным признакам Наковальня вычислила, что живет теперь подруга в какой-то арабской стране, но доказать не смогла. Ворону она это все тоже рассказала, и они вместе попытались выкрутиться из расставленной Бесом ловушки. И ведь выкрутились, вышли живыми, разве что вот Леон глаз и ухо потерял, да у Хохла добавилось отметин на теле.

И вот теперь, значит, снова возникает Гришка с претензиями. И это может значить только одно — Бес решил вернуться, пусть не мэром — ну, это понятно, — так «смотрящим». И это последнее, кстати, вполне реально сделать — важно просто иметь новые документы. А с этим проблем у Гришки, понятное дело, не возникнет.

Все эти невеселые выводы Ворон успел сделать за два дня с момента получения письма, и они ему очень не нравились. Как ни крути, в одиночку против Беса он слаб. И как ни горько в этом признаваться, но без Наковальни ему не обойтись. А вот тут возникала сложность, и звали эту сложность Жека Хохол. Во время последнего визита на родину он ясно дал понять Ворону, что не потерпит больше попыток вовлечь Наковальню в разборки. И почему-то сложилось у Ворона четкое ощущение, что Хохол не шутит. И вот это было плохо.

— Закрой дверь, — велел Мишка вернувшемуся Леону. Жалюзи на окнах со скрежетом поползли вниз, и от звука Ворон поморщился.

Леон сел напротив, привычным жестом сунув руки в карманы. Во время работы он носил тонкие перчатки, но все равно убирал изуродованные кисти, замечая неприязненный взгляд хозяина.

— Что думаешь?

Леон пожал плечами:

— Нет зацепок. Одно могу сказать — он услышал про будущие выборы и про ваше в них участие, вот и решил под эту дудку свои интересы пролоббировать. У него есть что-то такое, чем он может вас здорово прижать. Вот только что?

Ворон задумался.

— Что? Вот и я голову два дня ломаю — что. Судимости мои — фигня, сейчас уже и не скрывает никто, и дела никому нет. Бизнес? Он легальный, разве мелочи какие, но так уж в нашей стране все устроено — без нелегальщины просто не выжить. Что еще? Младенцев не жру, баб не порчу, мальчиков по ночам в коттедж не привожу. Этим, кстати, тоже никого не удивишь уже. Даже не знаю…

— А вы не подумали, что дело может быть не в вас? — Леон поправил повязку на глазу и снова убрал руку в карман.

— Не во мне? — выпучился Ворон. — Тогда вообще непонятно. Ты не темни, Леон, говори прямо — нашел чего?

— Дайте мне еще один день, завтра вечером я буду располагать точной информацией.

— Ишь ты… День ему дай, — хмыкнул Ворон, — а мне что делать весь этот день? В затылке вон свербит, как будто уже туда пуля калибра «пять-девять» вошла!

— Это глупости, — успокаивающе сказал Леон, — валить вас Бесу смысла нет, вы ему нужны живым, только так он добьется того, чего хочет.

— То есть ты мне это вот прямо гарантируешь? Вот прямо отвечаешь за каждое слово, да?

— Вы прекрасно понимаете, что я не могу дать гарантий. Марата проинструктирую, чтобы был внимательнее. Если можно, я домой поеду, есть еще кое-какие дела.

Леон встал, но из кабинета не вышел, пока не дождался одобрительного кивка хозяина. Плотно закрыв дверь, он подозвал сидевшего в кресле Марата и дал ему пару указаний. Тот молча слушал, почтительно склонив коротко стриженную голову — Леона уважали и к слову его прислушивались. Осмотрев на всякий случай еще и припаркованную на заднем дворе клуба машину, Леон убедился, что все вроде в порядке, и вышел на оживленную трассу. Ехать в поселок он пока не собирался — ему нужно было непременно позвонить Хохлу, и сделать это важно было сегодня, чтобы иметь возможность для маневра и определиться, что делать с полученной информацией.

Дойдя до ближайшего салона сотовой связи, Леон вынул из сумки паспорт на чужое имя, купил сим-карту и простенький телефон, вышел на улицу и, зайдя в сквер, опустился на скамью. Телефон Хохла он затвердил наизусть, а бумажку сжег, чтобы никто, не дай бог, не смог поинтересоваться содержимым обложки его паспорта — мало ли любопытных в их доме. Вставив сим-карту в аппарат, Леон набрал номер и приготовился ждать, затаив дыхание — кто знает, что могло случиться за этот год. Может быть, Хохла вообще нет в Англии — при их жизни это запросто могло случиться. Но вот раздался глухой голос, произнесший с ужасающим акцентом:

— Хелло.

— Джек, это Леон, — по-русски сказал телохранитель, и голос Хохла потеплел:

— Здоров, бродяга. Как сам? Как здоровье?

— Не жалуюсь. Спасибо Мэриэнн — поддержала. У меня к тебе дело, Джек.

— Какое? — напрягся Хохол.

— Ты один? Рядом никого нет?

Сказав это, Леон и сам оглянулся по сторонам, но сквер был пуст, только откуда-то издалека раздавался собачий лай — там находилась площадка для выгула.

— Если ты о Мэриэнн, то повезло — она в салон уехала. Мы с ней завтра в Черногорию улетаем.

— Может, это даже к лучшему. Слушай, Джек, тут такая петрушка. Ввязался мой хозяин в предвыборную гонку на мэрских выборах…

— Вот же твою мать, и этот туда же, — пробормотал Хохол, закуривая.

— А кто еще? — насторожился Леон.

— Думаю, тебе нет нужды в этом. Так что про Ворона? На фиг ему этот головняк? Лавры Беса спать мешают?

— Да он не сам, финансово поддерживает одного кандидата из московских. И вот тут вся фишка и кроется, Джек. Фамилия кандидата — Коваль, и Ворон мне поручил добыть досье.

— И в этом досье ты, ясная поляна, обнаружил одну странную вещь, да? — перебил Хохол. — Потому и звонишь?

— Да, — честно признался Леон, — я придержал информацию до завтра, хотел сперва с тобой покумекать. Не хочу подставлять Мэриэнн, вдруг это ей боком выйдет.

— Ей, Леон, всегда выходит не боком, а, прости за грубость, раком, — вздохнул Хохол, щелкая зажигалкой и прикуривая новую сигарету. — Это ее родной брат по отцу, бывший ментовский генерал. Они не общаются уже много лет, да и он не в курсе, что Мэриэнн жива, понимаешь? Вот так… И я теперь даже не знаю, что с этим делать.

Это Леон понимал. Получив досье генерала Коваля, он тоже не сразу смог отойти от шока и сообразить, что теперь делать с полученной информацией. Очень уж неожиданной оказалась связь между генералом МВД, пусть и бывшим, и главой криминальной группировки, пусть официально и мертвой. Но было ведь и еще кое-что…

— Хуже другое, Джек. Бес нарисовался, — тихо сказал Леон, на всякий случай снова оглядываясь по сторонам.

Хохол присвистнул — вот это была новость почище той, что преподнес Леон в начале разговора. Но рано или поздно Бес должен был возникнуть снова, это такой человек, что, пока жив, он будет отравлять жизнь другим и особенно Марине.

— Я фигею с первых пионеров… Каким образом нарисовался?

— Там, знаешь, странно. Пришло письмо с левого адреса, а в письме — намеки на то, что Ворон имеет в шкафу огромный скелет, и связан этот скелет с его протеже-кандидатом. И, мол, если Ворон будет поступать правильно, то ничего не всплывет, никто не сядет и не ляжет, а будут все жить дружно и счастливо. Улавливаешь?

— А то, — вздохнул Хохол, которому сейчас хотелось сжать руки на шее Гришки Беса и держать до тех пор, пока тот не перестанет дергать ногами.

— Давай решать что-то, Джек. Бес, как я понимаю, хочет вернуться в город по левой ксиве — понятно, в мэры не полезет, но общак себе вернет. Тут у нас в этом смысле пока небольшое безвластие, и он, видимо, в курсе. И давить Бес будет Ворона и нового мэра.

— А ты уверен, что Коваля изберут?

— Ты не понимаешь, да? Тут у него, мне кажется, и расчет на то, что фамилию его в городе помнят. Но ты ведь знаешь людскую молву — плохое забывается, а хорошее приукрашивается и расцвечивается ярко. Так что Марина Викторовна здесь — героиня, про нее худого никто не говорит. Вот, мне кажется, братец ее и хочет на этом сыграть.

— Гнида он ментовская, а не братец, — с чувством отозвался Хохол, — чуть не приговорил я его однажды, да Маринка, будь она неладна, просчитала меня и сама на пику залетела — весь бок финкой ей располосовал. Своей рукой, сам. А не будь ее — и отдыхал бы сейчас генерал на облачке.

— Жесткие вы, ребята, — удивленно протянул Леон.

— Короче, спасибо тебе за головняки, Леон, — печально сказал Хохол, — устроил ты мне отдых…

— Ну прости, Джек…

— Да ты не понял. Я тебе на самом деле благодарен, так я хоть смогу что-то сделать, как-то предупредить события. Скорее всего, мы у вас скоро появимся, вот чует мое сердце.

— Буду рад увидеться.

— Ну, еще бы. Спасибо, братан, я твой должник.

— Брось это. Я твоей жене жизнью обязан.

— Да, кровников у нее хватает, — коротко хохотнул Женька. — Моя Марина Викторовна умеет друзей заводить. Правда, врагов заводить у нее выходит куда быстрее и лучше. Ладно, бывай, Леон. Звони, если что.

— Я понял.

Попрощавшись, Леон отключил телефон и, надорвав подкладку сумки, сунул аппарат за нее, подумав, что дома найдет для него более надежное место. Застегнув сумку, он вышел из сквера на трассу и поднял руку, останавливая такси.

Глава 9

Бристоль, Англия

Лишь потому что она имела несчастье родиться женщиной, ей остается лить слезы и мириться с этим.

Ямомото Цунэтомо, самурай

Закончив телефонный разговор, Хохол отбросил трубку и застонал. Где-то внутри, там, где сердце, все заныло, заболело в предчувствии. Надо же, как сложилось — и брат тебе тут, и Бес, и Ворон, и все в одной куче. Бедная Маринка, когда же это кончится? И даже не это главное — что ему, Женьке, теперь делать с этой информацией? И ведь уже не получится скрыть ее от Марины, в этом деле вообще затягивать нельзя, потому что сам он ничего решить не сможет, даже если привлечет Леона — не та квалификация. Накрылся отдых все-таки, как ни старался Женька избежать этого. Он, конечно, увезет ее в Черногорию и только там, на берегу моря, выложит все, что узнал от Леона и тестя — вдруг близость воды, свежий воздух и смена обстановки заставят Марину хоть на несколько дней отложить поездку в N.? Хохол, понятное дело, не особенно рассчитывал на то, что план удастся, но вдруг? И надо выяснить у Виктора Ивановича, что конкретно известно Дмитрию о теперешней жизни так нелюбимого им зятя? Судя по всему, тесть проговорился о том, что Женька на самом деле жив, это, конечно, неприятно, но не смертельно. Генерал ведь не дурак, чтобы бежать с этой информацией к бывшим сослуживцам — должен понимать, что подставит и отца, и собственную жену, и ее приятеля-адвоката — всех, кто принимал участие в Женькином освобождении. Но знать точную информацию непременно нужно. Осталось выбрать время и позвонить так, чтобы Марина этого не услышала.

Хохол взялся было за телефон, собираясь набрать номер тестя, но вовремя услышал звук поворачивающегося в замке ключа — это вернулась из салона жена. Судя по тому, что он пропустил звук открывающихся ворот во дворе, машину она не загнала, а оставила на улице, значит, поедет еще куда-то.

— Ну, вот тогда и позвоню, — пробормотал Хохол, убирая трубку и спускаясь вниз.

Марина с обновленной стрижкой и свежим маникюром как раз присела на пуфик, расстегивая ремни босоножек.

— Ты спал, что ли? — спросила она, глядя на мужа снизу вверх из-под упавшей на глаза челки.

— Да, задремал, — преувеличенно сонным голосом отозвался он и зевнул, потягиваясь, — а ты чего машину не загнала? Поедешь куда-то?

— Да, хочу серьги и кольца в ячейку положить.

Привычку оставлять все дорогостоящие ювелирные изделия в ячейке банка Марина приобрела здесь — раньше, в России, бриллианты любой величины и стоимости свободно валялись дома на каминной полке или на столике у зеркала — там, где она их снимала, и никому в голову не приходило, что они могут пропасть. Но, меняя внешность, Коваль взяла за правило менять и привычки, особенно те, что демонстрировались окружающим. Подобное легкое отношение к украшениям здесь не приветствовалось, об этом еще Малыш говорил ей, когда был жив. Да и Хохол считал, что в банке надежнее.

— Ну, дело хорошее, — одобрил он, — уезжаем все-таки.

— И как это тебе удалось меня уговорить? — спросила Коваль, убирая босоножки под вешалку.

— Ну, я вообще способный, — ухмыльнулся муж, с интересом рассматривая ее стрижку. — Короче, что ли, сделала? — Он не любил стрижек и предпочитал, чтобы Марина носила длинные волосы, но она вот уже несколько лет, словно назло, стриглась все короче.

— Да, решила, что в жару пойдет. И потом, ну что такое волосы? Не зубы же, отрастут.

— Ты раньше, помню, так всегда говорила — отрастут или нарастим.

— Вот и сейчас не вижу проблем. Вернемся из Черногории — сделаю тебе подарок, приклею, так и быть, что-то подлиннее, — пообещала Марина, улыбаясь.

«Это хорошо, если тебе будет к чему их приклеивать — с твоими-то способностями влипать в неприятности, — мрачно подумал про себя Женька. — А то, не ровен час, вообще без голов останемся — и ты, и я».

— Обедать будешь? — спросил он, отвлекаясь от тяжелых мыслей.

— Буду. Не сомневаюсь, что ты приготовил что-то.

Ничего он не готовил, просто зашел в расположенный чуть дальше по их улице японский ресторан и заказал роллы — это сделать было проще всего, потому что не требовалось особенно объясняться. Ткнул пальцем в картинки, заплатил по счету, забрал упакованный заказ — и готово дело.

— Ты же не любишь, когда я встаю к плите, — улыбнувшись, поддел Женька, увлекая Марину за собой в кухню, где начал расставлять на барной стойке ее любимые блюда, извлекая их из холодильника.

— Я от твоей кулинарии толстею, — пожаловалась она, садясь на табурет.

— Толстеешь — где там! Ладно, вот тебе роллы твои, ешь.

Он выложил из потертого красного футляра на подставку хаси, которыми пользовалась только Марина, придвинул миску для соуса.

— А сам что?

— А сам не хочу.

Ему кусок не лез в горло от нехороших предчувствий и из-за того огромного клубка лжи, что пришлось накрутить, но Женька старался не демонстрировать волнения и прорывающейся изнутри тревоги. Главное — убедить ее, что все хорошо, заставить сесть в самолет, а там уж будь что будет.

Коваль с удовольствием пообедала, выпила чашку зеленого чая с лимоном, выкурила сигарету и сладко потянулась:

— Полежать бы…

— Так и полежи, кто мешает-то?

— Нет, поеду. Надо сегодня закончить все дела, чтобы не отвлекаться уже на них и спокойно собрать вещи.

Хохол только кивнул — ему самому не терпелось, чтобы Марина как можно скорее ушла из дома и он мог бы без помех позвонить тестю.

Еле дождавшись момента, когда Марина закрыла за собой калитку и села в джип, Женька взял телефон и набрал номер Виктора Ивановича. Тот словно ждал этого звонка, ответил почти мгновенно:

— Да, Женя, я тебя слушаю.

— Виктор Иванович, расшаркиваться у меня времени нет, потому про здоровье говорить не будем, — сразу начал Хохол, — вы мне вот что скажите, когда Дмитрий планирует в N. лететь?

— Через две недели. А что?

— Ну, значит, у меня пока есть время, — с облегчением выдохнул Женька, нашаривая сигареты.

— Время для чего, Женя? — насторожился тесть, и Хохол поспешил успокоить:

— Вы не волнуйтесь только. Мы в Черногорию улетаем, уговорил я ее все-таки. Хочу, чтобы хоть пару недель провела в покое, а то уже и Грег заметил, что она нервная снова и плачет по поводу и без. А если уж пацан заметил — значит, дело швах совсем.

— Ты сказал ей о Дмитрии?

— Пока нет. Не могу слов подобрать… да и тут еще новости не особенно приятные. Об этом вообще не знаю, как говорить буду. В общем, чует мое сердце, что дочь ваша через пару недель аккурат билеты в N. затребует, — со вздохом признался Женька, — и я этот момент хочу оттянуть, насколько будет возможно. Не могу придумать, как ей все это преподнести. Угораздило же сына вашего… других городов мало, что ли?

Виктор Иванович тоже вздохнул:

— Вот я ему тоже об этом сказал — зачем, мол, тебе город, в котором до сих пор помнят твою фамилию?

— Ну а он что?

— Мне кажется, он именно на это ставку и делает, — признался Виктор Иванович, — я много думал об этом и других причин просто не нашел.

— Ну и гнида сынок ваш, — процедил Хохол, которого попытка Дмитрия использовать имя сестры в своих целях разозлила до крайней степени, — и я даже извиняться перед вами за слова не буду.

Виктор Иванович промолчал — зная характер зятя, он прекрасно понимал его реакцию и извинений, понятное дело, не ждал. За то, что в свое время сделал Евгений для его дочери, старый журналист был готов простить ему многое, в том числе и нелюбовь к сыну. В душе Виктор Иванович был согласен с Хохлом — Дмитрий иной раз поступал непорядочно и не желал слушать никаких доводов. И если он, как отец, не может сделать выбор в пользу кого-то из детей, то Евгений от этого выбора освобожден — он защищает жену и не выбирает способов для этого, а действует как умеет.

— А с кем останется Грег? — перевел разговор Виктор Иванович. — Или с собой берете?

— Он со скаутами в поход ушел, на месяц почти. Потом Генка встретит и привезет к нам, если, конечно, к тому моменту мы еще в Черногории будем. Ну а нет — здесь с ним останется, присмотрит, не в первый раз.

— Вот и хорошо, что в поход пошел, — обрадовался Виктор Иванович, — ему не помешает.

— Да ему-то не помешает, но вот мама наша тут такой концерт мне закатила — как наседка, честное слово, — со смехом сказал Хохол, — никогда бы не подумал, что моя жена на такое способна. Но мы ее вдвоем уговорили.

— Женя, если вы вдруг решите лететь в N., ты мне сообщи обязательно, — попросил журналист после паузы, — потому что я тоже туда собираюсь, и нам не нужно давать окружающим пищу для размышлений. Ведь явно придется столкнуться в городе. Я должен знать, с какой легендой вы там появитесь, чтобы не подвести.

— Ишь ты — «с легендой»! — беззлобно поддразнил Женька, закуривая очередную сигарету. — Прямо шпионские страсти у нас. Конечно, я вам постараюсь сообщить как-то, но не могу обещать. Сами же понимаете — с вашей дочерью ни к чему невозможно подготовиться заранее, у нее свои планы и свои способы, которыми она не всегда делится даже со мной. А вы-то чего там забыли, кстати?

— Дмитрий просил помочь с информационной поддержкой.

— А-а… пресс-секретарь, значит, ему нужен… — протянул Хохол, снова вскипая от злости.

— Женя, я его отец… — примирительно сказал Виктор Иванович, и Хохол не стал развивать тему:

— Да я понимаю. Ладно, я вас предупредил, постараюсь быть на связи.

Они попрощались, и, положив трубку, Хохол вдруг вспомнил, что не сказал тестю ни слова о возможном появлении на маленькой провинциальной сцене еще одного актера в лице Беса. Но, поразмыслив, он решил, что поступил правильно — на месте будет видно, что с этим делать, а в том, что на этом самом месте они в конце концов непременно окажутся, он даже не сомневался. Обманывать Марину можно довольно долго, но не бесконечно.

Глава 10

Москва

Хвастовство — признак неуверенности.

Грубость — признак бессилия.

Надежда на пользу от их проявления — признак глупости.

Хань Сян-цзы, китайский философ

Виктор Иванович налил себе свежего чая и ушел в большую комнату, сел на диван и достал с полки низкого журнального столика толстый альбом с фотографиями. Он редко брал его в руки, предпочитая не бередить душу, рассматривая лица людей, которых либо уже нет, либо связаться с ними невозможно. Здесь были старые снимки его родителей, покойной жены, совместные семейные фото с маленьким Дмитрием. И только на двух последних страницах он поместил фотографии Марины, Евгения и маленького Грегори. Егорки. Снимок дочери был один, и тот она позволила сделать с большим трудом, понимая, что некоторые вещи бывают опасны для тех, кто к ним прикасается. Виктор Иванович всматривался в красивое, словно точеное лицо Марины, так похожее на лицо ее матери, и не мог вспомнить, как дочь выглядит сейчас, после нескольких пластических операций. Она изменилась до неузнаваемости, не осталось ни единой черты от этого великолепного лица, разве только взгляд. Но — так было нужно, и Виктор Иванович смирился, как смирился и Хохол. И только Грегори нет-нет да и припоминал матери перемены, которые его испугали. Он, разумеется, тоже привык, приспособился, но часто вслух жалел о том, что мать решилась измениться так сильно.

Виктор Иванович погладил пальцами глянцевую черно-белую поверхность фотографии, и ему показалось на секунду, что дочь улыбнулась уголками губ. Ей очень шла эта улыбка, смягчала жесткий взгляд чуть прищуренных синих глаз и делала лицо нежным и совсем молодым. Он никогда не знал ее подростком или юной девушкой, но почему-то был уверен, что и тогда Марина не была наивной или мягкой — не тот характер, не те условия жизни, не та среда. Если бы не железная натура и не мужской склад ума, никто не мог бы поручиться, кем стала бы эта красивая женщина. Но она сумела подняться над обстоятельствами, предоставленными ей судьбой, сломала их и выстроила по-своему. И до сих пор она живет только так, как хочет сама, предоставляя остальным право присоединиться или уйти. И он, Виктор Иванович, в свое время сделал выбор и остался рядом. С годами отношения стали немного лучше, Марина, взрослея, немного оттаяла и попыталась если не простить отца, то хотя бы перестать обвинять, и это очень облегчило общение. Он был благодарен ей и за это, понимая, как трудно было гордой и самостоятельной дочери переступить через свою давнюю детскую обиду.

Самым неприятным в сложившейся сейчас ситуации Виктор Иванович считал возможную встречу Марины и Дмитрия там, в N. Конечно, шансов на то, что брат узнает сестру в ее новом облике, практически нет, но мало ли нюансов. И этой встречи Виктор Иванович страшился, как ничего больше. Его дети, его кровь — и по разные стороны. Наверное, похожие эмоции испытывали те, чьи родные оказывались противниками в гражданских войнах — не дай бог никому.

Виктор Иванович закрыл альбом и долго сидел, не в силах пошевелиться или убрать руку с бархатной обложки. «Я стал совсем старый, любая новость высасывает из меня все больше сил и эмоций, а восстанавливаться потом с каждым разом труднее. Если сейчас все закончится хорошо — ну, по крайней мере, благополучно, — непременно приму Маришино предложение и поеду к ним, поживу там подольше, с внуком пообщаюсь», — решил он и убрал альбом на место.

Чай остыл и казался кислым, настроение тоже почему-то испортилось. «Зачем все-таки Дмитрий ввязался в эту авантюру с выборами? — думал журналист, направляясь в кухню и снова щелкая там кнопкой чайника. — Несколько лет он спокойно работал начальником службы безопасности одного из банков, зарабатывал хорошие деньги — к чему теперь эта суета? Неужели есть что-то такое, о чем я просто не знаю? Какие-то скрытые мотивы? Мы так давно не говорили с ним по душам. Может, я оттолкнул его, и теперь сын не хочет посвящать меня в свои дела? Раньше не было такого. Надо попытаться вернуть прежние отношения, может быть, это позволит мне разобраться и понять?»

Но сын всячески уклонялся от предложений встретиться, чем очень удивлял Виктора Ивановича. Дмитрий ссылался на большое количество встреч, консультаций и разной бумажной волокиты, связанной с регистрацией кандидата и прочей околовыборной кухней.

— То есть ты даже не хочешь посмотреть примерные тексты статей в газеты? — настаивал Виктор Иванович, слегка уязвленный отговорками сына.

— Бать, ну, отправь их моему пресс-атташе, и все. Она глянет и мне коротенько расскажет.

— Твой пресс-атташе — женщина? — чуть удивленно спросил Виктор Иванович, и Дмитрий как-то неохотно подтвердил:

— Да. Это что-то меняет?

— В общем-то, нет, просто я всегда думал, что подобные вещи лучше все-таки доверять мужчине.

— Это, батя, сексизм, — засмеялся Дмитрий, — сейчас равноправие. Лиза — умная девушка с хорошим образованием, профессиональный пиарщик, мне ее рекомендовали как специалиста высшего класса. А то, что она женщина, вообще никакой роли не играет.

— Ты так оправдываешься, словно я тебя в чем-то уличил, — подколол Виктор Иванович и вдруг понял, что попал в точку — у сына роман с этой неведомой Лизой.

Нужно было как-то отходить от неприятной, как почувствовал отец, для сына темы, и Виктор Иванович заговорил о сроках поездки:

— Ты же хочешь, чтобы я с тобой ехал? Или моя помощь нужна только здесь?

— Ну что ты, бать! — с ощутимым облегчением в голосе отозвался Дмитрий. — Я на тебя рассчитываю, у тебя же и там на телеканале подвязки были, помнишь? Могут пригодиться. И потом — поможешь мне речь немного отшлифовать, а то я, сам же знаешь, люблю что-нибудь эдакое ввернуть.

«У тебя для этого есть пресс-атташе», — едва снова не съязвил Виктор Иванович, но вовремя удержался:

— Хорошо. Ты, главное, предупреди меня хотя бы дня за три, я уже не мальчик, разучился собираться по тревоге.

— Конечно. Ты не волнуйся ни о чем.

«Если бы, — вздохнул про себя отец, возвращая мобильный на стол.

— Мы здесь уже неделю. Когда, в конце концов, я смогу выйти из дома? Я что — арестантка?

— Жить хочешь? Сиди и не рыпайся. Поддался на твои уговоры, надо было оставить там! Будешь теперь нудить под ухом! — В голосе раздражение, в глазах — откровенная ненависть, так и убил бы, если бы мог.

— Я тебя тоже люблю, — побольше мягкости, меньше эмоций, продемонстрировать покорность — он же это любит, скотина… — Зачем мы постоянно кусаем друг друга? Ведь я хочу только помочь тебе… — ласково обнять за плечи, положить голову на плечо, поцеловать в ухо. — Ну что ты… расслабься, милый, это же я…

Убаюкивающий голос и мягкие, пахнущие гортензией руки успокаивают, снимают напряжение легкими движениями. Действительно, надо расслабиться и подумать обо всем спокойно. Старых связей почти нет, надо как-то восстанавливать, искать. Нужен помощник, а лучше — несколько в дополнение к тому, что уже работает. Но кого шевелить? Пробовать поднимать старые связи дорогой родственницы? Могут не согласиться, а никаких инструментов воздействия у него нет. Плохо, когда остаешься в одиночестве — прямо как по минному полю в темноте гуляешь, чуть не туда ступил — и привет.

— Ты точно хочешь мне помочь?

— Милый, а как ты думаешь? Я твоя жена, я всегда с тобой заодно.

— Это хорошо. Надеюсь, ты будешь об этом помнить. И в нужный момент сделаешь правильный выбор.

«Так… а вот это лишнее, дорогой. Если это именно то, о чем я сейчас думаю, то ты здорово рискуешь. Я никогда больше не позволю себе выбрать не ее. Однажды оступилась — больше не повторю».

Глава 11

Урал

Необходимо хорошо подумать, прежде чем говорить, ибо слова приводят к спорам.

Ямомото Цунэтомо, самурай

— Мне вот что интересно, Леон, а как скоро появится Бес? — Ворон сидел в кресле, закинув ноги на край стола, курил и вертел во второй руке бокал с плескавшимся на дне виски. — Ну, ты что думаешь?

Леон, стоя у окна, смотрел сквозь раздвинутые пальцами плашки жалюзи во двор клуба, где была припаркована машина Ворона. В ней по распоряжению Леона должна была постоянно находиться охрана из двух человек и водитель, но сейчас, насколько он мог видеть, салон был пуст. «Сегодня же всех троих вон. Но кем заменить? Нужны проверенные люди, а где их взять? Верить никому нельзя, надо искать кого-то из людей Наковальни, а для этого придется обращаться к Хохлу, ничего не поделаешь. Иначе голова моего хозяина рано или поздно будет напоминать дуршлаг».

— Леон, ты оглох, что ли? — чуть повысил голос Ворон, и телохранитель, машинально поднеся руку к отсутствовавшему уху, откликнулся:

— Нет, я слышу. Задумался.

— Ну, так поделись, чего надумал.

— Если вы про Беса, то я думаю, что он, скорее всего, уже здесь, просто осматривается.

— Чего ему осматриваться? Поди, не в незнакомое место приехал, тут ему давно каждый куст родной, — фыркнул Ворон и сделал глоток.

Леон чуть заметно поморщился — не любил, когда хозяин начинает пить в первой половине дня, это значит, что к вечеру он будет уже прилично навеселе, а в таком состоянии его совсем невозможно контролировать. В ситуации, когда непонятно, откуда может грозить опасность, подобные вещи очень напрягают. Но не отбирать же у него бутылку, в самом деле…

— Это понятно, что место знакомое. Тут вопрос в другом — он же как бы официально исчез. Дело, кстати, у полицейских не закрыто, он так и числится пропавшим без вести.

— Странно… — протянул Ворон, — как это Гриня не предусмотрел такой вариант? Мог бы Грищуку, начальнику-то, и зарядить, чтобы дело тихо прикрыли.

— Скорее всего, Грищук не в теме, потому дело и не закрыто до сих пор. Следовательно, появиться в городе без риска быть узнанным Бес не может. И это ему сильно мешает. Выход один — пластика, но на это нужно время.

— И ты думаешь, что Бес не предусмотрел это, когда продумывал операцию по свалу отсюда? — с сомнением спросил Ворон и взял новую сигарету.

— Думаю, что нет. У него просто не было на это времени — вы вспомните, как скоропостижно это все произошло, — напомнил Леон.

— Да ладно! — скривился Ворон. — Наковальня еще когда этот план хитрый раскусила… она ж с охранником Беса мутила тут, ну а этот Жорка и помогал Бесу исчезнуть. Так что время у них было. Нет, здесь не в этом дело… Кстати, надо бы аккуратно Грищука пощупать — вдруг скажет чего.

Леон снова поморщился. В пользу разговора с начальником городской полиции он не особенно верил, да и с каким вопросом к нему подойти? Мол, скажите, уважаемый, а как там дело о пропаже мэра нашего бывшего поживает? И получить встречный вопрос — с чего такой интерес? Нет, здесь нужно иначе действовать, хитрее…

— Грищук ведь баню любит, — задумчиво проговорил он, оставляя в покое жалюзи и поворачиваясь к Ворону.

— Ну?

— Так пригласите его в субботу. Попаритесь, пивка выпьете, глядишь, разговор и завяжется.

Ворон опустил ноги на пол и почти с уважением посмотрел на телохранителя:

— А тебе жбан-то, смотрю, не стряхнуло взрывом, Леон, соображаешь. Это хорошая мысль — про баню. Я ему вечером позвоню.

— Тогда не пейте пока больше, — буркнул Леон, кивая на бутылку виски.

Ворон с сожалением посмотрел на нее, но все же решительно закрутил пробку и отставил бутылку на дальний край стола.

— Занудный ты, Леон, правильный. Тебе б учителем работать.

— Мне и тут не дует. У вас ко мне нет пока поручений? — спросил Леон, мечтая об одном — чтобы Ворон не вспомнил о данном ему дне на уточнение некоторых моментов в досье генерала Коваля. Они с Хохлом так и не решили, говорить ли Ворону о родстве кандидата и Наковальни, договорились действовать по ситуации, и Леон, как мог, обходил скользкую тему.

Сегодня, к счастью, обошлось — Ворон был слишком увлечен предстоящим визитом Грищука, а потому не вспомнил о своем поручении, и Леон перевел дух, когда услышал:

— Нет, ты можешь вообще до вечера уехать, своими делами заняться, а к восьми вернись.

Кивнув, Леон вышел из кабинета и спустился по черной лестнице во двор, к машине. Ни охраны, ни водителя в ней по-прежнему не было, и он решил немного пощекотать нервы не в меру расслабившимся, вопреки приказу, работникам. Оглядевшись вокруг, Леон увидел ржавую консервную банку, быстро набросал в нее мелких камней, прикрутил пару проводов, отрезав их от забытой на дереве новогодней гирлянды, и сунул конструкцию под днище «Мерседеса», закрепив для надежности изолентой, вынутой из багажника.

— Ну, теперь поглядим, кто на что способен, — пробормотал он, отряхивая руки и выходя из двора.

Дел у него не было, но сидеть до вечера в клубе тоже не хотелось, поэтому Леон предпринял небольшую прогулку в торговый центр. Руки в тонких перчатках постоянно были неприятно влажными, но снимать их на людях он уже отвык — недостающие пальцы и ужасные рубцы всегда привлекали внимание. «Интересно, как Жека с такими живет?» — подумал он вдруг, вспомнив изуродованные кисти Хохла. Мимо пробежали две миловидные молодые женщины в ярких летних платьицах — как два цветочных букета на ножках-каблучках. Одна из них обернулась и, весело глянув в лицо Леона, подмигнула. Он улыбнулся в ответ — нечасто ему перепадали теперь такие знаки внимания. До взрыва злополучной гранаты там, на Севере, посреди тундры, Леон был привлекательным мужчиной, не обделенным женским вниманием, но жениться так и не успел и теперь считал, что это к лучшему — если бы после ранения жена ушла от него, это могло стать последней каплей. А так — ну, подумаешь, глаза нет, уха нет, лицо в шрамах и пальцев на одной руке не хватает, кого это волнует?

Оказалось, это взволновало ту самую улыбчивую девушку, потому что буквально через пятнадцать минут Леон снова наткнулся на нее, но уже гуляющую в одиночестве, и она опять улыбнулась ему и даже чуть замедлила шаг. Растерявшийся Леон проскочил мимо и подумал, что возвращаться уже некрасиво — еще подумает, что он собирается приставать. Но девушка сама его догнала и дотронулась легкими пальчиками с бежевым маникюром до его локтя:

— Простите, пожалуйста… а вы меня совсем не помните?

Леон замер как вкопанный и вытаращил на девушку единственный глаз, но никак не мог вспомнить этого миловидного личика, как ни старался.

— Я Лиза, сестра Михаила Локтева.

У Леона гулко бухнуло в груди — Лиза… Маленькая Лиза, цеплявшаяся за камуфляжные брюки старшего брата там, на вокзале, перед их последним рейдом туда. Сколько же ей было? Лет десять? Да, не больше… Мишка не вернулся из той поездки, погиб в «зеленке», снятый выстрелом снайпера прямо в прицел, а Леон, раненный в плечо и грудь, так и не узнал, где его похоронили. И вот — Лиза…

— Как же… как же вы узнали меня? — тяжело вывернул он, стараясь встать так, чтобы девушка попала в поле зрения единственного глаза.

— По взгляду, — просто сказала девушка, — я почему-то вас часто вспоминала, и именно взгляд.

Леон не знал, как вести себя — им впервые овладело такое смущение, его, взрослого мужика, прошедшего войну и много еще чего — после. Он впервые вдруг осознал, как выглядит, и ужаснулся — как же Лиза не побоялась подойти?

— Я вас, наверное, отрываю? — спросила она. — Так обрадовалась, когда знакомое лицо увидела… Я ведь уже давно в Москве живу, там и университет окончила, и работу нашла. А сюда по делам приехала, вроде как в командировку. Гуляли с подружкой — и вдруг вы… — выпалила Лиза скороговоркой. — Мне правда очень приятно вас увидеть, Леня.

Леон вздрогнул — свое имя он почти забыл, пойдя работать в охрану Ворона — все Леон да Леон…

— Лиза, если вы не заняты… может, кофе? — решился он и испугался, что сейчас девушка выдумает сотню предлогов и откажется.

Но она, бросив взгляд на наручные часики, кивнула:

— Я совершенно свободна до семи.

— Это совпадение — я тоже свободен именно до этого времени. Так что — идем?

— Ну, ведите, я здесь уже совсем ничего не знаю, даже улицы с трудом узнаю, — улыбнулась Лиза и непринужденным жестом взяла Леона под руку.

Они сидели в кафе на третьем этаже торгового центра, и Леон ловил себя на мысли о том, что ситуация сложилась странная. Он помнил эту молодую женщину совсем девочкой, ребенком, сестрой его лучшего друга — и теперь пьет с ней кофе и никак не может поверить, что она выросла. Мишка, наверное, не одобрил бы…

— …вы меня совсем не слушаете, Леня, — вплыл в его сознание голос Лизы, — я вас, наверное, совсем заболтала, да?

— Нет-нет, что вы… я просто задумался, — встрепенулся Леон, — а здесь вы в командировке?

— Леня, пожалуйста, не говорите мне «вы», хорошо? — попросила она, серьезно глядя на него. — Мне ужасно неловко…

— Но тогда и ты меня тоже называй просто по имени и без «вы».

— Не обещаю. Не обижайтесь, Леня, я так сразу не могу… трудно перестроиться. Но со временем обязательно, — и после этих слов Леон воспарил — значит, она собирается продолжать общение с ним. «Но на вопрос так и не ответила», — не мог не отметить он и переспрашивать не стал.

— Жалко, что дом наш снесли, — сказала Лиза, помешивая трубочкой напиток в высоком бокале. — Я специально ходила, искала — но нет, там новостройки уже.

— Да, тот район очень быстро застроили, буквально за пару лет. А ты в гостинице остановилась?

— Нет, мне работодатель снял квартиру, я же сюда надолго, — и опять ни слова больше о работе, ловко перевела разговор: — А Мишу здесь похоронили, вы знаете? Мама в прошлом году приезжала, говорит — памятник очень хороший. А я была только на похоронах…

— Если хочешь, можем вместе съездить. Я-то не был, — признался Леон, — даже не знал, что его сюда привезли — в госпитале был, а когда вернулся, мать твоя уже отсюда уехала.

— Да, мы почти сразу после похорон в Москву перебрались, у мамы там брат, он помог. А на кладбище давайте съездим, конечно. Миша рад был бы. Вы кем работаете, Леня? — вдруг спросила Лиза, и Леон чуть криво усмехнулся.

Говорить правду он, разумеется, не стал — да и как объяснишь его теперешний род занятий? Потому брякнул первое, что пришло в голову:

— Шофер я, — и увидел, как в глазах Лизы мелькнула тень сомнения, — не веришь? Думаешь, что с одним глазом не берут?

Лиза пожала плечами:

— Зачем бы вы стали мне врать? Если водитель хороший, то ему и один глаз не помеха. Леня, можно, я спрошу?

— Спрашивай. Я даже знаю, о чем. Нет, это не военное ранение, это уже на гражданке баллон с газом рванул, — спокойно ответил Леон, использовавший эту легенду постоянно при ответах на подобный вопрос. — Что — сильно страшно?

— А перчатки вы не снимаете тоже поэтому? — словно опять не слыша вопроса, спросила она.

— Тоже.

Лиза умолкла, потом вдруг наклонилась через стол и взяла Леона за руку, обтянутую тонкой кожей перчатки. С усилием девушка стянула ее и положила на стол. Леон напряженно всматривался единственным глазом в ее лицо и ждал, когда же, в какой момент его исказит гримаса отвращения, но Лиза совершенно спокойно погладила изуродованную кисть и тихо сказала:

— Леня, чего вы стесняетесь? Это же такая мелочь. Вы очень красивый человек, и ничто вас не портит. — Она чуть сжала его руку и виновато попросила: — Вы меня простите, ладно? Наверное, не стоило так делать… но… мне хотелось самой увидеть.

— Увидела? — мрачно спросил Леон, отнимая руку и снова натягивая на нее перчатку.

— Да.

Повисло неловкое молчание, а потом Лиза, поднимаясь из-за стола, вдруг сказала:

— Я так обрадовалась, когда сегодня вас увидела. Я много о вас думала, часто вспоминала… это, наверное, детское воспоминание — когда вы к нам приходили. И я всегда думала, что, когда вырасту, выйду за вас замуж… глупо, да?

Леон часто заморгал — ему, понятное дело, и в голову такое прийти не могло. Да он и не замечал ее в те годы — десятилетнюю малышку. Ну, сестренка друга — не больше.

— Вы не проводите меня до остановки? — попросила Лиза. — Машину мне пока не дали, приходится пользоваться общественным транспортом.

Леон тоже поднялся:

— Конечно, провожу. Тебе далеко?

— Нет, не очень. В центр, тут две остановки на автобусе.

— Идем, я поймаю такси.

Они вышли на улицу — на город плавно опускался вечер, и дневная духота понемногу ослабевала, накалившийся асфальт остывал, и от него шел специфический «городской» запах. Леон не любил его — привык жить в поселке за городом, там кругом лес и воздух намного чище и свежее. Таксист показался из-за угла почти сразу, притормозил у обочины, и Леон, усадив Лизу в салон машины, чуть придержал дверку:

— Ты… оставишь мне телефон?

— Ой, простите, конечно! — Она полезла в сумочку, вынула визитку и протянула ему. — Вот. Там пока только личный мобильник, городского служебного еще нет. Звоните, Леня.

— Обязательно.

Он закрыл дверку и махнул шоферу. Когда такси скрылось за поворотом, Леон перевел взгляд на кусочек картона, который держал в руке. На нем красовалась золотистая надпись: «Елизавета Андреевна Локтева, пресс-атташе предвыборного штаба».

Глава 12

Бечичи, Черногория

Сколько бы вы меня ни пытали, я все равно не смогу сказать то, чего не знаю.

Акутагава Рюноскэ, писатель

Утро здесь всегда врывалось в комнату — именно врывалось ярким солнцем, пробивающим даже опущенную на ночь маркизу, ароматом свежесваренного кофе с кухни, запахами рыбы с улицы, шумом морских волн, если море волновалось. Подобное пробуждение почему-то очень нравилось Марине — это облегчало ей тяжелые утренние подъемы. Здесь же все было иначе — хотелось вставать с первыми лучами солнца, выходить на маленький балкончик, садиться там в кресло и, укутавшись легкой белой шалью, смотреть на набережную, по которой только-только начинали перемещаться люди — туристы и торговцы, работники отелей, расположенных недалеко, а также соседи. Она курила, закинув ноги на решетку балкона, и чувствовала удивительный покой и легкость.

«Все-таки Хохол молодец, что настоял на поездке сюда. Действительно, здешний климат мне на пользу», — думала она, наблюдая за тем, как по парапету пожилая женщина ведет на поводке толстую полосатую кошку, похожую на матрас с ножками. Хохол тоже расслабился, по утрам ходил с соседом на лодке ловить рыбу и к завтраку успевал ее пожарить или запечь на углях. Вечерами они гуляли — уходили в соседний городок по пешеходной тропе над городским пляжем, сидели там в открытых кафе, пили кофе и смотрели трансляции футбольных матчей на большом экране, установленном на центральной площади городка-крепости. Ночи проводили, как привыкли, совершенно не смущаясь тем, что их может кто-то услышать — домики стояли очень близко друг к другу, но Марину подобные вещи никогда не беспокоили. Хохол лез вон из кожи и выполнял любое желание, и у Марины порой возникало смутное ощущение, что Женька старается отвлечь ее от чего-то, заставить не видеть ничего, кроме его рук, его губ, его тела, его внимания и нежности. Но она гнала от себя эти мысли.

«Я совсем разучилась наслаждаться моментом, — думала она, лежа ночью возле спящего после изнурительного марафона Женьки, — постоянно жду какого-то подвоха. А все, наверное, просто — вот он лежит рядом, весь мой, надежный, верный. Любимый, кстати. И это такое счастье, между прочим. Надо просто расслабиться и жить. И ему не мешать».

Раз в три дня звонил Грегори — такой режим звонков был установлен в их лагере. Судя по голосу, сыну там нравилось, он развлекался и был доволен всем, что происходило в походе. Марина слышала его веселый голос и радовалась, что может сдержать себя и не плакать, не мешать мальчику проводить время с друзьями и чувствовать себя самостоятельным. Хохол, наблюдая за ней во время таких звонков, одобрительно кивал головой и в разговоре с сыном старался дать тому понять, что с матерью все в порядке. Это были упоительные две недели — рекордный срок, на который Женька даже не рассчитывал.

Но всему приходит конец, как известно, и в одно такое же яркое утро Марина вдруг спросила:

— Ну и когда ты собираешься меня порадовать новостями оттуда?

На лице Хохла не дрогнул ни один мускул — он был готов к подобному вопросу и уже почти не волновался. Кроме того, три недели покоя дали ему возможность подготовиться и обговорить потихоньку с тестем и Леоном версию. Но для порядка он все же задал вопрос:

— А с чего ты решила, что там непременно что-то происходит?

Коваль стряхнула пепел в большую пепельницу в виде морской раковины и насмешливо посмотрела на мужа:

— Тебе до фига лет, а врешь ты по-прежнему на уровне Грега — не стыдно? Или ты решил, что я с возрастом оглохла? В следующий раз уходи на улицу или вообще на берег, а то вы с Леоном орете так, что вас слышу не только я в соседней комнате. Конспираторы!

Хохол машинально провел рукой по волосам и рассмеялся:

— Ладно-ладно, спалила. Понимаешь, котенок… там дело мутное какое-то.

— Ну, так рассказывай, — спокойно предложила она, перекидывая длинные ноги через подлокотник кресла так, что полы шелкового кимоно разъехались в стороны, и Женькины глаза опасно заблестели. — Ты не туда смотришь, дорогой. Все — после. Сперва дело.

Хохол вздохнул — дело так дело. Он сел напротив, придвинул пепельницу к себе и закурил.

— Короче, так. Твой брательник единоутробный, ментовская рожа, решил поиграть в политику и для этого почему-то выбрал наш маленький, но весьма славный городок. Почему — мы пока не нарыли, но это дело времени. Дальше. Финансирует его потихоньку наш с тобой старый приятель Миша Ворон — ну, это как раз неудивительно, хотя, насколько я знаю, он пока не в курсе о вашем родстве с генералом. Но и это еще не все. Леон узнал, что в город возвращается Бес — ну, по всем прикидкам так выходит, да и наехал кто-то на Ворона так, что тот теперь едва ли не в каске и бронике по улице ходит. И сдается мне, что все эти три события как-то связаны между собой. И, что хуже всего, плотно привязаны к твоему имени, дорогая. Вот и весь, собственно, расклад.

— Санта-Барбара, — пробормотала Марина, потянувшись к сигаретам.

— Еще хуже, — подтвердил Женька, щелкая зажигалкой, — просто индийский фильм. В тот момент, когда Ворон узнает, на каком месте у вас с генералом родинки одинаковые, его разорвет на сотню маленьких воронят — и вот тогда мало не покажется.

— С чего бы? — спокойно отозвалась жена, думая о чем-то своем.

— А с того бы, милая: ты Ворону об этом вряд ли говорила.

— Я и не скрывала особо, если помнишь. А уж что кому говорила или нет — так я этого не помню, столько времени прошло. И потом — я откуда могла предвидеть, что Димка вдруг решит, что он политик великий?

— Да как ты не понимаешь-то? — вдруг рявкнул Хохол и вскочил, сжав кулаки. — Он же на твоем горбу в рай въехать собирается! Это и отец твой так считает! А уж он-то сынулю знает, поди-ка, получше нас с тобой! И у Ворона появится шанс тебя в этом обвинить! Тебя! Еще решит, что это ты его надоумила!

— Не ори, — негромко приказала Марина, — и сядь, откуда вспрыгнул. Мне не все ли равно, чего там Ворон решит, а? Другое вот куда больше занимает — и это, как ты понимаешь, не моральные мучения Мишки. Если Бес лезет назад — дело совсем плохо. Он прижмет и Ворона, и братца моего. И — что хуже всего — опять вспомнит, что не успел дожать меня. И вот это последнее меня устраивает меньше всего.

— И поэтому ты, разумеется, ввяжешься в разборки, — констатировал муж, отворачиваясь и отходя к окну. Он распахнул створки ударом ладоней так, что звякнули стекла, и высунулся почти по пояс, словно надеялся, что морской воздух поможет чуть остудить гнев и злость, непонятно откуда вдруг возникшие — ведь он был готов к такому исходу. Готов, потому что прекрасно знал, с кем живет. Тогда почему вдруг ему так захотелось прямо сейчас свернуть ей шею? А все просто — Хохол прекрасно знал, что будет так, как она скажет, и он будет делать ровно то, что она захочет. Злило именно это — он опять в роли комнатной болонки.

— Женя, ты не хуже меня знаешь, что нет выхода, — раздалось прямо за спиной, и Хохол вздрогнул — не услышал, как она встала и подошла вплотную, как положила холодную руку на плечо и прижалась лицом между лопаток, — я надеюсь, что ты мне поможешь. Но если нет — я тоже пойму.

— Ты зачем глупости говоришь? — развернувшись и крепко обняв ее, спросил Хохол. — Неужели ты думаешь, что я могу оставить тебя один на один с этими тремя козлами?

— Я знаю, что ты этого не сделаешь. Но даю тебе возможность выбрать…

— …прекрасно зная, что я эту возможность вертел, да? — чуть улыбнулся он, прижимаясь лицом к пахнущим японским мылом волосам.

— Проверяю, — рассмеялась Марина и похлопала мужа по спине: — Все, Женька, пойдем на море, пока не жарко. И надо решать с билетами.

Пока Марина, отплыв к буйкам, ограничивавшим территорию разрешенного купания, покачивалась на спине в довольно холодной воде, Хохол, сплавав пару раз туда-обратно, выбрался на берег, лег прямо на мелкую гальку и, вытянувшись всем телом, закрыл глаза. Вот и началось…

Леон во вчерашнем разговоре сказал, что генерал прибыл, но, судя по разговорам, о родстве с Наковальней Ворону пока не сообщил. Да и сам Ворон вроде как забыл о данном Леону задании, и это, пожалуй, пока на руку всем.

Квартиру, машину и все прочее Леон обеспечит, ему нужно только сообщить номер рейса и дату прибытия. С этим все. Но что потом? Как Марина собирается нейтрализовать дорогого родственника по погибшему мужу? Как встретится с братом — если встретится, конечно? Он ведь, как и все почти, уверен, что Коваль мертва. Да, он ее ни за что не узнает, но вдруг? И тогда — что? Как он поведет себя, что будет делать? Успеет ли Хохол предотвратить любые неприятности, которые непременно грозят жене? Почему опять вопросов больше, чем ответов? И надо позвонить Гене и попросить забрать Грегори из лагеря и присмотреть за ним в то время, пока их не будет. Но главное — как, с помощью кого и чего ему уберечь вон ту распластавшуюся на водной глади блондинку? Как сделать все, чтобы с ней ничего не случилось?

Хохол резко сел и ударил кулаками по гальке, взметнув небольшие фонтанчики мелких камней и песка. С каждым разом задачи все невыполнимее, а ситуации — опаснее. «Возраст, что ли?» — подумал он, беря полотенце и направляясь к воде — Марина плыла обратно.

Через два дня они летели в Россию. Предстояла пересадка в Москве, и Марина вдруг настояла на поездке в город, потому что между самолетами у них оставалось почти пятнадцать часов.

— Ты какого лешего там забыла? — Не любивший шумную столицу Хохол не особенно хотел выбираться из аэропорта.

— Машка там сейчас, — коротко объяснила жена, и аргументов не осталось, — она снимает квартиру в центре, совсем недалеко от вокзала.

— Ну, это в корне меняет дело, конечно, — хмыкнул Женька.

— В корне, — подтвердила она, роясь в сумке в поисках паспорта — они приближались к зоне таможенного контроля, и Женька слегка подтолкнул ее в другую очередь — для граждан России:

— Не забывайся, ты не Мэриэнн Силва.

— Черт, никак не привыкну, — вполголоса пробормотала Марина, следуя за мужем в толпу «соотечественников».

Из окошка таможенного контроля на нее внимательно смотрел молодой парень в форме, и Коваль скроила серьезную мину:

— Что-то не так?

— Нет, все в порядке. Как отдохнули, госпожа Климова?

— Спасибо, прекрасно, — она протянула руку и взяла паспорт, одарив юношу напоследок очаровательной улыбкой.

Хохол уже ждал ее по другую сторону и недовольно щурил глаза:

— Не можешь, чтобы не обострить?

— Ты ревнуешь, что ли? — хмыкнула она и взяла мужа под руку. — Перестань, дорогой. Никого нет — только ты.

— И на том спасибо, — буркнул Женька, направляясь к кассе аэроэкспресса.

Глава 13

Урал

Людей с их толстокожестью можно пронять, только когда прольется кровь. Но кровь проливается уже после того, как трагедия свершилась.

Юкио Мисима, писатель

Генерал Коваль полюбил пешие прогулки. Это внезапно приобретенное развлечение доставляло много хлопот охране, приставленной к нему Воронцовым. Дмитрий Викторович отчаянно сопротивлялся и отказывался от услуг двух здоровенных лбов, следовавших за ним по пятам, но Воронцов настаивал:

— Береженого, как известно… А в городе у нас иногда бывает неспокойно. К чему риск? Да и прогулки эти вы бы бросили, а? Хотите дышать — так милости прошу ко мне в поселок, там природа, лес, речка недалеко.

Но Коваль не собирался уступать и продолжал гулять то по набережной, то просто по улицам центра, а иногда забредал и в отдаленные районы типа Ершовки, где до сих пор было неспокойно, как и предупреждал Воронцов.

Сам же Ворон был сейчас больше озабочен не безопасностью кандидата на мэрское кресло, а совершенно иными проблемами.

Как и советовал Леон, он пригласил начальника полиции Грищука в баню, и там, вдоволь напарившись и расслабившись за столом с настоящим чешским пивом и шпикачками, задал интересовавший его вопрос:

— А скажите, Виктор Дмитриевич, как там поживает расследование по делу о пропаже нашего мэра бывшего? Что-то давно не слышно ничего.

Завернутый по бедрам в простыню Грищук блаженно развалился на диване и, отхлебывая из запотевшей холодной кружки пиво, проговорил:

— Так закрыто дело. Супруга забрала заявление, сказала, что нашли его мертвым где-то за границей, и фотографии предоставила, и свидетельство о смерти.

Ворон едва не поперхнулся:

— Супруга?! Она что же — здесь?

— Была у меня неделю назад, а сейчас где — не знаю.

Ворон перевел дыхание и неопределенно хмыкнул:

— Понятно… ну что — еще заходик? — Поднявшись с дивана, он пошел в парную и там вылил себе на голову ковш ледяной воды. — Вот сука… обставился, значит, и Ветку сюда прислал… Надо Леону сказать — пусть пошарит, вдруг она еще не отвалила.

Леон, понятное дело, поискал, но следов Виолы не обнаружил. Вероятно, хитрая баба сразу уехала из города. Однако Ворона не покидало ощущение, что это не просто так, и никуда Ветка не делась, а, скорее всего, она здесь вместе с Бесом — просто залегли так, что не сразу найдешь.

Эта мысль плотно засела в голове и мешала думать о чем-то другом. Бес начал действовать — вот уже и легализовался при помощи свидетельства о смерти, дело закрыл, теперь спокойно выплывет с новыми документами. Те, кому надо, будут знать, что он жив. А кому не надо, те и вопросов не зададут. А он, Ворон, окажется в роли карася на сковородке — знай подпрыгивай. Нет, так дело не пойдет. Нужно любыми способами вычислить Беса и убрать. Убрать — только так, иначе покоя не будет.

У Леона тоже хватало забот. Во-первых, охрана. Случай с подложенной под днище «Мерседеса» банкой с камнями показал, что нынешние охранники не годятся даже груши околачивать. Никому из них и в голову не пришло после отлучки осмотреть машину, они так и усадили Ворона в салон, а водитель уже тянулся ключом к замку зажигания, когда Леон за шиворот выволок его из машины и, поставив на четвереньки, заставил заглянуть под днище. Вид неизвестного устройства, из которого торчали провода, привел водителя в состояние паники, а Леон, проделав ту же процедуру с охранниками, сел за руль сам и уехал, оставив троицу посреди двора в компании мусорных баков.

— Что это было? — с любопытством спросил Ворон, когда «Мерседес» выехал на трассу.

— Проверочка, — мрачно отозвался Леон, — проверочка, которую охрана не прошла. Это была обычная банка из-под тушенки, а могла оказаться магнитная мина, например. Я приказал не оставлять тачку без присмотра, но они же умнее меня, сами все решили.

— Разгони к такой-то матери, — вяло отмахнулся Ворон, удивив Леона равнодушием, — разгони и набери таких, как сам решишь, я тебе верю.

— Хорошо.

Больше ни слова сказано не было, и у Леона сложилось впечатление, что у шефа какие-то новые сложности. «Ничего, надо будет — сам скажет», — решил он.

Второй проблемой оказалась Лиза. С той самой встречи в торговом центре Леон никак не мог выбросить ее из головы и то и дело вертел в руках визитную карточку, никак не осмеливаясь набрать номер. Но сделать это очень хотелось. Только почему-то внутри всякий раз, когда он вспоминал Лизу, начинало скрести беспокойство — что-то было не так.

Это «не так» прояснилось довольно скоро — ровно в тот день, когда в город приехал кандидат в мэры генерал Коваль. Леон приехал встречать его вместе с Вороном, и первая, кого он увидел в зале ожидания, была Лиза в строгом сером костюме и с убранными в гладкий пучок волосами. Она приветливо улыбнулась и поздоровалась, но, как показалось Леону, была удивлена его появлением здесь, а потому не стала афишировать их знакомство. Ну что ж, значит, ей это зачем-то нужно, решил он и подыграл, тоже не переходя черту. Когда Коваль появился в зале ожидания, Лиза быстро подошла к нему и заговорила о чем-то, открыв папку, которую держала в руках. Но Леону показалось, что генерал слушает ее невнимательно, а взгляд при этом у него не совсем деловой и официальный. «Да ну, показалось, — погнал от себя мысль Леон. — Она ему в дочки годится». Но догадка царапнула неприятно. Лиза же вела себя естественно и словно не замечала ни взглядов генерала, ни угрюмого Леона.

Вечером он решился и позвонил. Девушка долго не брала трубку, но потом все же ответила суховато:

— Да, я слушаю.

— Лиза… это Леонид, — выдавил Леон, и голос девушки немного потеплел:

— Ой, Леня, это вы? А я смотрю — номер незнакомый, еще думала — брать или нет. Как ваши дела?

— Все нормально. А твои?

— Я вас видела сегодня в аэропорту. Вы, оказывается, у Воронцова водителем работаете, да? Он с моим работодателем сейчас в ресторане ужинает.

Это Леон знал — он как раз сидел в общем зале этого ресторана, в то время как Ворон с Ковалем расположились в кабинете.

— Что же тебя с собой не пригласили?

— Я в мужские дела не вмешиваюсь. Мне своего хватает. До завтра нужно примерный план кампании набросать, а еще ничего не готово. Даже не думала, что будет так сложно…

— Ты свободна завтра вечером?

Лиза помолчала, прикидывая что-то, потом вздохнула:

— Пока не знаю. Как пойдет. Но если освобожусь, то позвоню. На этот номер?

— Да.

— Договорились. Мне пора, Леня.

Леон положил трубку первым и задумался. Странно она себя ведет. Если у нее шуры-муры с этим генералом, то к чему раздавать авансы ему, Леону? По старой памяти? Детское впечатление, первая влюбленность? Не поймешь их, баб этих. И надо присмотреться к генералу поближе. Даже странно, что он родной брат Наковальни — вообще ничего общего. Да, видный мужик, но сестра-то его просто красавица. Леон видел, как выглядела Марина до того, как перекроила себе лицо у пластических хирургов, — на памятнике, установленном рядом с могилой ее первого мужа. Даже там, на камне, было видно, какой была эта женщина раньше. Хохла вполне можно было понять…

Глава 14

Москва

Человек сам решает, бесконечно мучить себя своей обидой или сделать так, чтобы она растворилась с пользой.

Хань Сян-цзы, китайский философ

Машка снимала небольшую квартиру в самом центре, на пятом этаже шестиэтажного дома старой постройки. Хохол почувствовал себя просто неприлично огромным на маленькой кухоньке, где с трудом можно было разместиться втроем. Словно поняв это, Машка для экономии пространства уселась на подоконник, поджав ноги:

— Обожаю это окно. Утром на дереве птицы орут, потом дворник метлой шаркает, а машин зато почти не слышно — во двор же выходит.

Марина курила, разглядывая жилище Маши, и молчала. Ей хотелось поговорить кое о чем, но мешал Женька, а гнать его было совершенно некуда — комната располагалась за стеной, и слышимость в доме превышала все допустимые пределы.

— А вы, собственно, чего на исторической родине забыли? — спросила Маша, докурив.

— А мы, Маня, приключений захотели, — опередил Марину Хохол, — не терпится нам, знаешь ли, голову куда-нибудь засунуть — давно же спокойно живем, скучно.

— Остынь, — посоветовала жена недовольно.

— А я и не закипал, если видишь. Машка спросила — я ответил. Нам спокойно жить нельзя, мы от этого болеем здорово.

— Я же попросила — прекрати.

Хохол сложил руки на столе в замок и проговорил негромко:

— Я прекрасно знаю, что отговаривать тебя бесполезно. Но Машка не чужой мне человек, и я хочу просто поделиться с ней — что, права не имею? Ты не понимаешь, как у меня болит внутри, а она вот понимает. Тебя же закроют, если что не так пойдет, неужели ты не думала об этом? Брат твой тебя спалит — и все, полетишь в Мордовию легкой пташечкой.

— Знаешь, как говорят? Лучше пусть уж двенадцать судят, чем шестеро несут.

Хохол поднял на нее глаза и проговорил зло:

— Очень смешно, да? Шутки шутишь? А ведь не исключен и вариант с шестерыми несущими — не думала?

Коваль взяла новую сигарету и усмехнулась:

— Думала. Но что с того? Если Бес… ой, да ладно, надоел ты! — вдруг разозлилась она. — Поди-ка погуляй, воздухом подыши.

— Не понял…

— А что непонятного? На улицу, говорю, иди, я позвоню потом.

Маша решила, что пора вмешиваться — смотреть, как Марина унижает Женьку при ней, было невыносимо:

— Вы ругаться ко мне приехали? Очень оригинально.

— Не встревай, Мышка, это наши семейные разборки, — вывернул Хохол и встал. — Пойду пройдусь, пожалуй.

Он вышел из кухни, и через минуту хлопнула входная дверь. Машка проследила из окна, в какую сторону он направился, и повернулась к невозмутимо курившей подруге:

— Ты сдурела?

— А что случилось? — спокойно спросила та. — Хохол опять забыл свое место, ему периодически нужно напоминать.

— Зачем ты его… при мне-то?

— Он правильно сказал — ты своя и все правильно поймешь. Я и так на нервах, ему только не показываю, чтоб не заводился, а он давит и давит. Я не могу не ехать, понимаешь? Там снова Бес, там мой брат и отец — как я могу не вмешаться?

— Я не понимаю, зачем тебе это. Ты ведь можешь просто не приезжать сюда, и все.

Марина затушила сигарету и подперла кулаком щеку:

— Нет, Машка, дело не в поездках сюда. Бес не остановится. Если я его сейчас не шугану из города, он найдет, чем повязать моего братца в случае его победы на выборах. И будет по-прежнему шантажировать меня. А я жить хочу спокойно. И сделаю для этого все. Нет ничего лучше превентивных мер, ну, ты же врач, должна понимать — инфекцию нужно локализовать, а не давать ей распространяться. Так вот Гришка — это инфекция.

— Ага, а ты вроде скальпеля, очень смешно, — негромко сказала Маша, глядя в окно.

Коваль вдруг рассмеялась, откинув назад голову:

— И что ж вам сегодня шутки-то мои не нравятся совсем?

— Чувство юмора у тебя очень странное.

Марина оборвала смех и уставилась в лицо Маши немигающим взглядом:

— Ты думаешь, что я не права?

Та пожала плечами и подтянула колено к груди, обняла его руками и оперлась подбородком:

— Кто я такая, чтобы судить тебя? Раз ты делаешь, значит, тебе это зачем-то надо. И потом, я хорошо знаю, что ты не отступаешь от намеченного — так какой смысл сотрясать воздух одобрениями или осуждениями? Ты ж все равно по-своему поступишь.

Марина встала из-за стола, подошла к подоконнику и порывисто обняла подругу:

— Я сволочь, Машка, ты совершенно права. Но я должна, понимаешь? Мне нужно убедиться, что моя семья в безопасности, что брату ничего не угрожает, что у отца все в порядке. Они — моя кровь. И Мишка… ты ведь знаешь, у меня с ним договор, я не кидаю компаньонов. И Беса я должна нейтрализовать, что бы это ни значило. Как выйдет, понимаешь? Но своих я должна вывести из-под удара. Это могу сделать только я.

— Ты многовато на себя берешь, Мариша, — грустно отозвалась Маша, поглаживая ее по волосам. — Ты не Рэмбо, ты — женщина, к тому же не особенно здоровая.

— Ну, так потому со мной Хохол.

— Мне иногда его безумно жаль. Ты с ним обращаешься ни грамма не лучше, чем в те времена, когда он еще не был твоим мужем, а был просто охранником.

— Я предупреждала его, что штамп в паспорте для меня вообще ничего не значит и мало что меняет. Он знал, на что подписывался, — спокойно ответила Коваль, — более того, я и в этот раз предоставила ему право выбрать, и он мог не лететь в Россию.

— Очень остроумно. Как ты себе это представляешь? Ты летишь, а он остается загаром покрываться на побережье? — усмехнулась Маша. — Это уже был бы не Хохол.

Коваль как-то неопределенно кивнула и отошла к плите, возле которой на рабочей столешнице стоял электрический чайник, щелкнула кнопкой.

— Ты по-прежнему бегаешь от него налево? — спросила Маша, спуская ноги с подоконника.

— Удивишься — за год никого.

— Рекорд.

— Не язви, Машка. Ты моложе, вырастешь — поймешь. С годами начинаешь сомневаться в собственной привлекательности.

— Глупости это. Он и так от тебя не уйдет, даже если ты сама будешь сомневаться. Он не сомневается, поверь.

Марина насмешливо посмотрела на подругу, но ничего не сказала. Да и что говорить? То, что Хохол не уйдет от нее, было такой непреложной истиной, что даже думать на эту тему не стоило. И дело даже не в том, что в Англии ему просто некуда идти — практически без языка, без возможности как-то устроиться и где-то жить. Просто в жизни были такие вещи, через которые невозможно перешагнуть, были цепи, которые нельзя разорвать без того, чтобы не отхватить порядочный кусок от себя же, любимого. Марине порой казалось, что они на самом деле проросли друг в друга, как побеги после прививки, и теперь уже непонятно, где кто.

«Наверное, это не хорошо и не плохо, потому что не было иного способа выжить. Да, точно — поодиночке мы пропали бы, скорее всего. Где я была бы, если бы не Женька? И где был бы сейчас он, не проверни я этот фокус с чужим трупом и липовыми татуировками? Нет, мы слишком завязаны друг на друге, нельзя расстаться. Да и хочу ли я этого? Положив руку на сердце — совершенно не хочу».

Эти мысли очень часто приходили ей в голову, и Марина проводила долгие бессонные ночи в кухне, глядя в темное окно и куря сигарету за сигаретой. Она продолжала испытывать терпение Хохла, заводя мимолетные романы с мужчинами, которые совершенно ничего для нее не значили. Порой ей казалось, что она даже не различает того, как они выглядят, не придает никакого значения этому. Каждая такая связь давала ей почувствовать, что она все еще интересна мужчинам — разным, и это успокаивало.

— Никогда не думала, что буду бояться старости, — со смехом сказала она спрыгнувшей на пол Мышке. — Оказывается, я устроена ровно так же, как и остальные бабы.

— Нашла о чем беспокоиться. С твоими данными да после пластики ты еще много лет сможешь водить за нос кого угодно. Я-то не сразу могу определить на глаз, сколько тебе на самом деле — хорошо, что знаю точную дату рождения, — посмеялась в ответ Мышка. — И это… заканчивай концерт, звони Женьке, пойдем, поедим где-нибудь, а то у меня в холодильнике пустыня. В этом преимущество одинокой жизни — не надо особенно утруждаться готовкой.

Коваль, которой тоже надоело выглядеть стервой, нашарила в сумке телефон и набрала номер мужа:

— Жень…

— Что — псу можно ползти к конуре поближе? — хмуро отозвался он.

— Прости меня, ладно? Иногда как навалится что-то… ну, ты же сам все знаешь… приходи, мы голодные. В ресторан пойдем.

— Я и не уходил. Сижу на лавке, тут памятник какой-то, ну, Машка, наверное, знает.

Машка знала. Наскоро натянув джинсы и футболку, она мазала открытые участки тела кремом от загара, и Марина невольно вспомнила, что подруге совершенно нельзя бывать на солнце, потому с наступлением лета Маша вынуждена закупать эти средства с максимальной защитой в промышленных количествах.

— Ты бы хоть зонт, что ли, брала — все тень какая-то, — сказала она, кивнув на стоявший в углу зонт-трость с газетным рисунком.

— А я и возьму. Знаешь, раньше меня все это очень напрягало, а теперь стало совершенно безразлично. Просто делаю то, что надо, чтобы выжить, на автомате. Крем — значит, крем, зонт — значит, зонт, — отозвалась Маша, вешая на плечо большую белую сумку и снимая с вешалки ключи. — Идем, что ли?

Они вышли из подъезда и сразу окунулись в нестерпимую духоту города, в его какофонию звуков и специфических запахов. Совсем рядом раздался призыв к молитве — буквально через два дома располагалась мечеть, и близилось время намаза.

— Господи, как ты тут живешь-то? — ахнула Марина, вспомнив, как после некоторых событий в жизни Мышка стала панически избегать людей определенной национальности.

— Не выхожу из дома в пятницу до четырех, — коротко сообщила она, раскрывая зонт, — у нас в это время ногу поставить некуда — буквально. Мечеть старая, но народа сюда приходит очень много. Во все остальные дни даже удобно — часов не надо. Кстати, здесь не так уж докучают, вслед не улюлюкают, ведут себя очень прилично, так что я приспособилась. Да и временно же это, скоро домой поеду.

— С ума сойти, — пробормотала Коваль, выходя вслед за Машей из ворот.

Хохол сидел на лавке у памятника на соседней улице, рядом стояла бутылка минералки и лежала пачка сигарет. Судя по количеству окурков, он никуда не ходил, так и сидел здесь все время. Коваль обняла его за шею, стянула черные очки и чмокнула в переносицу:

— Ну, прости меня…

— Был бы я мужик…

— Ой, не кокетничай! — рассмеялась она. — Ты — мужик, потому и не врежешь мне, хотя можешь.

— Высокие отношения, — фыркнула Маша, покручивая зонт, и Женька подтвердил со вздохом:

— Куда уж выше…

Обедать они направились в японский ресторан и провели там все время, что оставалось до аэроэкспресса. Потом Мышка проводила их на вокзал и долго шла по перрону за набирающим скорость поездом, увозившим Марину и Хохла в аэропорт. Когда он скрылся из виду, Маша вытерла слезы и повернула к выходу, аккуратно лавируя в толпе, заполнявшей перрон.

Глава 15

Урал

Мудрый человек требует всего только от себя, ничтожный же — всего от других.

Японская пословица

— Я одного не могу понять, — протянул Ворон, рассматривая привезенный Леоном диск с записью какого-то джазового концерта, — если Бес здесь — чего затихарился? Выжидает чего-то?

Леон сидел за столом, спрятав по привычке руки под столешницу, и молчал. Он понимал, что Бес ни за что не станет ввязываться в противостояние, не заручившись хоть какой-то поддержкой. Вопрос в том, у кого он станет ее искать. Леон не был особенно силен в раскладе местных теневых сил, а потому рассчитывал, что эту часть Ворон решит сам. Но тот, похоже, либо не торопился, либо не мог угадать, к кому обратится за поддержкой Бес.

— Была бы Наковальня… — пробормотал он вслух, — да, вот именно — была бы Наковальня, и вопросы бы кое-какие сами собой рассосались.

«А любишь ты чужими руками жар загребать, — подумал про себя Леон, стараясь сохранить на лице равнодушное выражение. — Так и глядишь, кого бы подписать, а самому понаблюдать со стороны».

— Может, звякнуть ей? — рассуждал вслух Ворон, не смущаясь присутствием телохранителя — Леон был в курсе всего, что связано с Наковальней, обязан ей кое-чем, а потому рта там, где не надо, не раскроет. — А что, позвонить и попросить помощи. Ей, в конце концов, тоже не с руки, чтобы Гришка опять здесь появился. Мы ж с ней вроде как в долях.

— Какой ей резон? И потом, если Бес официально как бы мертв, то бумаги, которыми вы его на поводке держали, никакой силы больше не имеют.

Ворон надел очки и уставился на телохранителя:

— А ведь тут ты прав… как это мне самому подобное в голову не пришло? Действительно, если Ветка привезла Грищуку какую-то маляву, где написано, что Гриня мертв, то все — бумагами можно подтереться. Умно придумано, умно… С этого крючка он соскочил. Но ведь я в любой момент могу его опознать…

— И что, станете кричать «держи вора»? Вряд ли. И Бес это хорошо знает.

— Что-то ты больно умный, Леон, — подозрительно прищурился Ворон и потянулся к сигаретам, — любой мой довод вмиг в песок обращаешь.

Леон пожал плечами:

— Да это не я умный, это ситуация так складывается. Вы сами подумайте…

— Да подумал я сто раз! — с досадой перебил хозяин, сломав в пальцах сигарету. — Тут без Маринки не разобраться. Она всегда умела родственника своего прижучить, знала, в какое место сапогом пнуть, чтоб визжал, а укусить не дотянулся. И вот еще что… надо бы все же Виолу найти.

— Зачем?

— А пригодится. У нее ведь тоже к муженьку ряд вопросов имеется. Она, конечно, его не сдаст, но от возможности немного потрепать, чтоб шелковым стал, тоже не откажется. Баба у него есть, я это точно знаю, и знаю, где живет. Могу Ветке слить — пусть сама думает.

Леон промолчал. Он не был уверен, что жена Беса, прожившая с ним довольно долго в законном браке, вдруг ни с того ни с сего окажется по другую сторону баррикад. Как ни крути, а он ей муж — пусть и не совсем идеальный. С кем не бывает!

— Ветка, кстати, красивая баба, интересная, — продолжал Ворон, покуривая, — только больно странная… Говорят, у нее способности какие-то. Я после разговоров с ней наутро чувствую себя так, словно пил неделю. Башка трещит, и не помню ничего. Вроде знаю, что говорили о чем-то, а сути разговора вспомнить не могу. И в глаза ей смотреть не могу. У Наковальни — у той просто взгляд тяжелый, как у змеи, уставится и молчит, аж мороз по коже. А у этой… знаешь, как будто смотришь в воду, а тебя туда затягивает, как в воронку. И ощущение потом такое поганое…

— И вы верите в эту мистическую чушь? — не выдержал Леон, которому всегда казалось, что хозяин любит иной раз преувеличить.

— А ты сам попробуй как-нибудь, — насмешливо посоветовал Ворон, — только это… пистолет и нож подальше убери, а то, не ровен час, она тебе внушит, что ты меня убить должен.

Леон только плечами пожал. Жену Беса он видел несколько раз, но мельком, и никогда не приглядывался особенно. Помнил, что она миниатюрная блондинка с каким-то кукольным лицом, и что да — взгляд у нее неприятный, но не больше. Ничего мистического или гипнотического он в ней не заметил, хотя, может, просто не присматривался.

— Если хотите, я попробую ее поискать, но где? Отели я объехал, да и вряд ли они в отеле остановились. Просто не могу больше представить, где.

И тут вдруг Ворон хлопнул себя по лбу:

— Ой, я дурак старый! Да ведь я точно знаю, где они! Это единственное место, куда могла поехать Ветка, и единственный человек, который может ей здесь помочь! Нет, это надо быть таким идиотом!

Леон с удивлением наблюдал за тем, как хозяин вскочил из-за стола, попутно расплескав остывший кофе, и забегал по кабинету, заложив руки за спину. Потом Ворон резко остановился как раз напротив Леона и произнес:

— Коттедж Мастифа в «Роще».

— Что это? — спросил Леон, смутно слышавший это имя, но не помнивший, в связи с чем.

Ворон остановился перед ним и, опираясь о столешницу, проговорил четко:

— Это — то единственное место, куда могла спрятать своего Беса Виола. Потому что ключ от коттеджа находится… знаешь у кого?

— Откуда?

— У Николая! А это, мил человек, родной племянник Наковальни, сучонок паскудный. У них с Виолой когда-то давно был роман, он даже жениться на ней хотел, да потом чего-то разладилось. Когда Наковальня погибла, этот коттедж достался ему — Хохол так решил. Свой дом у Кольки в другом поселке, а коттедж тот он не продал, я точно знаю. И вот башку могу прозакладывать — там сейчас Бес с Виолой и кантуются!

Возбужденный собственной догадкой, Ворон метнулся в сторону, открыл небольшой бар в простенке между окон и вынул оттуда бутылку шотландского ржаного виски, плеснул в стакан на два пальца и, не добавляя лед, выпил залпом, что позволял себе только в случае крайнего волнения. Убрав бутылку на место, он повернулся к Леону и проговорил:

— Теперь понимаешь?

— Не совсем. Ну хорошо, мы знаем, где они — и что? Обложим коттедж и забросаем гранатами?

Ворон поморщился:

— Терпеть не могу, когда ты начинаешь свои военные приколы тут раскидывать. Какие гранаты, ну? Самое главное, что мы знаем, где они. Можно незаметно человечка посадить, чтоб приглядывал.

— Это в случае, если они точно там, — невозмутимо ответил Леон. — А если вы ошибаетесь? Такое ведь тоже возможно…

— Да невозможно, невозможно, понимаешь — не-воз-мож-но! — перебил Ворон. — У Беса здесь больше нет зацепок, и рассчитывать он может только на Ветку. А та, в свою очередь, могла обратиться только к Кольке Ковалю, потому что нет у нее никого здесь, ни родных, ни друзей. Была бы Наковальня — могла обнаглеть и ее попросить. А так только Николай.

Больше всего на свете Леон в этот момент испугался, что Ворон еще раз произнесет имя и фамилию Николая, и это даст толчок его мозгу сопоставить кое-что, и вот тут до него может дойти, кто кому и кем приходится в этой истории. А этого Леон очень не хотел. Он обещал Хохлу как можно дольше тянуть с информацией о родстве Марины и генерала и был рад, что Ворон переключился на что-то другое, забыв о своем задании собрать более полное досье на кандидата. Но и сейчас возбужденный своими умозаключениями Ворон не усмотрел взаимосвязи, а потому Леон облегченно перевел дух.

— Если вы мне дадите адрес, я могу съездить и аккуратно походить вокруг, — предложил он.

— Адреса я не знаю. Этот дом всегда назывался «коттедж Мастифа», даже когда Наковальне перешел. Та жить в нем не стала, но и не продала, там подвал хороший очень, со звукоизоляцией. Хоть стреляй — никто не услышит. Но как найти, я расскажу, да там и не промахнешься — дом приметный, сейчас таких уже не строят.

Ворон взял листок и начал быстро набрасывать план дороги и коттеджного поселка «Березовая роща», где несколько десятилетий назад облюбовал участок старый Мастиф. Одно время там селились более-менее платежеспособные люди с небезупречным прошлым, но так называемые коммерсы и предприниматели всегда обходили это место стороной, хотя находилось оно в живописном лесном массиве рядом с озером. И это понятно — желающих в открытую демонстрировать доходы тем, кому они в те годы исправно платили за «крышу», как-то не находилось.

Леон долго изучал нарисованную Вороном схему, крутил лист то так, то этак, пока не понял, с какой стороны будет безопаснее заехать и не привлечь к себе особенного внимания. А в том, что осторожный Бес наверняка успел нанять себе грамотную охрану, он не сомневался. Кстати, нужно было попробовать найти Сашку Бармалея, много лет охранявшего Беса — не может быть, чтобы вернувшийся хозяин не вспомнил о человеке, который не раз спасал ему жизнь. Туповатый Бармалей был удивительно предан Бесу и после его исчезновения не пошел в охрану Ворона, хотя тот звал. Леон решил, что это будет второе, что он сделает, выйдя из кабинета. Первым же делом позвонит Хохлу.

Звонок Хохлу сорвался — телефон у того был отключен, и Леон понял, что они летят. Бросив взгляд на часы, прикинул, что сегодня уже нет большого смысла ехать за город — просто не успеет, нужно встретить в аэропорту гостей и отдать им ключи от машины и арендованной квартиры. Все это Леон успел провернуть за сутки, едва получил от Хохла сообщение с датой прилета и номером рейса. Квартира — хорошая, ухоженная трешка в центре города — нашлась мгновенно, стоила дорого, сдавалась поэтому редко, но Леон все равно заставил хозяйку агентства отправить туда уборщицу и сделать полную уборку, а заодно вручил список продуктов и деньги — Хохол не поскупился и прислал ощутимую сумму на расходы. Машина тоже нашлась довольно быстро, и ее Леон сам лично сгонял на станцию техобслуживания для полной проверки. Ему очень хотелось сделать все как следует, исключить малейшие шероховатости, чтобы ни Хохлу, ни тем более Марине не нужно было отвлекаться на ерунду. Оставалась мелочь — съездить в аэропорт и передать там ключи и адрес квартиры Женьке таким образом, чтобы не продемонстрировать контакт никому из посторонних — просто на всякий случай.

К решению этого вопроса Леон подошел творчески. Как только высоченный Хохол замаячил в зоне прилета рядом с транспортером для выдачи багажа, Леон подошел к девушке, сверявшей на выходе багажные бирки, и, изображая лицом крайнее волнение, попросил:

— Мадемуазель, вы не могли бы оказать мне услугу? Заканчивается регистрация на мой рейс, а вон там — мой приятель с женой, я им должен конверт отдать, там ключи — вот, смотрите, — он продемонстрировал содержимое коричневого бумажного конверта. — Мне ждать совсем невозможно, опаздываю, на лечение еду. Помогите, а? — Он умоляюще посмотрел на девушку единственным глазом, и та прониклась сочувствием:

— Вон тот высокий, с белыми волосами?

— Да-да! — заторопился Леон. — Спасибо вам, фея! Буду хранить в памяти ваш образ!

Он сунул девушке конверт и сделал вид, что побежал к стойкам регистрации, а сам, завернув за угол, спокойно вынул из висевшей на плече сумки кепку с длинным козырьком, натянул ее как можно ниже и уселся в кресло так, чтобы видеть выходящих из зоны прилета. Хохол с большим чемоданом появился минут через пять. Коричневый конверт был у него в руке, Леон отчетливо это видел. Следом шла Марина в темных очках, и по ее шатающейся неуверенной походке Леон понял, что она прилично пьяна. Женька что-то говорил ей, то и дело оборачиваясь, но она только рукой махала в его сторону. «Она же летать не любит, Жека как-то говорил, что напивается всегда, чтобы время быстрее шло», — вспомнил Леон не совсем кстати. Главное дело было сделано — ключи и адрес переданы, все в порядке, пусть устраиваются, отдыхают, а созвонятся они завтра.

Глава 16

Урал. Марина

Меняешься сам, вместе с тобой меняется и внешний мир — никаких других изменений не существует.

Кобо Абэ, писатель

Коваль, в очередной раз шатнувшись на высоких каблуках, выругалась вполголоса и остановилась возле киоска с прессой:

— Подожди секунду.

Хохол тоже остановился и насмешливо посмотрел на жену, вытиравшую пот со лба:

— Говорил же, не пей столько.

— Отвали, — приказала она, убирая платок. — Что в конверте?

— Адрес и ключи от машины и квартиры.

— Ловко обставился, — пробормотала она, — тачка где?

— Тачка, дорогая, в городе. У подъезда припаркована.

— А… отсюда как же?

— А как все люди — на такси, — фыркнул Женька, — или, если хочешь, можем рейсовый автобус подождать.

— Ага, сейчас. Я только рейсовым отсюда не ездила. Лови машину. Деньги-то русские есть у нас?

Хохол только головой покачал:

— Что б я делал, если бы не ты, а? Залила глаза, спала весь полет, а теперь права качаешь? Что ж в Москве-то не вспомнила?

— Ой, все! Завелся! — отмахнулась Марина. — Зачем ты нужен-то еще?

— Ну, понятное дело, — покладисто кивнул Женька, отлично понимавший, что говорит она это не со зла, а потому что просто-напросто перебрала с алкоголем и сейчас испытывает если еще не похмелье, то уже его первую стадию. — Пойдем на улицу, постоишь с чемоданом, я тачку поймаю.

Квартира ей понравилась — в ней не пахло многочисленными постояльцами, а постельное белье на кровати оказалось абсолютно новым, как и полотенца в ванной и кухне.

— Леон молодчага, — сообщил Женька, заглянув в холодильник, — тут перезимовать можно. О, даже текилу твою любимую где-то раздобыл, — стукнув дверками навесного шкафа, поделился он. — Давай-ка, дорогая, махни соточку — и поспи. Сделать тебе?

Коваль помотала головой — пить больше не хотелось, спать — тоже.

— Я в душ, а потом пойдем погуляем?

— Куда погуляем? Вечер на дворе.

— Ты темноты боишься? — насмешливо спросила она, открывая дверь в ванную.

— До завтра не дотерпишь?

— Зачем? Вполне годится сегодня.

«Ну хоть не на кладбище собирается, и то хорошо», — со вздохом подумал Женька, открывая окно, чтобы немного проветрить. В последние визиты на родину Марина уже не считала городское кладбище главным местом, и Хохол думал, что это потому, что всякий раз ей предстояло неминуемо встретиться там с собой. А что ни говори, видеть собственное изображение на могильной плите — вещь не слабая даже для человека с такой силой духа, как у Марины. Хохла самого до сих пор передергивало от этого зрелища — вот она живая рядом и вот — почти живая смотрит с плиты с выбитыми датами рождения и смерти. Тут у кого угодно снесет крышу…

Марина шумела водой в душевой кабине, и Женька вдруг захотел вломиться к ней и взять прямо там, наказывая за все, что она вытворяла сегодня. Он любил смотреть на ее искаженное страстью и болью лицо — в такие моменты возвращалась та Коваль, которую он полюбил, а не эта холеная блондинка с идеальной кожей и выверенными до мелочи манерами. Его женщина могла появиться в кожаных брюках и черной обтягивающей трикотажной майке, надетых на голое тело, перед толпой отмороженных быков с ножами и пистолетами в карманах и не сомневаться, что никому и в голову не придет, что она — баба. Эта же всегда безукоризненно одета, тщательно накрашена и ни за что не позволит себе грубого слова на людях. Как Марине удавалось столько лет играть роль, Женька не понимал. Он видел, как ей тяжело, как из-под деловых костюмов и вечерних платьев рвется его бесшабашная Коваль, и как ей трудно совладать с собой, прежней. И только наедине с ним, в постели она становилась такой, как была раньше.

Хохол решительно взялся за ручку двери и, когда открыл ее, из-за запотевшего стекла кабины услышал насмешливое:

— Что-то ты долго. Я уж думала, что не придешь.

— Сука! — рванув на себе майку, рявкнул он. — Убью же сейчас, ведь знаешь! Зачем дразнишь?!

— Затем и дразню… ты ведь понимаешь…

На улицу она его все-таки вытащила, несмотря на сопротивление. Женька отговаривался как мог, но Марина была неумолима:

— Мы недолго, просто пройдемся чуть-чуть по центру, и все. Я не была здесь больше года.

— Страшная потеря, — пробормотал Хохол и незаметно сунул в карман джинсов «финку», которую всегда провозил в багаже.

Марина стояла перед зеркалом в коридоре и укладывала волосы. Хохол с удивлением отметил, что на ней, вопреки обычаю, джинсы и футболка с тремя пуговками на груди, а на ногах — босоножки на каблуках. Морские купания пошли на пользу — хромота временно исчезла, такое бывало после курсов реабилитации, и Марина использовала это время, чтобы вернуться к любимой обуви на шпильках. Потом, когда действие массажа и процедур ослабевало, она снова возвращалась к плоской подошве. Белые джинсы и высокие каблуки босоножек пробудили у Женьки вполне определенные воспоминания, но Коваль, перехватив его взгляд в зеркале, улыбнулась и отрицательно покачала головой:

— Передохни немного, сердечко не выдержит.

— Куртку возьмешь? — Он потянулся к чемодану и вынул тонкую джинсовку, заодно прихватив и свою. — Ну что, готова?

— Вполне.

— Только договариваемся сразу, — задержав ее на пороге, предупредил Женька. — Ты не рыдаешь у здания МБК, поскольку мы, ясное дело, туда пойдем, да?

Она смерила его взглядом и процедила:

— Вот не думала, что ты спустя столько лет продолжаешь ревновать меня к мертвому Малышу. Бред какой-то.

— Ну, бред или не бред, это мое дело. А ты пообещай, иначе с места не сдвинусь.

Она пожала плечами и взялась за дверную ручку:

— Значит, пойду одна.

Хохол схватил ее, поднял и придавил спиной к стене так, что ей пришлось закинуть ноги ему на бедра.

— Не пойдешь. Никуда не пойдешь без меня… — Дыхание его участилось, губы нашли кожу в вырезе майки, и Коваль застонала:

— Не надо… не сейчас, пожалуйста… я обещаю тебе все, что хочешь… — и он мгновенно опустил ее на пол:

— Так бы и сразу. Идем.

Ночной город ничем не отличался от Бристоля, например — разве что звуков порта тут не было. Они дошли до набережной и побрели вдоль, с любопытством рассматривая многочисленные открытые кафе, в которых было полно народа, играла музыка и кое-где даже пели вживую.

— С ума сойти… — останавливаясь у парапета, чтобы закурить, сказала Марина. — Жизнь-то и ночью продолжается.

— А ты думала, одни бродить будем?

Женька облокотился на парапет и смотрел вниз, в темную плещущуюся у гранитной стены воду. От реки пахло рыбой и подгнившей травой, но этот запах был совершенно иным, чем в Англии.

— Ты заметила, что здесь даже вода иначе пахнет? — спросил он, глянув на курившую жену.

— Что? Нет, не заметила. Это у тебя ностальгия просто.

— Жалко, что вернуться невозможно, — тихо сказал Хохол, не отводя взгляда от воды, — я б вернулся.

— Куда? Кто тебя здесь ждет? И что ты тут станешь делать? Пойдешь к Ворону на побегушки? — насмешливо спросила Марина, разглядывая тлеющий кончик сигареты.

— Зачем к Ворону? У меня есть ты.

— Да? Забавно. А не ты ли орешь вечно, чтобы я не смела даже думать о поездках сюда? — затягиваясь дымом, поддела она. — А тут, глядите, разговорился — «вернулся бы! — передразнила Марина, глянув на мужа искоса. — Мечтатель. Не надо было тут резню Варфоломеевскую устраивать.

— Ты не хуже моего знаешь, как все было — разнюхала ведь, хоть я и запретил. Я не мог иначе, понимаешь? Не мог. Это была моя вендетта.

— Ой, да перестань ты, сицилиец недоделанный! — поморщилась Марина и бросила окурок в урну. — Вендетта! Тоже мне — кровник нашелся. Да ладно, что об этом теперь — все сделано уже, ничего не вернешь. Бесит, что от меня скрывал столько времени.

Хохол повернулся и сгреб ее в охапку, прижал к себе и задышал в волосы:

— Я не хотел, чтобы ты знала. Не хотел пугать… руки в крови — как прикасаться-то к тебе?

— Глупости. Ты думаешь, я не понимаю? — Она развернулась в его руках и заглянула в лицо: — Я же тебя люблю, Женька. Любого люблю.

Он закрыл ей рот поцелуем, и они долго стояли так, опираясь на парапет. Мимо прошла стайка подростков, и кто-то прокомментировал:

— Во дают старперы — так засосались, аж не шевелятся!

Хохол аккуратно отодвинул Марину и сжал кулачищи, и пацанов, оценивших габариты и отличную спортивную форму «старпера», сдуло как ветром. Вслед им понесся хохот — это смеялась Марина, сползая по парапету на корточки:

— А ведь дети-то правы, Женька… что мы, как идиоты, посреди набережной целуемся?

— Где приспичило, там и целуемся, — буркнул он, подавая ей руку и помогая встать. — Буду я еще каждому сопляку отчитываться! Идем, холодно.

С реки вдруг действительно подул ветер, и по набережной заплясали огоньки от качающихся лампочек иллюминации. Обняв Марину за плечи, Хохол увлек ее в сторону длинной лестницы, ведущей на верхний ярус набережной, туда, где было разрешено автомобильное движение.

— Может, тачку поймаем? — предложил он. — Как ты на каблуках-то, давно же не ходила?

— Ничего, дойду, здесь не очень далеко.

…Они скрылись в подъезде и не видели момента, когда сидевший в припаркованной во дворе неприметной «Хонде» молодой парень вынул из кармана мобильный и позвонил кому-то:

— Все, они дома, полный порядок. Я сменяюсь утром. Отбой.

Глава 17

Урал. Леон

Сквозь дым и туман все напоминает горы весной;

после дождя все напоминает ясный день.

Что-то не удается разглядеть даже в ясную погоду.

Ямомото Цунэтомо, самурай

Как-то незаметно для окружающих и даже для себя самого Вова Суриков переместился из небольшого кабинетика в одном из автосалонов в большой кабинет, оборудованный специально для него в клубе «Матросская тишина» на том же этаже, где располагался и кабинет шефа. Вова расценил это как повышение, тем более что и зарплату ему существенно увеличили, и машину дали новую, с водителем, и в кабинет к Воронцову он теперь входил сразу, а не ждал в приемной. Единственный, кто никак не отреагировал на появление Вовы рядом с шефом, оказался одноглазый Леон. Вова долго не мог понять, кем же именно является здесь этот странный молчаливый мужик с изуродованным лицом и в вечных перчатках. Он был единственным, кто оставался в кабинете с шефом один на один, без свидетелей, тогда как даже главный бухгалтер всегда отчитывалась в присутствии этого самого Леона, не говоря уже об остальных. Леон приезжал отдельно, на своей машине, уезжал то вместе с хозяином, то один, и постоянно взбадривал охрану и ее начальника Марата. Вова удивлялся, как Марат терпит начальственный тон этого инвалида и почему позволяет тому говорить с собой свысока.

Пообвыкнув в новом кабинете и немного ближе сойдясь с обитателями «Матросской тишины», Вова узнал некоторые подробности прошлой жизни Леона и понял, что на всякий случай от него стоит держаться подальше и в открытые конфликты не вступать — контуженный взрывом человек непредсказуем. Однако Вова все чаще ловил на себе цепкий взгляд единственного глаза, и от этого взгляда ему почему-то всегда становилось не по себе — как будто он пудель, которого застали в хозяйской постели, куда ему категорически нельзя.

— Он только на меня так пялится, как будто у него вместо второго глаза рентген? — спросил Вова однажды у Марата, когда они в обеденный перерыв спустились в клуб, чтобы поесть.

Меланхоличный Марат пожал плечами:

— Не грузись, Вовчик. Леон мужик правильный, он по-пустому базар не затеет, так что расслабься. Он нас не трогает — мы его не трогаем, у каждого своя работа.

— Какой из него работник с одним глазом и без пальцев?

— Не советую проверять, — так же меланхолично ответил Марат, сосредотачиваясь на содержимом подноса с тарелками, вынесенного официанткой, — он и без пальцев может ухайдокать — не дай бог. Чечню прошел и школу телохранителей, рукопашным боем владеет, да и вообще… Потому его хозяин и не списал после ранения.

Вова размешал сметану в борще и снова аккуратно спросил:

— А скажи, Марат, Леон давно работает у Михал Георгиевича?

— Давно, — буркнул Марат не совсем довольно — он привык есть молча, а Вова то и дело вынуждал его нарушать это правило, — я пришел — он уже был. И это, Вовчик… давай поедим сперва, а потом в вопросы поиграем, хорошо?

Вова согласно кивнул и больше не посмел отвлекать Марата от трапезы. Закончив обед, они вышли на крыльцо покурить, и Вова решился на повторный штурм:

— Так, говоришь, давно Леон работает?

Марат затянулся дымом и кивнул:

— Сказал же — давно. До него другой кто-то был, но полег в разборках. Ты местный вообще?

— Местный.

— Наверное, тоже малой совсем был, когда тут дела творились.

— Так Леон вроде не намного нас с тобой старше.

— Да при чем Леон тут… Он в то время еще тоже под стол пешком бегал. А мне дядька рассказывал.

— А кто твой дядька?

— Торговый центр «Ритм» знаешь? На северной окраине, — спросил Марат, аккуратно стряхивая пепел в урну, и, когда Вова кивнул, продолжил: — Ну, теперь он дяде моему принадлежит, как раз в ходе тех разборок и отмутил он его на пару с корешем. От дел отошел давно, теперь честный бизнесмен, налоги платит, пятое-десятое… но в общак все равно отстегивает, хоть пока и некому.

Вова потряс головой, словно утрамбовывая полученную информацию:

— Погоди, Марат… я запутался совсем — дядя, «Ритм», общак, разборки… Такое ощущение, что я в девяностые попал.

— А ты думал, что в сказку, мальчик? — раздался сзади голос Ворона, и Вова едва не откусил кончик языка, захлопнув рот на полуслове. — Что за собеседование? А ты какого… ботало свое развязал? — грозно глянув на начальника охраны, спросил Мишка. — Тебя Леон для чего главным поставил? Чтобы ты с кем ни попадя откровения разводил? То, что он бумажки подмахивает, еще не сделало его своим, ты понял?

Марат склонил бритую голову и кивнул:

— Извините, Михал Георгиевич…

— «Извините»! — передразнил хозяин, впрочем, беззлобно. — С Леоном будешь разбираться. А ты, — обернулся он к Вове, — захочешь чего спросить — тоже к Леону, он ответит. И не вздумай мне тут шнырять, еще раз услышу, пеняй на себя.

— Я понял, Михал Георгиевич, не повторится больше…

Вова спешно ретировался в кабинет и засел там за бумаги, решив, что нужно быть аккуратнее в своем любопытстве, а Марат, проводив Ворона до машины, вернулся в клуб и вынул мобильный:

— Алло, Леон? Ты просил говорить, если что-то странное замечу. Так это… юрист наш вопросов многовато задает. Нет, не о хозяине пока. О тебе. Да. Ну, как какие? Кто, что, давно ли работаешь. Да. Хозяин спалил нас за беседой, был недоволен. Только то, что ты разрешил. Да, я понял. Хорошо, я попробую. А ты подъедешь? А-а… лады. До встречи.

Убрав мобильный в карман, Марат размял плечи и пошел с обходом. Эту процедуру по настоянию Леона он проделывал теперь каждые два часа — обходил все помещения, заглядывал в разные углы и присматривался к персоналу клуба. Сперва эта новая обязанность казалась ему ненужной и глупой, но после того, как Леон разогнал охрану, сунув под днище машины консервную банку, Марат понял, что в почасовых обходах есть смысл. Леону он доверял, именно он настоял на том, чтобы из рядовых охранников его перевели в начальники — это совсем не то, что мотаться на машине по городу, сопровождая хозяина. Да и дядя в приватной беседе обмолвился, что Леон надежный и умный, к нему стоит прислушиваться, а мнение дяди для Марата было превыше всего. Он рано остался сиротой, попал в детдом, а спустя год приехал дядя Мирза и забрал его в свою семью, воспитывал наравне со своими детьми. Учиться Марат не захотел, пошел в армию, а когда вернулся, дядя пристроил его в охрану Воронцова, и вот теперь он — начальник этой охраны. Местом Марат дорожил, а потому решил для себя, что нужно держаться поближе к Леону.

После звонка Марата Леон долго бродил по комнатам своей холостяцкой двушки и думал. Вова Суриков ему не понравился сразу, но объяснить возникшую неприязнь он ничем не мог. Судя по рассказам работавших с ним людей, Вова был хорошим юристом, очень быстро разбирался в бумагах, а статьи законов мог шпарить наизусть даже спросонок. Пару раз Ворон для проверки доверил ему крупные суммы денег, и оттуда не пропало даже десяти копеек, что позволяло думать о Вове как о честном человеке. Но у Леона было правило — никому никогда не верить до конца.

Сегодня у него был выходной, предстояла встреча с Хохлом и Мариной, время обеденное, а никаких звонков пока не было. «Спят, наверное», — подумал Леон, укладываясь на диван — от жары болела голова, давала знать себя контузия. В такие моменты Леон принимал горизонтальное положение и, уложив на лоб пузырь со льдом, старался отключиться от звуков внешнего мира, но сегодня это никак не удавалось. Беспокоило, что не звонит Хохол — не случилось ли у них чего непредвиденного. Беспокоил звонок Марата — что-то в нем не понравилось Леону, насторожило. «Надо проверить этого Сурикова еще раз, — подумал Леон, закрывая глаза и мучаясь от сдавившей виски боли. — Не могу вспомнить, откуда он вообще у нас взялся».

Кое-как дотянувшись до тумбочки, он нашарил упаковку таблеток и выдавил две прямо в рот, проглотил, не разжевывая и не чувствуя горького привкуса. Через двадцать минут стало полегче, кожа на лбу онемела от пузыря со льдом. «Уже можно жить», — привычно подумал Леон, поправляя сползающий резиновый круг, и тут зазвонил мобильник.

Но это оказался не Хохол, а Лиза. Сердце Леона гулко бухнуло — она сама позвонила.

— Здравствуйте, Леня. Я вас не отрываю? — полился из трубки ее мелодичный голос.

— Нет, я пока не занят.

— А… я просто так позвонила. У меня сегодня выходной, я думала, может, на кладбище поедем?

«Черт, ну, почему именно сейчас? Сейчас — когда я встать не могу, и звонков жду, и планы были на вечер?»

Он бросил взгляд на настенные часы, прикидывая, как совместить все дела в один список.

— Я могу перезвонить тебе через десять минут?

— Да, конечно. Я дома.

— Тогда через десять минут, — повторил он и сбросил звонок.

Придется звонить Хохлу. Женька ответил не сразу, голос был каким-то мрачным:

— Да, слушаю.

— Джек, это Леон.

— Я понял. Только я не Джек, я Серега, — поправил Хохол, и Леон вспомнил, что на это имя брал машину в прокате. Там работал знакомый парень, который отдал тачку по ксерокопии паспорта, без предъявления оригинала.

— Да, извини, Серега. Как дела?

— У прокурора, — дежурно отозвался Хохол, — у нас тут лазарет, извини.

— Случилось что-то?

— Ну, ты ж вчера нас в аэропорту видел? Так на том не кончилось. Мы гулять поперлись, а когда вернулись, она твой подарочек освоила почти весь в одно лицо. Ну, это для нее, в принципе, нормально — и больше может. Но тут перелет, жара, нервы… Короче, лежит пластом.

— Понятно. Значит, я сегодня не нужен?

— Извини, братан, сегодня не получится. Давай завтра? Или тебе в рабочий день оторваться сложно?

— Нет, я же не привязан теперь. Скажу — надо уехать, и уеду. Там без меня охраны хватает.

— Боится, значит, Мишаня… — протянул Хохол задумчиво, — ну-ну… Давай тогда завтра, Леон, а то мадам не в форме совсем.

— Хорошо. Тогда я сегодня свои дела решу, какие накопились.

Распрощавшись, Леон снова позвонил Лизе и спросил, куда за ней заехать. Та назвала адрес — это оказался новый жилой комплекс в самом центре, половина квартир в котором продавалась в собственность, а вторая половина сдавалась в аренду.

— Я понял, — записав адрес, сказал Леон, — будь готова через час.

— Хорошо.

За час Леон надеялся при помощи укола и банки энергетика прийти в относительно нормальное физическое состояние, чтобы появилась возможность сесть за руль. Как назло, навалилась слабость, хотелось лежать на диване и никуда не ехать, но он пообещал, значит, должен выполнить.

Лиза ждала на выезде из двора — в светло-голубых джинсах, в простой розовой маечке и с небрежно перекинутым на одно плечо большим золотистым рюкзаком. Леон критически оглядел ее белые кеды:

— Не боишься на кладбище вымазать? Там асфальт только на центральной аллее, дальше — земля.

— Ничего, постираю, — отмахнулась она, садясь в машину. — У вас точно все в порядке, Леня? Что-то вы бледный.

— Ерунда, — Леон опустил темные очки со лба на лицо и спросил:

— Ну, готова? Поехали?

— Цветов бы купить, — озабоченно сказала Лиза, пристегиваясь ремнем.

— Это прямо там сделаем.

— Тогда поехали.

До выезда из города Лиза молчала, как-то рассеянно глядя из окна машины, и уже на трассе вдруг проговорила:

— Надо же… здесь все настолько изменилось, я почти ничего не узнаю. За две недели, что я здесь, почти ничего не успела посмотреть, только район, где жили. А тут, оказывается, везде все по-другому.

— Ну, жизнь-то идет, — неопределенно отозвался Леон.

— Надеюсь, что скоро я сюда совсем переберусь, — мечтательно сказала Лиза, — надоела мне Москва, хочу покоя. От суеты устаю очень.

— И что должно произойти, чтобы ты осталась?

— Если мой кандидат выиграет выборы, я останусь здесь.

— Разве твоя работа не будет закончена? Ведь ты пресс-атташе, — удивился Леон.

— Не каждая кампания заканчивается в какой-то определенный срок, — загадочно ответила Лиза. — Леня, я все хочу спросить, но как-то неловко…

— Спрашивай.

— А… почему вы не женились?

— На ком?

— Ну, как… не знаю, на девушке какой-нибудь.

Леон стянул очки и повернул к Лизе обезображенное ожогом и отсутствием глаза лицо:

— Все видишь? Теперь представь, каково просыпаться утром с такой рожей рядом? Много желающих найдется?

— Простите, — смутилась Лиза, — я не хотела обидеть… Я, наверное, вас помню таким, как раньше, и не воспринимаю по-другому. Не обижайтесь, хорошо?

Леон вернул очки на место и, сжав зубы, молча кивнул. До ворот кладбища больше не произнесли ни слова, так же молча купили большую охапку гвоздик в ларьке, и Лиза пошла вперед, неуверенно оглядываясь по сторонам. Леон ничем ей помочь не мог — где находится могила Михаила, он не знал, а потому просто шел сзади. Внезапно Лиза остановилась, и Леон, задумавшись, едва не снес ее:

— Что? Нашла?

— Нет. Я вот сюда хочу… — она сделала два шага вправо с дорожки и оказалась перед просторной оградкой, за которой возвышались две мраморные плиты.

Леон взглянул и вздрогнул — это были могилы Егора Малышева и его жены, он хорошо знал это место, несколько раз приезжал сюда с Вороном и с самой Наковальней.

— Ты знала этих людей? — как можно равнодушнее спросил он.

Лиза не ответила, как зачарованная глядя на могильную плиту Наковальни.

— Господи, как они похожи, — пробормотала она, не отрывая глаз от нанесенного на черный мрамор портрета Марины.

— Кто похож?

— Эта женщина и мой… работодатель, — чуть запнувшись, проговорила девушка.

«Не знаю, я не заметил», — чуть было не ляпнул Леон, вовремя прикусив язык, а вслух также равнодушно произнес:

— Ну, бывает, что кто-то на кого-то похож… комбинация генов…

— Вы не понимаете… Она его сестра, видите — «Коваль-Малышева» написано. Сводная сестра по отцу.

«Так, а вот это совсем фигово, что ты в курсе, детка, — напрягся Леон. — Как бы ты случайно эту информацию в эфир не расплескала раньше времени. Надо что-то делать».

— Лиза, я могу тебя попросить кое о чем? — решительно спросил он, взяв девушку за локоть и почти силой уводя от могил.

— О чем?

— Сначала скажи, откуда ты знаешь об этом родстве?

Она взглянула на него непонимающе:

— Так генерал сам сказал. У него и сын тут живет с невесткой и дочкой.

— Значит, так, Елизавета, — внушительно заговорил Леон, стараясь смотреть на нее так, чтобы держать в фокусе, — я очень тебя прошу, никому больше этого не говори, поняла? Никому. Иначе твоему генералу не поздоровится, и тебе самой прилетит рикошетом. Не спрашивай ничего — просто сделай так, как я прошу. И еще. Генералу о нашем разговоре знать не нужно. Понятно? Я спросил — тебе понятно? — чуть встряхнув ее, спросил Леон.

— Д-да, — запнувшись, отозвалась Лиза, и в ее глазах Леон увидел выражение страха.

— Ты не бойся, я тебе вреда не причиню. Да и генерал твой мне поровну. Но из-за этой информации могут пострадать люди, которые мне не безразличны, понимаешь? Было бы хорошо, чтобы в присутствии спонсора твой работодатель не обмолвился о своем родстве с этой женщиной, но я пока не понимаю, как это устроить.

— Но… ведь вы работаете у Воронцова…

— Да. Но это ничего не меняет. Ты обещаешь мне, что от тебя эти сведения никуда не уйдут?

— Конечно, но… Леня, а ведь вы не водитель, да? — вдруг спросила она требовательно, стараясь поймать его взгляд.

— Это не важно, — попробовал уйти от темы Леон, но Лиза неожиданно взяла его за руку и сжала:

— Не обманывайте меня. Мне не пятнадцать, я все вижу. Вы не водитель, вы занимаетесь у Воронцова чем-то другим. В частности — вы собираете информацию. И знаете больше, чем говорите.

— Это ничего не меняет. Так ты сделаешь то, о чем я прошу?

— Я же сказала — да. Но контролировать генерала я не могу, потому что мне придется как-то ему это объяснять.

— Это я возьму на себя, если ты не против. И еще… Постарайся не слышать и не видеть некоторых вещей, хорошо? Не прислушивайся к разговорам, не всматривайся в лица — это может быть опасно для тебя. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, понимаешь? — В голосе Леона вдруг проскользнули просительные нотки, которым он и сам удивился. — Все, Лиза, идем отсюда.

Она кивнула и пошла вперед, долго блуждала по дорожке, отыскивая какие-то одной ей известные приметы могилы брата, и наконец уткнулась прямо в ее оградку:

— Вот. Надо же, нашла…

Леон бросил взгляд на заложенную брусчаткой площадку внутри ограды, на добротный памятник из светлого мрамора, на высеченную на нем снайперскую винтовку, перекрещенную двумя гвоздиками, на даты рождения и смерти. Вот и все, что осталось от Мишки Локтева — ограда три на три и кусок мрамора.

Лиза вынула из рюкзака перчатки, тряпку и бутылку с водой, вошла в оградку и принялась мыть пыльный мрамор памятника. Леон, постояв пару минут, положил цветы на скамейку и начал выпалывать растущую вокруг траву — высокие кусты полыни, осот и одуванчики. Работали молча, каждый думал о чем-то своем, а Леон почему-то внутренне был рад тому, что на памятнике нет фотографии Михаила — как будто не хотел, чтобы друг увидел его рядом с сестрой и таким, каким он стал.

— Может, отдохнем? — спросила Лиза, вытирая тыльной стороной перчатки пот со лба.

Леон кивнул, чувствуя, что отдых ему необходим — кружилась голова, снова подступила тошнота. Но показывать Лизе слабость тоже не хотелось. Он сел на скамейку и закрыл глаза. Девушка пристроилась рядом, достала из рюкзака термос:

— Хотите чаю зеленого? Он холодный.

Леон взял протянутую чашечку и выпил мутноватую жидкость, слегка отдававшую мятой. Стало немного легче. Такие дни, как сегодня, он ненавидел и боялся их приближения — собственная слабость раздражала, но избежать подобных приступов было практически невозможно.

Лиза тоже пила чай, то и дело отмахиваясь от назойливого шмеля, кружившего у ее головы.

— Здесь так тихо… — проговорила она, глядя на памятник.

— Кому тут кричать? Клиенты спокойные.

Он почувствовал, как девушка вздрогнула всем телом, и, повинуясь профессиональному инстинкту, обнял ее за плечи рукой и прижал к себе, но тут же испугался собственного жеста и убрал руку.

— Зачем? — спокойно спросила Лиза.

— Что зачем?

— Зачем ты убрал руку? Мне с тобой спокойно, я ничего не боюсь, — не заметив, что перешла на «ты», сказала она.

— Я не хотел пугать тебя.

— Тогда верни руку на место, и я перестану бояться. Мне всегда не по себе на кладбищах…

Леон повиновался, не понимая, почему делает это, а Лиза прижалась к нему и засопела как ребенок. Они просидели так довольно долго, рука у Леона затекла, но он боялся пошевелиться, чтобы не разрушать возникшее между ними ощущение близости.

— Надо заканчивать уборку и домой ехать, — пробормотала Лиза, — а то я, наверное, тебя оторвала от чего-то.

— Нет. У меня выходной сегодня.

— Но все равно нужно доделать, пока есть силы, а то сейчас совсем развезет на жаре, и ничего не захочется. Ты посиди, я быстро, — вывернувшись из-под его руки, Лиза встала и снова вернулась к памятнику.

Смыв последние разводы с мрамора, она аккуратно сложила в пакет тряпку, перчатки и пустую бутылку, заперла дверку и вопросительно посмотрела на Леона:

— Ну что, идем?

Он послушно поднялся, сгреб в охапку сорванную траву и пошел в сторону большой ямы, предназначенной для мусора. Лиза, разложив на могиле гвоздики, двинулась следом. От Леона не укрылось, что, когда они проходили мимо памятника Наковальне, Лиза чуть замедлила шаг и снова бросила взгляд на фотографию. «Зачем она ее так разглядывает? Как будто проверяет что-то», — подумал Леон, направляясь к машине.

Забравшись на переднее сиденье, Лиза кинула назад рюкзак и серьезно посмотрела на Леона, запускавшего двигатель:

— Лень, спасибо тебе. Я бы одна ни за что…

— Это пустяки. Он мой друг, а я даже не знал, где он похоронен.

— Все равно спасибо.

Он довез ее до дома, высадил и не уезжал до тех пор, пока девушка не скрылась в подъезде, и только после этого увидел припаркованную прямо напротив «БМВ», принадлежавшую Ворону, — эту машину он временно предоставил генералу вместе с водителем. Это Леона насторожило — какого черта делает здесь генерал, если у его сотрудницы выходной? И где он сам, если в машине только водитель? Ответ напрашивался сам собой и очень не понравился Леону.

Глава 18

Урал. Марина

Глупо быть лидером гонки к краю пропасти, если за спиной нет крыльев.

Хань Сян-цзы, китайский философ

Выспавшаяся за день Марина не сомкнула глаз всю ночь. Рядом на постели вытянулся измучившийся Хохол, лежал на животе, привычно сунув руку под подушку, как будто сжимал там свою «финку». Марина смотрела на спящего мужа со смешанным чувством жалости и нежности. Он весь день выполнял ее прихоти, терпеливо снося истерику и похмелье, и теперь, совсем измочаленный, мерно дышал во сне.

«Достается тебе, бедолага, — думала Марина, глядя на его расслабленное и спокойное лицо. — Удивляюсь терпению — я бы давно уже ушла, не стала терпеть, а ты каким-то образом ухитряешься все выдержать. Наверное, это та самая любовь, которая одна на всю жизнь. Ты меня столько лет добивался — не зря же, не просто так, не из интереса. Почему я так не могу?»

Она встала и, чтобы не разбудить Женьку, на цыпочках вышла в кухню, закрыв за собой двери спальни. Щелкнув висевшим над столом бра, глянула на часы — половина пятого. В открытую форточку доносился запах чего-то цветущего, но Марина никак не могла вспомнить, что это. Тишину столь раннего часа не нарушало ничего — ни звуки машин, ни бродячие собаки, ни даже птицы. Коваль сварила кофе, перелила из джезвы в чашку и взяла сигарету. Закурив, она рассеянно уставилась в окно, думая о том, чем сейчас занимается сын. «Как чем — спит в палатке, конечно. Интересно, он скучает по мне? Или ему хорошо в лагере, с друзьями? Никогда не думала, что буду вести себя как наседка — это я-то!»

Поднеся к губам чашку, Марина вдруг почувствовала неприятную дрожь в руке. Она оглядела пустой двор и вдруг поняла, что из припаркованной прямо напротив подъезда «девятки» кто-то рассматривает в бинокль окна — она даже видит блики света на линзах.

— А вот это уже оригинально, — пробормотала она, делая шаг назад от окна, — не успела приехать — уже в оптику рассматривают. Спасибо, что пока не в прицел. Это кто же у нас такой шустрый? И в какой момент мы с Женькой прокололись? Сейчас его разбудить или подождать, что дальше будет? Поди, не станут из «Мухи» шмалять…

Неприятное ощущение усилилось. Она терпеть не могла, когда не знала, откуда исходит угроза, это заставляло чувствовать себя беспомощной и похожей на зайца в чистом поле. Логически Коваль понимала, что пока вряд ли кто-то в курсе ее приезда — ни Ворон, ни тем более Бес, но тогда откуда взялась эта машина с любопытным водителем? И что с этим делать? Разбудить Хохла? Да, он сможет тихонько выскользнуть из соседнего подъезда, если, конечно, открыты люки, ведущие на крышу, но что это даст? Зная Женьку, он не будет долго церемониться, а начинать дело с трупа совершенно ни к чему, еще, не дай бог, полиция присватается. Придется пока посидеть и посмотреть, что будет дальше — иного выхода нет. Марина устроилась так, чтобы ее не было видно с улицы, а ей самой хорошо просматривалась машина, налила себе еще чашку кофе и принялась ждать. Водитель убрал бинокль и, откинув спинку кресла, разлегся в салоне, натянув капюшон толстовки. «Надолго расположился, — усмехнулась Марина. — Если по мою душу, потащится следом. Надо это проверить».

Чемодан с вещами, к счастью, так и стоял в прихожей — вчера некому было его разбирать, поэтому Марина наскоро оделась, не побеспокоив при этом спящего мужа, и, прихватив с полки в прихожей ключи от машины и квартиры, выскользнула за дверь. Из подъезда она вышла с озабоченным лицом и торопливо направилась к машине. Серебристый «Паджеро» моргнул фарами, отвечая на нажатие кнопки брелока, и Коваль села за руль.

— Теперь главное — по левой полосе не рвануть с непривычки, — пробормотала она, регулируя сиденье.

Джип на удивление легко поддался ее рукам, и Коваль, почувствовав машину, рванула из двора, напряженно поглядывая в зеркало заднего вида. Так и есть — через минуту за ней выехала «девятка». На пустых улицах водителю явно было неуютно — сразу же понятно, что едет он четко за джипом, а кто знает, что там в голове у сидящей за рулем женщины? Коваль принялась колесить по каким-то переулкам, заезжая во дворы и снова выезжая на магистрали. «Девятка» неотступно следовала за ней, и тогда Марина решительно вывернула на загородную трассу и понеслась, притапливая педаль газа. Джип довольно быстро оторвался от преследователя, на что, собственно, и рассчитывала Марина. Сама не понимая, как это произошло, она оказалась в «Березовой роще», куда не ездила много лет, даже оказываясь на родине. С этим поселком у нее были связаны тяжелые воспоминания, воскрешать которые она не хотела, и вдруг совершенно случайно она снова здесь. Свернув в ближайший переулок, Марина остановила машину, вынула сигареты и закурила. В этом поселке находится дом племянника — ее бывший дом. И самое страшное — коттедж Мастифа, человека, с которого все началось, с чьей подачи вся ее жизнь перевернулась и потекла совсем в ином русле. Марина не жалела ни о чем — просто не имела такой привычки, научилась быть благодарной за каждый день, за каждого встреченного на пути человека. Ведь, в конце концов, кроме боли, крови и ужаса, в ее жизни были и светлые моменты. Был Череп, был Розан, был любимый муж Егор Малышев. Есть Хохол. За это она была благодарна. Но, случись ей повторить тот вечер в коттедже Мастифа, когда она вводила ему в капельницу вызывающий сердечную недостаточность препарат, она не дрогнула бы и сделала бы это снова. Сейчас ее вдруг неудержимо потянуло туда, к этому проклятому дому, и, повинуясь этому желанию, Марина запустила двигатель.

Коттедж она, к собственному удивлению, нашла с большим трудом — три раза сворачивала не в тот переулок, потом дважды проскочила мимо. Когда же наконец она опознала дом, прежде казавшийся огромным, а теперь совсем потерявшийся между трехэтажными хоромами, выросшими вокруг, сердце ее забилось чаще — в коттедже кто-то жил. Это открытие испугало и удивило — неужели племянник решился продать его? И кому же пришло в голову купить это кровавое логово? Разве что кому-то не местному, залетному. Но то, что коттедж не пустует, было совершенно очевидно — поднятые внешние жалюзи, опущенные шторы внутри, приоткрытая дверь гаража — все это она рассмотрела через щель в заборе.

«Интересное дело… Кто же это у нас такой бесстрашный?» — подумала Марина и вдруг увидела выходящего на крыльцо домика охраны Бармалея. От неожиданности она охнула, но тут же прикрыла рот рукой и тихонько направилась к припаркованному через два участка джипу.

«Ну, теперь мне все понятно, как я сразу об этом не подумала. Разумеется, Бес может жить только здесь — куда ему еще? В свой дом в «Парадизе» не поедешь — палево, а сюда Ветка посоветовала. И с Колькой договорилась наверняка. Завертелось… надо быстро отсюда валить, пока мой джип никого не заинтересовал. Да и Женька, если проснулся, уже всю округу на уши поднял — телефон-то я на тумбочке в комнате оставила».

Выехав на трассу, она снова посмотрела в зеркало — «девятки» не было.

— Наверное, заплутал в «Роще», бедолага, там же столько выездов и тупиков — надо хоть чуть-чуть ориентироваться. Я вон и то блудила… — пробормотала Марина, предвкушая нахлобучку, которую сейчас неминуемо устроит муж.

Хохол орал так, что, казалось, трясутся стены. Коваль же, вслух признав неправоту, а мысленно послав Женьку по известному адресу, спокойно уселась в кухне и курила, ожидая, пока вскипит чайник.

— Ну, может, хватит? — спросила она, когда в речи Хохла возникла пауза. — Ты ж так наорешь себе приступ, тебе нервничать нельзя.

— Да?! Ой, гляньте, какая у меня баба-то заботливая! — рявкнул он еще громче. — Свалила в пять утра из дома, болталась где-то все утро и теперь за нервы мои разговаривает! Ты чем думала, когда телефон дома оставляла, а?! Я куда бежать должен?! Где искать?!

— А зачем тебе меня искать? Я вот она, сижу здесь. И это… кофе свари, у тебя лучше выходит, — по-прежнему спокойно попросила она, обескуражив Хохла совершенно.

— Что… кофе? — растерянно спросил он, останавливаясь напротив нее. — Да, сейчас…

Коваль захохотала, встала из-за стола и обняла мужа сзади за талию, прижалась лицом:

— Жень… ну, Жень, не злись, а? Я тебе сейчас такое расскажу — ахнешь.

— Я уже ахнул — утром, когда тебя в квартире не нашел, — буркнул Женька, насыпая кофе в джезву. — Сядь, не мешай мне.

Она вернулась за стол и, взяв новую сигарету, проговорила:

— Я Беса нашла.

Хохол вздрогнул и брякнул джезву на пол вместе с содержимым. По светлому кафелю к его босой ступне поползла грязно-коричневая горячая клякса, но Женька этого даже не заметил.

— Как нашла? Где?

— Случайно. Он, представляешь, в коттедже Мастифа живет.

— А ты какого черта в «Роще» — то делала? — не чувствуя, как горячая вода затекает под пальцы, спросил он.

— Жень, ты же ногу ошпаришь, — заметила Марина, но Хохол отмахнулся, убрав ногу:

— Погоди, не до этого. Я задал вопрос.

— Ой, ну как-как… случайно, говорю же. Увидела утром во дворе тачку, а в ней человека с биноклем, решила посмотреть, чем дышит. Оказалось, за нами приставлен наблюдать. Болтался за мной по городу, потом на трассу поехал, а там я как-то незаметно на проселок в «Рощу» свернула и оторвалась. Ну, а уж в поселке, сам понимаешь. Решила глянуть, что с коттеджем. Еле нашла, кстати — там таких дворцов настроили. Подъехала, в щель заглянула — а там живут. Ну знаешь, когда дом пустой, это видно. А когда живут там — совсем иное ощущение. А потом раз! — и на пороге Сашка Бармалей стоит. Как думаешь, в одиночестве он в коттедже этом отдыхает? Вот голову могу прозакладывать — Бес там. И Ветка с ним, потому что только Ветке Колька мог ключи отдать, — заключила Марина, приминая в пепельнице окурок. — Кстати, а «девятка» так и не появилась больше.

Хохол мрачно молчал, сжимая пальцами столешницу за спиной. Про «девятку» он знал — это был парень Леона, которого тот попросил пару дней присмотреться, не ходит ли кто за ними. Но то, что Коваль нашла Беса, было новостью, и к тому же не очень хорошей. Если в игру ввязалась Виола — все становится непредсказуемым. Да, она давно и как-то насмерть влюблена в Марину, но кто поручится за то, на чью сторону встанет, если вдруг придется выбрать между любовницей, с которой давно ничего нет, и мужем, от которого зависишь финансово? Хохол бы не взялся это предсказать. Кроме того, Бесу Ветка может внушить что угодно — да и всем вокруг, если ей понадобится. Разве что с Мариной такие эксперименты у нее не проходили — Коваль умела сопротивляться, правда, потом сильно болела. Но Ветка хорошо знала, что с ней бесполезно устраивать эти фокусы, и потому оставила попытки уже давно. Зато с Бесом проворачивала регулярно.

— Если правильно все рассчитать, я смогу убедить ее не ввязываться, — раздался голос жены, и Женька понял, что забылся и говорил вслух.

— Даже не хочу думать, как ты собираешься делать это.

— Успокойся, не так, как ты нафантазировал. Меня беспокоит то, что мы явились сюда без четкого плана.

— Можно подумать, обычно ты все за год планируешь, — фыркнул Хохол и наклонился, чтобы подобрать с пола джезву.

— Нет. Но и вот так, наобум, имея столько странных обстоятельств, тоже не привыкла. Смотри, к Ворону я могу в открытую подъехать, он только рад будет, явно же каждого шороха шугается уже. Но есть маленькая закавыка, и зовется она Дмитрием Ковалем.

Хохол, присев на корточки, возил по кафелю тряпкой, собирая кофейную жижу, и, подняв голову, бросил:

— Да он тебя не узнает ни за что на свете — могу руку себе отрезать, если будет по-другому.

— Руки побереги, пригодятся. Меня — да, не узнает. Но есть еще ты, — она внимательно посмотрела в лицо мужа, дожидаясь, когда тот поймет, в чем дело, — догадываешься, к чему я клоню? Ты не должен с ним встретиться ни при каких условиях.

— Н-да? И как ты себе это представляешь? Я должен буду отпускать тебя одну? Даже не надейся, — отрезал он, бросая тряпку в раковину и поднимаясь.

— Жень, да погоди ты, — поморщилась Коваль, — что ты вечно летишь впереди пинка? Я пока говорю о том, что может сразу нас с тобой с головой выдать. Меня Димка не узнает, а вот тебя — точно. И не забывай, что официально ты тоже мертв, погиб в драке в Бутырке, помнишь? И Димка об этом знает.

— Уже знает и то, что я жив.

Коваль замерла, вытянувшись в струнку:

— То есть?

— Отец сказал. Так получилось, — уклонился Хохол.

Коваль помолчала, глядя в стену и что-то прикидывая в уме, потом, вздохнув, продолжила:

— Ладно, допустим. Но как ты объяснишь ему мое присутствие в твоей жизни, а? Только представь — сталкиваемся мы с Димкой в офисе у Ворона, и ты такой — здрасте, а это моя… — кто? Ну, вот кто?

Хохол сел за стол напротив нее, сложил руки в замок и уставился в лицо жены долгим немигающим взглядом.

— Ну что ты в гляделки взялся играть? Меня не переиграешь, ты ведь знаешь. Не годится никуда это все, понимаешь? Тебе нельзя рядом со мной Дмитрию показываться, так будет меньше проблем и вопросов.

— Ты думаешь, сейчас, когда вот-вот кампания начнется, у него будет время копаться в моем прошлом? — с сомнением спросил Хохол, и Коваль кивнула:

— Уж в чьем в чьем, а в твоем прошлом он непременно покопается и сделает это с пристрастием, дорогой, можешь мне поверить. И время найдет для этого. Так что давай заранее договоримся — не будем возбуждать в моем братце любопытство.

— А тебе непременно надо у Ворона отсвечивать?

— Непременно. Я собираюсь приглядывать за братцем изнутри, так сказать. Попрошу Ворона представить меня какой-нибудь своей сотрудницей — мало у него всяких фирм? Может, я такая умная и незаменимая, что он меня и в предвыборную кампанию потянул.

— Бред это все, и не купится на него никто. Какая из тебя сотрудница? Вокруг Ворона полно людей — что, всем на уши вешать будешь? А прикрывать тебя кто будет? Ты ж непременно вляпаешься куда-нибудь, я что, первый день тебя знаю?

— Ну, есть же Леон, в конце концов, — пожала плечами Марина.

— Леон есть. Но ты ведь понимаешь, что кондиции не те у него теперь.

— Жень, ну, не война же!

— У-ха-ха! — серьезно проговорил Хохол. — Там, где ты, всегда война, Коваль. Нет, не годится план твой, от начала и до конца — не годится, и все тут. А я должен быть рядом.

Марина дотянулась до его сцепленных в замок рук и положила сверху узкую холодную ладонь:

— А не выйдет никак, милый мой. Я голову сломала, пока ехала из «Рощи» — не получится у нас тебя аккуратно легализовать, чтобы Димка не встрепенулся. Он все же мент, хоть и кабинетный.

Женька стряхнул ее руку, поднялся и, как-то тяжело ссутулив плечи, отошел к плите, снова засыпал в джезву кофе и налил воду. Он понимал, что все доводы Марины правильные, но никак не хотел признать это. Он не мог позволить себе выпустить жену из поля зрения хоть на секунду, потому что знал — если что, ее никто не сможет защитить, только он.

Марина уловила его настроение. Она знала, как нелегко Женьке всякий раз мириться с тем, что он не может никак воздействовать на нее и на принятые ею решения, что вынужден кивать головой и подчиняться. Но сейчас выхода, при котором гордость Хохла не пострадает, она действительно не видела. Пусть даже отец рассказал брату об афере, провернутой в свое время не без помощи приятеля Людмилы, пусть Дмитрий теперь знает, что Хохол не погиб в тюремной больнице, а жив-здоров и даже воспитывает ребенка Марины — это вряд ли изменило бы что-то в отношениях брата и мужа. И при любом удобном случае Дмитрий попытается свести счеты с Хохлом за все, в чем, по его мнению, тот виноват. А это значит только одно — Женьку непременно осудят и отправят отбывать наказание, и тут уже Марина будет бессильна помочь. Значит, нужно предотвратить это, сделать так, чтобы, живя в одном городе, брат и муж никогда не встретились лицом к лицу. Так будет лучше для всех.

Хохол налил кофе в чашки, поставил одну перед Мариной, вторую унес на подоконник и закурил, приоткрыв окно. Потерянная Мариной по дороге из поселка «девятка» снова стояла перед подъездом, водитель полулежал на переднем сиденье, откинув спинку.

— Давай-ка позвоним Леону, я обещал, — сказал Женька, внимательно оглядывая двор.

— Он что, не работает сегодня?

— Работает. Но у него теперь свободный график, он же Мишку больше не охраняет, только консультирует да возится с его поручениями. Кстати, знаешь, кто теперь у Ворона начальник охраны?

— Кто?

— Марат, племянник Мирзы.

— Я его не знаю, — придвинув ближе чашку, сказала Марина.

— А ты и не должна его знать — зачем? Достаточно того, что Мирза тебя знает и, я уверен, отлично помнит. — Хохол прижал окурок в пепельнице и залпом выпил кофе, даже не поморщившись. — Если что, можно попросить об услуге.

— Наверное, — неопределенно отозвалась Марина, думая о чем-то своем.

— Ты меня не слушаешь, что ли? — Женька приблизился и положил руку ей на плечо.

— Не слушаю, — так же неопределенно отозвалась она, — ты прав — не слушаю. Звони Леону, надо начинать действовать. И в первую очередь меня Ворон интересует.

— Да? А чего ж не Бес?

— А куда он денется? Он сейчас сам на нелегальном положении, только через Ветку может с миром контактировать. Она-то вполне могла вернуться и жить здесь, ничего никому не объясняя. И сейчас именно она — единственная возможность Беса связаться с кем бы то ни было.

Хохол чмокнул ее в макушку и проговорил:

— Голова у тебя, Маринка, как часы.

— Толку-то? Все равно пока будем тыкаться как слепые котята. Бес же не дурак, он подставляться не будет. Знать бы еще, что конкретно он задумал, но это было бы слишком просто. Звони Леону, — повторила она, допивая кофе.

Встречаться с Леоном решили в небольшом летнем кафе на выезде из города — там меньше шансов, что их увидит кто-то, знающий бывшего телохранителя Ворона в лицо. Когда Марина с Хохлом подъехали, Леон уже сидел за столиком и потягивал минералку из запотевшей бутылки — видимо, холодильник в кафе был хороший, морозил на совесть. Коваль испытала легкую зависть — пить хотелось ужасно. Увидев приближающихся к нему гостей, Леон встал, и Марина увидела перчатки на его руках.

— Ну, привет, что ли, — подходя к нему вплотную и обнимая, проговорила она.

Леон обнял ее в ответ как-то бережно, словно боялся нечаянно причинить боль:

— Здравствуйте, Маша.

— Ты смотри — не забыл, что в документах написано, — фыркнула Коваль, усаживаясь за столик.

— Что ж вы имя-то такое придумали — я чуть со смеху не лопнул. Маруся Климова!

— «Мурка, ты мой Муреночек», — пропел Хохол, обнимая жену за плечи, — по-моему, подходяще. И потом, не в нашей ситуации кобениться, ты ж понимаешь: бери, чего дают, и не рыпайся.

— Да какая разница, господи, — отмахнулась Марина, — дело разве в имени? Давай, Леон, выкладывай новости.

— Ага, а мы потом с тобой своими поделимся, — пообещал Хохол, подзывая жестом официантку, — тут, вишь ли, мадам моя с утра уже начудила.

Леон вопросительно посмотрел на Марину, но та только плечами пожала:

— Слушай ты его больше!

Леон подождал, пока принявшая заказ официантка уйдет за барную стойку, и начал негромко, хотя в кафе, кроме них, никого не было:

— В общем, так. Генерал прилетел, поселился сперва в коттедже у Ворона, но потом в квартиру в городе перебрался. Загонял охрану — пешком гуляет, парни жалуются. Никаких подозрительных контактов.

— К сыну ездил? — спросила Марина, но Леон отрицательно качнул головой:

— Нет, я точно знаю. Никуда не ездил, все больше пешком окрестности изучает. Народа из Москвы не притащил почти — всего трое с ним приехали, да пресс-атташе парой недель раньше сюда прилетела, она местная. Ну и журналист — я так понял, что родственник его какой-то.

— Угу, — постукивая ногтями по столешнице, пробормотала Коваль, — это отец. Еще что?

— По генералу вроде все. Ворон дерганый, а после того, как с Грищуком в бане попарился, вообще с катушек слетел.

— Грищук — это же… погоди, это же вроде начальник городской ментовки? — перебила Марина, и Леон поправил:

— Управления внутренних дел. Да, он.

— Надо же, не сняли еще!

— Кто ж его снимет, он всем удобный.

— Ладно. И что, попарились они в бане, и Мишка совсем поплыл? Узнал что-то?

— Узнал. Дело об исчезновении господина Орлова Григория Андреевича закрыто ввиду смерти потерпевшего, — сказал Леон, и Марина аж подпрыгнула на стуле:

— В смысле?

— В прямом. Приехала супруга, показала свидетельство о смерти и рассказала, что нашли тело где-то за границей, но углубляться не стала, просто бумагу предъявила и заявление забрала.

— Офигеть… — присвистнула Коваль и потянулась за сигаретой. — И это продумали… Ну, тут чего удивляться — игра-то по-крупному идет, надо на два шага просчитывать. А лучше на три, а то вляпаешься. Ладно, значит, Гриня мертв официально, менты в курсе. Хорошо. Дальше.

— А дальше Ворон мне идею подкинул. Сказал, что у Беса здесь могло быть только одно укрытие, но это я не успел проверить, думаю, сегодня поеду, отсюда.

— Можешь расслабиться, — встрял Хохол, отпивая минералку из стакана, — он именно там, куда тебя Ворон послал.

Леон удивленно опустил бутылку, из которой собирался сделать глоток:

— Ты откуда знаешь, куда он меня послал?

— Тут знать нечего, Леон. Ворон умеет два и два складывать. Вот и сложил, а Маринка сегодня именно там Бармалея и видела, где Бес затихарился.

Леон помолчал, чувствуя себя немного разочарованным — он готовил сюрприз, а его опередили — это как ребенок, нашедший подарок за сутки до дня рождения, вроде и радуется, а настроение уже испорчено.

— Коттедж Мастифа в «Березовой роще», да? — сказала Марина и, увидев утвердительный кивок, продолжила: — Я там случайно оказалась, ну а раз заехала, решила взглянуть на бывшую собственность. Ну и взглянула. Аккурат в это время Саня Бармалей на крыльцо с потягушками вышел. Как ты понимаешь, он не просто так там зарядку с утра делает. Значит, Бес там. Да и некуда ему было больше, тут Мишка правильно тебе все сказал. Ветка взяла ключи у моего племянника.

Она замолчала и отпила глоток ледяной минералки. Хохол протянул ей пачку и зажигалку, но Марина покачала головой. Леон сдвинул на лоб темные очки и потер пальцами кожаный кружок, закрывавший отсутствующий глаз:

— Никак не привыкну. Глаза нет, а чешется.

— Генка мой так к отсутствию руки привыкал, пока протез не поставил. Ты, кстати, не хочешь?

— Пока нельзя, надо, чтобы дно хорошо сформировалось. Но вообще думаю, надоело эту повязку таскать. Пальцы вот не пришьешь, это да… Но вообще оказалось, что жить можно, — хмуро сказал Леон, возвращая очки на место.

— Жить, братуха, по-любому лучше, чем лежать-то, — заметил Женька, — и когда за край заглядываешь, еще сильнее жить тянет, я знаю.

— Так, все, медицинская пауза окончена, — прервала Марина, все-таки закуривая, — давайте думать, что станем делать. У меня идея такая. Подъезжаю к Мишане, пугаю его Бесом еще сильнее и предлагаю взять меня к себе вроде как в любовницы, — игнорируя ставший злым взгляд мужа, сказала она. — Буду в офисе у него отсвечивать, заодно за братцем присмотрю.

— А если братец опознает? — с сомнением спросил Леон, и Марина покачала головой:

— Исключено. В последний раз он видел меня задолго до моей, так сказать, смерти, а я в то время выглядела несколько иначе. Уверена, что и тот мой облик давно стерся в его регулярно сбрызгиваемой алкоголем памяти.

— Кстати, он тут еще ни капли не выпил, — вклинился Леон, — хоть Ворон и соблазняет. Но генерал — глухо в отказе, я даже грешным делом решил, что он «зашитый».

— И это не исключено. Но даже если так, это все равно ничего не меняет. Он не узнает меня, если я сама не захочу, а я, как вы понимаете, этого не сделаю. Теперь Бес. Мне почему-то кажется, что он должен был какого-то человечка внедрить поближе к Мишане, чтобы в нужный момент надавить на него. Я, конечно, не уверена, но ведь это вполне возможно? Раньше он именно так и поступал. Да и я бы так сделала, уж положив руку на сердце, — всегда полезно иметь свои глаза и уши рядом с потенциальным клиентом.

Леон задумался. Нечто подобное приходило в голову и ему, но не было времени проверять и разбираться, а сейчас, когда Марина озвучила эту мысль, подозрения только окрепли.

— Появился у нас не так давно юрист, — начал он не особенно уверенно, — но я не могу точно сказать, что он подсадной. Работает хорошо, честный, проверки прошел, вроде как нормально все. Но… что-то меня в нем настораживает, а что именно — не могу понять. Разве только интерес к моей персоне — на днях Марат сказал — это наш начальник охраны, — что Вова этот ему вопросы обо мне задавал.

Хохол сощурил глаза и принялся крутить в пальцах зажигалку:

— И что, ты его не пощупал?

— Пока не успел, времени не хватило. Я ведь один, а дел много, — виновато сказал Леон, — я ж до сих пор всю охрану сам проверяю — ни на кого надежды нет.

— Ладно, это решим постепенно. В любом случае без приказа Беса ничего не случится, — отозвалась Марина, щурясь от внезапно выбравшегося из-за набежавшей тучки солнца, — а до того времени мы успеем, надеюсь, вычислить, кто чем дышит вокруг Ворона. Ты, Леон, шепни ему сегодня без свидетелей, что я завтра с утра к нему в «Тишину» подъеду, пусть он всех лишних оттуда уберет. И юриста этого на всякий случай тоже пусть в отгул отправит — меньше знает, никому не должен.

— Да, понял, сделаю.

— Ну, тогда все, разбегаемся до завтра.

— Погоди, а что с Бесом-то? — остановил ее Хохол. — Может, я поеду, погуляю там по окрестностям?

— Ага, — с сарказмом сказала Марина, — и можешь еще майку с моим портретом надеть. Бес же идиот, если вдруг тебя срисует, то сразу поймет, что ты прогуляться среди березок из Англии приехал — крюк-то всего в пару тысяч километров. Я же тебя просила, не считай противника глупее себя, это опасно. Гулять там ты не будешь, это сделает кто-нибудь другой. А вот этого другого ты и должен найти, только аккуратно. Подумай, кого из наших старых бойцов можно подтянуть, кто меньше засвечен, кто легче на контакт выйдет. В конце концов, последние полгода ты тут рулил, пока я в коме лежала, вот и разбирайся.

Хохол взъерошил волосы и признал поражение. Марина погладила его по щеке, и Леон, заметив это проявление нежности, отвел взгляд.

— Я могу к Бесу сам прогуляться, ближе к ночи, — предложил он, но Марина возразила:

— И зачем? Засветиться? Нам это не нужно. Кроме того, прости, конечно, но с твоей специфической внешностью даже Бармалей тебя запомнит, а это лишнее. Нужен кто-то совсем неприметный — у Беса такие спецы были, я помню. Вроде смотришь — думаешь, ну на фига он такую шапку яркую нацепил, аж глаза режет, ведь запомнят же. А потом пытаешься в памяти образ воскресить — и не можешь, потому что, кроме шапки дурного цвета, больше ничего в глаза не бросилось. Это и есть высший пилотаж слежки. Вот и нам бы такой человек нужен — чтобы без примет.

Хохол и Леон понимающе переглянулись — им подобное и в голову не приходило, но Коваль была права. Слежку нельзя обнаруживать, а уж если случится такой прокол, должно быть проблематично опознать следившего.

— Я, короче, подумаю, — буркнул Женька. — Если все обсудили, давайте ехать отсюда, не будем внимания лишнего привлекать.

Они расплатились и вышли из кафе, направляясь к машинам. Марина с тоской посмотрела на висевший неподалеку знак с указанием ближайших населенных пунктов, среди которых значился коттеджный поселок «Парадиз», но, перехватив взгляд Хохла, отвернулась. Леон сел в машину и уехал, а они все еще стояли возле своего джипа, и Хохол, отлично понимавший причину ее замешательства, негромко сказал:

— Не надо, котенок. Мы не поедем туда.

— Да, ты прав… конечно, не поедем, — покорно согласилась она, берясь за ручку и открывая машину. — Но так больно, Женька… так больно. Вся жизнь там прошла, а теперь даже просто на территорию заехать невозможно.

Он ничего не ответил, сел за руль и вывернул на трассу, взяв курс в город.

Глава 19

Урал. Ворон

В мире замечательно именно непостоянство.

Ёсида Кэнко, монах

Просьба Леона поговорить во дворе немного удивила и даже испугала Ворона. Он в последнее время неохотно находился на открытых пространствах, словно боялся, что на каждом дереве засел снайпер. Но Леон, обычно невозмутимый и даже чуть флегматичный, сегодня вернулся после двухчасовой отлучки какой-то возбужденный, даже очки не снял, когда вошел в кабинет. Это Ворону не понравилось — с чего бы ему нервничать? И эта просьба о разговоре во дворе с глазу на глаз…

— Темнишь ты чего-то, — пробурчал он в спину выходившему из кабинета через вторую дверь телохранителю, и тот, обернувшись, снова повторил:

— Это важно.

Аргументов не осталось, и Ворон выбрался из уютного кресла в хорошо кондиционируемом кабинете, направляясь к черной лестнице, ведущей во двор. Леон спускался чуть впереди, в пролете первого этажа остановился и оглянулся, словно проверяя, не ослушался ли хозяин, не тащит ли с собой кого-то из охранников.

Во дворе было пусто — машину погнали в сервис на плановый техосмотр, один из охранников уехал с водителем, второй остался у кабинета. Двор был в их полном распоряжении, но Леон на всякий случай заглянул за стоявшие поодаль мусорные баки — там любили курить повара и официанты, но сейчас и там никого не было.

— Ну? — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, спросил Ворон.

— Вам просили передать привет с того света, — четко выговорил Леон фразу, которую велела сказать Наковальня, и Ворон вздрогнул, глаза его радостно заблестели:

— Ну?! Точно?!

— Точнее не бывает. Час назад расстались.

— Так вот, значит, куда ты рванул… а я думал — бабу завел.

— Она просила передать, что завтра к десяти приедет сюда. Просила еще, чтобы лишних в офисе не было, разговор у нее к вам, — игнорируя язвительное замечание патрона, продолжил Леон.

— Понял, сделаем. Завтра санитарный день объявим, клуб закроем, вот и никого лишних не будет. Генералу звякну, отменю встречу, пусть тоже отдыхает.

«О, вот это совсем хорошо было бы, — подумал Леон мгновенно. — А то не хватало еще в первый день эту встречу устраивать, кто его знает, как пойдет. Узнать-то ее он, может, и не узнает, но мало ли… Лучше пусть дома посидит».

— Что она еще сказала? Чего прилетела-то вдруг, вроде же не собиралась? — продолжал задавать вопросы Ворон, и Леон пожал плечами:

— Мне не докладывала, понятное дело. Но, раз прилетела, значит, есть что-то. Вы ж сами хотели звонить — а тут и не надо, сама прилетела.

— Вот это-то меня и пугает, — признался Ворон, понизив голос, — когда она вдруг сама является как снег на голову. Тут точно хорошего не жди, что я, первый день ее знаю? Значит, ничего не говорила больше?

— Нет.

— А она одна или с отморозком своим?

— С ним. Когда она одна ездила?

— Да по-всякому бывало. Но, раз Жека с ней, значит, действительно серьезное что-то. Ну ничего, разберемся завтра. И это, Леон… — оглянувшись по сторонам, сказал Ворон, — если у тебя все, пойдем под крышу. Неуютно мне тут, стою, как тот тополь на Плющихе…

Леон пожал плечами, в душе немного презирая патрона за такую явную трусость:

— Все. Идемте. — И Ворон споро побежал в здание.

Леон же вынул мобильный и набрал номер Хохла:

— Все готово, завтра в десять. Клуб будет закрыт на санитарный день, так что риска никакого. Понял. До завтра.

Ворон вернулся в кабинет и только там выдохнул и расслабился. Значит, Наковальня прилетела… Это была хорошая новость, с такой союзницей он чувствовал себя более уверенно. Изворотливая и хитрая Коваль всегда умела повернуть дела таким образом, чтобы извлечь выгоду и избежать потерь. Но смущало, что он не знает точной причины появления ее здесь, в родном городе. То, что она явилась просто так, совершенно исключалось — не в том положении сама Наковальня и ее Хохол, чтобы запросто приехать в город по поддельным документам. Ну, допустим, ее никто не узнает, но Жека-то…

С габаритами и внешностью Хохла не узнать его мог только слепой, и если Наковальня так рискует, что потащила его сюда, то у нее определенно есть резон. Знать бы еще, какой именно!

Ворон налил себе кофе и развалился на диване. Дел больше не было, но и машину пока не вернули, значит, придется пока сидеть здесь. Черт бы побрал неугомонного Беса! Обложил так, что носа не высунуть. Ворон не мог объяснить своего безотчетного страха, но интуитивно понимал — опасность всюду. Бес ни за что не спустит ему попытки шантажа и то, что ему пришлось таким бесславным образом убираться из города и страны. О злопамятности Гришки ходили легенды, и Ворон не особенно хотел проверять на себе их правдивость.

Мысли его свернули к генералу Ковалю. В его поведении тоже было много непонятного. На прямой вопрос Ворона об интересе, который преследует генерал, баллотируясь в мэры, он ловко свернул куда-то в сторону расширения интересов местных предпринимателей и постепенной децентрализации, хотя это было явно не в его компетенции. Ворон сделал вывод, что интерес есть, но говорить о нем Коваль пока не хочет, и решил не давить — со временем все выплывет. Лишь бы поздно не было. Но тут Ворон подстраховался и на каждую сумму денег брал у генерала расписку, рассчитывая в случае чего припереть его этими подписями.

Настораживал образ жизни кандидата — настоящий аскет, никаких излишеств, никаких страстишек. Это всегда вызывало у Ворона подозрения — люди подобного склада часто выкидывают такие фортели в самый неожиданный момент, что и подумать страшно. Но факт оставался фактом — генерал не пил, не водил баб, не интересовался азартными играми, хотя Ворон намекал, что в городе существует сеть подпольных казино, куда при желании и его личной протекции можно попасть. Он много читал, регулярно посещал книжный магазин и сводил с ума охрану пешими прогулками. Маршруты всегда были разными, и усмотреть какую-то логику в передвижениях оказалось невозможным — получалось, что генерал ничего не планирует заранее, а идет куда глаза глядят. Никаких контактов, кроме тех, кого привез с собой. Словом, загадок было больше, чем отгадок, и это раздражало.

В дверь кабинета постучали — это вернулся с техосмотра водитель, и Ворон с облегчением поднялся с дивана. Сейчас приедет домой, поужинает и заляжет в постель — завтра предстоит непростой день. Все, что связано с именем Наковальни, всегда непросто…

Глава 20

Урал. Марина

Союзники — это враги, у которых есть общий враг.

Японская пословица

Ночью ей приснился Егор. Подобные сны не беспокоили ее уже несколько лет, и Марина даже успела забыть тот ужас, который всегда испытывала при виде родного лица. Вскинувшись на постели, вся мокрая от испарины, она обхватила руками голову и застонала. Видение было настолько реальным, что сводило с ума. Протянув руку, она коснулась плеча спавшего рядом Женьки, словно желая убедиться, что он здесь, с ней, что он живой и настоящий. Хохол пробормотал что-то и перевернулся на спину, закинув руки за голову. Марина выскользнула из постели и ушла в кухню, села там за стол и заплакала. Ей казалось, что это все уже прошло, что прошлое перестало хватать за сердце ледяными пальцами, но нет — в ее сознании все еще жил призрак первого мужа.

Рыдать в кухне оказалось сладко, и от этого становилось легче — Женька не достает вопросами, не чувствует себя виноватым, не пытается выяснить причину слез. Иногда ей было необходимо вот так выплакаться, вспомнить, что она все-таки слабая женщина, а не железная Наковальня, которой ее привыкли считать окружающие. В конце концов, нет ничего постыдного в таких одиноких слезах, если они приносят облегчение.

Всласть порыдав, Марина вытерла глаза и задумалась. А что, если этот сон — предупреждение? Если посредством образа погибшего мужа судьба хочет дать ей какой-то знак? Предостеречь от чего-то, уберечь от неприятностей? Не особенно верившая во что бы то ни было Марина иной раз вдруг становилась удивительно суеверной и с опаской вглядывалась в какие-то мелочи, считая их предупреждением. Вот и сейчас по спине пробежал холодок — такое часто случалось с ней незадолго до угрожающих жизни событий.

«Если сказать об этом Женьке, он разорется и попытается помешать моей поездке к Ворону. А я не могу не ехать. Следовательно, придется молчать. Да и что может случиться — меня тут никто не ждал», — уговаривала она себя, насыпая в джезву кофе.

Привычно забравшись с чашкой и сигаретой на рабочую поверхность кухонного гарнитура так, чтобы видеть из окна двор, но при этом быть скрытой от посторонних взглядов с улицы, Марина сделала глоток кофе и поморщилась недовольно. Ей никогда не удавалось сварить напиток так, как это делал Женька, и удовольствия от такого кофе был минимум. Но не будить же мужа из-за этого…

«Интересно, Ветка попытается как-то меня разыскать? Ведь она, как никто другой, чувствует мое присутствие рядом. Уверена, что она попытается сделать это — более настырной бабы я никогда не видела. Никакие попытки избавиться от нее мне никогда не помогали. А раз уж она здесь, то, учуяв, непременно попытается найти. Вопрос в другом — мне что с этим делать? Как ни крути, я не могу ручаться за то, на чью сторону встанет Ветка. Гришка ей муж, она от него зависит и, насколько я поняла, научилась им манипулировать в своих целях. Ей просто нет смысла воевать с ним. Но это же Ветка, ее до конца никогда не поймешь, вот это-то и опасно».

Невкусный кофе совершенно остыл и стал еще противнее, Марина выплеснула его в раковину и снова задумалась, куря очередную сигарету. Что делать, если придется встретиться с братом лицом к лицу? Нет, она не боялась быть узнанной — боялась, что сама невольно выдаст себя, не сумев сдержать эмоций. Значит, нужно постараться избежать этой встречи или хотя бы оттянуть ее на как можно большее временное расстояние. Да и Хохлу бы хорошо избежать подобных мероприятий, потому что тут совершенно не угадаешь, кто взорвется раньше — он или Дмитрий, и в любом случае исход будет крайне негативный. «Черт меня побери, опять я ввязалась в историю, причем на этот раз сама, добровольно».

— Ты чего тут, как кура на насесте? — Потягиваясь и зевая, в дверях кухни появился заспанный Женька, бросил взгляд на залитую остатками кофе раковину, на стоящую у плиты джезву и полную окурков пепельницу рядом с Мариной. — Планы вынашиваешь? И как, удачно?

— Как видишь, — кивнув на пустую сигаретную пачку, проговорила она.

— И что бы ты без меня делала? — вздохнул муж, вышел в коридор и вернулся оттуда с новой пачкой.

— А зачем мне что-то делать без тебя? — спросила Марина, вскрывая ее и вытаскивая сигарету. — Ты ведь есть.

— Ну да, должен же кто-то тебе за сигаретами бегать и кофе варить. Вот за этим я и нужен, вот потому я и есть.

— Не начинай, я тебя прошу, — скривилась она, уловив знакомые нотки в его словах, — сегодня не самый подходящий день для таких разговоров.

— Он у тебя всегда неподходящий.

— Так, может, это и хорошо, а?

Хохол только рукой махнул, привычно сварил новый кофе, подал жене чашку и молча вышел. Спустя пару минут хлопнула входная дверь — он ушел на пробежку, и Марина, выглянув в окно, увидела, как прямо от подъезда Женька взял приличный темп и скрылся за углом дома. Нужно было как-то заглаживать невольную ссору, и она начала готовить завтрак, что делала только в случае, если осознавала свою вину.

Телефонный звонок оторвал ее от этого занятия, и Марина с некоторой опаской взглянула на дисплей — это оказался отец.

— Да, папа, доброе утро.

— Доброе утро, Мариша. Хотел услышать твой голос.

— Услышал? — рассмеялась она.

— Да. У тебя все в порядке?

— Пап, ну что у меня может быть не в порядке? Лучше скажи, как ты? Где?

— Здесь, в городе. Мне сняли отличную квартиру, рядом с парком, я приспособился гулять по два часа в день.

Голос отца был бодрым, и это внушило Марине уверенность в том, что с ним все действительно хорошо. Для своих уже довольно значительных лет Виктор Иванович был еще порой излишне активен, вел образ жизни, доступный не всякому молодому, и вообще хорошо сохранился.

— Ты не хочешь встретиться со мной? — спросила она, вспомнив, что последний раз видела отца более полугода назад.

— Хочу. Но думаю, что пока не стоит делать этого.

— Почему?

— Мы с Евгением решили, что не нужно привлекать чьего-то внимания нашими встречами, потому что неминуемо возникнет вопрос, откуда мы знаем друг друга. Это ни к чему ни мне, ни тебе, понимаешь?

Марина чуть обиженно умолкла, но в душе отлично понимала, что отец и муж совершенно правы. Как, к примеру, объяснит знакомство с непонятной женщиной Дмитрию отец? Действительно, достаточно пока телефонных разговоров.

— Научились вы за моей спиной действовать, — только и сказала она, чтобы оставить за собой последнее слово — как обычно.

— Не сердись, мы хотим уберечь тебя от неприятностей.

Они поговорили еще о каких-то малозначимых пустяках и распрощались, оба успокоенные тем, что у собеседника все в порядке.

Марина успела принять душ и накрыть стол к завтраку, а Женька все не возвращался, и она начала нервничать. Машины, обычно дежурившей у подъезда, почему-то не было, и это тоже показалось ей странным. Взяв телефон, Марина долго вертела его в руках, размышляя, не позвонить ли Леону, но тут в замке повернулся ключ, и она, отбросив мобильный, ринулась в прихожую. Мокрый от пота Женька ввалился в квартиру с огромным букетом ярко-желтых шаровидных хризантем:

— Без нас стало в этом городе совсем тоскливо, скажу я тебе. Пока нашел элементарный букет цветов, успел обежать чуть не весь. Что, цветочники после твоих похорон расслабились настолько, что перестали закупать?

Утопив лицо в гущу цветов, Марина фыркнула:

— Ну, разумеется! Все же в жизни вертится вокруг нас, правда? Мог бы предупредить, что задержишься, я волнуюсь.

— Прогресс! — саркастически бросил Женька, на ходу сдирая с себя пропотевшую футболку и отправляясь в ванную. — Не присоединишься?

— Нет, — со смехом отказалась Марина, — у меня не хватит времени заново делать укладку, а скоро уже выезжать. Вечером, если захочешь…

— Смотри — ты обещала, — и он скрылся за белой дверью, зашумел водой.

Марина же, с трудом отыскав в квартире ведро, водрузила туда букет и отнесла в гостиную, которая спустя несколько минут наполнилась ароматом почти сотни хризантем. Глядя на букет солнечных цветов, Коваль вдруг ощутила прилив сил и поняла, что сегодня все пойдет так, как нужно.

— Жень, ты завтракай, а я собираться буду, скоро ехать, — крикнула она, не вполне, впрочем, уверенная в том, что Хохол в душевой кабине ее услышал.

Подобрать одежду оказалось довольно непросто — собираясь сюда, Марина не рассчитывала, что придется в жару строить из себя деловую женщину, а потому ничего подходящего случаю у нее не имелось. Нужно было срочно исправлять положение, используя то, что есть. Выбор пал на легкое бежевое платье с широкими лямками и прямой юбкой до колена и белый пиджак с коротким рукавом — больше ничего не нашлось. Покрутившись перед зеркалом и добавив на лацкан пиджака небольшую брошь в виде элегантного банта, Марина потянулась к флакону духов. Любимый аромат всегда настраивал на нужное настроение, бодрил и заставлял держать себя в тонусе, что сейчас ей было просто необходимо.

— Жень, я готова, — выходя из спальни, сообщила она.

Хохол, закончивший завтрак, составлял в раковину тарелки.

— А не слишком? — бросив недовольный взгляд в довольно смелое декольте, лишь слегка замаскированное пиджаком, спросил он, и Коваль захохотала:

— Прекрати! Мы же к Ворону.

— И что? Думаешь, у него прошло? Сам же тебе в прошлый раз говорил — надо было жениться, ты ж мне потом рассказывала.

— Ой, прекрати. Ворон интересует меня в этом плане примерно так же, как тебя, то есть никак. Успокой свои нервы и собирайся.

Стоянка возле «Матросской тишины» оказалась совершенно пуста, что даже для первой половины рабочего дня довольно странно. На двери красовалась табличка «Извините, закрыто на санитарный день», и Марина хмыкнула:

— Смотри, как вежливо — «Извините»!

— А ты ждала, что будет написано «Пошли все на…»? — спросил Женька, постучав ладонью в стекло двери, за которой угадывался силуэт Леона.

Дверь открылась, и он впустил гостей, попутно беглым взглядом окинув улицу.

— Думаешь, «хвост» притащили? — усмехнулась Марина, уверенно направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж.

— Мало ли… у нас тут паранойя по любому поводу, я уже привык, все время осматриваюсь, чтобы не прозевать чего.

— Здорово твоего хозяина зашугали — дверь, смотрю, основательную заказал, — окинув взглядом новенькую бронированную дверь, отделявшую лестничную площадку от помещения офиса, бросила Коваль, и Леон кивнул:

— Все по-взрослому. Дверь бронированная, машина тоже, окна во внешних жалюзи.

— Спит-то хоть не в бункере, как Бес в свое время?

— Пока нет, но, чувствую, скоро к этому придет.

Хохол только головой покачал — он вообще никогда не понимал подобного трепетного отношения к собственной шкуре и презирал за это и Беса, и Ворона.

Леон открыл дверь своим ключом и впустил гостей в просторный холл, где на диване обычно сидели двое охранников, но сегодня там было пусто — Ворон рискнул и не взял их в офис, оставил в машине, припаркованной на заднем дворе. Сам он расхаживал по кабинету, дверь которого оказалась распахнута настежь, и, когда Марина перешагнула через порог, резко остановился и развернулся к ней лицом:

— Ну, здорово, что ли, Наковальня.

— И тебе не хворать, — скрестив на груди руки, сказала она, окидывая приятеля изучающим взглядом.

Выглядел Мишка плохо — сказывались бессонные ночи и неумеренные возлияния. Набрякшие веки почти скрывали глаза, лицо опухшее, кожа в красноватых прожилках сосудов, тяжелое дыхание — все это произвело на Марину неприятное впечатление.

— Неважно выглядишь, Мишаня, — проговорила она, не расцепляя рук, и заметила, как Ворон завороженно смотрит на ее перстень с выгравированным на камне пауком, — дела плохие?

Он тяжело вздохнул и жестом предложил всем сесть. Хохол и Леон остались у двери, а Марина прошла за хозяином в дальний угол кабинета, к мягкому дивану и небольшому столику, на котором стояли бутылки текилы и виски, тарелки с какой-то закуской, пепельница и джезва с кофе на спиртовке.

— Не рановато ли начинаешь? — кивнув на спиртное, спросила Коваль и опустилась на диван.

Ворон сел в кресло напротив и буркнул:

— Не учи ученого.

— Давай так, — начиная терять терпение, сказала Марина, — или ты берешь себя в руки, прекращаешь панику и начинаешь соображать и действовать как нормальный, или я встаю и ухожу отсюда. У меня нет настроения выслушивать пьяные сопли.

Ворон уставился ей в лицо тяжелым взглядом, не предвещавшим обычно ничего хорошего, но Марина никогда не боялась подобного — сама умела смотреть в глаза собеседнику так, что тому хотелось убежать. С Вороном случилось именно это — встретив ответный взгляд, он смешался и опустил глаза, потер пальцами переносицу и бросил:

— Леон, бухло убери со стола.

Марина удовлетворенно улыбнулась, а Леон мгновенно унес обе бутылки из кабинета.

— Вот теперь будем разговаривать. Думаю, что вступительную часть про жизнь и здоровье мы опустим, для этого еще будет достаточно времени. Сейчас меня интересует только одно — Бес.

— Леон, дай бумажки, — попросил Ворон, и перед Мариной на столике возникла распечатка письма, присланного по электронной почте.

Коваль повертела его, пробежала глазами несколько строк, отложила:

— Ну и что?

— А что тебе непонятно?

— Непонятно мне, с чего ты вдруг так переполошился. Ну, хочет Гриня на старое место вернуться — это бывает. Возможно, он это осуществит, даже скорее всего, потому что очень ему тут хорошо жилось. Разумеется, мэром он уже не станет, да и ни к чему ему это кресло. Заручится поддержкой, где надо, подпишутся за него уважаемые и авторитетные товарищи — так что с того? Он и в прошлый раз именно так сюда влез. А сейчас, насколько я понимаю, место «смотрящего» вообще вакантно, а это, сам знаешь, непорядок. Но и все. Ты-то чего панику развел?

— Панику?! А ты не понимаешь? — рявкнул Ворон. — Да он меня за те бумажки, что мы с тобой пополам поделили, в прах превратит! Бес никому никогда не прощал попыток им манипулировать!

— Так ты за шкуру свою боишься? — насмешливо спросила Марина, постукивая пальцами по подлокотнику дивана.

— Представляешь, боюсь! — окрысился он. — Имею право! Каждая тварь жить хочет.

— А ты когда влезал в это дело, то не рассчитывал на такой конец? — чуть подавшись вперед, зашипела Марина, глядя отпрянувшему Ворону в глаза. — Когда забирал у меня ту папочку с половиной документов? Не боялся, что Гришка соскочит с крючка? Ну, так он соскочил, а за все надо платить, так уж жизнь устроена! И сейчас, вместо того чтобы пить беспробудно и отлеживаться за железными занавесками в темноте, надо думать, как теперь самим соскочить, понял? Ты же не зря взялся кандидата в мэры поддерживать, есть у тебя интерес. И у Беса он тоже есть. И, к твоему счастью, я точно знаю, какой именно.

— Какой?

— Тебе пока знать не надо, — загадочно произнесла Марина и снова приняла прежнюю позу — с выпрямленной спиной и небрежно постукивающей по подлокотнику рукой, — меньше, Мишаня, знаешь, крепче спишь ночами. Важно другое — я знаю, а Бес не рассчитывает меня здесь увидеть.

— С чего ты взяла?

— Ну, я так думаю. Теперь дальше. Я буду рядом с тобой постоянно, для этого нам нужна подходящая история, которую мы через Леона донесем до всех, да?

Ворон молча кивнул — он всегда четко понимал, в какой момент пора начать соглашаться и выполнять все, о чем говорит эта женщина. Так будет лучше, он помнил это еще с тех самых времен, когда у нее было другое лицо и другой статус в этом городе.

— Осталось решить, что именно это будет, — продолжала Марина, понимая, что следующая ее фраза вызовет бурю негодования у Хохла. — У кого какие идеи, мальчики? Или мне озвучить свою?

Краем глаза она увидела, как напряглось при этих словах лицо Женьки — он отлично понял, что она имеет в виду. Но эта версия казалась единственно непробиваемой и не требовала дополнительных мер. Представляться сотрудницей не выйдет, а вот любовницей — вполне.

Похоже, Ворон тоже это понял, потому что лицо его сделалось как у кота, перед которым плюхнули на стол большую чашку сметаны:

— Ты гляди, что делается… при живом-то муже! Подфартило мне на старости лет.

— Ты не обольщайся, — спокойно отозвалась Марина, закуривая, — это только легенда, прикрытие, не больше. И если ты хоть пальцем попробуешь ко мне прикоснуться — извини, не обижайся, ты меня знаешь.

Ворон не подал вида, что разочаровался, взялся за ручку джезвы, но Леон опередил — руки у хозяина ощутимо дрожали. От Марины не укрылось, с какой брезгливостью смотрит Мишка на затянутую тонкой кожей перчатки руку телохранителя, и это неприятно царапнуло.

— Хорошо, — произнес Ворон, когда Леон вернулся на стул у двери, — с этим разобрались. Запустим мульку, что приехала моя стародавняя любовница из Мухосранска. Дальше что?

— Дальше я присмотрюсь к твоему окружению и к твоему кандидату заодно. Потому что сдается мне, что ноги растут как раз оттуда. Ведь Гришка проявился аккурат в тот момент, когда стало известно, что ты спонсируешь предвыборную кампанию, да?

— Ну, официально никто об этом не говорит, ты же понимаешь. Но то, что я поддерживаю генерала, не секрет.

— Следовательно, у Беса появилась возможность повлиять на тебя через кандидата, верно?

— Почему?

— Потому что раньше он сидел себе на пятой точке смирно, жрал рахат-лукум и помалкивал! — отрезала Марина. — А теперь вдруг возбудился и даже сюда приехал, хоть и не все чисто у него здесь и с законом, и не только.

— Как заявился? — захлопал глазами Ворон, переводя растерянный взгляд с Марины на сидящего у двери Леона, и Коваль поняла, что сболтнула лишнего, и надо выкручиваться, чтобы гнев хозяина не пал на голову телохранителя, потому что Леон не сказал ему, что Марина видела Бармалея.

— А что, разве нет? Думаешь, что Ветка сюда одна притащилась, чтобы дело закрыть?

— Могла и одна. Ей же сам черт не брат, когда подпирает.

— Ну, ее-то вряд ли подперло, а вот муженька ее — скорее да.

Ворон повертел в пальцах сигарету и отбросил на стол:

— Темнишь ты, Наковальня, вот чувствую — дуришь меня где-то, а где — не могу понять.

Марина невозмутимо отхлебнула кофе и улыбнулась:

— Так не напрягайся, лопнешь. Поверь, мне тебя дурить нет интереса, мы в одной упряжке. Придет время — все узнаешь, я ничего не скрою. Просто пока тебе не надо знать некоторых вещей из, так сказать, стратегических соображений.

Ворон вдруг поморщился:

— Слушай, когда ты акцент этот жуткий успела заработать? Иной раз так слово произносишь, что не сразу можно значение уловить.

— Ну, Мишаня, ты ведь понимаешь — я в Англии по-русски только с Женькой разговариваю, а в основном-то… Да, говорят, что акцент ощутимый, надо постараться как-то это контролировать. Но суть не в том. Мне не нравится, что ты пытаешься меня в чем-то уличить, — сказала Марина, в упор глядя на Ворона.

— В чем? Не думаю, что ты приехала, чтобы помочь Бесу.

— А это, кстати, богатая мысль, — хохотнула Коваль, — жаль, что я об этом не подумала прежде, чем вписаться за тебя.

— Не шути так, — мрачно попросил Ворон, все-таки закуривая, — не горю желанием воевать еще и с тобой.

— А не успеешь, — раздался голос Хохла от двери, и Ворон дернулся:

— Чего?!

— А чего слышал. Не успеешь, говорю, войну-то начать.

— А он у тебя все такой же борзый, — повернувшись к Марине, зло сказал Ворон, — по-прежнему берегов не видит.

— А должен? — спокойно спросила Коваль. — Он свое защищает, точно так же, как и ты. Вопрос только в том, что оно у вас разное — свое-то. Но оставим это. Знаешь, где самое слабое место в нашей схеме?

— Где?

— Ветка. Если я ненароком в городе наткнусь на нее — все. Она прекрасно знает, как я сейчас выгляжу, она была у меня дома после последней пластики, и ей не составит большого труда понять, что я — это я. И потом, не обманешь человека, с которым была близка во всех смыслах.

Ворон взъерошил седые волосы и задумался. Способов нейтрализовать неуловимую Виолу у него не было, поэтому, как ни крути, но Коваль придется разбираться с бывшей любовницей самостоятельно.

Хохол тоже подумал об этом. Он всегда ревностно относился к появлениям Ветки в их доме, потому что отлично знал о их связи, и это выводило его из себя. Справиться с женой он не мог и старался не заводить разговоров на эту тему — Коваль из упрямства могла пойти на что угодно. А едва заметив болезненную ревность Хохла к подруге, тут же доказывала ему, что повод есть. Но сейчас Женьку беспокоило даже не то, что Марина может снова оказаться наедине с ведьмой, а то, что Виола ее узнает и донесет Бесу. А уж у Гришки достаточно поводов ненавидеть родственницу и желать ее смерти. И он не остановится — такая черта, как сентиментальность, присущая Марине и не раз сохранявшая ему жизнь, Гришке была не свойственна. Ему совершенно наплевать, что Коваль — жена его двоюродного брата, что она — мать его племянника, что именно она помогла ему несколько раз удержаться на месте «смотрящего» и просто выжить. Бес был по натуре человеком неблагодарным и мстительным, потому Хохол вполне здраво опасался последствий возможной встречи Марины и Виолы.

— Что ты думаешь делать с этим? — спросил меж тем Ворон, и Коваль как-то совсем уж беспечно сказала:

— Не знаю. Решу по ситуации. Теперь с твоим кандидатом. Как бишь его по имени… — она защелкала пальцами, вспоминая, и Хохол в очередной раз поразился тому, насколько Марина хорошая актриса — так натурально изобразить, что забыла имя собственного брата…

— Дмитрий Викторович, — отозвался Ворон. — Ты хочешь с ним познакомиться?

— Обязательно. Можешь представить ему меня как свою любовницу, — улыбнулась Марина, щелкая зажигалкой.

Она всем телом чувствовала, как недоволен ее поведением и словами муж, как он с трудом сдерживается, чтобы не встать и не врезать ей хорошую пощечину — понимает, что нельзя. Но другой истории для «знакомства» с братом выдумать она не смогла — ничего не годилось.

У Леона на поясе вдруг завибрировал мобильный, и он, не отреагировав на недовольный взгляд хозяина, извинился и вышел в коридор.

— Совсем оборзел, — буркнул Ворон, метнув злобный взгляд на закрывшуюся за телохранителем дверь.

— Зря ты на него так реагируешь, — заметила Марина, — он, судя по всему, единственный верный человек в твоем доме.

— С чего бы?

— А предчувствие у меня. Не спрашивай, просто прислушайся — моя интуиция еще ни разу не подводила. И не дави на Леона, он тебе жизнь спасет.

— Ты кого угодно из себя выведешь своими загадками, — пробормотал Ворон, дотягиваясь до пульта и включая негромко музыку. — Не возражаешь? Я, когда нервничаю, всегда Эллу Фицджеральд слушаю — расслабляет.

Марина пожала плечами:

— Мне все равно, слушай, если надо.

Звуки женского голоса заполнили кабинет, то и дело прерываемые тоскующим саксофоном, и это сочетание оказалось убийственным — Марине захотелось забиться в угол и заплакать. Никогда ее не трогала музыка — ну, во всяком случае, до такого, чтобы лить слезы. Чуткий на ее эмоции Хохол встал и подошел к ней, присел на подлокотник и обнял за плечи. Марина прижалась лицом к руке и почувствовала себя немного лучше. Ворон же, казалось, вообще ничего не замечал вокруг — его взгляд сделался мечтательным, лицо — спокойным и умиротворенным.

Идиллию разрушил вернувшийся Леон:

— Михаил Георгиевич, у нас проблема. Убит водитель, возивший генерала.

Эта фраза выдернула всех из нирваны и вернула в грешный мир. Ворон вскочил, мгновенно изменившись в лице:

— Где?! Когда?!

— Час назад прямо в гараже.

— В нашем гараже?! В моем дворе?! Ты идиот?!

— Не ори, Мишаня, — Коваль тоже встала и отошла к окну, но вид из него был закрыт плотными металлическими жалюзи снаружи, — черт, как в бункере, в самом деле! Леон, откуда информация?

— Охранник позвонил.

— То есть за час они не могли поставить тебя в известность? И целый час в гараже лежал труп, а по территории спокойно разгуливал убийца? Ну и нравы у вас…

— Охрана меняется в десять, как раз в это время все и случилось. Ночные ушли, а дневные только заступили, Сашка, водитель, должен был ехать к генералу — у того сегодня запланирована была встреча в одном из районов. Охрана знала, что он должен выехать в начале одиннадцатого, а когда машина не вышла из гаража, пошли проверять. Вошли, а Сашка у переднего колеса лежит лицом вниз. Башка вся разворочена, рядом пистолет. Понятное дело, что концов не найдем, — объяснил Леон, обращаясь только к Марине.

Она только головой покачала:

— Я думала, что с момента нашей последней встречи у вас что-то поменялось в подходе к выбору охраны. Но, видимо, ошиблась.

— Я еще не успел сменить всех, начал с тех, кто ближе к Михаилу Георгиевичу, — сказал Леон, глядя в пол, — в одиночку сложно…

— Да это понятно. Хочешь, Женька вон тебе поможет?

— Что я в этом понимаю? — отозвался Хохол, поигрывая «финкой». — Я всю жизнь отвечаю только за одного человека и никогда не занимался организацией. Я ж не профи, как некоторые. Но пару голов отвернуть могу — для профилактики.

— Вот и займись, — сказала Марина совершенно серьезно, — а то так и будет у нас в тылу какой-то партизан шарить, зачем такой риск?

— Ну хорошо, я займусь, допустим, — прищурился Женька, — а ты? Кто тебя прикроет?

— За меня не волнуйся.

— Да если бы! Ты ж и шагу сделать не можешь, чтоб не влипнуть.

— Все, я сказала, — чуть повысив голос, подытожила Марина, и Женька умолк, недовольно сверкнув в сторону жены глазами. — Поезжайте прямо сейчас, трясите всех, но выясните, кто мог зайти в гараж и застрелить водителя. И еще… где сейчас генерал? Ну, в смысле, его повезли на встречу или нет?

— Встречу пришлось отменить, — отрапортовал Леон.

— Ты откуда знаешь? — спросил Ворон, нервно покусывая костяшку пальца.

— Мне позвонила его пресс-атташе. Там, похоже, паника.

— У кого — у генерала? — насмешливо поинтересовалась Марина, возвращаясь на диван.

— И у него тоже.

— Отлично. Пусть немного повибрирует, ему полезно. Так, а чего сидим-то? — обернувшись к Хохлу, спросила она. — Вы двое — снялись, и в поселок, а мы поедем пообедаем, да, Мишаня?

— Офигела совсем?! — выпучился Ворон, не ожидавший такого предложения после информации об убитом прямо во дворе его собственного дома водителе. — Хочешь тоже «маслину» в башку словить?

— Ты от страха совсем поплыл, Мишаня? Сегодня гарантированно ничего вокруг тебя больше не случится — можешь голым у мэрии скакать, даже в ментовку не заберут. Бес же не дурак.

— А ты думаешь?..

— Ну, можно подумать, ты думаешь иначе. Кому еще надо убивать твоего водителя? Это точно Гриня, и это значит, что он нашел здесь себе помощничков. А вот это совсем нехорошо. Кстати, это явно кто-то из моих бывших, потому что только им Гриня мог нажевать про наше родство и кровную месть. Хохол, ты слышал?

— Слышал. Буду думать.

— Надо Мирзу потрясти, — подал голос Леон, — у него до сих пор осталась неплохая бригада. Пардон, служба безопасности, конечно.

— Ну, вот с Мирзы и начните. Чего стоим-то? Бегом!

Леон и Хохол вышли, но Женька задержался на пороге и выразительно посмотрел на жену. Та поняла и кивнула:

— Не волнуйся. Я в порядке, — и, когда дверь за ним закрылась, повернулась к Ворону: — А мы с тобой в «Шар» поедем.

— Совсем сдурела баба, — вздохнул Ворон, но встал и позвонил охране, чтобы встречали.

Глава 21

Урал. Ветка

Ничто не причиняет нам больше страданий, чем сожаление.

Ямамото Цунэтомо, самурай

— Язадыхаюсь в этом доме, — пожаловалась она утром, едва проснувшись. — Более дурацкой идеи, чем поселиться здесь, и быть не могло.

— Твоей, кстати, идеи, — переворачиваясь на бок, недовольно пробурчал муж, стараясь не проснуться. — Будь добра — заткнись еще хоть на час.

— Сволочь, — пробормотала Виола, спуская ноги с кровати.

Набросив тонкий голубой халатик на ночную рубашку, она вышла из спальни и спустилась на первый этаж в кухню. Жара уже неспешно забиралась в дом, но кондиционер пока еще спасал, а вот через пару часов будет совершенно невыносимо — старая техника не справлялась с мощным напором солнечных лучей. Не хотелось даже кофе, потому что от него станет только жарче, а бодрости не прибавится. Поразмыслив, она отставила джезву и взяла из вазы два больших апельсина. За спиной раздалось покашливание, и Виола от неожиданности подпрыгнула:

— Бармалей, ты придурок?! Просила же — не подкрадывайся!

— Так я это… старался погромче вроде, а вы задумались и не слышали, — виновато проговорил огромный мужик с глуповатым лицом, входя в кухню.

— «Задумались»! — передразнила Виола, доставая простенькую соковыжималку. — Вечно ты бродишь тут, как хромое привидение!

— Я виноват, что ли, что мне ногу прострелили? Хорошо еще, что вообще хожу! — огрызнулся Бармалей, открывая холодильник. — Завтракать будете?

— Нет. Соку выпью вот… Ты в городе был вчера?

— Был.

— Ну что там?

— А что? — не понял Бармалей, выставляя на стол масленку, упаковки с нарезанными ветчиной и сыром, свежий огурец в целлофане и банку горчицы.

— Господи! — закатив глаза, прокомментировала Виола. — Ты куда ездил-то?

— Ну, к дому этого… генерала, короче.

— Так я про то и спрашиваю — что там?

— Дом как дом, ничего особенного.

Теряя терпение, Виола шмякнула в мусорное ведро остатки апельсинов и, перелив сок в стакан, уселась за стол. Бармалей, не понимая причины гнева хозяйки, продолжил приготовление бутерброда.

— Мне из тебя клещами тащить? — поинтересовалась Виола, отхлебнув сок и поморщившись от кислого вкуса.

— Там ничего интересного, говорю же. Он живет один, но вчера приехал с букетом и с этим же букетом через час уехал куда-то.

— Надо же, завел кого-то, — пробормотала Виола, глядя в стакан. — Интересно — из местных, что ли? Или с собой притащил?

— С собой, — тут же откликнулся Бармалей, и она вздрогнула:

— Ты откуда знаешь?

— Пробил. Молодая телка, работает в его штабе кем-то, живет одна в жилом комплексе, хата съемная тоже. Кстати, она из этих мест, но давно уехала в Москву. И есть одна фишка — я ее на днях срисовал с Леоном, телохранителем Мишки Ворона.

— А вот это уже интересно, — промурлыкала Виола, становясь похожей на белокурую кошку. — Расскажи-ка подробнее, дорогой, — и ее холодные голубые глаза впились в лицо Бармалея.

Тот почувствовал легкое головокружение и даже ухватился пальцами за край стола.

— Нечего там рассказывать… Ездили они на кладбище, но к кому, я не смог узнать, народа совсем не было, боялся, что засвечусь, Леон же меня в лицо знает…

— А после кладбища?

— Он ее до дома довез… и тут же генерал приехал. Леон его вроде не видел.

— Заба-а-авно, — протянула Виола, постукивая тонкими пальцами по стакану, — значит, генеральская любовница с Леоном встречается… очень хорошо… Осталось дождаться главную героиню…

— Вы про Марину Викторовну? — бухнул вдруг уже стряхнувший с себя оторопь Бармалей, и Виола вздрогнула:

— Про кого?!

— Да перестаньте, Виола Викторовна… я же знаю, о чем вы думаете. И знаю, почему Григорий Андреевич велел за генералом наблюдать. Он же родной брат Марины Викторовны.

— Ну и что? — недовольным тоном спросила Виола. — При чем тут Марина?

— Ну как? Разве она не поможет брату-то, если вдруг чего начнется?

— Ты дурак? Он считает ее мертвой.

Бармалей захлопал ресницами:

— Опа… я и не знал.

— Что тут знать? Для всех Наковальня мертва уже несколько лет. Но круг тех, кто в курсе, что это не так, сильно разросся. Не думаю, что она рискнет при этом раскладе сюда ехать. Хотя… Это ж Маринка, ее не просчитаешь.

— Это что тут за совет в Филях? — громыхнул за их спинами голос Беса, входящего в кухню.

Виола мгновенно сменила озабоченное выражение лица на мягкое и улыбчивое, встала и подошла к мужу:

— Прости, я тебя разбудила… думала, что ты еще подремлешь немного…

Он отстранил ее и отрывисто сказал:

— Кофе лучше свари, башка разваливается.

Не обращая больше на жену никакого внимания, Бес сел за стол и уставился в лицо Бармалея:

— Ну, рассказывай.

— Все сделали. Шухер поднялся только через час. Но самое странное, что вместе с Леоном приехал Жека Хохол.

— Что?! — взвился как ужаленный Бес. — Хохол?! Ты не обознался?

— Что я, мальчик? — обиженно спросил Бармалей. — Я Жеку Хохла в темноте с закрытыми глазами узнаю. Он это.

— Ну, сука, завертелось! — возбужденно проговорил Бес, потирая руки. — Хохол сюда один бы не полетел, значит, и эта тварина здесь. Вот я их вместе с Вороном-то и хлопну… Обоих сразу и отморозка ее заодно. Достали — во! — Он чиркнул ребром ладони по горлу.

«Больно ты раздухарился, супружник, — подумала Виола, переливая кофе из джезвы в чашку, — так разошелся, что забыл, кого собираешься подписать под эту «мокруху». Мирза ни за что не пойдет против Наковальни, просто никогда. Главное — успеть донести до него эту информацию и самой не спалиться. На этот раз я вас всех переиграю — и тебя, и Маринку».

Мило улыбаясь, она поставила чашку перед мужем, но тот, бросив на напиток подозрительный взгляд, вдруг потребовал:

— Глотни.

— Что? — удивленно переспросила Виола, и Бес повторил:

— Отхлебни, говорю.

— Ну, ты идиот, — расхохоталась она опасным русалочьим смехом, не обращая внимания на присутствие Бармалея, и отпила кофе. — Если я решу от тебя избавиться — поверь, ты даже не почувствуешь.

— Но, но! — предостерегающе сказал Бес, убедившись, что с кофе все в порядке. — Ты не зарывайся сильно-то. Распустила язык.

Ветка вдруг наклонилась и обняла мужа за шею, пробежала холодными губами по коже, заставив вздрогнуть.

— А ты не зли меня, любимый… вот и будешь цел… — прошептала на ухо и, распрямившись, как ни в чем не бывало улыбнулась: — Я же шучу, Гриша.

Бес вытер со лба ледяной пот, выступивший совершенно непонятно отчего, и пробормотал:

— Ага, я ж так и понял…

Проглотив кофе залпом, он вопросительно посмотрел на жену.

— Еще? — ангельским голоском осведомилась она и потянулась за джезвой. — Какие планы на сегодня?

— Какие у меня могут быть планы? — незлобно огрызнулся Бес. — В город нельзя мне, пока рожа в таком виде.

— Надо вызвать сюда какого-то мастера, чтобы привел в порядок твою растительность, — потрепав мужа по неухоженной густой бороде, сказала Виола. — Но я все равно считаю, что идея с волосами и бородой не самая удачная, Гриш. Это очень привлекает внимание — сейчас мало кто носит бороду. Может, все-таки пластика?

— Это долго, ты ведь понимаешь. Разве что гримера хорошего найти…

— И что — каждое утро будешь грим наносить? А гримера куда? На цепь в подвал?

Бес почесал голову:

— Права. Но на операцию уже нет времени. Будем работать с тем, что есть.

«А ведь он прав насчет гримера… Я же могу потом просто поработать с ним и убрать из памяти все, что мне не нужно, — вдруг поняла Ветка. — Точно! И пусть будет эта борода, черт с ней, но надо же и нос изменить, и даже разрез глаз — чтоб наверняка. И эту лажовую татуху замазывать на руке».

Подумав так, она перевела взгляд на правую руку мужа, где между большим и указательным пальцами были набиты две буквы — Б и Р. При рукопожатии с близким другом Борей Евреем, так удачно организовавшим Хохлу побег из Бутырки, образовывалось слово «БРАТ» — у Еврея были выбиты буквы А и Т, старый блатной понт, принадлежность к касте. Бес перехватил взгляд жены и понял, о чем она думает:

— Это можно специальным клеем залить, я узнавал. Как, собственно, и остальное, — он кивнул на перстни на двух пальцах и кусок колючей проволоки на запястье.

Виола только головой покачала:

— Сейчас жарко, Гриша. Вспотеешь — потечет все.

— Не потечет.

— Ну, делай как знаешь, — сдалась она. — Пойду прилягу — что-то голова заболела.

Поднявшись в комнату, она заперлась на ключ, легла в постель и заплакала.

Никогда прежде ей не было так тяжело справляться с эмоциями, как теперь. Все слишком запуталось, сплелось в один клубок, и выхода Виола не видела. Вариться в котле в компании мужа, бывшего любовника генерала Коваля, его сестры Марины, Жеки Хохла и прочих обитателей не такого уж огромного города ей оказалось не совсем по силам. «Я себя переоценила, — думала Ветка сквозь слезы, — не смогу я на два фронта играть. Ладно, с Бесом все понятно, но Маринка… Я же ее увижу — и все, пиши пропало. Да и виновата я перед ней, как ни крути — тому же Ворону сдала в свое время. Удивительно, что она меня потом простила, я даже не ожидала, не в ее духе такие вещи. Неужели все-таки она меня любит? Я бы не смогла…»

Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Мыслей не было, хотелось спать целыми днями и не видеть ничего, что происходит вокруг. Гришка при помощи Бармалея сумел убедить одного из бывших бригадиров Наковальни, татарина Мирзу, что Ворон стремится взять себе всю власть в городе и что Наковальня, будь она жива, не потерпела бы. Туповатый Мирза купился на нехитрые доводы и волшебное имя Марины и пообещал помощь в наказании зарвавшегося Ворона. Сегодня утром для острастки должен был пострадать кто-то из Мишкиных людей, но Виола не смогла четко выяснить, кто именно, да и это ее не особенно волновало. Важно было другое — Бес собирался использовать информацию о том, что генерал Коваль — родной брат Марины, а Ворон, как выяснилось, почему-то об этом ничего не знал. Это удивило и насторожило Ветку — как это хитрый и осторожный Мишка не навел справок через того же Леона? Или попытался, но Леон утаил информацию в каких-то своих целях? Чтобы утвердиться в подозрениях, Ветка как-то вечером незаметно «вытрясла» нужные сведения из Бармалея. Именно так она узнала о том, что в прошлый приезд сюда Марина ухитрилась спасти телохранителю Ворона не только жизнь, но и место «при теле» Мишки, так что выходило, что Леон если и смолчал, то с единственной целью — не ввязать в разборки Беса и Ворона Марину. «Слишком много вокруг тебя, дорогая, благодарного народа, — думала Ветка, представляя образ подруги и угадывая его на белом потолке, — слишком многие тебе чем-то обязаны, и это сильно помешает Гришане в его планах. И даже я, случись мне выбрать, не встану на его сторону, потому что ты мне ближе. Если бы тогда, несколько лет назад, ты согласилась помочь мне и убрала Гришку с дороги, то все было бы иначе и у меня, и у тебя. Мне так невыносимо чувствовать себя твоим врагом…»

Идея приехать сюда, в этот дом, принадлежала ей. Но Виола не рассчитывала, что ей будет так тяжело оказаться в стенах, помнивших Марину. Да и встреча с Николаем не принесла ничего приятного.

Она позвонила ему еще из-за границы, с места в карьер взяла в оборот и буквально выманила приглашение пожить в пустующем коттедже в «Роще», Николай и сам не понял, наверное, как у него это вырвалось. Но такие фокусы Виоле всегда удавались с легкостью. Колька приехал в аэропорт сам, Беса, кажется, даже не узнал — ну, мужик и мужик с неаккуратной бородищей и волосами до плеч, похожий скорее на попа-расстригу, чем на некогда лощеного и фасонистого Гришу Беса. Ветка невнятно представила его как своего помощника и всю дорогу вкладывала в голову Николая мысль о том, что в город она явилась с целью открыть магический салон. Колька поверил, даже предложил помочь с поиском помещения. Виола неопределенно кивнула головой и больше не возвращалась к этой теме. Колька же еще пару раз звонил, огорошив однажды ее приглашением в ресторан. Наболтав что-то Бесу, она поехала и потом долго хохотала, вспоминая, как потолстевший и обрюзгший Николай вдруг рухнул на колени и начал объясняться в любви, которая, оказывается, не исчезла со временем и женитьбой. Брезгливо взяв его двумя пальчиками за подбородок, Виола заглянула в глаза и внушительно сказала:

— Даже думать не смей об этом. Ты для меня никто. Так и запомни. Ты продал дорогого мне человека, ты — иуда, которому нет прощения. И больше никогда не смей заговаривать со мной о любви.

Дождавшись, пока Николай впадет в полуобморочное состояние, она легонько похлопала его по щекам и нежным голоском продолжила:

— Ну что ты, Коленька, я ведь старая уже. Давай лучше поужинаем.

Но неприятный осадок от этого разговора еще несколько дней преследовал ее.

Бес, кстати, не выказал совершенно никакого удивления по поводу коттеджа — его здесь все устраивало. Ветка же физически не могла находиться в доме, о котором знала много всего. Особенно много хлопот доставлял гараж, под которым находился тот самый подвал, где Мастиф, а затем и Марина устраивали показательные разборки, и Виоле часто казалось, что она слышит голоса, доносящиеся оттуда. Правда, зачастую это был голос Коваль — чуть хрипловатый, низкий, от звуков которого у Виолы начинала кружиться и болеть голова. Она старалась как можно реже оказываться в той части двора, где находился гараж, но голос начинал звучать не только там, и ей порой казалось, что она сходит с ума.

Она жалела о том, что приехала сюда, о том, что выбрала этот дом. Жалела о прошлом, о том, что не сумела сохранить тех отношений, что были у нее с Мариной. Жалела о собственной глупости и о браке с Бесом. Начавшись вполне счастливо, с годами он превратился в затянувшуюся пытку, и даже появление ребенка не сделало его вновь счастливым. И теперь она загнана в клетку — уйти нельзя, остаться невозможно. И некому помочь, совершенно некому…

Сев на постели, Виола вдруг поняла, куда поедет сегодня.

Глава 22

Урал. Хохол

Слухи бывают последовательными чаще, чем факты; а факты склонны придерживаться слухов, опирающихся на вымысел.

Юкио Мисима, писатель

Он в последнее время с трудом переносил вынужденные разлуки с женой, даже вот такие, когда знаешь, где она и с кем. Сидя в машине рядом с молчаливым и сосредоточенным Леоном, Хохол думал о своем — куда сейчас рванет его беспокойная супруга. В принципе, вариант был один, и он-то как раз нравился Женьке меньше всего. Единственной слабостью, которую позволяла себе новая Марина, был ее же собственный ресторан «Стеклянный шар», и в том, что она непременно туда наведается, у Хохла сомнений не было.

— Слушай, Леон, а у вас в «Шаре» как теперь — спокойно?

— Это в японском-то? Вполне. Посетителей мало, интерес к японской кухне понемногу спадает, так что днем там вообще практически всегда пусто.

— И это хорошо, — пробормотал Женька.

— Думаешь, она туда его потащит?

— Могу глаз на кон поставить. Это ж ее любимый кабак, знал бы ты, чего он ей стоил, — со вздохом отозвался Женька. — Если б было можно, я б его и не продал тогда… Но ты же понимаешь…

— Как ты, Жека, живешь с ней? Она же шалая, с ней ничего невозможно предугадать.

— А вот так и живу — как на вулкане. Но за столько лет привык, знаешь. Лучше женщины у меня не было.

— Она красивая была, — произнес вдруг Леон, и Хохол от неожиданности вздрогнул:

— Ты чего мелешь-то?! Как это «была»?! А по куполу если?!

— Да остынь ты, Жека, я не про то, — сказал Леон, поморщившись. — Я говорю о том, что до пластики было, раньше. Может, сказал неудачно.

— А-а, — немного успокаиваясь, буркнул Хохол. — Это да… Погоди, а ты ж ее не знал в то время. Не было тебя около Мишки-то.

На обезображенном лице Леона не дрогнул ни один мускул.

— Ты чего сразу напрягаешься так? На кладбище я фотографию видел, на памятнике. Там ведь старое фото, до того, как она все это с собой сделала.

Хохол мрачно кивнул и отвернулся было в окно, но потом глянул на Леона:

— А ты с чего вдруг на ее могиле оказался-то?

— Случайно. К другу ходил, а дорога мимо как раз. Кстати, Жека… пресс-секретарь генерала — сестра моего погибшего друга. И, кажется, не только пресс-секретарь, — сказал Леон, сморщившись снова, как от зубной боли.

— Опа! — оживился Хохол, разворачиваясь к нему всем корпусом. — А вот отсюда подробнее. Ты с чего это взял?

— Я ее домой провожал после кладбища. Выезжаю из двора — а тут его тачка. А день выходной — с чего бы ему приезжать?

— И ты, значит, решил, что девочка не только работу работает, но еще и в нерабочее время кое-какие услуги генералу оказывает?

— Жека… я тебя уважаю очень, ты сам знаешь, — с трудом сдерживаясь, произнес Леон, — но сейчас сделай одолжение — не говори лишнего, ладно? Она сестра моего друга, я ее с детства знаю…

— Подозреваю, не только это, — сочувственно сказал Хохол. — Ладно, Леон, я понял. Одно могу сказать — поскольку кровь водичкой не разбавишь, то шансов против генерала у тебя минимум. Они в этом смысле с моей Мариной Викторовной очень похожи — люди на них, как на наркоту, подсаживаются. Я вот сколько лет сижу… и самое страшное для меня — разорвать эту зависимость. Думаю, с твоей девочкой та же фигня приключилась.

— Посмотрим, — сквозь зубы процедил Леон, заруливая во двор вороновского особняка.

— Погоди, — попросил Хохол, вдруг сообразив что-то, — а ментов твои архаровцы вызвали?

— Полицейских, — привычно уже поправил Леон. — Пока нет, я распорядился меня подождать. Не волнуйся, Жека, я же не первый день в этом доме. Кстати, ты ж Серега вроде?

Хохол кивнул, успокоенный его словами — все-таки Леон отлично соображал, знал, на кого работает и с чем приходится иметь дело. Возня с полицейскими в этой ситуации не самое безопасное — документы, конечно, непробиваемые, но мало ли, что и как пойдет.

Ворота за машиной закрылись, и только после этого Хохол решился взяться за ручку двери. Леон сказал, что никого из тех, кто видел его в прошлый приезд, в охране уже нет, да и этих в ближайшее время он сменит, так что быть узнанным Женька не боялся. Но неприятное ощущение все равно не покидало. Леон уже направлялся к распахнутым настежь воротам гаража, возле которого стояли несколько человек. Женька последовал за ним, провожаемый удивленным взглядом охранника в сторожке у ворот.

— Пойдем, Серега, глянем, что тут, — бросил Леон и громко добавил: — Это Сергей, мой старый приятель.

Охранники расступились, и взору Хохла открылась неприглядная картина. У переднего колеса черного «БМВ» виднелось тело, верхняя часть которого была накрыта чем-то темным. Под колесо натекла приличная лужа крови, и теперь, на жаре, по гаражу распространялся неприятный запах с металлическим оттенком. Женька обошел машину с другой стороны и присел у головы трупа, огляделся вокруг и, вынув из кармана платок, обмотал им пальцы и приподнял закрывавшую голову материю. Затылок водителя был разворочен выстрелом в упор, пистолет с навинченным глушителем лежал рядом, у самого колеса, и рукоятка утонула в кровавой луже. Поморщившись, Хохол убрал платок в карман и поднялся.

— Что думаешь? — спросил Леон.

— Что тут думать? «Макар» с глушаком, один выстрел — наверняка, без контроля. Стреляли с близкого расстояния, значит, кто-то свой, — пожав плечами, сказал Женька.

— Почему обязательно свой? — спросил кто-то из охранников, и Хохол обвел собравшихся недобрым взглядом исподлобья:

— А что — тут все такие смелые, что легко повернутся спиной к незнакомому человеку?

— И то верно, — отозвался самый старший из охранников, — Саня осторожный парень был, а раз спиной повернулся, значит, знал убийцу.

— Ну что, ребятки, я вас всех поздравляю — в доме у вас завелась крыса, — подвел итоги Хохол, направляясь к выходу из гаража, — и, скорее всего, унесла она ноги далеко, потому что это кто-то из тех, кто ночью работал.

— Логично, — отозвался Леон, которому эта мысль пришла в голову почти сразу, как только он узнал об убийстве. — Выяснить это просто, но, боюсь, уже бессмысленно. Если он не дурак, то поехал не домой, а в аэропорт.

— Можно попробовать перехватить — до аэропорта ехать не пять минут, да и рейсов не так много, и вылетают они не так часто.

— Кстати, да — на утренний он не успел бы, они все до половины девятого уже вылетели. А ближайший будет только к пяти вечера, — вдруг сказал тот же возрастной охранник, и Хохол резко остановился и повернулся к нему:

— Ну-ка, подробнее отсюда.

— Давай, Степаныч, не скромничай, — подстегнул Леон, и охранник продолжил:

— До пяти вечера никаких вылетов из нашего аэропорта не бывает, я знаю это точно. Если тот, кто Саню уложил, в аэропорт поехал, то он там сейчас и подвиснет — до пяти. А потом вылетит в Екатеринбург — больше некуда, один рейс. Следующие будут только в семь и позже.

Хохол приобнял его за плечи и с чувством проговорил:

— Степаныч, ты великий человек. Осталось прикинуть, кто из охраны мог, и в путь.

— А чего прикидывать? — возразил Степаныч. — Надо просто ехать, и все. Хотите, я метнусь, я же всю охрану в лицо знаю.

— Это мысль. Но вдруг все-таки не аэропорт? — с сомнением спросил Леон.

— Себя поставь на место убийцы, — посоветовал Женька. — Тебе надо было бы убраться из города как можно скорее — что б ты сделал?

— В аэропорт поехал, — вздохнул Леон, соглашаясь.

— Ну, правильно. И тут то же самое. Степаныч, бери пацанов пошустрее, и по коням, — распорядился Хохол, уверенный в том, что его не ослушаются. — Только аккуратно там, не нашумите особо. И, когда возьмете, позвони Леону, мы подготовимся. А пока надо все-таки ментов вызвать, чтоб все четко.

— Полицию, — опять поправил Леон, но Женька только отмахнулся:

— Да поровну! Их как ни назови — один черт, только проблемы от их визита.

— Это да… — протянул Леон неопределенно. — Короче, все разошлись по своим местам, Степаныч взял пару человек, и в порт, а я тут сам с полицией разберусь. Серега, может, ты… — Леон запнулся, понимая, что не может при посторонних обнаружить явное нежелание Хохла встречаться с полицейскими, и надо срочно придумать повод, чтобы убрать его из дома.

— А я вот с пацанами до города подскочу, — отозвался Женька, крайне довольный тем, что сможет быстро добраться до «Стеклянного шара» и проконтролировать обед Марины и Ворона, — а потом вернусь с хозяином вашим, если что.

— Годится, — облегченно выдохнул Леон, — все, разошлись, куда кому сказал.

Пока охрана разбиралась, кто именно поедет в аэропорт ловить неведомого убийцу, Хохол с Леоном, закурив, отошли к воротам.

— Ты в ресторан поедешь? — негромко спросил Леон, отлично понимавший, с чего вдруг Хохол с таким энтузиазмом собрался в город.

— Да. Не хочу ее без присмотра оставлять, а ваша охрана, смотрю, годится только кое-чем груши околачивать.

— Возле хозяина хорошие пацаны, надежные.

— Они все надежные, поверь, Леон, пока им перед носом пачкой красивых бумажек не помашут, — со вздохом отозвался Хохол, затягиваясь сигаретным дымом. — Не знаю, слышал ли ты, но Марину продал как раз один из самых верных, из тех, кто в дом вхож был и на ком чужой крови не было ни капли. А все бабло, оно, родимое… Столько лет сидел — зад в тепле, руки не замараны, работенка не пыльная — живи и радуйся, а нет — поманили баблом, он и дернулся, баран…

— И как? — поинтересовался Леон в паузе, хотя прекрасно знал ответ.

— Что как? Кончили мы его с Вилли, был у нас такой чувак — живодер натуральный, мороз по коже. С ним только Маринка могла управиться, он ее любил нежно, аж дрожал весь, и за нее мог любого в фарш превратить, — мрачно договорил Женька, не особенно любивший вспоминать прошлые «боевые заслуги», как свои, так и чужие. — Но что толку? Именно с подачи Кота, падлы, мы теперь и живем так, как живем. А он лежит в чьей-то чужой могиле, идиот, и никакие бабки его не спасли. Ладно, дело прошлое. Это я тебе к тому рассказал, чтобы ты не обольщался особенно по поводу близких и надежных. Только на себя можно рассчитывать, запомни это, Леон.

Выбросив окурок, Женька бросил взгляд на гараж, в котором лежало тело водителя, и вдруг спросил:

— А кто теперь генерала возить будет?

— Найдем кого-нибудь, — пожал плечами Леон, — сейчас вопрос не в этом — с полицией бы миром уладить и телевизионщиков не притянуть. Надо к Мирзе ехать. Он, похоже, знает, что ты живой, не удивится. И у него попросить помощи.

— Пустой номер, если Бес к нему подкатил, — сказал Хохол. — Разве что я сам приеду, разложу, что почем. А тебя он просто вышлет на фиг и говорить не станет, я Мирзу знаю. Но мне он может и поверить. Нажую ему про кровь и прочие веселые радости, припомню, благодаря кому он тут такой богатый и счастливый сидит. Мирза — человек благодарный. Ну, был раньше. Только мне бы узнать, где конкретно его искать…

— Нет вопросов. Он теперь хозяин торгового центра «Ритм», что на северной окраине. Там, конечно, не окраина давно, а вполне себе приличный новый район, и Мирза хорошую прибыль имеет.

Хохол чуть оскалился:

— Ну, молодец, чертяка рыжий, своего не упустил. Мы этот центр отбивали у Ашота в свое время, был тут такой молодой и резвый. Кстати, даже почти никого и не потеряли, разве что раненых было несколько. Маринка тогда целую операцию разработала, все точки Ашота накрыли разом и зачистили, а сами на дно легли почти на три месяца — и мы, и бригадиры, и бойцы. Менты пошумели, пошуровали для вида, и умолкло все. И ведь знали, чьих рук дело, а доказать не смогли.

— Н-да… голова у твоей женщины…

— Знал бы ты, как мне иногда хочется эту голову отвернуть вот этими руками, — вроде в шутку бросил Хохол, сжав кулак с натянувшейся испещренной рубцами кожей, но у Леона по спине пробежал неприятный холодок.

— Леон, мы готовы, — отрапортовал подошедший Степаныч, успевший сменить строгий черный костюм на обычные брюки и неприметную серую футболку.

— Соображаешь, Степаныч, — одобрительно хмыкнул Женька, оценив смекалку охранника. — Остальные тоже в маскарадном?

— Конечно. В уличное переоделись, чтобы внимания меньше привлекать.

— Ты это, Леон… будешь зачищать когда — его оставь, — похлопав по плечу Степаныча, сказал Хохол, и Леон неопределенно кивнул. — Все, мы погнали.

— Звони, если что.

Глава 23

Урал. Марина

Идиот убежден, что все, кроме него, идиоты.

Акутагава Рюноскэ, писатель

Дорога в ресторан оказалась утомительной. Марина искренне сочувствовала водителю и охране запаниковавшего не на шутку Ворона — он буквально изводил их придирками и требованиями то прижаться к обочине, то вклиниться в гущу машин, то оторваться от толпы, то, наоборот, как можно плотнее встать в поток. Наконец она не выдержала:

— Ты что истеришь, как баба на сносях?! Оставь водилу в покое, в окошечко посмотри лучше! Достал, ей-богу!

Бросив взгляд в зеркало заднего вида, она поймала благодарную улыбку водителя и чуть заметно кивнула. Ворон умолк, отодвинулся от нее и засопел обиженно. Марина сидела между ним и вторым охранником, обмахивалась веером, потому что кондиционер мало помогал, и считала минуты до возможности выйти на улицу.

Парковка у ресторана была совершенно пуста, и это удивило Коваль — в то время когда «Шар» принадлежал ей, здесь не то что машину — самокат припарковать было невозможно.

— Что, перестал народ суши любить? — прищурившись на ярком солнце и сдвигая очки с волос на лоб, спросила она, направляясь вслед за охранником ко входу.

— Да я-то откуда знаю? — буркнул все еще злившийся Ворон. — Я сюда по вечерам в основном езжу, днем-то некогда.

«Днем-то ты очкуешь, вот и не ездишь, — усмехнулась про себя Марина. — И сегодня не поехал бы, если бы я не настояла. Вот просто ужас, до чего мужика страх может довести».

В холле ресторана оказалось божественно прохладно, и Марина убрала веер, вдохнув полной грудью:

— О, хоть где-то нет пекла… — Ухватив Ворона двумя пальцами за рукав летнего пиджака, она подтянула его к себе и зашипела в ухо: — Морду попроще сделай. Я, как-никак, твоя любовница, а ты ведешь себя как хомяк надутый. Изобрази, будь так ласков, на лице счастье от близости прекрасной дамы, не пали контору, понял?

Ворон сперва открыл рот от изумления, но потом, спохватившись, по-хозяйски облапил Марину за талию:

— Так пойдет?

— Полегче, а то огорчу, — улыбнувшись, проговорила она чуть слышно, и Мишка ослабил хватку.

Она изобразила заботливую женщину и поправила съехавший набок галстук:

— Снял бы пиджак, жарко ведь.

— В татами сниму.

— Мы не пойдем в татами, — вздрогнув всем телом, отрезала Коваль, — и не задавай вопросов, просто сделай так, как я сказала. В татами-рум мы не пойдем — это все.

Ворон пожал плечами и повернулся к спешившему навстречу метрдотелю:

— Стол подальше от окна и от кухни.

— Я вас понял, Михаил Георгиевич, сейчас все сделаем.

Коваль смотрела по сторонам и понимала, что и в этот раз в ресторане ничего не изменилось — новый владелец как будто не смел прикасаться к интерьерам и вносить какие-то правки в выверенное до мелочей убранство. От этого в душе становилось теплее. «Стеклянный шар» Марина всегда выделяла из всех заведений, которыми владела, и, будь такая возможность, вернула бы его в собственность, даже как-то обсуждала такую возможность с Хохлом, но тот стоял насмерть:

«Не заговаривай на эту тему больше. Ничего не должно связывать тебя с этим городом, даже такая мелочь, как ресторан. Не хватало еще, чтобы кому-то пришло в голову поинтересоваться владелицей».

«Но ведь можно купить его на подставное лицо», — резонно возразила тогда Марина, на что немедленно получила короткий и твердый ответ мужа:

«Нет, я сказал. И закрыли тему насовсем».

Пришлось подчиниться.

Сейчас, остановившись посреди пустого зала, Коваль поняла вдруг, что Женька был прав. Нельзя привязывать себя к этому месту, оно настолько кричит о своей прежней хозяйке, что появление новой владелицы запросто вызовет ненужный интерес к ее персоне. Отныне она может быть здесь только гостьей, и не более того.

— Ты чего залипла? — спросил Ворон, заметив ее состояние.

— Так… вспомнила, — уклонилась от ответа Коваль. — Ну что, куда сядем-то?

Мэтр маячил из дальнего угла зала, где за большой квадратной колонной стоял столик на двоих — Марина помнила, что обычно он пустовал, так как расписанная в стиле старинных японских гравюр колонна закрывала весь обзор. Но им сегодня как раз это и было нужно. С другой стороны колонны стоял стол побольше, и там вполне можно было усадить охрану — разговора они не услышат, а зал будут держать в поле зрения, как и вход в подсобные помещения. Ну, если, конечно, охранники такого уровня, как обещал Леон…

Марина отказалась от меню, сделав заказ сразу — всегда выбирала здесь одно и то же, прежний мэтр даже не приносил тяжелую папку с красочными фотографиями блюд. Но теперь она не была больше собой, прежней.

Ворон долго и придирчиво изучал названия и снимки, и Марина фыркнула:

— Можно подумать, ты в этом хорошо разбираешься. Наверняка ведь знакомые слова ищешь?

— Не цепляйся. Я здесь часто бываю.

Определившись с заказом, Ворон замер в довольно напряженной позе, и Марине даже показалось, что он старается услышать, о чем разговаривает охрана с другой стороны колонны.

— Не напрягайся, там ничего не слышно.

Он резанул ее быстрым злым взглядом, но промолчал.

— Слушай, Мишка, ты всерьез думаешь, что за тобой охотятся круглосуточно? — закурив по привычке, спросила Марина.

— Ощущение противное.

— Ну, ощущение… Я тебе одно скажу: если Бес хотел бы тебя убрать сразу, так убрал бы уже, — выпуская дым, продолжила она, — но ты ему живой зачем-то нужен. Живой и здорово напуганный — вот примерно как сейчас. На тебя же смотреть больно, Ворон, я бы никогда не поверила, что можно вот так кого-то бояться. А главное — что это ты будешь трястись от ужаса, именно ты.

— Не дави ты мне на гниль, дорогая, — попросил он, пряча глаза, — думаешь, мне легко? Сам себя чувствую тряпкой и дерьмом, а справиться не могу уже. Как жить-то под прицелом, а?

— Да брось ты — под прицелом. Все самое интересное будет после выборов, уж поверь мне.

— Опять загадки загадываешь?

— Пока — да, — кивнула Марина, поигрывая зажигалкой, — но ты не волнуйся, в свое время все отгадки твоими будут.

— Мутная ты.

Она пожала плечами:

— Что поделаешь… Иногда лучше побыть мутной, чтоб меньше совались. И это… давай, Мишаня, за едой помолчим, ладно? Ненавижу решать вопросы в промежутке между роллами.

Ворон невесело рассмеялся:

— Ладно уж, кайфуй, знаю же, зачем именно сюда притащила.

«Кайфовать» не вышло. Не успел официант принести первое заказанное блюдо, как в зале появилась посетительница, и Марина, отвлекшись на женский голос, выглянула из-за колонны, мгновенно отпрянув назад — сопровождаемая мэтром, по залу уверенной походкой шла Виола.

Коваль выругалась негромко, и Ворон, поморщившись, спросил:

— Ты чего? Невкусно?

— Лучше бы было невкусно. Ты, говорят, Ветку искал? Ну, так полюбуйся — сейчас усядется где-то здесь.

Ворон даже подпрыгнул:

— Ни фига себе! Это ж на ловца и зверь, так сказать. Слушай, Маринка, а давай мы ее прихватим? — вдруг, перегнувшись через стол, возбужденно зашептал он. — Парней-то двое, вмиг скрутят, и в багажник. И пусть тогда Бес мне свои условия попробует диктовать.

— Я тебе так скручу — обратно не прикрутишь, — спокойно сказала Коваль, беря сигарету, — даже думать об этом не смей, понял? Лишний головняк. Бес никогда за нее зад рвать не станет, это я тебе говорю. Ему даже лучше — кума с воза. Они давно живут как кошка с собакой, он ее боится просто, да и пацан больной кому нужен, а Ветка прикипела. Так что мысль о том, чтобы Ветку в качестве щита использовать, похорони сразу. Мой тебе полезный совет: сиди тихо, продолжай обедать, будем пережидать. Она здесь долго не засидится, странно вообще, что пришла.

Ворон не смог скрыть недовольства, хаси в его пальцах с треском разломились надвое, и Марина, дотянувшись свободной рукой, похлопала компаньона по запястью:

— Ты не нервничай, Мишаня. И доверься мне, все хорошо будет.

В том, что могло быть и нехорошо, она убедилась буквально через полчаса, когда вышедший на улицу к машине охранник вернулся и, зайдя за колонну, шепотом сообщил, что тормознул на крыльце Хохла:

— Бык какой-то ломился, но рожа у него явно уголовная, я решил, что лучше будет, если его сюда не пускать.

— Какой бык еще? — недовольно поморщился Ворон.

— Здоровый такой, на лбу шрам, руки какие-то калечные, типа как у Леона, — объяснил охранник, и Коваль фыркнула:

— Странно, что ты сюда на своих двоих пришел. Это мой… — «муж», чуть не ляпнула она, но вовремя прикусила язык, — родственник. Брат двоюродный. Сильно против наших с Мишей отношений, — скроив огорченную мину, поправилась она, пнув Ворона под столом носком туфли, чтобы подыграл.

— Ага… — пробормотал он, — ты это, Влад… поди, скажи ему, что все в порядке, пусть домой едет…

— Да не уедет он, Миша, ты что — Серегу моего не знаешь? — вмешалась Марина. — Я ему лучше записку напишу, а Влад пусть отдаст — так лучше будет, поймет, что со мной все в порядке.

Вынув из сумки блокнот, Коваль быстро нацарапала «Идиот, в зал не лезь, тут Ветка», свернула вырванный листок и протянула охраннику:

— Вот.

Тот сунул записку в карман и удалился, а Коваль выдохнула:

— Вот урод ревнивый, чуть все не запалил… Представляю, как сейчас бы Ветка отреагировала…

— Странно, что он мне охранника не покалечил, отморозок твой. И чего вдруг понятливый стал, не вломился сюда?

— Не знаю. Но это очень кстати.

Вернувшийся охранник сказал, что «брат» поехал домой, и Марина совсем успокоилась. Осталось только пересидеть Ветку. А та, как назло, напивалась, несмотря на жару, — со своего места Марина отлично видела снующего туда-сюда официанта, то и дело курсировавшего от бара к столу с графинчиком на подносе.

— Здорова Ветка водяру жрать, — пробормотала Марина, провожая очередной графин взглядом, — но тем лучше. Она, когда напьется, теряет свои способности и заодно — способность соображать, так что выкрутимся как-нибудь. Лишь бы в зале не уснула…

— О, про это байки рассказывали — как мэрская жена в ресторане мордой в салате отдыхает, — хохотнул Мишка. — Куда в нее лезет столько?

— Понятия не имею. Я водку не пью.

— Ты, я смотрю, вообще с бухлом завязала.

— С вами завяжешь… жарко просто, не могу я на жаре крепкое пить, а вина никогда не понимала, — подхватывая при помощи хаси тонкий ломтик сашими из угря, отозвалась Марина.

Ворон только головой покачал. Он хорошо помнил дни, когда Марина, будучи еще прежней, бесшабашной и отчаянной Наковальней, могла на спор выпить на скорость десять стопок текилы и уйти домой на своих ногах, уложив противника лицом на барную стойку. И ведь зачастую эти десять стопок были не первыми…

— Интересно, она уйдет сегодня или нет? — спросил он спустя минут двадцать и кивнул в ту сторону, где растекалась за столом одуревшая от алкоголя Виола.

Марина сделала неопределенный жест рукой и подозвала официанта, заказала апельсиновый сок и японскую пастилу.

— Старею, — коротко прокомментировала она, заметив, что Ворон застыл в удивлении — нелюбовь Коваль к сладкому тоже была известна всем.

— А-а, — понимающе кивнул он, — ты-то?

— Я-то, Миша, я-то. Привычки — и те пришлось менять на ходу. Тяжело жить в чужой шкуре, давит очень.

Раздался звон разбившегося стекла, и Ворон вздрогнул, но Марина только улыбнулась:

— Не парься, это Ветка явно бокал грохнула. Оконное стекло иначе бьется, да и тут они крепкие.

Ворон вытер пот со лба, ему сделалось явно неудобно, что приходится выглядеть истериком и трусом перед женщиной, но справиться с собой было совершенно невозможно. Страх сковал его, лишил возможности думать и анализировать. Выныривая иногда из этого состояния у себя в доме, он понимал, что надо брать себя в руки, однако всплывающие в памяти угрозы Беса вновь возвращали его в состояние липкого ужаса. Позориться при Наковальне было отвратительно вдвойне, но ничего не поделаешь…

Они просидели еще около получаса, прежде чем официант догадался вызвать такси и при помощи мэтра вывел совершенно невменяемую Ветку из зала. Она что-то выкрикивала на смеси латыни и какого-то арабского языка, Марина, как ни прислушивалась, не смогла уловить ни единого знакомого слова. Когда все стихло, Коваль встала и размяла затекшие от длительного сидения ноги:

— Господи, я думала — она никогда не уберется… Одно хорошо — ближайшие пару дней Виола Викторовна нам не конкурент, она с похмелья болеет страшно. Так что, Мишаня, можем спать спокойно. Бес без нее здесь как без рук. Два дня свободы у тебя.

— Хорош глумиться, — буркнул он, вынимая из портмоне кредитку.

— Ладно, не обижайся, — она шутливо чмокнула его в щеку и допила сок.

Глава 24

Урал. Леон

Легко служить идеям и богам, они намного проще, чем живые люди.

Хань Сян-цзы, китайский философ

Дождавшись, когда уедет полиция и увезет труп, Леон набрал номер Хохла. Тот ответил почти сразу, злой как черт:

— Ну, что нарыли ищейки?

— Ничего нового, если ты об официальных. Наши еще не вернулись. У тебя как?

— А меня, братан, твои спецы на порог ресторана не пустили. Ресторана, в который я пинком двери открывал! — зарычал Женька. — Это что за порядки у вас, а?! Там женщина моя сидит, а я в парке на лавочке загаром покрываюсь!

— Ну, ты извини, они ж не в курсе. И тебя до этого нигде не видели.

— Да я так-то не в претензии, там, оказывается, ведьма водку бухает, но обидно же! — немного тише отозвался Хохол.

— Погоди, какая ведьма? — не сразу понял Леон.

— Ну, Виола, жена Беса.

— Ух ты… а как бы нам так все обставить, чтобы сюда ее привезти?

Но Хохол, точно так же, как и Марина в ресторане, категорически заявил:

— Не фиг даже делать! Марина ни за что не позволит, это раз. И потом, не впишется за нее Бес, не надейтесь.

— Почему? Жена ведь?

— Я тебе говорю — не впишется. Объяснять по телефону не буду, просто поверь мне на слово, и все. Не трогайте ее, пусть нажрется и спокойно уедет, — упорствовал Хохол, и Леону, у которого в голове уже созрел план, как и куда увезти пьяную супругу неуловимого Беса, пришлось подчиниться. Ссориться с Хохлом, а тем более с Мариной ему совершенно не хотелось.

— Ладно, я понял. Ты теперь что делать-то будешь? Сидеть и ждать?

— Нет, домой поеду, чего тут на жаре плавиться?! Там Маринку дождусь. Думаю, они решат что-то насчет завтрашнего дня. Она вроде хотела с генералом знакомиться, правда, не представляю, как это будет. А мы с тобой тем временем к Мирзе наведаемся — все равно мне на глаза вашему кандидату попадаться нельзя, так мы совместим, так сказать, приятное с полезным, — сказал Женька, закуривая.

— Тогда я тебе с утра наберу.

— Валяй. Но лучше набери мне, когда твои гонцы из аэропорта вернутся.

— Ну, это само собой.

Леон ждал Степаныча с добычей почти до вечера, то и дело поглядывая на телефон, но звонить не решался, чтобы не испортить ничего. Наконец охранник позвонил сам и сказал только одно слово:

— Готово.

— Молодцы! — возликовал Леон. — Везите сюда, только не шумите, чтобы внимания не привлечь.

— Мы аккуратно.

Ожидание затянулось, Леон нервничал, ходил по двору, совершенно не замечая жары и того, как начинает болеть голова. Ему было просто не до собственных физических ощущений — не это сейчас важно. Важно понять, кого из охраны, а главное — как именно подкупил Бес.

Однако все вышло не так, как рассчитывал Леон. У вышедшего из машины Степаныча был виноватый вид, и Леон насторожился:

— Что?!

— Перестарались мы…

— В смысле вы перестарались?! — взревел Леон, чувствуя, как в висках начинают стучать тяжелые молотки боли.

— Да мешок на голову натянули и сзади на пол положили. Кто знал, что он задохнется?

— Задохнется?! — Леон рванулся к машине, из которой два других охранника вытащили мужское тело в намотанном на голову плотном мешке. Сорвав его, Леон уставился в остекленевшие карие глаза мертвого охранника. — Степаныч, ты придурок, да? На такой жаре, да в стрессе — конечно, он задохнулся. И что теперь толку от этого тела?

— Ну, хоть узнали, кто…

— И чего?! Здорово помогло? Саню вернуло?

— Саню и так уже не вернешь. Но теперь хоть крыс не будет…

— Крыс, говоришь, не будет? А с чего ты взял? Надо было этого хорошо встряхнуть, выяснить, откуда, что, кто предложил, что пообещал — понимаешь? А теперь что? Только похороны… — Леон сплюнул и ушел в дом звонить Хохлу.

Ночевать он поехал домой, в город — начала болеть голова, нужно было срочно лечь и принять все обычные меры, чтобы не дать развиться приступу. Ворон, на удивление заметивший бледное лицо телохранителя, распорядился, чтобы его отвез водитель, и Леон бросил на хозяина благодарный взгляд — сесть за руль самостоятельно он сейчас не смог бы. Дома оказалось прохладно, и Леон, едва сумев добраться до кровати, упал плашмя и так лежал какое-то время, стараясь не шевелиться. Боль отступала, но медленно, глазные яблоки горели изнутри, вызывая дискомфорт, а музыка, доносившаяся из-за стены, разрывала барабанные перепонки, хотя на самом деле звучала не настолько громко. Значительно более сильные страдания принес телефонный звонок, звук которого так разорвал пространство, что Леон непроизвольно застонал. Не открывая глаз, он нашарил вывалившуюся из кармана на постель трубку и ответил вяло и едва слышно:

— Да…

— Леня, с тобой все в порядке? — полился из трубки голос Лизы.

— Да… — только и смог выдавить Леон.

— Но я же слышу… ты здоров? Как-то странно отвечаешь, голос больной совсем.

Леон больше не смог ничего выдавить из себя — в голове от боли словно разорвался горячий шар, затопив все огнем.

— Я сейчас к тебе приеду! — Голос Лизы исчез, и Леон даже не успел ничего сказать.

Он так и пролежал на постели до того момента, когда в дверь квартиры позвонили. Леон с трудом заставил себя подняться и кое-как добрел в коридор и открыл. На пороге стояла Лиза в светлых джинсах и футболке, держа два больших стакана с кофе. На левом плече болтался тот самый большой золотистый рюкзак, а светлая дамская сумочка висела на локте правой руки. Увидев бледное лицо Леона, она решительно вошла в квартиру, поставила стаканы прямо на пол и, обхватив его за талию, повела в комнату. Леон снова рухнул на кровать и закрыл глаза, не в силах произнести ни слова. Лиза села рядом, стянула перчатки, снять которые самостоятельно Леон не смог, расстегнула пуговицы на промокшей от пота рубахе.

— Ты помоги мне немного, — попросила она, пытаясь стянуть рукав, и он тяжело перевалился сперва на один бок, потом на другой. Стало чуть легче дышать. — Нужно вызвать врача.

— Нет… — пробормотал он. — Не поможет… на столе в комнате… аптечка… там шприц…

Лиза принесла шприц и найденный там же флакон со спиртом и вату, протерла плечо Леона и сделала укол.

— Даже… не почувствовал… — облизав пересохшие губы, пробормотал Леон.

— Это хорошо. Ты не разговаривай, полежи тихо, скоро все пройдет, — поглаживая его по руке, проговорила Лиза.

— Как ты… нашла?

Она помолчала пару минут:

— Я уже давно знаю твой адрес. С того самого дня, когда встретилась с тобой в торговом центре.

У Леона просто не было сил удивиться или вообще как-то отреагировать, он только чуть сжал пальцы, поймав ее ладонь.

Лиза осталась у него, прикорнула на диване в соседней комнате. Ночью Леон почувствовал себя лучше и встал, прошелся по квартире неуверенной походкой, обнаружил спящую девушку и принес плед — в открытое настежь окно свободно проникал поднявшийся ветер, стало довольно холодно. Сам же Леон принял душ, сварил кофе и почувствовал, что проголодался — так бывало всегда после приступа. Шуметь не хотелось, чтобы не разбудить Лизу, и он удовольствовался бутербродом. Вернувшись на цыпочках в спальню, он лег на кровать и, закинув за голову руки, задумался. Оказывается, Лиза выяснила его адрес и при малейшей возможности приехала. Что происходит? Зачем ей это, если есть генерал? Или он ошибся? Леон никогда особенно не разбирался в женщинах и понять, что движет Лизой, не мог. Но он понимал другое — раз уж она здесь, значит, ей это зачем-то нужно. Стала бы молодая красивая женщина срываться на ночь глядя в другой конец города к полумертвому от боли совершенно чужому для нее мужику, если бы ей было все равно? Вряд ли. «Что ей может быть нужно от меня? — размышлял Леон, уставившись в потолок. — Хочет узнать какие-то подробности о Вороне? Вполне вероятно. И самый простой способ сделать это — сблизиться со мной». Решив, что нужно быть осторожнее с девушкой, Леон постарался уснуть.

Утром Лиза как ни в чем не бывало шумела водой в душе, переодевалась в принесенные с собой юбку, легкую блузку без рукавов и туфельки на высоких каблуках. Леон наблюдал, как она варит кофе и чувствует себя в его кухне как у себя дома.

— Может, объяснишь? — спросил он наконец, когда она уселась за стол.

— Что? — подняв на него зеленые глаза, спросила Лиза.

— Зачем ты оказалась вчера здесь?

— Тебе нужна была помощь, — пожав плечами, ответила она и сделала глоток кофе.

— И ты решила, что справишься? Повторяю — зачем тебе это?

— Ты читаешь много книг про бандитов и шпионов.

— Я живу среди бандитов, — отрезал он, — и привык не доверять никому, потому что все рано или поздно предают и продают. Почти все, — поправился он, вспомнив почему-то Марину и Хохла.

Лиза опустила руки на колени и, склонив голову к правому плечу, серьезно спросила:

— И ты думаешь, что я пришла к тебе для того, чтобы что-то разнюхать о твоем Воронцове? Поверь, все, что нужно, мы знаем о нем давно. Моего работодателя это не смущает — меня тем более. А к тебе я пришла с единственной целью — помочь. Но ты, вижу, не способен принимать помощь. Только знаешь, что я тебе скажу… — она встала, подошла к Леону, замершему в дверях кухни, вплотную и взяла за руки, — если бы мне было все равно, то сейчас меня здесь не было бы. А я хочу знать обо всем, что происходит с тобой, хочу быть рядом, когда ты мучаешься от боли, хочу, чтобы тебе было легче. Прости, если вторглась в твои планы. Мне пора, я на работу опаздываю.

Она проскользнула под его рукой и через секунду уже поворачивала ключи во входной двери, а Леон так и остался стоять столбом в кухонном проеме.

Глава 25

Урал. Марина

Если бы не было на свете женщин, мужчины не стали бы следить ни за одеждой, ни за шляпами, какими бы они ни были.

Ёсида Кэнко, монах

На встречу с братом она собиралась, ощущая противную дрожь в руках. Черная стрелка никак не желала ровно ложиться на веко, потом на пол упала коробка теней, расколовшись на мелкие кусочки и засыпав пол под зеркалом черной, коричневой и серой пылью. Марина ругнулась вполголоса, прошла в ванную и смыла нанесенный уже макияж, чтобы начать все заново.

— Ты чего так мандражируешь? — спросил Женька, покуривавший на кровати — у него с утра вдруг поднялось давление, и Коваль категорически запретила ему подниматься. У Хохла, конечно, было собственное мнение на этот счет, но он решил, что лучше не раздражать и без того чем-то взвинченную жену, а потому спокойно лежал в постели и делал вид, что никуда не собирается.

— Не знаю, — процедила она сквозь зубы, — как-то нервно мне. Боюсь, что выдам себя какими-то словами, жестами…

— Он не настолько хорошо тебя знает, котенок, чтобы обратить внимание на такие мелочи. Подумай, сколько раз вы вообще виделись? И вспомни, скольких людей ты встречала несколько раз в жизни и можешь ли вспомнить, например, как они вилку держали?

Марина села на кровать рядом с мужем, вынула из его пальцев сигарету и сделала затяжку. В словах Хохла был резон. Они с Дмитрием не настолько близки и не так хорошо друг друга знают, как это могло быть у брата и сестры, проживших бок о бок хотя бы в детстве. Так что с этой стороны никакой опасности не существовало. Кроме того, Дмитрий уверен, что она мертва, он просто не может представить себе, что сестра давно «воскресла» и чудит в родном городе почти по-прежнему. Нет, Дмитрий не узнает ее.

— Ты прав, — вернув Хохлу сигарету, сказала она, — надо взять себя в руки.

— Признай, что я иной раз могу умную вещь толкнуть, — засмеялся Женька, дотягиваясь свободной рукой до ее колена.

— Люблю тебя, — с чувством сообщила Коваль и снова вернулась к зеркалу.

— А раз любишь, пообещай, что будешь осторожна, — тут же поймал ее на слове муж. — Не нарывайся, хорошо?

— На кого там нарываться? На Димку? На Ворона?

— Ты прекрасно меня поняла. Все, — отрубил он.

Коваль вздохнула и продолжила накладывать макияж.

К «Матросской тишине» она приехала на своей машине, чтобы не светить приметные номера вороновской у своего дома, просто на всякий случай. Мишка уже был в кабинете, выглядел довольно неплохо, тщательно выбрит, даже лицо немного разгладилось.

— Хорошо спал, смотрю, — подколола Марина, войдя в кабинет и плотно закрыв за собой дверь.

— И не говори, — радостно подтвердил он, — провалился, как в яму. Даже снов не видел. А ты куда так вырядилась? — окинув взглядом довольно короткую юбку и прозрачную блузку, спросил Ворон, щелкая кнопкой пульта и наполняя кабинет звуками джаза.

— Это не твоего ума дело, дорогой. — Она села в кресло и перекинула ногу на ногу. — Минералочки нет холодной?

— Да как не быть — есть. — Он вынул бутылку из холодильника и протянул Марине. — Как бы мне не забыться и по имени тебя не назвать?

— Ты не напрягайся — я Маша, но лучше все же без имен.

— Ага, «киска-рыбка-мотылек», — хмыкнул Мишка, садясь напротив. — Хотя какая, на фиг, разница этому залетному?

— И то верно.

Генерал прибыл через полчаса, в кабинет вошел, звонко шлепнув ладонями в обе створки двери, и это Марине не понравилось. Очень уж смело, неужели не понимает, с кем дело имеет? Окинув кабинет быстрым взглядом, Дмитрий шагнул к ней:

— Позвольте представиться. Дмитрий Викторович.

— Мария Андреевна, — улыбнулась она и протянула руку. Брат аккуратно приложился губами к запястью и пристально посмотрел ей в глаза. Марина выдержала, не сощурилась привычно, даже изобразила игривость, но про себя подумала, что братец как-то слишком уж напорист.

— И где же, прекрасная барышня, прятал вас мой компаньон и спонсор? — усаживаясь на диван, поинтересовался генерал.

— На Средиземном море, — отозвалась она, — люблю, знаете ли, морские купания.

— Ну-ну…

Утратив интерес к Марине, он перенес все внимание на Ворона:

— Так что там с водителем-то, Михаил Георгиевич? Полиция работает?

— Работает, — кивнул Ворон, — до толку-то с нее…

— Я настаиваю, чтобы следствие велось по закону, — напирая на слово «закон», сказал Дмитрий, — мне скандалы не нужны, все-таки я в прошлом сам сотрудник правоохранительных органов.

— Да это я помню, — отмахнулся Мишка, бросив искоса взгляд на чуть улыбнувшуюся Марину, — только думаю, что надо бы и окольными путями поискать, а то сегодня водила, а завтра… кто знает…

— Если вы хотели меня напугать, то зря, — напрягся Дмитрий, и от Марины не ускользнуло, как задрожали пальцы руки, лежавшей на подлокотнике.

— Никто вас пугать не хотел. Но такие вещи случаются, разве вы не знали?

— Надеюсь, что со мной подобного не случится.

— Тогда прекратите свои пешие гулянки! — вдруг вспылил Ворон, слегка ударив по столу ладонью. — Прекратите и послушайте меня, всегда берите охрану! Я делаю это не потому, что мне так хочется, а как раз в целях вашей безопасности!

Дмитрий свел брови к переносице и сурово посмотрел на покрасневшего от напряжения Мишку, но ничего не сказал, только как-то неопределенно покачал головой. Они начали обсуждать очередную рекламную поездку, и Марина перестала прислушиваться, закурила и принялась исподтишка изучать брата. Он заметно постарел и обрюзг, но все еще сохранил остатки выправки и блеск в глазах. «А ведь он на самом деле меня не узнал. И интерес проявил как к женщине. На этом, что ли, его поймать? Хохол, правда, орать будет… Но мне нужно выяснить, почему именно этот город, зачем. А так у меня будет больше возможностей. Надо попробовать».

Она не ошиблась. Обсуждая предстоящую поездку, генерал то и дело посматривал в ее сторону и, встретившись один раз глазами, улыбнулся, дерзко опустив на секунду взгляд в декольте. «Ну и скотина ты, братец, — усмехнулась про себя Марина, — готов прямо из-под носа у спонсора бабу его увести. Кровь водичкой не разбавишь, верно говорят… Любит генерал гульнуть налево. Ну что ж… рискни-попробуй».

Брат не разочаровал. Улучив момент, когда Ворон вышел из кабинета, он вынул из кармана визитку и быстро что-то на ней написал. Протянув Марине кусок картона с выбитыми телефонами, именем и фамилией, он принял прежнюю позу и сделал вид, что читает какую-то бумагу, хотя при этом бросал на Марину любопытные взгляды. Коваль повертела визитку, прочла написанную на обороте фразу «Сегодняшний вечер хочу провести с вами» и, хмыкнув, отрицательно покачала головой. Заметив тень недовольства на лице, она про себя удовлетворенно подумала: «А ты как хотел? Чтобы я на глазах, так сказать, у собственного мужика начала с тобой роман крутить? Нет, я женщина порядочная, привыкла все делать по порядку».

— Почему? — негромко, но требовательно спросил генерал, и Марина улыбнулась:

— Есть причина.

— Надеюсь, она уважительная и не превратится в проблему.

— Как знать.

Вернувшийся Ворон прервал диалог и сообщил, что шеф-повар приготовил свое коронное блюдо и приглашает их обедать.

— Макароны по-флотски? — не удержалась Марина, вызвав смех у генерала.

— А что? Вполне, кстати, достойное блюдо.

— Никто не спорит.

Весь обед Марина то и дело ловила на себе взгляды брата, и с каждой секундой они нравились ей все меньше — настойчивость, с которой Дмитрий шел к цели, была, по ее мнению, чрезмерной. «Не привык ты, братец, обламываться-то», — подумала она, делая очередной глоток сока.

В кармане Дмитрия зазвонил мобильный, и он, бросив взгляд на дисплей, извинился и встал, чтобы отойти от стола. Это показалось Марине странным — что секретного может быть у него? Когда Дмитрий обходил стол и приблизился к ней, Коваль, напрягая слух, поняла, что голос в трубке — женский, и это удивило ее еще больше. Если звонит его пресс-атташе, то какой смысл скрывать разговор? А кто еще может звонить ему здесь?

— Ты не знаешь, у него баба есть? — перегнувшись через стол, шепотом спросила она у Ворона.

— Вроде нет. Ну, кроме той, что с ним работает. А ты почему спросила?

— Звонит ему женщина, он срывается из-за стола — что за тайны?

— Может, и завел кого…

— Как бы выяснить? Заряди одного из охранников, пусть внимательно посмотрит, — подсказала Марина, всматриваясь в маячащий за стеклянной дверью силуэт брата.

— Это можно. Леон звонил, они с Жекой твоим к Мирзе поехали.

— К Мирзе?! Зачем? — вскинулась Коваль.

— Хохол хотел почву прощупать. От кого-то же залетают эти стрелки-разрядники, что водилу прямо в моем доме наглухо…

— Мирза не мог! — решительно сказала Марина, выпрямляясь. — Кто угодно, Мирза нет.

— Ну вот Жека и хочет убедиться. Ты чего вспыхнула-то? В обход тебя работает? — насмешливо отбрил Ворон, и Марина неопределенно мотнула головой. — Он вроде лишнего не делает, Хохол твой.

— Я думала, он дома лежать будет, сердце с утра прихватило у него.

— Такие, как Хохол, в койке смерти не ждут.

— Чтоб тебя!.. — зашипела Марина, вцепляясь пальцами в белую скатерть на столе. — Что ты погоняло свое оправдываешь постоянно?!

Их разговор был прерван появлением генерала, который, похоже, собирался покинуть гостеприимное заведение.

— Я вынужден прервать наш обед, — извинившись, сказал он, — возникло срочное дело, мне нужно подготовиться. Охрана мне на сегодня больше не нужна.

— А я сказал — нужна! — вдруг взревел Ворон, ударив кулаком по столу так, что стоявший на краю бокал упал на пол и разбился. — Нужна тебе охрана — и хватит мне с тобой политесы тут разводить! Делать ты будешь так, как я говорю, иначе метись обратно в свою Москву к такой-то бабке, понял, генерал?!

Дмитрий на секунду растерялся и пару раз моргнул, словно прогоняя дурное видение, но потом сжал кулаки и напрягся, и Марина решила, что пора вмешиваться, пока не разгорелся скандал:

— А давайте решим все мирно и без крика, — она встала, подошла к брату вплотную и положила руку ему на плечо: — Дмитрий Викторович, вы бы остыли. Миша говорит только о том, что необходимо соблюдать осторожность, вот и все. Охрана — это вынужденная мера, ну вот такие выборы в этой стране, что поделаешь. У ваших конкурентов то же самое, можете поверить. И давайте не станем устраивать шум по пустякам. Вы можете спокойно заниматься своими делами, охранники вас не потревожат. Но так, поверьте, будет лучше для всех.

Ее голос, размеренные интонации, уговаривающий тон, почти незаметное движение тонких пальцев, которыми она как бы случайно коснулась его шеи над воротничком рубашки — все это вместе благотворно повлияло на генерала, он сделал пару глубоких вдохов и выдохов и окончательно взял себя в руки:

— Да, наверное, вы правы. Я не привык к присутствию рядом со мной посторонних, это ограничивает мою свободу.

— Зато спасает голову от дыры! — все еще кипятился Ворон, и Марина, обернувшись, укоризненно посмотрела на него.

— Мне все-таки пора, — напомнил генерал, взяв Марину за руку и не выпуская ее. — До завтра.

Коваль с усилием вывернула пальцы из крепкой хватки брата и отошла к столу. Когда Дмитрий скрылся за дверью, она зашипела, обращаясь к Ворону:

— Телефон свой дай, быстро! — Получив трубку, она спросила: — Номер охранников? Хоть чей-то?

Ворон назвал номер телефона, не совсем понимая, что она задумала, а Марина уже быстро набирала смс-сообщение с указаниями охраннику. Отправив его, она вернула телефон, залпом выпила сок и села:

— Уф! Все. Скоро мы точно будем знать, куда рванул наш генерал.

— Да и так понятно — к бабе.

— Понятно. Но к какой?

— Да какая разница-то? Не пойму, зачем тебе?

— Пригодится, — отрезала Коваль и вынула свою трубку.

Женька не отвечал, это было странно, обычно он не позволял себе игнорировать звонки жены. Ворон, внимательно наблюдавший за Мариной, увидел, как ее лицо становится бледным и почти испуганным, это было совершенно нехарактерно для прежней Наковальни.

— Может, сеть не кроет?

— Звонок-то идет.

— Э-э, подруга, а ты, по ходу, любишь его, — насмешливо констатировал Ворон.

— Можно подумать, это что-то постыдное или заразное! — огрызнулась Марина, убирая телефон. — Да, люблю — и что? Имею право, заслужила. И он заслужил, кстати. Ничего другого он никогда не хотел от меня.

— В который раз тебе повторяю — Малыша поменять на… — но договорить Ворон не успел — Марина метнулась к нему и схватила за горло холодными пальцами. Хватка у нее была неженская, и Ворон начал задыхаться, а она смотрела в его мутнеющие глаза и едва сдерживалась, чтобы не сдавить еще сильнее.

— Больше никогда не смей говорить хоть слово о моем муже, понял? — ослабив хватку, сказала она. — Запомни, Мишаня, я не шучу такими вещами. Не проверяй, как далеко могу зайти.

Ворон растирал горло и хватал воздух открытым ртом, стараясь восстановить дыхание.

— Малахольная… — выдохнул он наконец хрипло, — чуть глотку не перервала, в самом деле…

— В следующий раз перерву, — уже спокойно сказала она, закуривая. — Кстати, заметь — никто из твоей охраны даже не пошевелился. А ведь я могла тебя убить…

Ворон только рукой махнул:

— Они думают, что ты баба моя, вот и не лезут.

— А попроси-ка, милый, коньячку нам подать, — вдруг сказала Марина, выпустив колечко дыма, — надо же запить нашу семейную сцену. Я, правда, за рулем — но это же не проблема, да?

Что они и сделали…

Глава 26

Урал. Хохол

Никогда не следует говорить о других людях и тайных делах. Кроме того, в разговоре всегда нужно следить за реакцией собеседника.

Ямомото Цунэтомо, самурай

Леон приехал почти сразу после того, как машина, за рулем которой сидела Коваль, скрылась за поворотом.

— Поднимайся, — крикнул Хохол из приоткрытого окна, и Леон, кивнув, пошел в подъезд.

Войдя в квартиру, он сразу заметил, что Женька не совсем в порядке — выглядел помятым и то и дело почти незаметно растирал ладонью левую сторону груди.

— С тобой все в порядке?

— Да, нормально. Жара просто…

— Не темни, Жека, если плохо чувствуешь себя, так давай отложим, — предложил Леон, однако Хохол, зло сверкнув глазами, решительно бросил:

— Некуда откладывать. Я в порядке. Сейчас майку накину, и айда. Кофе наливай, я только сварил, — сказал он, удаляясь в комнату.

Леон от кофе отказался, но в кухню прошел, налил воды из-под крана. На столе лежал забытый Мариной веер, Леон взял его в руки, раскрыл — по черному шелку рассыпались выписанные вручную цветы и бабочки. От веера пахло странными холодными духами — свежий морской запах. Вошедший Хохол натягивал синюю майку и чертыхался, запутавшись в горловине:

— Я готов. Не стал кофе пить?

Леон отложил веер:

— Жарко, а я и так вчера с головой маялся.

Хохол оглушительно захохотал:

— Ну, мы с тобой отличная бригада — у одного башка отваливается, у другого того и гляди мотор откажет! Зато на разборки собрались, паленая команда!

Леон не выдержал и тоже фыркнул — картина вырисовывалась веселая…

— Ничего, Жека, прорвемся. А ты Мирзе открытым текстом хочешь сказать?

— По ситуации. Но ты помни — он не должен знать, что Марина жива. И так слишком много народа в теме.

— Да это понятно. Но что конкретно ты хочешь от Мирзы?

Хохол вышел в прихожую и, чуть согнув в коленях ноги, чтобы видеть себя в зеркале целиком, принялся причесывать усы и бородку.

— По ситуации, — повторил он, — все будет по ситуации. Мирза — вздорный, ему смотря что с утра в башку залетело… может, кстати, и на три буквы выслать. Ладно, поехали, там разберемся.

Он сунул в карман мобильник, проверил, выключена ли плита в кухне, и кивнул Леону:

— Ну что, погнали наши городских?

Торговый центр «Ритм» за прошедшие годы совершенно преобразился, расширил территорию и приобрел вид вполне европейский. Выбравшись из машины на парковке, Хохол, задрав на лоб черные очки, окинул огромное здание взглядом и присвистнул:

— Не хило Мирза устроился…

Леон щелкнул кнопкой сигнализации и пробормотал:

— Ну, жирует, чего… тут больше нет пока ничего, а в «Ритме» и супермаркет большой, и цены в нем вполне доступные. Мирза специально ближе к трассе расширился, большую взятку занес в департамент градостроительства, чтобы остановка автобусная напротив оказалась.

— Продуманный черт… Ладно, идем, чего стоять-то на жаре. У Мирзы-то, поди, кондиционеры кругом.

И кондиционеры, и большой фонтан с приятно журчащей водой, подсвеченной разноцветными лампочками, — все это в торговом центре имелось. Леон уверенно шел в западное крыло, где находились подсобные помещения и офис Мирзы — видимо, бывал здесь не однажды. Хохол двигался следом, попутно оглядывая магазины и открытые прилавки с мелким товаром. «Надо бы потом Маринке что-то купить. Давно я ей подарков не делал».

Засмотревшись, он не заметил, что Леон остановился у лифтов, и воткнулся прямо ему в спину:

— Ты бы хоть свистел, что ли…

— Имей в виду — нас сейчас с ног до головы обыщут, — предупредил Леон, — если есть с собой чего — лучше сразу отдай.

— Офигеть можно, прямо как в старое доброе время, — фыркнул Хохол. — Ну, пусть попробуют найти.

Леон только головой покачал, но убеждать Женьку отдать охране Мирзы его знаменитую «финку» не стал — понимал, что бесполезно.

— Самое нелепое, что может случиться, — продолжал между тем Хохол, — это прийти на разборку со стволом и погибнуть от удара «финкой».

— В твоем случае, говорят, бывало наоборот. Ствол ты не особенно уважал, сколько я слышал, а вот «перо» носил постоянно. И не факт, что тот, у кого ствол был, смог бы им воспользоваться.

— Так я о том и говорю, — хохотнул Женька, входя за Леоном в кабину лифта, — и если в охране Мирзы есть кто-то из старых, они это отлично знают.

Двери открылись, и перед Хохлом и Леоном возникли трое молодых людей в светлых летних костюмах. Сложив руки в замок перед собой, они молча стояли и словно ждали то ли приказа, то ли каких-то действий со стороны гостей.

— Мы к Мирзе, — сказал Леон, но никакой реакции не последовало. Парни молчали и сверлили гостей недобрыми взглядами.

— Фу, твою мать, сборище мультяшек, — скривился Хохол, — есть тут мультипликатор какой, а?

Из-за обитой орехового цвета панелями двери раздался голос:

— Кто там? — и Хохол узнал одного из подручных Мирзы — Руфета.

— Слышь, Руфет, убирай своих терминаторов, пока я не разозлился! — гаркнул он, и в ту же секунду дверь открылась, и на пороге появился невысокий плотный мужчина лет пятидесяти в свободной льняной рубашке и таких же брюках. На его бритом затылке каким-то чудом удерживалась расшитая тюбетейка. Увидев Хохла, он сперва растерянно заморгал, а потом, раскинув руки, двинулся навстречу:

— Да чтоб я сдох! Жека?! Хохол?! Ты живой, бродяга?!

— А что мне сделалось-то? — захохотал Хохол, протягивая руку, в которую Руфет вцепился как клещами. — Хозяин твой у себя?

— А где ж ему быть-то? У себя. Рад будет, — Руфет зыркнул в сторону охранников, и те молча отошли в дальний угол площадки, — ты извини, Жека, у нас тут все по-старому. Полгода назад кто-то гранату под дверь растянул, погиб охранник да и Мирзе немного досталось — поцарапало осколками, так что теперь проверяем.

Хохол иронично хмыкнул, бросив взгляд на усевшихся в кресла парней:

— Как-то неправильно проверяете. Пока твои мультики страшные лица корчили, мы ж их с Леоном вдвояка могли на куски порезать.

Руфет только махнул рукой:

— А-а, мое слово тут чего значит? Сто раз говорил — нужен один, но профессионал, но Мирза все по старинке — бери больше, кидай дальше. Ладно, идем, он действительно рад будет тебя видеть.

Мирза сперва утратил дар речи и долго моргал ресницами, рассматривая застывшего в дверях Хохла, на губах которого играла ухмылка.

— Что, не ждал?

— Жека… — проморгался наконец Мирза, — ты какими судьбами сюда?

— Дела привели.

— Да ты проходи! — засуетился он, выбираясь из-за стола и подходя к Хохлу.

— Леона знаешь, я так понял? — кивнув в сторону вороновского телохранителя, спросил Женька, и Мирза закивал:

— Конечно! Ворон послал?

— При чем тут Ворон? — Садясь за стол, Хохол посмотрел на Мирзу изучающе. Тот продолжал суетиться по кабинету, вынимая из массивного буфета рюмки и бутылку коньяка. — Я к тебе по другой надобности. Про Беса слышал чего? — Произнося эту фразу, Женька внимательно следил за выражением лица Мирзы, но оно не изменилось.

— С тех пор как он пропал бесследно, ничего.

Хохол с Леоном быстро переглянулись, и Женька чуть заметно кивнул, давая понять, что Мирза не врет.

— Значит, ты не в курсе… А ведь он в городе, Мирза.

Но татарин снова никак не отреагировал, только сказал равнодушно:

— Говорили же вроде, что все, наглухо его.

— Кто говорил?

— Точно не скажу, но слух прошел пару недель назад, что жена его приезжала к Грищуку, какие-то бумаги показывала — мол, умер Бес где-то в загранке, убили вроде.

«Быстро работают, — подумал про себя Хохол, — и Грищук слил кому-то эту информацию явно не по своей воле — Ветка постаралась. Хитрые, падлы, все продумали».

— Ну, так я тебя огорчу — никто его нигде не убивал, вернулся Гриня сюда и пытается общак вернуть. Пока не знаю, кто за него подписался, но то, что он здесь уже Мишку Ворона обложил конкретно, вон Леон соврать не даст.

Мирза разлил коньяк, но Леон накрыл рюмку ладонью:

— Я за рулем.

— А я вмажу, — сказал Женька, обхватывая пальцами свою. — Так что, Мирза — как жить будешь?

— А я что? — удивленно спросил Мирза, садясь в кресло.

— Как что? Ты за кого подпишешься, если вдруг?

Глаза Хохла буравили покрытое веснушками лицо Мирзы, и тот чувствовал себя неуютно. Ввязываться в разборки он не хотел — только-только все утряслось и стало более-менее цивилизованно, а тут опять. Но, глядя на сидящего перед ним Хохла, он хорошо понимал, что выбирать придется, есть вещи, которые с годами не исчезают. Если бы не погибшая Наковальня — не сидеть бы Мирзе сейчас в этом кресле, не владеть огромным торговым центром, не возить многочисленное семейство трижды в год на разные моря. И Жека был как бы продолжением Наковальни, и отказать ему Мирза не имел права — совесть замучила бы.

— Если вдруг, то я с тобой, понятное дело. Вопрос только в том, что и кому Бес предъявит, — решительно сказал Мирза, и у Хохла вообще не осталось сомнений — он не предавал и даже в мыслях не держал подобного, и рассчитывать на Мирзу можно.

— Да, не ошибся я в тебе, Мирза, — залпом выпив коньяк, сказал Женька, — мужик ты правильный. Маринка бы оценила.

Леон, бросив исподтишка взгляд на Хохла, с удивлением увидел, что при упоминании имени Марины у него даже глаза затуманились от горя. «Артист!» — с неким даже уважением подумал Леон, прекрасно знавший о том, что сейчас Марина с Вороном сидит где-то в ресторане, живая и здоровая.

Мирза тоже вдруг сделался печальным и молча налил коньяку себе и Хохлу, жестом предлагая выпить за память Наковальни.

— Как ты живешь-то без нее теперь? — спросил Мирза, выдержав паузу, достаточную, по его мнению, для поминовения усопшей.

— Всяко, — коротко бросил Хохол, не желая развивать эту тему, — но давай не обо мне. Есть у меня информация, что кто-то из наших бывших помогает Бесу. Вчера вон водилу вороновского убрали прямо в гараже, прикинь? Это ж беспредел.

Мирза скривился, как от внезапно подступившей зубной боли:

— Я тебе даже точно скажу, кто ссучился. Каспер — помнишь такого?

— Каспер?! — От удивления Хохол на секунду перестал дышать. — Ни фига себе поворот… А с чего вдруг?

— Жека, некому больше. Старый умер семь месяцев назад, Боксер вчера ко мне приезжал, у нас с ним дела кое-какие.

— Погоди-ка… А Мазур где? — вспомнил вдруг Хохол. — Ведь это Мазур торговый центр отжал у Ашота, Мазур, а не ты? Как получилось, что теперь это твоя территория?

Серые глаза Женьки опять буравили лицо Мирзы, но у татарина, судя по всему, за пазухой камней не имелось — он смотрел открыто и честно.

— Ты, Жека, просто не в курсе. Мазур отжал центр — да. А через два года пришел ко мне сам и предложил махнуться делянами. Он мне центр, а я ему рынок на юге — помнишь, там большой был? Ну вот и договорились. А месяц назад Мазур умер.

— В смысле умер?

— А в прямом. В бане парился с вечера, а утром в кровати нашли — мертвого. Сердце.

— Это у Мазура-то сердце?! Да он моложе меня! — не поверил Хохол.

— Это-то и странно. Баба его говорила, что накануне ему кто-то подогнал бочонок чешского пива, и вроде в баню он его с собой брал — да только не нашли бочонка этого потом, — сказал Мирза, понизив голос. — Понимаешь? Не нашли. А сердце у Мазура остановилось…

Хохол сжал кулаки и тихо выматерился. Ему начало казаться, что Бес давно подготавливал возвращение сюда, давно пытался прибрать к рукам бывших Марининых бригадиров — тех, кто остался. Старый умер, Мирза и Боксер в спайке, а одолеть двоих разом Бесу пока не по зубам, и он пошел сперва к Мазуру. Тот тоже отказался — верным был, не смог предать память Наковальни, вот и умер. Но кто-то же согласился — выходит, прав Мирза, и это Каспер. От него Хохол не ожидал — парень начинал еще в бригаде Сереги Розанова, верного помощника Марины с первых дней, а люди из его бригады всегда были за Марину горой. Интересно, на чем его подловил Бес…

— Короче, Мирза. Надо Боксера вытянуть и перетереть с ним. Да и Касперу неплохо бы в гляделки наглые посмотреть.

— Это можно, — кивнул Мирза, — позову их в выходной в баньку…

При слове «банька» Хохол поморщился:

— Только пива дареного ни у кого не принимайте, а то заодно и с Мазуром встретитесь.

— Было бы смешно, кабы не было так грустно, — заметил Мирза, — я тоже подумал, что Мазуру помог кто-то.

— Что тут думать? С него Бес и начал наших окучивать. А когда не вышло, убрал по-тихому. И мог, кстати, потом и Касперу намекнуть, что его такая же участь ждет. — Хохол закурил, чувствуя, как в голове зашумело немного от выпитого натощак коньяка.

— А ведь верно! — оживился Мирза. — Я-то не допер… но не знал же, что Бес жив, даже в башку мне это прийти не могло. А раз так, то все верно — он это, больше некому.

— И это, Мирза, значит только одно — вас он не тронул, потому что понял, что бесполезно, ему хватит Каспера. Но вам расслабляться нельзя — Гришка постарается вымести всех, кто хоть как-то был связан с Маринкой. И выбора теперь у тебя нет, Мирза. Только со мной Ворону помогать.

Мирза кивнул, даже не задумываясь. Хохол же про себя отметил, что татарин не задал ему вопроса о том, чего лично для себя хочет Женька, почему ввязывается в чужие, в общем-то, ему разборки. Это говорило только об одном — Мирза безгранично доверяет ему по старой памяти.

— Ну что, давай еще по одной? — взявшись за бутылку, предложил татарин, но Хохол отрицательно качнул головой:

— Жарко…

— Не по-русски это — два стопаря, — решительно отверг Мирза и налил коньяк почти «с горкой». — Давай, Жека, за встречу.

— Ну, давай, — вздохнул Хохол.

Обговорив еще кое-какие мелочи, они с Леоном вышли из кабинета, довольные удавшейся миссией.

— Погоди, Леон, я хочу куда-нибудь в магазин заскочить, — оказавшись вновь в торговом зале, сказал Хохол, — надо жену порадовать.

— Будешь замазывать, что напился? — с улыбкой поддел Леон.

— Это не замажешь. Она, конечно, не скажет, но будет недовольна. Я, знаешь, пьяный совсем дурак, потому и стараюсь в рамках держаться.

— Тогда идем, тут есть хороший ювелирный.

Результатом этого похода стало тонкое колечко с выложенным бриллиантами знаком бесконечности.

Глава 27

Урал. Виола

То, что ты не можешь в любую минуту убежать от самого себя, — вот в чем ужас заточения.

Кобо Абэ, писатель

Все оказалось куда сложнее, чем она думала. И боль изнутри рвалась такая, что не было сил терпеть. Напившись до полного умопомрачения, Ветка почувствовала себя, как ни странно, лучше, а поездка в такси окончательно вернула ей самообладание.

Вновь появиться в городе, где практически каждый камень был связан с именем подруги, оказалось слишком тяжело. И поход в ресторан, где было проведено столько часов, и даже просто прогулка по набережной, не говоря уже об этом проклятом коттедже. Марина много раз рассказывала о том, как все начиналось, и теперь Виоле казалось, что она постоянно видит эти картины, слышит голоса даже тех, кого никогда прежде не знала. И в центре всей этой вакханалии улыбалась Коваль — совсем такая, как в первый день их знакомства — высокая, тонкая, в черных узких джинсах и облегающей водолазке, в небрежно распахнутой короткой норковой шубе, с черными волосами, рассыпанными по плечам, с этой ее неизменной длинной челкой, из-под которой опасно сверкают синие глаза. Эти видения изматывали, и даже алкоголь их не убирал.

Вернувшись из «Стеклянного шара», совершенно невменяемая от выпитого Виола вдруг послала попытавшегося выразить недовольство мужа по хорошо известному адресу и заперлась в спальне наверху. Всю ночь она мучилась бессонницей, курила сигары, окутываясь ароматным дымом, и все думала, думала, думала…

С одной стороны, ей ужасно надоело скитаться, хотелось уже определенности, собственного дома, устроенного так, как она привыкла, хотелось, чтобы сын был рядом, а не в виде картинки в скайпе. И для этого ей придется помогать мужу. Но с другой стороны стояла она — Марина, и окончательно испортить и без того довольно натянутые отношения Ветка боялась и не хотела. И нужно как-то совместить эти два сюжета таким образом, чтобы и с Мариной не разорвать, и в город вернуться. Это сложно, конечно, но при правильном подходе вполне выполнимо. Особенно если грамотно давить на мужа, потому что на Марину не получится.

И вдруг ей пришло в голову еще кое-что. Дмитрий Коваль. Ветка даже протрезвела на пару минут, вспомнив, как несколько лет назад оказалась в постели с генералом, и это было почти так же восхитительно, как и с… Но об этом она запретила себе думать, чтобы не причинять боли воспоминаниями. А идея с генералом понравилась. Крепко повязав его любовной связью, она сможет контролировать его и тем самым поможет мужу, обойдя интересы Марины стороной. Разумеется, Гришке говорить об этом тоже не стоит — она разберется с ним иначе, так, как умеет. Он получит то, что хочет — свое место «смотрящего» и контроль над генералом, если того, конечно, выберут мэром. А она вернется наконец домой и будет жить в свое удовольствие. Главное — не разрушить то, что есть у нее с Мариной, не позволить Гришке догадаться об этом.

Раздобыть телефон Дмитрия оказалось довольно сложно, но Ветка не зря слыла бабой ушлой и хитрой, и путем некоторых манипуляций нужный номер у нее все-таки появился. Страдая от похмелья, Ветка, поразмыслив, все же набрала его и, услышав голос Дмитрия, слегка запаниковала — не придумала, что именно говорить. Но, взяв себя в руки, начала бодро и уверенно:

— Дмитрий Викторович? Это Виола, помните такую?

Повисла пауза — разумеется, он ее помнил, да и как забудешь такое — когда одна и та же женщина оказывается и с тобой, и с твоим сыном?

— Д-да, — с запинкой выговорил он.

— Вы не могли бы уделить мне пару минут?

— Сегодня?

— Лучше сегодня, — решив действовать быстро и не давать генералу времени одуматься, сказала Ветка.

— Хорошо. Тогда вечером, часов в семь — годится? Где тебя ждать?

Отметив, что он сразу перешел на «ты», Ветка удовлетворенно улыбнулась своему растрепанному отражению в зеркале и промурлыкала:

— Там, где нас никто не увидит.

— Я понял. Тогда встретимся на набережной, знаешь большую беседку с зеленой крышей?

— Конечно, — «это же любимая беседка твоей сестры», — едва не выпалила Ветка, но удержалась, — тогда там в семь.

— До встречи.

Бросив телефон на кровать, Ветка вытянулась всем телом на белой простыни и снова замурлыкала, как сытая кошка. До встречи оставалось еще много времени, она успеет привести себя в порядок и заодно продумать, что и как будет говорить и делать. Первая задача — подсадить Коваля на крючок, заставить влюбиться снова, потерять голову — и тогда он станет управляем и послушен, как, впрочем, почти все влюбленные мужчины. Этой наукой Виола владела отлично, правда, пользовалась этими методами все больше в общении с девушками, но и на генерала должно подействовать, в этом она не сомневалась.

Глава 28

Урал. Марина

Будешь поступать как все — самому радости не будет; не будешь поступать как все — будешь похож на безумца.

Ёсида Кэнко, монах

С коньяком она решила не перебарщивать, хотя очень хотелось. Женька не отвечал на звонки, в душе росло беспокойство и тревога, но отключить это при помощи спиртного Марина все-таки побоялась. Выпив ровно три рюмки, она отодвинула свою и объяснила удивленно поднявшему брови Ворону:

— Жарко.

— А-а… а я было подумал, что мужа боишься, — поддел он. — Кстати, что-то долго они… не случилось ли там у Мирзы чего… Он хитрозадый, кто его знает, как все пошло.

Марина отмахнулась, словно отгоняя неприятные мысли. Она сейчас думала о другом — куда вдруг рванул братец. Понятно, что к женщине, но вряд ли к той, с которой приехал. Хорошо бы узнать, с кем именно проводит вечера и ночи генерал — это может помочь.

Ей не понравилось, как изменился Дмитрий за те годы, что они не виделись. В брате появилось что-то отталкивающее, неприятное, скользкое. С такими людьми Марина предпочитала не иметь никаких дел. Кроме того, в глазах Дмитрия она увидела то, чего прежде там не было, — что-то хищное, алчное. Она видела, каким взглядом он окинул ее, оценивая стоимость вещей и украшений, — как будто сразу налепил ценники. Видела, как по-хозяйски он ведет себя с Вороном, словно не зависит от него. И только когда Мишка вспылил, выражение лица Дмитрия стало на миг испуганным, но это был страх не за свою жизнь, а за то, что Мишка действительно может отказаться и дальше оказывать помощь в предвыборной кампании. Определенно, этот город нужен брату сильнее, чем он хочет показать, и мэрское кресло — просто ступенька на пути к чему-то, о чем он умалчивает. Понять бы еще, к чему именно.

— Многовато вопросов, Мишаня, — сказала Марина вслух, вытягивая из пачки сигарету, — а я не люблю, когда много вопросов, нервирует меня это.

Ворон вздохнул. У него вопросов накопилось не меньше, а ответов на них тоже не было, и он очень надеялся на то, что Марина поможет ему разобраться. Фокусы генерала не особенно волновали Ворона — с ним он рассчитается, когда тот водрузит зад в мэрское кресло. А вот незримое присутствие рядом Беса нервировало. Он устал оглядываться по сторонам, устал с опаской протягивать руку к чашке кофе — вдруг там яд, устал прислушиваться к шорохам за спиной. Разве это жизнь?

— Слушай, Наковальня… — начал Ворон, но Марина укоризненно посмотрела на него и, прижав к губам палец, отрицательно покачала головой, — да, прости, забылся… Это самое… может, по-тихому убрать Беса и всех, кто с ним, прямо там, в коттедже, а? Сразу столько проблем решится. Леон найдет хорошего подрывника, замаскируем под несчастный случай, и привет спортсменам, а? И никаких нам больше головняков — ни тебе, ни мне.

Марина выдохнула струйку дыма и опять покачала головой:

— На «мокруху» я не подпишусь, даже не уговаривай. Я дала себе слово, что пойду на это только в самом крайнем случае.

— А куда еще-то?! — взвыл Ворон, вскакивая из-за стола. — Ждешь, пока он тебе нож к горлу приставит?!

— А вот пусть рискнет, — сказал вошедший в зал Хохол, слышавший последнюю фразу Ворона, — и мне даже не важно, о ком ты сейчас базар свой ведешь. Любой пусть попробует.

Ворон слегка опешил — не ожидал, что Хохол появится тут, как черт из табакерки, да еще посмеет перебить его в столь драматическом монологе.

— Ну и какого хрена ты на голос берешь? — поинтересовался он, однако Женька проигнорировал, подошел к Марине и по-хозяйски положил руку на плечо, сжав его.

— Ты не ори, ладно? Я тебе не бобики твои ручные, могу и тяпнуть. Что тут у вас опять происходит?

— Сядь, — негромко велела жена, и Хохол послушно уселся в кресло рядом с ней. — Где Леон?

— С машиной возится. Так что обсуждали-то?

— Да вот Мишаня предлагает коттедж Мастифа на воздух поднять незатейливо, — кивнув в сторону отошедшего к барной стойке Ворона, сказала Марина.

— Умно придумано. И что останавливает?

— А вот баба твоя малахольная и останавливает как раз! — резко развернувшись, сказал Ворон, возвращаясь к столу. — Ей, видишь ли, в падлу на «мокруху» подписываться! Голос крови! А то вдруг Малыш-то со своего облака чем-нибудь метнет в бывшую супругу-то!

Коваль закрыла рукой лицо, а Хохол уставился на Ворона злым буравящим взглядом:

— Ты чего несешь-то?!

— А что?! Можно подумать, ты не знаешь, почему она сопротивляется! Потому что до сих пор Малыша своего любит! А Бес, как ни крути, все же родственник! Вот она и боится руки родной кровью измарать!

— Заглохни! — вдруг властно сказала Марина, убирая руку от лица. — Заглохни и больше никогда не смей поднимать эту тему! Почему тебе постоянно все нужно объяснять дважды, а? Я сказала — валить Беса нельзя! Еще раз повторить тебе?

Ворон махнул рукой, сел в кресло и потянулся к бутылке, но налил не в рюмку, а в стоявший рядом винный бокал. Опустошив его в два глотка, вытер рот ладонью, чуть сморщился и сказал:

— Делай как знаешь. Но подумай — это решило бы все проблемы раз и навсегда.

Марина окинула его насмешливым взглядом:

— Ты не понимаешь, да? Не будет Беса, появится новый «смотрящий», не останется общак без присмотра. И не факт, что с новым ты сможешь договориться полюбовно. Да? Ну так подумай, что лучше в этой ситуации.

— Лучшее в ситуации то, что ты можешь ее контролировать, — угрюмо бросил Ворон. — А в сложившейся я этого сделать не могу, потому и стараюсь из нее выбраться.

— Ну, неправильно стараешься. — Марина протянула руку и дотронулась до лежащей на подлокотнике кресла кисти мужа. Хохол накрыл ее руку ладонью и чуть сжал пальцы, давая понять, что разделяет ее мнение, поддерживает.

— Ну, так скажи, как правильно-то, — Ворон снова начал нервничать, — я тебя вторые сутки просчитать не могу.

— Так, может, не стоит пытаться? — насмешливо поинтересовалась она. — Боишься, что я к Бесу переметнусь, что ли?

От неожиданного вопроса Ворон вздрогнул. Эта мысль приходила ему в голову, и даже сейчас он почему-то подумал о том, что Марина так упорствует именно из-за того, что собирается предложить Бесу мировую и кинуть его, Мишку, наедине с проблемами.

— У-у, Мишаня, как все плохо-то, — протянула Марина, наблюдая за тем, как меняется выражение лица собеседника. — Как же ты живешь-то на свете, раз даже тем, кто с тобой, не доверяешь?

— Ты сама говорила — никому нельзя верить, а близкие продают раньше других, — буркнул Ворон.

— Ты всегда мои слова понимаешь как-то иначе.

— Я тебя вообще перестал понимать, — признался он, доставая платок и вытирая пот со лба. — Вижу, что у тебя в башке что-то происходит, а не могу понять, мне с того что — вред или польза.

— Ну, понятно, — сказала Марина, вставая, — тогда мне отсюда пора, пожалуй. Хохол, домой.

Ворон перегородил ей дорогу, выпрыгнув из-за стола с такой прытью, которой от него давно никто не ожидал:

— Погоди! Что ты ведешь себя как обиженная целка? Я правду сказал. Мне в моем положении вообще никому верить нельзя…

— А я не привыкла, когда тот, с кем я веду дела, мне не верит и на всякий пожарный случай в кармане ствол держит снятым с предохранителя, — тихо сказала она, глядя Ворону прямо в глаза. — У тебя есть сутки, чтобы разобраться. Я устала.

Отстранив Ворона, она пошла из зала, за ней двинулся и Женька, окинув напоследок Мишку насмешливым взглядом. Ворон вспотел так, словно в зале отключили все кондиционеры — остаться без поддержки в такой момент было очень страшно, но он знал и то, что именно сейчас не стоит трогать своенравную бабу — она не вернется, только разозлится еще сильнее и станет совсем уж непредсказуемой.

— Как домой-то поедем — оба выпили? — спросил Хохол на лестнице, обнимая Марину за плечи.

Она неопределенно отмахнулась, думая о чем-то своем. Потом вдруг вынула телефон и защелкала клавишами. Через пару секунд из трубки донесся голос Леона:

— Я слушаю.

— Леон, свяжись с охранниками генерала, я им инструкции кое-какие выдала, узнай, что происходит, и перезвони Хохлу.

— Хорошо, — ничем не выдав удивления, отозвался он. — Это все?

— Пока да.

— До связи.

Марина убрала телефон в сумку и повернулась к мужу:

— Поехали домой, я на самом деле устала. Давай дворами поедем, чтоб на гайцов не наткнуться. Хотя подумаешь — липовых прав лишат…

— Не надо нам светиться. Поедем на такси, а завтра я приеду утром и заберу тачку, — решил Хохол и вышел на трассу, поднимая руку.

Леон позвонил в тот момент, когда Марина, лежа на кровати в зашторенной спальне, рассматривала новое кольцо на пальце. Оно же, кстати, было единственной ее одеждой на этот момент. Хохол, недовольный тем, что кто-то посягнул на принадлежащее только ему время, бросил взгляд на дисплей и моментально сел на постели:

— Котенок, Леон звонит.

Марина перевернулась на спину и взяла трубку:

— Да, я тебя слушаю.

— Охранник позвонил. Генерал снял квартиру в доме на набережной — знаете, там такая новая высотка стоит? Вот в ней. Привез туда огромный букет орхидей, водку и какую-то чушь морскую — креветки, омары, осьминоги.

— Это все?

— Пока все. Сказал, что охрана свободна до утра, но я попросил Вадима незаметно посмотреть, куда и с кем наш кандидат собрался.

— Это хорошо. Только сразу позвони, как что-то узнаешь, ладно?

— Разумеется.

Нажав кнопку сброса звонка, Марина еще минуту полежала на спине, постукивая трубкой по ключице и о чем-то думая. Женька, лежа рядом, боялся даже дышать — понимал, что жена что-то прикидывает в уме и мешать ей не нужно.

— У меня какое-то странное чувство, — сказала она наконец, убирая телефон на тумбочку, — как будто я знаю, с кем будет встречаться Димка. Знаю, но пока не могу поверить.

— Думаешь, Ветка?

Коваль перевернулась на живот и уперлась подбородком в грудь мужа:

— Ну, видишь, ты тоже об этом думаешь.

Хохол погладил ее по волосам, провел пальцами по щеке и подбородку, обрисовывая контур лица:

— Ты мне так и не сказала, как вы с ним встретились.

— Сказала бы, но ты разозлишься, — улыбнулась Марина, водя ногтем по коже на его груди.

— У вас это семейное, что ли? Как чего увидели — сразу в койку тянуть?

— Прекрати! — Она легла сверху и поцеловала его в губы. — Я соскучилась.

— Ну, понятно! — оглушительно захохотал Женька, придерживая ее обеими руками за талию. — Как чуть жареным запахло, ты сразу соскучилась! Врезать бы тебе, да духу мне не хватает…

Он аккуратно перевернулся, подминая ее под себя, жарко задышал в шею, чуть сжал зубами мочку уха. Марина услышала, как бешено колотится его сердце, и спросила:

— Ты нормально себя чувствуешь? Еще и пил при таких делах…

— Да при каких? Подумаешь, кольнуло. Я не мужик, что ли?

— Жень, мне без тебя не выжить, — тихо сказала она, прижав его голову к своему плечу.

— А тебе и не придется.

— Я знаю, родной, но ты все же побереги себя, а?

Вместо ответа он сжал ее тонкие запястья, заводя руки за голову, и впился губами в шею.

— Ну, так что там Мирза? — спросила Марина, завернувшись в махровое полотенце. На обнаженных плечах поблескивали капли, мокрые волосы висели прядями, и с них тоже капала вода.

Хохол лежал на спине, вытянувшись всем телом и закинув руки за голову, и на лице его блуждала счастливая улыбка человека, в жизни которого все удалось.

— Мирза-то? — переспросил он. — Мирза как и раньше — свой в доску. А вот с Мазуром вышла странная история… — и Женька наскоро пересказал Марине все, что услышал от Мирзы.

Коваль, поджав под себя ногу, внимательно выслушала и вдруг спросила:

— Ты тоже думаешь, что это Гришка?

— А кто? Сама вспомни — твоя бригада была самая большая, у Беса не было даже трети от нашего. Соответственно, к кому он сунулся? Правильно — к тем, кто был под тобой. Напел им, что Ворон — сука продажная. Но вот Мазур не повелся — и где он теперь? Боксер работает с Мирзой, их голой рукой не ухватишь, и Гришка их не тронул. Зато подцепил на чем-то Каспера. Не исключено, что еще и пугнул историей с Мазуром. Мирза божится, что Каспер продался, не знаю, правда, откуда у него такая уверенность.

Марина дотянулась до сигаретной пачки, закурила и сказала:

— Мне кажется, что Мирза прав. Ворон не взял бы в дом кого-то левого, а с рекомендацией от Каспера он и Леона слушать не стал. Ты вспомни, Каспер со своими всегда помогал вороновским в разборках, я ж сама его и отправляла. Следовательно, ему Ворон доверял больше, чем остальным.

— Ну, за то и поплатился.

— И надо быстро найти всех, кого рекомендовал Мишке Каспер, пока ему действительно прямо в доме горло не перехватили.

— Позвонить Леону? — спросил муж, протягивая руку к телефону, но Марина покачала головой:

— Не надо. Он сам позвонит, тогда и скажем.

Хохол протянул руку и взял у нее из пальцев сигарету, докурил и не глядя ткнул в пепельницу, стоявшую возле подушки:

— Иди ко мне. Все дела, дела… надоело.

Она легла к нему под бок и пробормотала:

— Я тут в соседней комнате гитару видела, между прочим…

— Это намек? — рассмеялся Женька, прижимая ее к себе.

— Ты давно не пел мне.

Хохол с притворным вздохом встал и вышел из спальни. Вернувшись с гитарой, он сел на кровать, подсунув под спину подушку, подстроил инструмент под свою руку и попробовал пару аккордов. Марина закрыла глаза и приготовилась слушать, но мелодия, которую наигрывал Женька, не была ей знакома.

— Возьми мое сердце, возьми мою душу, — запел он своим низким голосом, вызывавшим у Марины сладкую дрожь во всем теле, — я так одинок в этот час, что хочу умереть…[1]

— Откуда это? — не открывая глаз, спросила Коваль, и Женька, оборвав песню на полуслове, сказал:

— У Мышки в плеере как-то услышал.

— Ну, она любит всякий депрессняк. Совсем в Москве этой головой поехала. Убегать ей надо.

— Доработает — уедет, ты же ее знаешь. А песня хорошая.

— Не спорю. Просто не люблю, когда Машка такое гоняет по сто раз, у меня сердце разрывается.

— Да брось ты. Марья крепкая, не смотри, что мелкая.

— Ага, про нее подруга московская так говорит — «Маня сильная, только легкая». Спой еще. Только, ради бога, другое что, а то пойду и повешусь, честное слово.

Хохол сменил репертуар, и Марина неожиданно услышала песню, которую он прежде никогда не пел. Вслушиваясь в слова, она поняла вдруг, что это снова работа Жоры — старого приятеля Женьки, довольно известного исполнителя шансона:

К другому, лучшему тебе,

Я обращаюсь ежечасно,

Но это кажется напрасным

Как обращение к судьбе.

Другому, лучшему тебе,

Как мореплавателю — сушу

Свою я посылаю душу,

Чтоб ты узнал меня в толпе.

И где-то в кольцах бытия

В вечернем мареве заката

Тебе привижусь как когда-то

Другая, лучшая. Не я[2].

Слушая песню и проникаясь смыслом ее слов, Марина незаметно для себя задремала, свернувшись в клубок, как кошка. Увидев это, Женька оборвал музыку, отложил гитару и, укрыв жену одеялом, прихватил оба телефона и ушел из спальни, чтобы не тревожить сна Марины звонками.

Глава 29

Урал. Хохол

Чтобы сделать жизнь счастливой, нужно любить повседневные мелочи.

Акутагава Рюноскэ, писатель

Приняв душ, он натянул серые тренировочные брюки и уселся за стол в кухне, включив чайник и насыпав в кружку побольше заварки. Леон не звонил, время близилось к восьми, скоро начнет темнеть. Женька дотянулся до оконной рамы и распахнул ее. В кухню ворвался запах города — бензин, аромат цветущих под окном кустарников, трава, что-то еще знакомое, но совсем забытое за годы жизни в Англии. Втянув носом воздух, Хохол вдруг с удивлением понял — жареная картошка. Именно этот запах доносился с улицы, видимо, у кого-то из соседей тоже было открыто кухонное окно.

— Эх, сейчас бы деревенской, на сале… — мечтательно проговорил он вполголоса. — А, собственно, что мешает? Картоха, правда, магазинная, но ничего, Леон говорил, что рынок в девять закрывается. Это мы быстро организуем.

Наскоро сменив спортивные брюки на джинсы и футболку, Женька сунул в карман оба телефона, ключи, сигареты с зажигалкой, несколько купюр и вышел из квартиры.

Таксист попался болтливый, всю дорогу до рынка рассказывал о творящихся в городе беспорядках и о том, как все-таки тяжело жить в безвластии. Хохол слушал вполуха, думая о своем, но вдруг в его слух врезалась знакомая фамилия, и он напрягся:

— А кто это?

— Да ты по ходу не местный, что ли? — Получив утвердительный ответ, таксист, понизив голос, сказал: — Была тут в свое время дама одна… ну, понимаешь — крыша, бабки, футбольный клуб, то-се… Так поговаривают, что претендент на мэрское кресло — какой-то ее родственник.

«Приплыли, — подумал Хохол, — а мы-то, наивные, думали, что в голову никому это не придет. А оно вон как — разговаривают в городе. Непонятно только, чего Ворон… не может же он не знать. А если знает, почему молчит и не предъявляет? Свое что-то затаил?»

Таксист остановил машину у самого входа на рынок и тоже вышел:

— Идем-ка, паря, я тебе помогу. Кум у меня тут салом торгует. Такое сало — рыдать будешь.

Женька двинулся следом, все еще думая о том, что услышал. Нужно держать ухо востро — Ворон не так прост и напуган, как может изображать, и Марине стоит быть с ним аккуратнее. Но вот как вложить эту светлую мысль в голову своенравной супруги? У нее же вечно свое мнение по любому поводу, и только оно верное.

Шматки сала, разложенные на прилавке, отвлекли его от размышлений. Водитель не соврал, и сало пахло и выглядело так, что от восторга хотелось плакать.

— Ты гляди, какие прожилочки! — Рукой в целлофановой перчатке продавец указывал на мясные прослойки и тонкую шкурку. — В рассоле солил, сам все делаю. Да ты попробуй. — Он ловко отрезал кусочек и на ноже протянул Хохлу.

Тот взял и положил в рот, мгновенно заполнившийся чесночным ароматом и солоноватым вкусом сала.

— Давай весь, — ткнув пальцем в понравившийся кусок, сказал Женька и вынул деньги. — Не соврал ты, дядя, — обращаясь к таксисту, довольно улыбавшемуся рядом, признал он, — а теперь скажи, нет ли тут у тебя еще какой полезной родни? Ну, картошка там или зелень какая?

— Сделаем, — кивнул водитель, — были б деньги, все найдем.

К салу Хохол успел до закрытия рынка купить еще картошки, первых огурчиков, покрытых мелкими колючими пупырышками, и в завершение в небольшой пекарне на самом краю рынка — огромную, только что вынутую из печи буханку ржаного хлеба.

— Это последняя закладка, обычно для своих печем перед закрытием, — пояснила раскрасневшаяся круглолицая деваха в белом халате и чепчике, — но раз вы с дядей Васей…

Таксист дядя Вася подмигнул:

— У меня на этом рынке кругом родня. Ну что, обратно поедешь?

— Да, спасибо тебе, дядя Вася, за помощь, — искренне сказал Женька, усаживаясь в машину. — Не перевелись, гляжу, в этом городе добрые люди.

— А когда к нам по-доброму, так и мы не кусаемся, — захохотал таксист.

Дома его исчезновение заметили. Открыв дверь ключом, первое, на что он наткнулся, была жена — стояла в арке, ведущей в коридорчик между спальней и второй комнатой, скрестив на груди руки и зло глядя из-под растрепанной челки. Женьку от неожиданности даже передернуло — он уже отвык от пронзающего насквозь взгляда, от которого даже ему хотелось спрятаться.

— Фу-ты, господи, напугала, — попытался отшутиться он, но Коваль шутку не приняла:

— И где тебя носило вместе с моим мобильным?

— Так ты за мобильный переживаешь?

— Ну, неужели же за тебя? — не меняя выражения лица, отрезала она.

— Я так и подумал, — проходя в кухню, сказал Женька и принялся выгружать из пакетов продукты.

— Где был? — не отставала жена, входя следом и забираясь по привычке на рабочую столешницу гарнитура.

— А не видно?

— И все-таки?

— Ты чего взъелась? — возмутился наконец Хохол, поворачиваясь к ней и стягивая с себя майку. — Не видишь, на рынок мотался, картошки жареной хочу — имею право?

— А на рынок ли?

— Ты чего добиваешься?! — рявкнул начавший выходить из себя Женька, которого бесил невозмутимый тон и вопросы жены. — Мне уйти, что ли?

— А сможешь?

— Доведешь — смогу, — серьезно пообещал он, и Марина, спрыгнув со столешницы, подошла к нему вплотную и положила руку на грудь, заглядывая при этом в глаза:

— Нет уж, дорогой мой, ты, конечно, извини, но у меня железное правило — вдовой ты меня взял, вдовой, соответственно, и оставишь, — угрожающе прошипела она, проводя ногтями по изорванной шрамами груди Хохла, и тот рассмеялся:

— Пугаешь все? Проверяешь, не перестал ли бояться на старости лет?

— Чего мне тебя проверять? Я давно все знаю. А чем так пахнет? — поведя носом, повернулась она к столу.

— Салом, — фыркнул Женька, — настоящим, прикинь, салом с прожилками и чесночком. Я о таком в Англии даже мечтать забыл.

Марина чуть сморщила нос, но промолчала — сало она есть не могла, но запах нравился, и сейчас захотелось даже подержать во рту ломтик или даже попробовать съесть бутерброд с хлебом, который источал такой манящий аромат, что рот сам по себе заполнялся слюной.

— А отрежь мне кусочек с хлебом, а? — попросила она, глядя на мужа снизу вверх.

— Плохо не будет?

— Я немножко…

Он снова усадил ее на столешницу, чтобы не мешала, отрезал ржаную горбушку и тонкий, почти прозрачный ломтик сала, положил на это сверху половинку свежего огурца и протянул Марине. Хрустнув огурцом, она принялась за бутерброд, чувствуя, что на самом деле здорово проголодалась.

— Слушай, Женька, вкусно… — проговорила она, дожевывая.

— А то же, — усмехнулся он, ловко нарезая сало на кусочки, пригодные для жарки картошки.

— Тебе помочь?

— Мне — не мешать. Покури или иди отсюда совсем, не крутись под ногами, — попросил он, вываливая картошку из пакета в раковину.

Марина переместилась на стул в углу между столом и батареей, сейчас отключенной, забросила на нее ноги и закурила.

— Леон не звонил?

— Пока нет, — ловко орудуя ножом, отозвался Женька. Тонкая кожура сползала с картошки длинной витой змейкой и укладывалась в раковину.

— Странно… что думаешь?

— Разговор у меня к тебе, дорогая.

— На тему? — поинтересовалась она, выпуская дым из чуть вытянутых вперед губ.

— Тебе не показалось, что Ворон темнит?

— Чего ему темнить? У него мозги от страха залило.

— Нет, котенок, не настолько, — нарезая почищенную картошку на тонкие одинаковые брусочки, сказал Женька. — Я тут мимоходом узнал, что в городе тебя помнят и фамилию твою с генеральской на раз связали, понимаешь? И что, думаешь, Мишаня этих разговоров не слышал? Да, подзабыл с Леона спросить за задание, но вокруг-то ведь базарят. Не может же он настолько от мира оторваться.

— Возможно, ты и прав, — задумчиво сказала Марина, разглядывая тлеющий кончик сигареты, — но, насколько я вижу, он не то что слухи собирать — он даже когда ему впрямую говорят, и то не слышит от ужаса.

Хохол почесал затылок и, помолчав, с сомнением бросил:

— А может, ты и права. Леон говорил, что Мишаня вообще из дома не выходит — только в «Тишину» и обратно, даже в ресторан с тобой первый раз поехал за долгое время. Вполне возможно, что до него пока и не дошло. Но ты все равно имей это в виду, ладно?

Марина только пожала плечами. Ей приходила в голову мысль о том, что Ворон, догадавшись об их с Дмитрием родстве, может попробовать извлечь из этого максимальную выгоду, но какую? Она и так на его стороне, его поддерживает, так что чего еще ему желать? Но слова Женьки о том, что в городе поговаривают на эту тему, она надежно уложила в памяти.

…Картошка поджарилась, и Хохол, открыв крышку сковороды, даже застонал от предвкушения:

— Ох, какой картофан вышел… ммм… пальцы проглотишь.

— Вилкой не пробовал? — насмешливо поинтересовалась Марина. — Ну, чтобы пальцы не глотать?

— Ха-ха-ха, как смешно, — передразнил он. — Тебе накладывать?

— Немножко. Ночь на дворе, а мы картошку с салом…

— Хохол, милая, он и в Африке хохол, и сало ему — первое дело, — улыбнулся муж.

Семейный ужин был почти закончен, когда мобильник Хохла залился трелью и завертелся на подоконнике, вибрируя.

— Кого несет? — поинтересовалась Марина, дожевывая огурец.

— Сейчас узнаем, — вытирая руки, отозвался Женька и взял трубку: — Слушаю. Ага. Рассказывай.

Он внимательно слушал говорящего, и Марина, впившись в его лицо взглядом, пыталась понять, о чем разговор, но не могла — Хохол был спокоен. Попрощавшись, он положил телефон на подоконник, закурил и, обернувшись к Марине, сказал:

— А ведь ты оказалась права. У твоего братца вновь роман с Веткой. И квартиру он снял специально для встреч с ней, чтобы перед Вороном, видно, не палиться.

На лице Коваль не дрогнул ни единый мускул, она невозмутимо закурила, перебросив ногу на ногу, и произнесла:

— Этого следовало ожидать. Ветка привыкла решать свои вопросы только двумя способами. И этот — самый эффективный. Ну а уж если не пройдет, то воспользуется другими своими умениями. Но с моим братцем, думаю, ей это не понадобится. Интересно другое — как она мужу дорогому будет объяснять свои отлучки к генералу и то, что она оказывается в его постели?

— Не могу понять, что мне не нравится в твоем вопросе, — мрачно сказал Хохол, покусывая костяшку пальца, — то ли его смысл, то ли тон. Такое ощущение, что ты ее ревнуешь.

Она подняла на него глаза и предостерегающе проговорила:

— Не начинай!

Хохол махнул рукой и начал убирать посуду со стола. Марина сверлила взглядом его спину, но Женька не поворачивался. Всякий раз, когда в пределах видимости возникала Виола, он начинал чувствовать себя неуютно и неуверенно, словно его женщина больше ему не принадлежала. Марина могла и в мыслях ничего не держать, но он все равно боялся, что Виола сможет своими бабскими хитростями или — хуже того — каким-то травяным варевом склонить ее на свою сторону. С этим Хохол до сих пор бороться не научился.

Коваль почувствовала напряжение, исходящее от огромного тела мужа волнами, отложила взятую было сигарету и подошла к нему сзади, обняла за талию, уткнувшись лбом в широкую спину:

— Жень…

Он не ответил, сосредоточенно водя по тарелке губкой, но Марина не отставала, двигая прохладные ладони по его груди вверх-вниз:

— Жень… ну, Жень, что ты как маленький, в самом деле?

— Ты как большая, — буркнул он. — Не мешай мне.

— Да ты всерьез, что ли?

— Нет, пошутил я, что непонятного? Иди, говорю, в спальню, сейчас домою и приду тоже.

Коваль всегда понимала момент, в который нужно отступить и не напирать больше, а потому спокойно ушла в спальню и растянулась на кровати.

Женька же домыл посуду, убрался в кухне и, заварив себе чифирь, уселся на табуретку в углу. Помяв в пальцах сигарету, вдруг подумал, что сейчас бы неплохо «беломорину» — вдруг захотелось крепкого табака, а не эту импортную пыль, но выбора не было. Закурив, он снова прокрутил в памяти события сегодняшнего дня.

Заручиться поддержкой Мирзы и — автоматически — Боксера было делом правильным и удачным. Неизвестно, что задумал на самом деле Мишка Ворон, и лишние люди не помешают. Да и теперь они гарантированно не поддержат Беса, что тоже хорошо. Нужно бы разобраться по-тихому с Каспером и выяснить, на самом ли деле он сосватал кого-то из своих людей в охрану Ворона. Леон пообещал до утра вспомнить всех, кто пришел к ним недавно, и от этого уже можно будет оттолкнуться — новые люди всегда первые на подозрении. Хотя и старых сбрасывать со счетов тоже не стоит, всякое бывает. Это, наверное, пока все, чем он может помочь Марине. Но вот что делать с появившейся Веткой, мгновенно прыгнувшей в постель к генералу? Тут он, пожалуй, совсем бессилен.

— Женя! — раздалось из спальни. — Я же слышу, что ты домыл посуду.

— И что? Должен бежать, виляя хвостом?

Ответа не последовало. Он не собирался ее обижать, но иногда очень хотелось, чтобы Марина вела себя более мягко, чтобы давала ему почувствовать, что в семье главный все-таки мужчина. К сожалению, она постоянно об этом забывала, привыкнув решать и делать все самостоятельно. Женька любил ее слепо, но иногда у него здорово чесались руки отлупить любимую женщину ремнем — так, чтобы долго помнила. Но теперь он позволял себе это все реже, боясь приступов ярости, которые уже не всегда мог контролировать.

Вместо очередного язвительного ответа она пришла в кухню — в длинной ночной рубашке на тонких бретельках, босиком, такая домашняя и родная, что у Хохла защемило внутри.

— На тебя коньяк дурно влияет, — заявила она, останавливаясь в дверях, — ты становишься буйный и неуправляемый.

— Осторожнее, — предупредил он, сощурив глаза, — не говори лишнего. А три стопки коньяка давно уже выветрились.

Марина подошла к нему, села на колени, забрав из пальцев сигарету, и улыбнулась:

— Пойдем спать, а? У тебя вид какой-то измученный.

— Ну, надо же — заметила, — усмехнулся он.

Марина положила голову на его плечо и пробормотала:

— Ты по-прежнему считаешь меня чудовищем.

— А ты и есть чудовище, — вздохнул Хохол, обнимая ее, — но я каждый раз думаю — а что бы я делал без тебя?

— Жил бы. Возможно, даже хорошо.

— Глупости не говори — хорошо…

— Ты к Касперу когда поедешь? — спросила она неожиданно, и Хохол вздрогнул — всегда пропускал такие вот удары, расслабившись, и это злило.

— Ну вот что ты за человек, а? Я с тобой за любовь, за жизнь — а ты?

— Жень, сейчас ничего более важного, чем дела, не существует. Я все знаю о твоей любви, тут слов не нужно, ты мне доказал не раз и поводов сомневаться не давал.

Он только головой покачал — для нее никогда не существовало ничего важнее дел, а уж его словам о любви вообще было отведено место во втором десятке.

— Завтра поеду, если ничего более важного не случится.

— Мне почему-то кажется, что тебе самому не стоит к нему соваться, — вдруг сказала Марина, — может, пусть Мирза это решит?

— Да зачем Мирзу под это подписывать? Я сам.

— Женя, от твоего «я сам» могут появиться проблемы. Смотри, а если Каспер действительно решил Бесу помочь? Он же сразу ему выложит, что ты в городе. А раз в городе ты…

— Можно подумать, Бес не в курсе. Да он узнал в тот самый день, когда ты ногу с трапа на летное поле поставила, — фыркнул Хохол, отбирая у нее сигарету. — Тут к бабке не ходи. И мое появление у Каспера ничего не изменит уже.

— Слушай, а зачем вообще к нему ехать? Если Леон вычислит его людей, на фиг нам сам Каспер? Пусть пока живет и плохо спит ночами.

Хохол аккуратно поставил ее на пол, залпом допил то, что осталось в кружке, и сказал:

— Идем-ка спать. Завтра с утра и решим, куда кому ехать.

Но в постели Марина все равно вернулась к разговору, и Женьке ничего не оставалось, как слушать. Поджав под себя ноги и, кажется, не замечая, что с правого плеча сползла бретелька рубашки, Марина расписывала ему завтрашний день, однако Женька был твердо убежден — он поедет. Поедет просто для того, чтобы посмотреть в глаза человеку, посмевшему помогать тому, кто собирался убрать его жену. Хохол не выносил неблагодарности в людях, это ему всегда было непонятно и противно, и Каспер, переступивший через эту черту, перестал для него существовать. Но хотелось просто понять — почему. Чем таким насолила ему уже давно официально мертвая Наковальня, что он решил союзничать с Бесом и помогать тому давить Ворона.

— Ты меня не слушаешь совсем, — возмущенно сказала Марина, заметив, что глядящий в потолок Хохол совершенно отсутствует в разговоре.

— Не слушаю. Потому что не собираюсь делать так, как говоришь ты. Хочешь орать — ори, но тихо, ночь на дворе, люди спят, — спокойно ответил он, поворачиваясь на бок и закрывая глаза. Однако сквозь неплотно прикрытые ресницы он увидел обескураженное выражение на лице Коваль и с трудом подавил смех — до того это было забавное зрелище.

Глава 30

Урал. Леон

Разве кто-нибудь может представить, как искусно обманывают люди собственное сердце?

Юкио Мисима, писатель

Высадив Хохла у дома, Леон направился к себе, стараясь успеть до начала приступа, приближение которого отчетливо ощущал. Повезло — попал в «зеленую волну» и долетел до своей улицы за считаные минуты, успел даже раздеться, прежде чем упал на кровать с гудящей головой и помутневшим от боли взглядом. Промежутки между приступами становились все короче, видимо, сказывалась жара, и Леон начал беспокоиться. Если так пойдет дальше, ему придется отказаться от работы у Ворона хотя бы на время, и не факт, что потом его возьмут обратно.

Когда боль стала менее резкой, Леон с трудом поднялся и добрел до аптечки, вынул шприц, сделал укол и снова лег. Спустя час он почувствовал себя немного лучше и смог принять полусидячее положение — так было легче дышать, да и кондиционер все-таки хорошо охлаждал накалившуюся за день комнату. Мысли путались, но Леон, сжав зубы, старался сосредоточиться — необходимо было понять, кто еще из его людей мог быть засланным казачком от Беса. Перебирая в памяти имена и лица охранников, он пришел к выводу, что, кроме погибшего по неопытности «охотников» убийцы водителя, все остальные оказывались вне подозрений. Но ведь вряд ли Бес остановился на одном…

И почему-то вдруг всплыл разговор с Маратом о юристе Владимире, о его внезапном интересе к Леону и вообще о довольно странном поведении. Суриков не нравился Леону, и он даже себе не мог объяснить причину — парень как парень, нареканий по работе нет, а вот что-то не так в нем и все тут. «Надо потрясти его хорошенько, — подумал Леон, закрывая глаза, — вдруг чего дельное скажет».

Среди ночи вдруг раздался телефонный звонок, и Леон спросонок даже не сразу понял, с кем разговаривает. Женский голос в трубке казался смутно знакомым, но все еще болевшая голова отказывалась соображать нормально, и узнать звонившую сразу он не смог.

— …помоги мне! — захлебывалась женщина. — Я прошу тебя — помоги мне, я тут одна совсем и не знаю, что делать!

И только теперь Леон с удивлением узнал Лизу. Бросив взгляд на часы, он увидел, что стрелки показывают половину четвертого — не самое лучшее время для телефонных разговоров. Но у девушки явная истерика, значит, что-то случилось.

— Стоп, погоди! — перебил он, стараясь оборвать поток бессвязных фраз. — По порядку рассказывай, что у тебя стряслось?

— Леня… Ленечка, пропал Дмитрий Викторович…

— Кто?! — Леон мгновенно пришел в себя, и, кажется, даже головная боль отступила.

— Ну, генерал… понимаешь? — прорыдала Лиза. — Его нет с самого утра, телефон молчит, дома его не было — все осталось так, как было, когда я утром ухо… — и она осеклась.

— Ну, договаривай, — мрачно предложил Леон, уже понявший, что она сейчас скажет, — когда ты уходила утром, да?

Лиза умолкла на секунду, но потом почти враждебно выкрикнула:

— Да! Ну, да, да! Когда я уходила от него утром! А что?! Имею право, я взрослый человек, да и он не мальчик!

— Если ты будешь орать на меня, я вешаю трубку, — стараясь сдерживать рвущуюся из груди злость, проговорил он.

Лиза снова умолкла, и на этот раз пауза тянулась нестерпимо долго, или так показалось мучимому неведомо откуда взявшейся ревностью и головной болью Леону.

— Леня, прости… — сказала она наконец. — Я не должна была звонить тебе, но больше мне не к кому обратиться. А в полицию… ну, это же сразу шум, скандал… мало ли что с ним…

— А если его убили? — зло спросил Леон, испытывая странное желание причинить Лизе боль. — Или похитили? Тогда не будет скандала?

— Не говори так… я понимаю, что должна была тебе сразу сказать, чтобы… ну, не знаю… помоги мне, пожалуйста, я тебя очень прошу… ради Миши…

— А вот это было зря. Мишку не приплетай сюда. — В голове стучали молотки, виски выворачивало от боли, а в затылок, казалось, вбили раскаленный гвоздь.

— Тогда помоги мне ради меня, — тихо попросила Лиза, — ты ведь можешь, я знаю…

Леон тяжело вздохнул. Еще бы ему не знать, что с генералом все в порядке и даже лучше — нежится небось в постели рядом с Виолой после любовных игрищ и в ус не дует, а на Лизу ему плевать. Жив-здоров, это главное. Но говорить об этом девчонке посреди ночи, да еще когда она в таком состоянии, явно не стоит — черт ее разберет, еще натворит чего-нибудь. И Леон не нашел ничего лучше, чем сказать:

— Хорошо. Ты ложись, а я подумаю, чем помочь.

— Можно, я приеду к тебе? — неожиданно спросила она, и Леон растерялся:

— Зачем?

— Мне страшно одной…

И у него не осталось выбора.

Голова болела, и никакие таблетки и последовавший за ними еще один укол ситуации не исправили. Леон сидел на краю кровати и сжимал руками виски, словно боялся, что голова развалится на куски, стоит ему убрать руки. Лиза позвонила в дверь через сорок минут, Леон с трудом добрался до прихожей и открыл. Испуганная гостья напоминала воробья, попавшего под дождь, — какая-то совсем уж маленькая, взъерошенная и несчастная.

— Леня, прости меня, — снова начала она прямо с порога, но Леон, измученный головной болью, был не в состоянии выслушивать ее извинения.

— Ложись в спальне, там… чистое белье… только застели сама… не смог… — процедил он сквозь зубы и, повернувшись, хотел уйти в большую комнату на диван, но Лиза схватила его за локоть:

— Нет. Ты же болен, господи, какая я дура… идем… — Она как-то ловко пролезла ему под руку, обхватила за талию и повела в спальню. — Вот так… — помогая ему лечь, бормотала Лиза, — ложись скорее… ты же бледный весь, мокрый… какая я идиотка…

Леон не мог ни сопротивляться, ни говорить — приступ оказался сильным, и присутствие Лизы в квартире было как нельзя кстати. Она увеличила мощность кондиционера, укрыла Леона простыней, сделала еще один укол и, сходив в ванную, уложила ему на лоб ледяное мокрое полотенце. Стало легче, и Леон уснул, а когда открыл глаза, увидел, что Лиза спит рядом с ним, крепко обхватив рукой за талию. От волос девушки шел какой-то незнакомый, но приятный аромат, и он осторожно принюхался — какие-то сладковатые духи. Она крепко держала его за талию, как будто боялась, что Леон вырвется и уйдет, и ему почему-то стало смешно и одновременно очень приятно. Аккуратно, одним пальцем он коснулся прохладного обнаженного плеча, погладил, едва прикасаясь, и вдруг услышал, как Лиза сказала совершенно ясным голосом, словно и не спала:

— Я думала, ты никогда не решишься… — И в ту же секунду теплые губы закрыли его рот поцелуем, а на лицо упала прядь волос, пахнущих сладкими духами.

Леон слегка растерялся от ее напора, но не сопротивлялся, скорее наоборот, и вдруг почувствовал такое желание, что не смог справиться с собой, перевернулся вместе с Лизой, подмяв ее под себя, и хрипло спросил:

— Ты не пожалеешь об этом завтра?

— Ты сумасшедший, Ленька… я мечтаю об этом с детства…

Утром он боялся повернуться и посмотреть в лицо спящей девушки — навалилось чувство вины за то, что не смог удержаться. Мишка, будь он жив, не одобрил бы такого. Осторожно, чтобы не разбудить Лизу, Леон выбрался из постели и ушел в кухню готовить завтрак. В половине седьмого город казался уже давно проснувшимся, но воздух еще не успел напитаться выхлопными газами и оттого ощущался почти свежим. Распахнув настежь кухонное окно, Леон высунулся до пояса и долго стоял так, вдыхая и выдыхая. «Что теперь будет? Ведь сейчас она проснется и вновь заговорит о генерале и его отсутствии. Кем я буду выглядеть, как себя чувствовать? Не надо было разрешать ей приезжать, но теперь-то что уж…»

Сзади зашлепали по ламинату босые ноги, и через секунду в кухне появилась Лиза — чуть опухшая со сна, растрепанная и хмурая. Однако при виде Леона, повернувшегося к ней от окна, ее личико приняло радостное выражение.

— Тебе лучше?

— Мне нормально, — Леон чувствовал себя неловко, стоя перед девушкой в одних плавках. — Ты в душ?

— Мне на работу надо… или уже не надо, не знаю… — Она села на табуретку, подперла руками щеки и спросила: — Ты на меня сердишься?

— За что?

— Ну, приехала… все такое…

Леон не ответил — он и для себя еще не решил, сердится или нет и на кого именно — на нее или, может, на себя.

— Ты позвонила бы своему начальнику — вдруг нашелся уже?

— Позвонила. Нашелся, — буркнула Лиза, беря из сахарницы кубик сахара и засовывая его в рот.

— Да? — оживился Леон и сел за стол напротив. — И где же его мотало?

— Не сказал.

— Совсем ничего?

— Совсем. И не спросил даже, где я.

— А с чего ты решила, что он должен это спросить?

— Потому что я всегда ночую у него, — отрезала вдруг Лиза недовольным тоном и встала. — Все мужики идиоты. А ему, похоже, даже все равно, что я ему могу изменить. Он этого и в голове не держит. Ну, так вот пусть убедится — нет незаменимых.

Леона словно с ног до головы обдали кипятком из шланга… Не поднимая головы, он негромко, но решительно сказал:

— Уходи отсюда. Уходи и больше никогда мне не звони.

— Леня… — испугалась Лиза, поняв, что сболтнула лишнего, — Леня, я же не то хотела…

— Я все понял, не продолжай. Уходи.

Она сделала неуверенный шаг в его сторону, но от его сгорбленного тела исходила такая злая волна, что Лиза почувствовала, как ее буквально вышвыривает из кухни. Наскоро собрав вещи, она хлопнула входной дверью, а Леон так и остался сидеть в кухне, опустив голову и ссутулив плечи.

Из этого полуобморочного состояния его вывел звонок Хохла. Машинально взяв трубку и нажав кнопку ответа, Леон бесцветным голосом произнес:

— Слушаю.

— А должен бы говорить, — хохотнул Женька.

— О чем?

— Ну, рассказывай, чего надумал-то за ночь.

Леон окончательно очнулся и помотал головой, прогоняя остатки горечи, затопившей душу:

— А, ты об этом… не знаю, Жека, даже не знаю. Всех перебрал, выходит, что только этот парень, который водителя убил. Правда… — Тут он замялся, не будучи уверенным, стоит ли говорить подобное, но все же решился: — Есть один человек, чье поведение мне не внушает доверия уже давно. Но тут еще вот что — он пришел по рекомендации Ксюши — помнишь такую?

— Еще бы мне ее не помнить, когда по ее воле мы с Маринкой чуть на облако не взлетели, — отозвался Хохол, — сахар-то в бензобаке помнишь? А взрыв в кафешке?

— Еще бы. Ну, словом, Вову этого Ксюша Ворону сосватала где-то за полгода до случившегося.

— Тогда Бесом здесь еще не пахло.

— Зато пахло его сыночком — не забыл, кому мы теперь обязаны такой удачной внешностью? — с горечью ответил Леон.

— Нет, это фигня. Там другое было, и девка эта не могла быть замешана — это я тебе точно говорю, у нее свои интересы были к Ворону, отдельные от Беса и его сына. Но проверить этого Вову не помешает. Он кто вообще?

— Юрист. Раньше сидел в одном из автосалонов, а теперь хозяин его поближе перетащил — в «Матросскую тишину».

— Идиот непуганый, — бросил Женька, — так и тащит всякую падаль в дом. Может, он, конечно, и правильный пацан, юрист этот, но к чему так близко к себе новых людей сажать, я не понимаю?

— Мне Марат сказал, что сильно Вова интересуется моей персоной. И про Мирзу тоже в разговоре мелькало как-то, а Марат, сам знаешь, племянник Мирзе.

Хохол долго молчал, потом, понизив голос, сказал:

— Про это я Марине расскажу, она теперь вхожа в этот клубешник на легальных основаниях, пусть сама посмотрит. Ты мне вот что лучше скажи — где нынче Каспер обитает?

Этого Леон, к сожалению, не знал — Каспер в последние годы предпочитал не светиться особо, да и видел его телохранитель Ворона за все время от силы раза два.

— Ну, чисто привидение, да? — захохотал Хохол. — Ничего, на всякое привидение найдутся свои охотники. Не таких ловили — и этого свинтим.

Леон слушал Женьку и удивлялся, насколько многогранным был этот человек. Даже речь его менялась сообразно обстоятельствам и собеседнику — если рядом была Марина, он говорил так, словно всю жизнь живет среди интеллигентов, не позволяя себе жаргона и откровенной «фени».

— Слушай, ты не устаешь при женщине своей быть правильным? — вдруг спросил Леон, и Женька не задумался даже:

— Мне не сложно. Я и так понимаю, что не по себе сук срубил, да и тычут ей этим в лицо постоянно — Ворон, и тот частенько напоминает. Ты-то не знал ее первого мужа… в общем, он такой мажор был — куда мне. Вот и стараюсь хоть на людях соответствовать и по «фене» не ботать.

— Скрутила она тебя…

— Чтобы меня скрутить, надо это уметь, — отрезал Хохол жестко, — и чтобы я это позволил. А ей и напрягаться не нужно было — я сам в ноги лег, и меня это устраивает. И давай, Леон, тему эту закроем.

— Да, извини, зря я… накатило что-то.

— Проблемы?

— Да так…

— Хочешь, поговорим? — предложил Хохол, закуривая.

Леон помолчал пару секунд, но потом понял, что говорить все равно придется — он должен рассказать о том, что генерал Коваль не ночевал дома, а значит, придется сказать и о том, откуда он об этом узнал.

— Поговорим. Но не по телефону. Дай мне час, я приведу себя в порядок и приеду к вам.

— Давай. Тем более что Марина собирается к твоему хозяину ехать, а мы тут с тобой все обмозгуем. Сейчас вот завтраком ее накормлю, отправлю к Ворону — и свободен.

Глава 31

Урал. Марина

Человек может думать обо всем, но делать должен то, в чем он уверен.

Хань Сян-цзы, китайский философ

За завтраком ее мутило — сказывалась многодневная жара, которую Марина не выносила совершенно. С отвращением отодвинув от себя тарелку с овсянкой, она выпила сок и взялась за чашку кофе, но Женька неодобрительно глянул исподлобья:

— Третья. Прекрати.

Она убрала пальцы с блюдца и жалобно посмотрела на мужа:

— Жень…

— Не дави на гниль. Ты плохо выглядишь и плохо спишь.

— Бронебойный, — едва слышно произнесла она, вставая из-за стола.

— Я слышал, — невозмутимо сообщил муж, доедая кашу. — За тобой Мишка заедет?

— Нет, его водитель. Решили, что так лучше будет.

— Ты это… — оборачиваясь и ловя Марину за край халата уже на выходе из кухни, сказал Женька, — посмотри там аккуратно, чем дышит юноша по имени Вова Суриков. Он юристом у Мишки работает. А сосватала его бывшая Мишкина пассия Ксюша. Так вот Леон сказал, что парняга странные вопросы задает Марату и окружающим. Вроде как ничего особенного, но все-таки.

— Я поняла, — чуть улыбнулась она, — пусти.

— Так и уйдешь?

Она взяла его лицо в ладони и долго целовала в губы, не торопясь отрываться.

— Люблю тебя, — промычал Хохол, сгребая ее сзади за волосы и выворачивая шею так, что стало больно.

— Осторожнее — у меня же любовник ревнивый, — захохотала Марина, почувствовав, как губы Хохла впиваются в кожу на шее, и он, оторвавшись на мгновение, шутливо зарычал:

— Я тебе башку сверну сейчас!

— Вообще не сомневаюсь, — заверила она, ловко выворачиваясь из его рук, — хватит, Женя, ну, в самом деле, синяк же будет.

— Иди-иди, собирайся. И смотри там… ну, аккуратнее, в смысле… А я к вечеру заеду. Заодно и тачку заберем.

Сидя в кабинете Ворона на диване в самом углу, Марина делала вид, что увлеченно читает какой-то подвернувшийся под руку глянцевый журнал, но при этом успевала зорко следить за теми, кто входил и выходил. Мишка решал какие-то вопросы по переоборудованию одного из автоцентров, долго ругался по телефону с подрядчиком, потом обсуждал покупку оборудования для мойки, потом еще что-то в этом же духе. Ничего интересного не происходило. Коваль встала, чтобы размять затекшие ноги, прошлась по кабинету, не обращая внимания на то, что компаньон откровенно рассматривает ее фигуру, обтянутую бежевым платьем.

— Кофе хочешь? — спросил Ворон и, не дожидаясь ответа, нажал кнопку звонка.

Вошла секретарша, покосилась на Марину и выслушала короткое приказание шефа насчет кофе и того, как именно его сварить:

— И не сама бурду свою делай, спустись в бар, пусть Игорь сварит. Корицу не забудь.

Утратив интерес к секретарше, Ворон переключился на Марину, подошедшую к столу и присевшую на край:

— Ты чего сегодня такая?

— Какая? — покручивая стакан с ручками, спросила она.

— Спокойная.

— Не нравится? — сощурилась она. — А я ведь жду, Мишаня, когда ты мне расскажешь, что решил. Ты подумал о нашем вчерашнем разговоре? Так и будешь ствол за пазухой держать?

Ворон вздохнул и отбросил ручку, которой собирался что-то подписать:

— Ну чего ты взъелась-то на меня? Если бы я чего хотел, так давно бы уж сказал. Но мы с тобой друг друга в деле не раз проверили, Маринка.

— Тогда какого же черта ты юлишь?

— Да где?! Я весь как на ладони — вот, гляди, весь перед тобой, делай что хочешь! — рванув галстук и рубаху на груди, громыхнул Ворон. Пуговицы не выдержали и отвалились, поскакали по полу, а в появившейся прорехе обнажилась синяя татуировка в виде ворона, сидящего на ветке дерева.

— Ну и к чему ты мне тут картинки демонстрируешь? — насмешливо поинтересовалась Коваль, перекидывая ногу на ногу и устраиваясь на столе поудобнее. — Я еще не такое видела, если знаешь. Скажи лучше, что делать будем. Генерал-то наш с Виолой снова схлестнулся. — Сказав это, Марина прикусила язык, поняв, что словом «снова» могла запросто выдать то, что знакома с Ковалем лучше, чем хотела показать Ворону, но тот, разгоряченный попыткой доказать свою честность, не обратил на это никакого внимания.

— В смысле с Виолой? Как это? — заморгал Мишка, которого эта информация, похоже, повергла в легкий шок.

— А вот так. Вчера охранник твой позвонил Леону. Генерал снял квартиру в доме на набережной, потом отбыл куда-то и вернулся уже в сопровождении дамы, которая по описанию ну просто одно лицо с женой вашего якобы покойного мэра. Сечешь?

— Ах ты ж, сука какая… — протянул Ворон тихо, и было непонятно, кого именно он имеет в виду — Ветку или же генерала.

— Ты сильно выражениями-то не раскидывайся, дорогой, — насмешливо посоветовала Марина, — нам как раз это все только на руку — будет чем генерала твоего повязать по рукам и ногам.

— Если Бес раньше не успеет.

— Ты издеваешься? — изогнула бровь Коваль. — Да Ветка под пытками не признается, что спала с ментом, ты что?! И сделает так, что Бес ни за что об этой связи не узнает.

— Ты не больно скрывала в свое время, а была покруче Ветки твоей.

— Я никогда ничего не скрывала, если помнишь. Но тут другое… Бес крепко держит Виолу сыном — прямо намертво, и она никак не может с этим ничего поделать. Он ее шантажирует, впрямую говорит — только дернись, и пацана больше не увидишь. А она мальчика любит, я это видела. И вот на этом, как мне ни противно, я тоже сыграю — в конце концов, кто, как не Ветка, сдал меня тебе, а? — Сказав это, Марина в упор уставилась в глаза Ворона, и тот дрогнул, отвел взгляд:

— Ладно тебе — «сдала».

— Ну, по-другому назови, — пожала плечами Марина, — мне все равно. Я никогда ее ничем не прижимала, ничем не обижала — наоборот. Но Ветка тоже из тех, кто не особенно помнит добро, когда их самих припирает к стене. Так почему я должна изображать всепрощение, да? Будет нужно — и я намекну, что могу поделиться кое-какой информацией с Бесом, а ей это хуже ножа — Гришка сразу же ее из дома выкинет и сына так спрячет, что она остаток жизни проведет в поисках и все равно не найдет.

Ворон внимательно наблюдал за тем, как меняется выражение ее лица, и ему вдруг стало не по себе. Если так легко она говорит о том, что сольет лучшую подругу, любовницу, то что же будет с ним, если что-то пойдет не так?

— А ты об этом не думай, спокойнее спать будешь, — по-прежнему насмешливо посоветовала Марина. — Я же вижу, что в твоей голове творится, Мишка. И запомни, я никогда подобных вещей не проворачивала, мне это противно, но если будет нужно и ничего другого под рукой не окажется, я думать долго не стану. В конце концов, кто и когда думал обо мне? Ты, Ветка — кто? Да вот Хохол только, потому что ему, кроме меня самой, ничего в жизни не нужно. И смысла нет ему меня кому-то продавать. А вот вы не задумаетесь. Ну, так будем играть по вашим правилам или по моим все-таки, а?

Ворон встал из кресла, отбросил на пол сорванный с шеи галстук и налил в стакан минералку. Выпив залпом, вытер ладонью рот и повернулся к сидевшей на столе Марине:

— Ох, и сука ты все-таки, Наковальня. Схватишь за причинное место и жмешь что есть дури.

Она захохотала, легко спрыгнула на пол и подошла к нему вплотную, положила холодную ладонь на обнаженную разорванной рубашкой грудь и прошептала, глядя в глаза:

— Вот и не рыпайся, Мишаня, а то ведь и оторву ненароком…

Ворон почувствовал, как по спине поползла противная струйка пота — он отлично знал, что шутить эта женщина не будет. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут дверь кабинета неожиданно распахнулась, и на пороге появился генерал Коваль собственной персоной. Сцену нужно было доигрывать до конца, Марина это почувствовала всей кожей, а потому медленно убрала руку с груди Ворона, провела пальцем по его щеке, будто лаская, и, очаровательно улыбнувшись, повернулась к двери:

— Ой, Дмитрий Викторович… добрый день. Извините, мы, кажется, дверь запереть забыли.

Ворону показалось даже, что на ее щеках выступил легкий румянец смущения — настолько натурально она разыграла удивление и неловкость. «Ну, сука! — восхищенно подумал он, поправляя рубаху. — Как и впрямь собиралась тут со мной на стол лечь…»

Генерал только хмыкнул, оценив мизансцену и решив, что сорвал своему спонсору любовные игры на рабочем месте. Марина же, одернув чуть задравшееся платье, спокойно вернулась на диван, перекинула ногу на ногу и снова погрузилась в чтение журнала.

— Может, кофе? — предложил Ворон, вспомнив, что секретарша так и не принесла Марине заказанный много раньше напиток.

— Да, можно… — садясь в кресло у журнального столика, проговорил и Дмитрий. — Что-то чувствую себя не очень… не выспался, видно.

«Ну, еще бы! — фыркнула про себя Марина. — Знаю я Ветку… разумеется, ты не выспался — ты вообще не спал, вон под глазами-то все синее, не мальчик же, поберегся бы».

Когда кофе вместо секретарши в кабинет внес молодой человек в костюме и белоснежной рубашке, у Марины противно кольнуло в груди. Парня этого она видела впервые, но, судя по всему, и Ворон, и Дмитрий его знали. «Интересно, кто это», — подумала она, наблюдая за тем, как он расставляет чашки на столе. Вроде ничего необычного, но ощущение холода и еще то, что Ворону он поставил чашку, стоявшую на подносе дальше всего. «Как-то нелогично — бери ближайшую к клиенту, чтоб не расплескать», — думала Коваль, наблюдая за тем, как рука парня чуть дрогнула, когда он ставил чашку перед Мишкой. Закончив расставлять, парень выпрямился и, держа поднос, ожидал указаний, а Марина все никак не могла отвести взгляд от чашки, стоявшей перед Вороном.

Почему-то, глядя на нее и особенно на дрожащий в руках парня поднос, Марина вдруг испытала странное чувство, приходившее только в момент опасности. Все тот же могильный холод, как будто прикосновение руки к лицу — мертвой руки. Вздрогнув всем телом, она переменила позу и коленом толкнула стол. Чашка не удержалась на блюдце и упала, разлетевшись на осколки при ударе о кафельную плитку — пижонский кабинет Ворона был оборудован таким образом, чтобы под столиком, на котором сервировали кофе или легкий ужин, можно было легко убирать.

Парень растерянно смотрел на осколки чашки, и Марина, внимательно наблюдавшая за ним, вдруг заметила, как в его глазах промелькнуло выражение крайнего ужаса. «Странно. С чего бы ему так расстраиваться? Мишка вычитает из зарплаты за бой посуды?»

— Ну что ты замер? — недовольно поморщился Ворон. — Зови уборщицу.

— А не надо, — сказала Марина и встала, — я сама уберу. Вы свободны, молодой человек.

Тот слегка попятился к двери, но не вышел, ожидая указаний все-таки от шефа. Генерал Коваль вообще ничего не понимал — у него была бессонная ночь, и чашка кофе сейчас — это все, чего он хотел, а теперь криворукий парень отодвинул эти мечты еще минут на двадцать. Ворон тоже не мог уловить, к чему клонит Наковальня и с чего ради вдруг решила убираться в кабинете собственноручно, но, помня о том, что эта женщина ничего просто так не делает, решил на всякий случай подыграть:

— Иди, Вова, мы тут сами. И пришли все-таки официантку.

«О, так это, похоже, и есть юрист Вова Суриков, о котором мне Женька утром говорил», — смекнула Марина, когда парень кивнул и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

— Дай мне пакетик какой-нибудь, — попросила она у оторопевшего Ворона и краем глаза заметила, как напряглось при этих словах лицо брата.

— Зачем? — не понял Мишка, но встал и направился к стенному шкафу. — Нет у меня пакетов, вот разве что отсюда вытряхнуть… — Он взял с полки подарочный пакет от одного из автосалонов, выбросил из него содержимое и протянул Марине.

Та аккуратно, при помощи салфетки, сложила в него осколки чашки, стараясь зацепить немного кофейной гущи, свернула пакет и положила на стол:

— Ну что вы на меня вылупились оба?

— Ты чего… чего сказать-то хочешь? — моргал глазами Ворон.

— Ничего. Эксперта найди какого-нибудь и придумай повод, по которому тебе нужно эту чашку проверить на содержимое.

— Ты совсем головой поехала?! Это же Вовка, юрист мой! Он давно у меня работает, ты что?! — заблажил Ворон, но Марина прижала палец к губам:

— Тсс! Орать перестань. Если Вова твой чист, то все в порядке, правда?

— Погодите… — вклинился в беседу генерал, — а что, собственно, происходит?

— Угадайте, Дмитрий Викторович, вы же тут у нас милиционер бывший, — бросила Марина, не поворачиваясь.

— Ну, я так понял, вы хотите чашку на экспертизу отдать? А с какой целью?

— А вкус кофе мне не понравился! — отрезала она. — Считайте это бабской блажью, хорошо?

— Я все равно не понимаю…

— Ну и к лучшему. Не надо вам в этом ничего понимать. Избирайтесь на свой мэрский пост дальше и в наши внутренние дела не лезьте, так всем будет проще. Миша, я, пожалуй, поеду сама к экспертам, — сказала она, беря пакет и незаметно давая Ворону понять, чтобы вышел с ней на площадку. — Всего доброго, господин генерал.

Когда они оказались на площадке, Ворон, изо всех сил прижав Марину спиной к стене, зашипел ей в лицо:

— Ты чего творишь-то?!

— Руки убрал, — негромко, но властно приказала она, и Ворон слегка обмяк, отступил на два шага. — Вот так. Я сейчас эту посудину Леону твоему отвезу, пусть он сам все проверит. Сурикову ни слова не говори — это понятно? Продержись два дня и не подавай вида, что заподозрил его в чем-то, это важно. Генералу сейчас нажуй что хочешь, но пусть он про чашку забудет, понял? Плети все, что в голову взбредет, но он не должен больше про эту чашку ничего знать. А я отвезу ее Леону и вернусь. Да, скажи Марату, пусть лично проверит мою машину, она всю ночь здесь простояла, мало ли…

Ворон вытер вспотевший лоб и нахмурился:

— Ты что же, всерьез это… про Вовку-то?

— Сказала же — пока не знаю. Все, гони Марата к тачке, я покурю пока.

Она вынула из сумки пачку сигарет и зажигалку и спустилась во внутренний двор. У мусорных баков курили официант и бармен Игорь, увидели ее и приветливо заулыбались. Игорь споро подскочил и щелкнул своей зажигалкой, поднося ее к кончику сигареты, небрежно вставленной Мариной в уголок губ.

— Спасибо, — выпустив струйку дыма, произнесла она.

Игорь улыбнулся в ответ:

— Не за что, Марья Андреевна, — и Коваль отметила про себя, что Леон на пару с Маратом уже успели «легализовать» ее присутствие возле Ворона — вон, даже бармен имя-отчество выучил.

Марат заехал во двор на ее машине, выпрыгнул с водительского места:

— В порядке все, Марья Андреевна, можете ехать. У вас бензина маловато, давайте я залью? У нас в канистре всегда есть.

— Не надо, я по дороге на заправку заеду, — отказалась она и села за руль, выбросив недокуренную сигарету.

Выехав на главную улицу, она набрала номер Леона. Тот не отвечал, и Марина перезвонила еще раз.

— Простите, не услышал звонка, я за рулем, — услышала она через несколько секунд и напряглась:

— Ты куда-то собрался?

— По делу.

— По какому? — не отставала Марина, предчувствуя недоброе.

— По личному.

— Леон, не ври мне. Я не просто так звоню, ты мне срочно нужен.

— Что-то случилось? — обеспокоенным тоном спросил Леон, и тут же в трубке раздался голос Хохла:

— Что у тебя там?

— О, ну, я так и знала, — удовлетворенно сказала Коваль, останавливаясь на светофоре, — я ж тебя просила не ездить к Касперу.

— Успокойся, мы еще не доехали. Ты где и что у тебя случилось?

— Я еду от «Матросской тишины» в сторону дома Леона.

— Паркуйся у здания МБК и жди, мы будем через три минуты, — решительно велел муж и бросил трубку.

Пришлось подчиниться, хотя парковка у офисного здания корпорации, принадлежавшей когда-то Малышу, была не самым приятным местом. Это забранное темно-синим стеклом восьмиэтажное строение вызывало у Марины такую острую боль в сердце, что становилось невозможно дышать. Сколько раз она взлетала по этим ступеням одна и с охранниками, сколько раз выходила из этого здания под руку с любимым мужем… именно здесь она впервые убедила Егора в том, что он никогда не сможет жить с кем-то, кроме нее, здесь обдумала и осуществила жестокий, но необходимый план по вызволению Малышева от похитителей, здесь потеряла его и вернула…

Припарковав машину у самого выезда, чтобы не приближаться к крыльцу и не делать себе еще больнее, чем уже есть, Марина закурила и с тоской посмотрела на поблескивающее на солнце синее стекло фасада.

— Егор-Егор, сколько же всего… — прошептала она, слизывая с губ слезу, стремительно выкатившуюся из правого глаза. — И я еще не была у тебя на могиле… ты перестал звать меня, любимый…

— О, твою мать, ну, так и знал — ревет! — Дверь пассажирского места распахнулась, и в салон ввалился Хохол в белой майке и голубых джинсах.

Марина спешно отвернулась, пряча лицо, но он быстро поймал ее за подбородок и развернул к себе:

— Ну, прости… это было первое, что мне в голову пришло из близко расположенного. Прости, котенок, я не хотел… — он легко перекинул ее с сиденья на колени и прижал к груди, поглаживая по волосам: — Не плачь, моя девочка.

Она как-то беспомощно всхлипнула, вжавшись лицом в его грудь:

— Так больно, Женька… до сих пор…

— Ну, прости, родная… я действительно не подумал, прости.

Она вытерла глаза и пробормотала:

— Я знаю… ты тут совсем ни при чем, правда. Это как с пружиной — ее можно сжимать только до определенного предела, а потом она вдруг развернется и тебя же по морде треснет. Так и с памятью… Все, я успокоилась.

— Точно? — подозрительно спросил Женька, заглядывая ей в лицо, но у него на коленях уже сидела прежняя Коваль — собранная, жесткая и сосредоточенная. Он всегда удивлялся этому умению жены так быстро перевоплощаться и брать себя в руки, маскируя секундную слабость ледяным спокойствием.

— Да. Леон где?

— В машине сидит. Я так и понял, что ты… ну, в общем, не надо ему видеть, да?

Она благодарно улыбнулась и поцеловала его в губы:

— Да, родной. Ты молодец, спасибо тебе. Идем, у меня есть дело и разговор.

Они перебрались в машину Леона, и Женька отметил, что Марина села так, чтобы не видеть здания МБК.

— Короче, парни, — сказала она, вынимая из сумки пакет с логотипом автосалона, — вот тут чашка с остатками кофе, который сегодня этот ваш Вова Суриков пытался подать Мишке. Я не уверена, что права, но очень уж он нервничал — аж ручонки тряслись, когда чашки по столу расставлял. А эта на подносе особнячком стояла, отдельно. И закралось мне в голову нехорошее подозрение… — Она многозначительно посмотрела на мужа и Леона. — В общем, чашку я на пол смахнула, и Вова еще сильнее задергался. Так давайте же проверим, что в ней было, а?

Леон взял у нее пакет и заглянул внутрь:

— Ого, даже гущи немного есть. Это отлично. Я разберусь.

— Только, Леон, давай так — результаты ты только мне покажешь, а Ворону пока знать не надо.

— Я понял.

— Ты чего задумала? — спросил Женька, отлично понимавший, что все это говорится и делается неспроста.

— Возьму Вову вашего на понт. Если ему нечего скрывать, то и не будет ничего. А вот если есть… Женя, дай сигарету, мои кончились, — заглянув в пустую пачку, попросила Марина, и Хохол со вздохом вынул из кармана джинсов пачку тонких сигарет с ментолом:

— Мне кажется, ты вообще забыла, что такое покупать себе сигареты самостоятельно. В день, когда я умру, ты бросишь курить.

— Чушь не пори. С чего это я должна бросить курить?

Леон подумал, что ослышался — вертел головой, вглядываясь в лица Хохла и Марины, но оба были совершенно серьезны.

— Так а кто тебе за ними бегать-то будет, если меня не станет?

— Ой, я тебя умоляю! Найдутся желающие, не переживай. — Она прикурила от протянутой мужем зажигалки и со смехом объяснила совершенно ошарашенному Леону: — Не реагируй, это у нас юмор такой. Он прекрасно знает, что без него я не только курить брошу — я жить брошу без него, — и в этой фразе Леон не уловил ни единого намека на юмор…

Хохол безмятежно улыбался, глядя на жену с любовью. Он все про нее знал.

— Только, Леон, попробуй поскорее с экспертизой, если это возможно, — попросила Марина, возвращаясь к тому, с чего начали, — если нужны деньги, скажи.

— Нет, не нужны. У меня есть человек в экспертизе. К вечеру постараюсь все сделать, но только ехать нужно сейчас.

— Так поезжай. А ты — ко мне в машину, я тебя домой завезу и вернусь в «Тишину», — сказала она, обращаясь к мужу.

Хохол заскрипел зубами, но промолчал — если она не берет его с собой, значит, в офисе, скорее всего, генерал, а эта встреча никому не нужна.

— Хорошо. Хоть высплюсь, — буркнул он.

Они пересели в свою машину, Леон выехал со стоянки и свернул налево, скрылся за поворотом, а Марина, сидящая за рулем, все никак не могла повернуть ключ в замке зажигания. Хохол молчал. Он проклинал себя за то, что заставил ее заехать именно сюда, и даже не потому, что этим невольно всколыхнул воспоминания. Он до сих пор не мог смириться с тем, что, даже мертвый, Малыш в две секунды забирал у него Марину. Он понимал, что никого в своей жизни Коваль не любила, кроме Малышева, это было настоящее сильное чувство, над которым оказалось не властно даже время, даже смерть, и от этого было больно.

На его сжатый на колене кулак легла узкая холодная ладонь.

— Не мучайся, мой мальчик. Я же с тобой, — прозвучал чуть хрипловатый голос жены.

— Да. Со мной, — вывернул он, отворачиваясь, — поехали.

— Хочешь, я не буду возвращаться к Мишке? — спросила она, не убирая руки. — Побудем вдвоем.

— Что, на кладбище поедем? — криво усмехнулся Хохол, стараясь скрыть, как недоволен и как ему больно.

Она чуть отпрянула и внимательно посмотрела на мужа, отвернувшегося от нее:

— Ты опять?

Резко развернувшись, он схватил ее за плечи и встряхнул:

— А ты думаешь, что я железный?! Сколько я могу это терпеть, скажи?!

Не сумев совладать с собой, он выскочил из машины, хлопнул дверкой и почти бегом скрылся за ближайшим офисным зданием.

— Истеричка, — процедила Марина, оставшись одна, — как обычно, защемило самолюбие…

Повернув ключ, она решительно вывела машину с парковки и поехала обратно в «Матросскую тишину».

Глава 32

Урал. Хохол

Просить не сомневаться того, кто не сомневается, — все равно что просить сомневаться.

Кобо Абэ, писатель

Он шел, не разбирая дороги, даже не понимая, куда идет и зачем. Его преследовала одна и та же картина — Коваль, вытянувшаяся в струнку, с идеально прямой спиной и скорбным выражением на лице. Она всегда переносила страдания только так — выпрямив спину и вздернув подбородок, она даже плакала так, отличаясь этим от всех остальных женщин. Сворачиваться в клубок, горбиться — это было не в ее правилах, любые невзгоды и трудности она встречала, распрямив плечи и подняв голову. И Женька знал — этому она научилась в первый год своей жизни в доме Мастифа, в тот самый день, когда на ее глазах старик с подручными заживо сожгли в костре Олега Черепа. Именно в тот момент она поняла — если согнется, то всю жизнь проведет в этом положении, а Коваль была не из тех, кто сгибается. Много раз это умение ставило ее на самый край, но изменять привычке она не умела. Сколько их было, желающих поставить несгибаемую Коваль на колени… Но никому не удалось. И только с ним, Женькой, она позволяла себе такое, во что мало кто поверил бы. Только он знал, какое это ощущение, когда сама Наковальня стоит перед ним на коленях и смотрит снизу вверх. Увы, это было возможно только в постели.

И сейчас она снова сломала его, заставила вывернуть наружу то, что он чувствует, снова показать ей свое самое уязвимое место.

«Напиться бы, — думал Хохол, шагая по улице в сторону набережной. — Да, напиться и вжарить ей, чтобы помнила». Но он хорошо знал, что не сделает этого, потому что дальнейший сценарий его тоже не устраивал. Чувство вины и жгучего стыда, охватывавшего Женьку всякий раз после подобных экзекуций, было хуже ножа. Хохол понимал, что слаб против Марины, слаб хотя бы потому, что бьет ее от бессилия, от невозможности изменить что-то, переломить.

— Сууукааа… — простонал он, садясь на лавку у подъезда старенькой пятиэтажки и вцепляясь в волосы.

Подняв голову, Хохол увидел прямо перед собой метрах в ста супермаркет и понял, что это знак. Решительно поднявшись, он направился туда. В отделе алкоголя не глядя побросал в корзинку бутылки с водкой и пошел к кассе, на ходу вынимая из кармана смятые купюры. Встав в небольшую очередь, он оказался за невысокой пожилой женщиной в легких брюках и кофточке в горошек. Внезапно она обернулась и тихо ахнула:

— Женя…

Хохол не сразу понял, что она обращается к нему, даже повернулся посмотреть, не стоит ли кто сзади, однако женщина взяла его за руку и сжала:

— Женечка… да как же ты… — и он, присмотревшись, узнал в этой совершенно седой миловидной тетке Дашу. Дашу, бывшую домработницу Малыша и Марины, прожившую в их доме почти всю жизнь.

— Дашка?! Ты как тут? — обняв ее, спросил Хохол, и в носу у него защипало от навалившихся воспоминаний — родной человек, как ни крути.

— Да я-то живу здесь, а вот ты как? И чего это? — кивнув на корзинку, полную бутылок, спросила Даша.

— Это… а, это так…

— Понятно, — решительно заявила Дарья, вынимая из кошелька банковскую карту и протягивая кассиру. — Значит, так, девушка. Водку мы брать не будем.

Кассир посмотрела на Хохла, и тот развел руками, признавая поражение.

Подхватив Дашины пакеты, он вышел следом за ней из супермаркета и спросил, останавливаясь на крыльце:

— Куда тебя проводить?

— Почему это проводить? Мы ко мне пойдем, посидим, чаю выпьем, ты мне все расскажешь, — все так же решительно заявила Дарья. — Я же вижу, Женечка — больной ты весь, аж глаза потухли. Идем, идем.

И Хохол, удивляясь себе, подчинился и пошел рядом с Дашей к той самой пятиэтажке, у которой сидел несколько минут назад.

Поднявшись на четвертый этаж, они остановились у массивной двери, за которой Хохлу открылась уютная, хорошо отремонтированная трехкомнатная квартира.

— Ты проходи, Женечка, я сейчас…

Даша скрылась в кухне, а Хохол, скинув кроссовки, вошел в большую светлую комнату, обставленную мягкой мебелью песочного цвета. Даша вернулась с подносом, на котором стояли чашки, сахарница и заварочный чайник, а в руке у нее обнаружилась корзинка со свежими плюшками.

— О господи, я уже забыл, как выглядят твои знаменитые творожные шаньги, — захохотал Хохол, помогая женщине расставить все на столе.

Даша принесла из кухни горячий чайник, установила его на подставке и уселась напротив Женьки в мягкое кресло.

— Ну, ты ешь и рассказывай. А… может, борщика, а? Утром варила.

— А давай, — согласился он, — от твоего борща отказываться грех.

Даша засмеялась:

— Ты не скромничай. Варить борщ ты умеешь лучше меня. Идем тогда в кухню, я погрею, а ты покуришь.

Кухонька оказалась маленькой, но уютной и чистой — ну а чего еще можно было ожидать от Даши. Пока в микроволновке грелся борщ, Женька курил, приоткрыв окно, а Даша, примостившись у стола, не сводила с него глаз.

— И не постарел ты совсем, Женечка, все такой же… Как Марина Викторовна-то?

— Как обычно, — процедил он сквозь зубы. — Чего, думаешь, я водярой тарился, как танкер горючим?

Даша печально улыбнулась:

— Опять поссорились? Она здесь, выходит?

— Ну а где ей быть-то? Здесь. С Вороном дела решает. Да и хозяин твой прежний, Григорий, мать его, Андреевич тоже тут.

— Ты смотри… значит, не обозналась я вчера, Виолу видела, — проговорила Даша, водя по столу ладонью.

— Где ты ее видела? — насторожился Хохол, прижимая окурок в пепельнице.

— Да на набережной, в беседке — помнишь, Марина Викторовна любила там гулять? Я с собакой выходила, соседкиного лабрадора выгуливаю, она приболела сама-то… Ну, вот, значит, иду я с Тихоном, смотрю — в беседке женщина сидит. Платье красивое, ярко-синее, волосы кудрявые по плечам — ну, чисто Виола. Да я подумала — откуда ей тут, уехала же вместе с Лешенькой…

— Виола. А мужика с ней никакого не было?

Даша вынула из микроволновки тарелку с умопомрачительно пахнущим борщом и понесла в гостиную, на ходу продолжая:

— Нет, Женечка, одна она сидела, вроде как ждала кого-то. Погоди… а Григорий-то Андреевич умер же, — вдруг сказала она, вопросительно глядя на вошедшего следом за ней в комнату Хохла.

— Дашка, я тебя умоляю… Покойники нынче пошли — сама знаешь. Моя вон по городу скачет, как живая. Так и Бес. Для кого умер, для кого — даже слишком жив.

— Ты садись, ешь, пока горячее. Значит, снова он сюда приехал? И Марина Викторовна тут как тут… Вот горячая головушка, нет ей покоя ни на этом свете, ни на том. Опять делят чего-то?

Хохол кивнул и взялся за ложку. Горячий ароматный борщ на время примирил его с действительностью и даже перекрыл ощущения от ссоры с женой. Но Даша, конечно, хотела знать все.

— Как живете-то вы там?

— Да как… как всегда. Она вроде нормальная, держится, а потом в какой-то момент — бац! — и как сегодня. Трах-бах, истерика на ровном месте. Малыша, вишь, вспомнила, у здания МБК припарковались, так у нее сразу воспоминания, слезы, и я по боку ей, — с горечью ответил Женька, возя ложкой по тарелке. — Даша, ну, скажи, ей чего не хватает? Ведь люблю — аж в груди давит, сдохнуть готов за нее, совсем себя потерял… А она все по покойнику убивается, как долго еще терпеть-то?

Он шмякнул ложку в борщ и закрыл руками лицо. Даша пересела к нему на диван и обняла за плечи, поглаживая по выбеленным волосам, как маленького:

— Женя-Женя… да ведь ты же сразу знал, кого замуж берешь. Она из непокорных — хоть убей. И любила Егора Сергеевича вот как ты — ее. Я-то помню… Гордая была, не могла через себя перешагнуть, выгнала его перед выборами, в доме закрылась и выла, как собака, в комнате. А стоило ему приехать — все, спина прямая, глаза сухие, иди, говорит, Малышев, отсюда. Ну, Егор-то Сергеевич тоже иной раз голову терял… с автоматом как-то к ней в спальню вломился. Чудили, ой чудили оба… Да ты ведь помнишь, как она убивалась, когда он смерть свою инсценировал? Думали — все, с ума сойдет. И ведь это ты, Женечка, ее к жизни вернул. Поверь мне, она об этом никогда не забудет, сама мне сколько раз говорила — Даша, я без Женьки бы не выжила.

— Но вернулась все равно к нему, — буркнул Хохол, не убирая от лица искалеченных рук.

— Вернулась. Но и тебя не погнала же, понимала, что нужен ты ей, ценила за помощь.

— Да что мне эти ее ценилки, Даша? Я живой человек, я любви хочу, понимания, да просто иной раз жалости. А она — железная. Одно слово — Наковальня.

Даша вдруг рассердилась, оттолкнула его от себя и грозно спросила:

— Да ты мужик или баба истеричная? Заладил — «Наковальня, Наковальня»! Ну, не умеет она про чувства разговаривать! Но это не значит, что она тебя не любит. Не любила бы — не вытаскивала бы тебя столько раз. Не помнишь, как у Бурого в подвале сидел? А как Григорий Андреевич ее постоянно тобой укорял? Легко ей было при ее-то положении это выдерживать и тебя в обиду не давать? Ты кем был-то против нее? Отморозок, прости господи, охранник, мяса кусок! А она об этом не думала! За ней какие люди увивались, а замуж она за тебя пошла, за дурака! Тьфу!

Даша встала и вышла в кухню, загремела там чем-то. Женька ошарашенно сидел на диване и хлопал глазами. Такой отповеди от обычно тихой и спокойной Даши он вообще не ожидал. Самое обидное заключалось в том, что она была во всем права, как ни крути… Не говоря особенно слов о любви, Коваль тем не менее делами столько раз доказала эту самую любовь к нему, что Хохлу стало стыдно. Да, она такая, какая есть, и он прекрасно знал об этом, когда так настойчиво звал ее замуж. И еще… в глубине души он отлично знал — изменись Марина хоть на йоту, и кто знает, что было бы. Он любил ее такой, какой знал, и другая ему была не нужна.

Женька поднялся и пошел в кухню, обнял мывшую посуду Дашу за талию и, согнувшись в три погибели, положил ей на плечо подбородок:

— Дашка… ну, Дашка, не злись, чего ты… я ж не всерьез, ты ведь знаешь. Люблю ее, стерву, дышать не могу без нее. А хочешь, мы с ней к тебе приедем? Ты ведь соскучилась… да и Маринка рада будет. Хочешь?

Даша, все еще сердясь, кивнула. Женька поцеловал ее в щеку:

— Ну, мир? А то я и борщ не доел, а он остывает.

— Так доедай, я приду сейчас.

Он вернулся в гостиную, дохлебал остатки борща и, довольный, откинулся на спинку дивана. Дашина квартира, как и сама Даша, его успокаивали. Давно, еще когда они жили здесь, в поселке «Парадиз», в тяжелые моменты именно Даша оказывалась рядом с Женькой, выслушивала, поддерживала, иной раз давала советы. От нее исходила какая-то теплая, обволакивающая энергия, заставлявшая вспыльчивого и взрывного Хохла успокаиваться.

— Ну что, чайку теперь? — Даша вошла со вновь подогретым чайником. — И про Егорушку расскажи мне.

Хохол под чай и творожные шаньги долго рассказывал о том, как учится и чем занимается сын, а потом предложил позвонить ему:

— Заодно и посмотришь, как вырос.

Даша споро, как молодая совсем, сбегала в соседнюю комнату за очками, а Женька тем временем написал сыну сообщение с просьбой к вожатому разрешить внеплановый разговор. Ждать пришлось долго, Женька пару раз выходил покурить и даже занервничал — не случилось ли чего. Но вот от Грегори пришел ответ, что вожатый разрешил, и через секунду раздался вызов по видеосвязи. Хохол придвинулся ближе к Даше, и, когда на экране мобильного возникла улыбающаяся мордочка мальчика, она всплеснула руками и охнула:

— Егорушка… какой же ты взрослый стал, мальчик мой…

— Тетя Даша? — не совсем уверенно спросил Грег.

— Вспомнил! — обрадовалась она, вытирая текущие из-под очков слезы. — Узнал, родной мой…

— Дашка, ты не реви давай, — сказал Хохол, у которого тоже защипало в носу, — все же хорошо. Смотри, какой парень получился — спортсмен, теперь вот еще и путешественник. У тебя все там нормально, сынок?

— Да, пап, все хорошо. Я, правда, вчера сорвался с камня, ногу немножко подвернул, но уже лучше, ты маме не говори, она расстроится.

— А с ногой-то что? — обеспокоенно спросил Хохол, и Грегори беспечно отмахнулся:

— Говорю же, не туда наступил, сорвался, локоть ободрал немного и ногу подвернул. Она вечером опухла, но мне положили лед, теперь уже могу наступать.

— Ты там смотри — аккуратнее.

— Ну, пап… я что — маленький?

— Большой-большой. А как вообще?

— Нормально. Даже соскучиться не успел еще. Мама как? Хорошо отдохнули?

— Неплохо. Мама в порядке. — Хохол отметил про себя, что сын не задал вопросов по поводу появления Даши — понял, что они с Мариной в России.

— Она спать начала? Или как всегда?

— Не волнуйся, нормально спит, я же слежу. Сынок… тут дело такое… нам придется задержаться на какое-то время, дел много. Тебя Гена заберет, ты у него поживешь пока, хорошо?

— И мне к вам нельзя приехать? — огорченно спросил сын, настроение у которого заметно испортилось.

— Извини, сынок, не получится.

Грегори заморгал, стараясь скрыть подкатившиеся слезы — ему было всего десять, он очень надеялся на скорую встречу с матерью и отцом, и теперь эта встреча откладывалась на неопределенный срок. Но нужно было держать себя в руках…

— Ладно… я с Геной на тренировки похожу, — выдавил он, отворачиваясь.

— Грег, — внушительно сказал Женька, — я тебе обещаю, что мы лишнего дня здесь не задержимся. Как только решим вопросы, в тот же день в самолет и к тебе.

— Ты всегда так говоришь…

— И что — я хоть раз тебя обманул? — чуть повысил голос Хохол.

— Нет…

— Ну и все тогда. Ладно, тебе пора уже. И Даша плачет, залила тут все слезами. — Чуть толкнув действительно плакавшую домработницу в бок, Женька развернул телефон так, чтобы Грег ее увидел.

— Тетя Даша, ты не плачь. У меня все хорошо. Ты мамочке скажи, что я ее люблю и соскучился. Только про ногу не говорите, папа, ты обещал.

— Хорошо, не скажем, — улыбнулся Хохол. — Иди уже, травмированный.

Грегори выключил телефон, изображение пропало, и Хохол вздохнул:

— Ну, видела? Здоровенный парняга уже.

Даша молча плакала, вытирая глаза платочком. Она видела Грегори в последний раз пятилетним, когда они с Мариной жили в доме Виолы и Беса, ждали освобождения Хохла из Бутырки. За это время мальчик сильно вырос, изменился, повзрослел. В нем появилось что-то уже совсем заграничное, какой-то очень заметный след другой жизни. Но Даша помнила его совсем крошечным, десятимесячным — таким, каким впервые увидела на руках у Марины. Он рос у нее на глазах, к ней в кухню прибегал со слезами, когда с Мариной случилось несчастье, и она лежала в больнице, обритая наголо и надежно спрятанная ото всех. Бедный Женька тогда рвался между лежащей в беспамятстве любимой женщиной и вот этим мальчиком, которому не приходился никем. Даша жалела всех троих, помогала, чем могла. И вот теперь Егорка на экране телефона — такой самостоятельный, заботливый, волнующийся о матери…

— Хорошего парня вырастили, Женечка, — всхлипывая, сказала она, — хоть и трудно тебе было…

Хохол обнял ее и погладил по седым волосам:

— Ну, не реви, все хорошо же. А может, прямо сейчас к нам поедем? Маринка вернется от Ворона — рада будет.

— Нет, Женя, сегодня ты сам должен, один, — решительно сказала Даша, — ведь знаю же — обидел ее, теперь исправить должен. А на днях посмотрим. И лучше вы ко мне — я пирогов напеку, рис сделаю, как Марина Викторовна любит. Да и квартиру ей хочу показать — если бы не она, не сделать мне такого ремонта ни в жизнь, да и маму не похоронить достойно. По гроб жизни я жене твоей обязана.

«Ей много кто обязан, да вот только ты — из тех редких, кто об этом помнит», — подумал Хохол, бросив взгляд на часы.

— Ну, давай так и сделаем. Телефон мне свой напиши, я звякну, — вставая, сказал он. — И спасибо тебе за все — за борщ, за плюшки, за разговор. Легче мне стало.

— Вот и хорошо, — записывая номер на листочке, отозвалась Даша, — и привет большой передай Марине Викторовне.

— Обязательно, — пообещал Хохол, пряча листок в карман, — поеду я, Даша. Цветов еще надо купить.

Глава 33

Урал. Марина

Если ты не сделаешь чего-то сразу же, не сходя с этого места, оно останется несделанным до конца жизни.

Ямомото Цунэтомо, самурай

Взбешенная поведением Хохла, Марина долго не могла успокоиться, колесила по улицам, половины из которых уже даже и не помнила. Такие вспышки ревности у Женьки в последнее время бывали нечасто, и эта случилась вообще некстати — Марине нужна была его поддержка, хотя бы простое присутствие рядом, а теперь все придется делать самой. И нужно взять себя в руки, настроиться на предстоящий разговор с этим юристом Вовой. Если он на самом деле в чем-то замешан, из него нужно вытрясти как можно больше информации, и вот тут-то и пригодился бы Женька с его внешним видом и манерой разговаривать. «Как всегда, не вовремя», — с досадой подумала Марина, паркуя машину на стоянке возле «Матросской тишины». Внутрь она пошла не сразу, посидела еще в салоне, открыв дверку, покурила и решила, с чего именно начнет разговор с Вовой.

Но не все в жизни подчиняется планам конкретного человека. Так было и на этот раз. Едва Марина вошла в здание, как к ней через весь зал клуба кинулся Вова Суриков собственной персоной. Схватив оторопевшую от неожиданности Коваль за руку, он сжал ее и забормотал, оглядываясь по сторонам:

— Марья Андреевна, можно поговорить?

— Ну, говори, я слушаю, — пытаясь высвободить руку из его влажных горячих пальцев, сказала Марина, но Вова хватку не ослабил.

— Марья Андреевна… где чашка, которая разбилась в кабинете шефа?

— Чего? — насмешливо протянула Коваль, поняв, что сейчас и трудиться особо не придется — перепуганный до заикания юрист сам все сделает. — Какая чашка еще?

— Ну, та, которую вы на пол уронили.

— А-а, эта… — притворно зевнула Марина. — В ведре мусорном — где ей быть-то?

— А… можно… можно ее как-то оттуда достать?

— Слушайте, юноша, вы вообще здоровы? — Свободной рукой Марина коснулась лба юриста, и тот весь затрясся от прикосновения холодной ладони. — У-у, да у вас температура. В постельку надо.

— Да-да… я потом… так что там с чашкой?

— Да зачем вам чашка эта? — округлив глаза, спросила она. — Коллекционируете битый фарфор?

— Вы можете ее достать?

— Я?! Вы с ума сошли?! Чтобы я рылась в мусорном ведре?! У вас точно температура! — надменно сказала Марина, внимательно рассматривая потеющего от жары и нервного напряжения юриста.

— Я… я вам заплачу…

— Н-да? И как много?

— Сколько вы хотите? — нервно облизывая губы, спросил Вова, и Коваль поняла, что в чашке эксперт точно обнаружит что-то, кроме кофе.

— Сто тысяч, — мило улыбаясь, сказала она, и юрист охнул:

— Сколько?!

— А вы хотели, чтобы вот этими руками я рылась в помойке тысячи за три? — Она сунула ему в лицо ухоженную кисть с идеальным маникюром, и Вова отпрянул. — Это еще по-божески, правда? И ведь я не спрашиваю, с чего такой интерес к битой посуде, да? А могу спросить. И мало того, могу ведь и Мишке рассказать, да?

— Да-да, я понял, — закивал Вова, — хорошо… через час деньги будут… только вы это… никому, ладно?

Она похлопала его по щеке и улыбнулась:

— Не волнуйтесь, юноша, я не нарушаю своих обещаний. Жду деньги через час.

Вова выпустил ее руку и покинул помещение так стремительно, что Марина только головой покачала.

— Ну что ж… это хорошо. Сто тысяч на дороге не валяются, — пожав плечами, пробормотала она и пошла в кабинет Ворона.

Генерала там вполне ожидаемо уже не оказалось, Мишка был один, сидел за столом и читал какую-то бумагу, нацепив на кончик носа очки. Марина, игнорируя его удивленный взгляд поверх листа, подошла к столу и, наклонившись, спросила:

— Откуда берут посуду твои официанты, чтобы сделать кофе тебе и твоим гостям?

— Обычно из серванта в приемной. А что? — недоумевая, отозвался Ворон.

— И эта посуда используется только тобой и твоими посетителями? В общий зал не попадает?

— Нет. А тебе зачем?

— Ты много вопросов задаешь. Мне нужна точно такая чашка, как та, которую я Леону отвезла. И не спрашивай, ради бога, зачем, — предвосхитила она очередной вопрос.

Ворон только рукой махнул, но за чашкой сходил сам. Коваль взяла ее, заперла дверь кабинета на ключ и положила на пол выдернутую из пачки на столе газету. На нее сверху бросила чашку вместе с блюдцем и для верности наступила на пару крупных осколков, превращая их почти в крошки. Потом свернула газету и положила на журнальный столик, сама уселась на диван и закурила, игнорируя вопросительный взгляд Мишки.

— Ну и что за цирк? — не вытерпел он, подсаживаясь к ней и тоже закуривая.

— Что ж ты нетерпеливый-то такой? — вздохнула Марина, стряхивая пепел с кончика сигареты. — Подожди чуть-чуть, сам все увидишь.

Ворон с трудом сдержался, чтобы не сказать всего, что в этот момент вертелось у него на языке, а было этого немало. Но, глядя на спокойное лицо Марины, он вдруг понял, что она нащупала какую-то ниточку, сейчас начнет за нее тянуть и потом уже ему все расскажет. Лучше не мешать.

— А где Хохол-то? — спросил он, чтобы немного разрядить обстановку.

Коваль только плечами пожала:

— Дела какие-то у него. Все стали деловые — не продохнуть. Ты бы тоже чем-то занялся, а? — попросила она, прижимая окурок в пепельнице. — Мне надо подумать, а ты мешаешь разговорами.

Ворон слегка обалдел — такое могла позволить себе только эта женщина, вот так запросто сказать — отвали и закрой рот, ты мне мешаешь. Самое смешное заключалось в том, что он безропотно подчинился, перебрался за стол и снова углубился в контракт. «Как она это делает, а? Цыкнула, как на кутенка, и я хвост поджал», — с неким даже уважением думал он, вглядываясь в черные строчки на листе.

Марина же в уме прикидывала, какую пользу, кроме материальной, может извлечь из напуганного юриста и, главное, каким образом это сделать. Хотя что тут думать… К вечеру Леон должен забрать результаты экспертизы содержимого чашки, и вот этими бумажками можно довольно долго шантажировать Вову и выбивать из него нужную информацию. Странно только будет, если в кофе обнаружится яд — с чего тому же Бесу, если, конечно, Вова на него работает, травить Мишку наглухо. Мертвый Ворон никому не нужен. А вот лошадиная доза снотворного, чтобы напугался, там вполне может оказаться. Такой своеобразный предупреждающий знак — мол, мы рядом, и в следующий раз можешь и не проснуться. Это было бы вполне логично.

В дверь постучали, и Марина резко обернулась, ожидая появления Сурикова, но вместо него на пороге возник Хохол с охапкой желтых хризантем. Она сделала вид, что не заметила, однако Женька, игнорируя хозяина кабинета, вошел и положил цветы ей на колени.

— Ну и какого хрена ты моей бабе веники таскаешь? — поинтересовался Ворон насмешливо. — Я ж и огорчиться могу.

Хохол не отреагировал, но выжидательно смотрел в лицо жены, выражение которого вообще никак не изменилось, словно происходящее ее не касалось.

— А теперь забрал это, встал и вышел, — негромко велела она, — и не ломай тут комедию, а заодно не порти мне легенду. Все, я сказала.

И Хохол понял, что сейчас самое правильное — собрать цветы, проглотить обиду и уйти отсюда. «В самом деле, а какого черта я сюда с букетом приперся? Права она, поломаю сейчас всю малину — чужой любовнице цветы припер», — в душе он уже был согласен с женой, но очень уж хотелось оставить за собой последнее слово.

— Что, все — расход? — забирая букет с ее колен, спросил Хохол негромко.

— Надоело — расходись, — равнодушно отозвалась Марина.

Он выпрямился, закинул букет на плечо, как действительно веник, и пошел к двери, но на пороге задержался и, повернувшись к Коваль, бросил:

— А расходиться, котенок, это удел ширинки. Но я-то не опущусь до этого, ты ведь понимаешь, да? — и вышел, аккуратно закрыв дверь.

Вслед ему донесся хохот — это смеялась Марина, повалившись на диван.

— Ну и семейка у вас, — пробормотал Ворон, с удивлением наблюдавший за этой сценой. — И часто ты его так прикладываешь?

— Регулярно. Но тебя это не касается.

— И как он живет с тобой? Я бы не выдержал.

— Ну вот и ответ на твой вопрос. Поэтому со мной живет он, а не ты, — отрезала Коваль, — и хватит на эту тему.

Ворон счел за благо прекратить разговор, тем более что ему позвонили. Марина не прислушивалась к разговору, полностью отключившись от происходящего. Думать о выходке Хохла тоже не стала — дома разберутся. Ничего нового — сперва наговорил и наделал лишнего, теперь будет заглаживать. «Старого кота новым фокусам не научишь, — подумала Марина. — Ничего, пусть побесится, ему полезно иногда».

Вова Суриков появился примерно спустя полтора часа, но проявил хитрость, чтобы не демонстрировать свое столь тесное и пикантное знакомство с любовницей хозяина самому Ворону. Он прислал официанта, велев тому сказать Марине, что ее ждут. Коваль пожала плечами и встала, а Ворон насторожился:

— Кто это?

— Ой, да Хохол, скорее всего. Пойду, а то разнесет твой кабак в щепки, ты ж его знаешь, — улыбнулась она, и Ворон согласно кивнул:

— Это да, он может. Помощь нужна?

Она засмеялась:

— Кому — мне? Или, может, Хохлу?

Мишка только рукой махнул:

— Все, я понял, давай сама.

Коваль вышла из кабинета и направилась в зал, однако Вова предложил выйти на задний двор. Насколько знала со слов Леона Марина, задний двор просматривался только с одной камеры видеонаблюдения, и, если зайти за мусорные баки, продвигаясь по стене от крыльца, то в поле ее обзора не попадешь. Вова, очевидно, тоже об этом знал, потому что с крыльца пошел как раз вдоль стены. «Ты смотри — хитрый мальчик, — идя за ним, думала Марина, — все предусмотрел. Ну, значит, действительно замаран, потому и суетится».

— Вы принесли? — останавливаясь за баками, сразу перешел к делу Вова.

— Я-то принесла. А вы? — закуривая, поинтересовалась Коваль.

— И я принес.

— Ну, так давайте, — она протянула руку, но Вова медлил:

— Сперва чашку.

— Ты попутал, что ли? Деньги давай, я пересчитаю и потом отдам твои осколки. Иначе разговор закончен, чашку я отдам Мишке и заодно расскажу, куда ее только что выносила и кому, — сощурилась Марина, щелчком отправляя недокуренную сигарету в бак.

Трясущимися руками Вова вынул из внутреннего кармана пиджака газетный сверток. Марина взяла его, разорвала газету и быстро пересчитала пятитысячные купюры.

— Ты смотри — новые, как только что со станка, — рассматривая наугад выдернутую бумажку на свет, насмешливо проговорила она. — Кинуть меня решил, что ли?

Вова весь затрясся:

— Да вы что?! Они просто из банкомата, видимо, такими загрузили, ну, хотите — есть машинка для проверки…

— Ага, на глазах изумленного Мишани мы будем бабки под лучами просвечивать. Он же, конечно, не спросит, в чем дело, да? Вы, молодой человек, слишком зря считаете остальных глупее себя. Опасное это занятие. Ладно, если вдруг что — я отлично знаю, где тебя искать, — убирая деньги в сумку, сказала Марина и повернулась, чтобы уйти, но Вова схватил ее за локоть:

— А… чашку?!

— Ой, прости, забыла, — притворно ахнул Коваль, — ну, конечно — чашка же…

Она вынула из сумки сверток с осколками и с нескрываемым удовольствием наблюдала за тем, как Вова пытается затолкать его в карман.

— Вы же порежетесь, юноша, — но Вова уже справился с задачей и почти бегом удалялся от мусорных баков в сторону офиса. — Идиот… — пробормотала Марина и вынула телефон: — Леон? Это я. Ну что? Есть подвижки? Ага… ну, отлично. Ты мне можешь это домой привезти? Да, я сейчас выдвигаюсь. Ну все, до встречи.

Убрав телефон, она поспешила к машине, даже не потрудившись предупредить Ворона о том, что уезжает.

Леон ждал ее дома, в компании хмурого Хохла, расстаравшегося и привезшего из «Стеклянного шара» ужин. Они сидели за накрытым столом и о чем-то разговаривали, не притрагиваясь к еде. Марина, словно не замечая мужа, прошла в кухню и, сбросив пиджак, села напротив Леона:

— Рассказывай.

— В кофе нашли огромную дозу снотворного. Умереть бы не хватило, но вырубиться почти на сутки — вполне, — сказал Леон, и она удовлетворенно кивнула:

— Вот я так и подумала. Никакого смысла валить Мишаню нет, а вот напугать — снотворное годится вполне. А результаты в письменном виде есть?

— Конечно. Я ж так и понял, что вам бумажки нужны.

— Это прекрасно, и за это, я считаю, нужно выпить, — удовлетворенно произнесла Марина, оглядывая стол.

Хохол, взбешенный еще сильнее ее показным равнодушием, встал и вынул из чашки с горячей водой бутылку саке.

— Леон, ты же не за рулем? — полуутвердительно спросила Марина, и тот кивнул:

— На такси.

— Отлично. Наливай, — это относилось уже к Хохлу, но даже взгляда он не удостоился.

Марина физически ощущала, как Женька просто кипит от гнева, но продолжала гнуть свое. «Я тебе покажу ширинку, паразит. Опустил меня при Вороне? Ну, так получай».

Выпив по первой чашечке, они принялись за еду. Ловко управляясь с хаси, Марина с удовольствием попробовала роллы и сашими из угря, какой-то новый салат, которого при ней в меню ресторана не было.

— Модничает новый шеф, я смотрю… ну, наливай, что замер? Отметим тот факт, что лохи на этой земле не переведутся никогда.

— Что опять? — недовольно спросил Хохол, наливая новую порцию саке.

— А то, что теперь держу я мальчика Вову так крепко, как он от меня не ожидает. Лошок молодой думал, что за сотку деревянных денег я буду молчать?

— За какую сотку?

— Сказала же — купил у меня Вова чашку за сто тысяч, — делая глоток, сказала она.

— Погоди… какую чашку? Ты можешь нормально рассказать?

Коваль смерила мужа насмешливым взглядом и снисходительно пояснила:

— Я нормально рассказываю. Мальчик Вова предложил мне сто тысяч за чашку, разбитую в кабинете Ворона — что непонятно?

— Интересное дело… — растерянно протянул Хохол, глядя на Марину. — А что же тогда ты продала этому Вове, если чашка была у экспертов?

Коваль усмехнулась и закурила, покачивая ногой:

— Ну, Жень, ты меня удивляешь. Ты что же думаешь — у Ворона в клубе всего одна чашка была? Да это сервиз на двенадцать персон, хочешь, я и тебе такую принесу?

Женька сперва долго моргал глазами, как будто туда попал песок, а потом расхохотался:

— Вот это ты придумала!

— А что тут думать-то? Вовик в панике, с ним сейчас что угодно можно делать. Где ему рассмотреть, что в чашке и следов напитка не было. Просил же чашку, разбитую в Мишкином кабинете — ну, так я разбила и принесла, мне нетрудно. А деньги отправятся тому, кому нужнее. Все просто — закон справедливости.

Леон с Хохлом ржали так, что тряслись стены.

— А что смешного, не пойму? — лицемерно спросила Марина, когда они умолкли и Леон начал вытирать заслезившийся глаз. — Я, между прочим, никого не кинула.

— Ну еще бы! Врать и не договаривать — это разные вещи, я помню, — отозвался муж. — И что ты теперь делать с этим хочешь?

— А завтра Вове скажу, что знаю, что именно было в чашке, и посмотрю, куда он побежит. Ведь нашел где-то сотку за полтора часа — ну, не с зарплатной же карты снял, правда? — закурив новую сигарету, сказала она. — Ну, так и завтра кинется туда, откуда ему денег бросили. И я не сомневаюсь, что это Гришка.

— Ну, вы даете, — сказал Леон, обхватывая свою чашечку с саке пальцами. — А вдруг Вова решится вас того?.. Типа — и концы в воду? С шантажистами обычно так и поступают.

— Я тебя умоляю, Леон! — скривилась Марина. — Это ты понимаешь, я, Женька — мы бы так и сделали. Но этот, прости, ссыкливый паренек ни за что не решится. Не забывай, по официальной версии, я любовница его шефа, как думаешь — Мишка обрадуется, если вдруг? Да он этого Вову на ленточки порежет и на деревьях вокруг клуба развесить велит. Ну и потом, у меня есть ты для этого, присмотришь же.

— Слишком ты уверенная, не нравится мне это, — буркнул Женька, сбрасывая оставшиеся сашими ей в тарелку. — А вдруг ошибешься, и Вова этот маму родную под Можай загонит, а не то что тебя, незнакомую и опасную для него бабу?

— Не стоит переоценивать возможности.

— И недооценивать — тоже, это еще хуже, — упорствовал Хохол, щелкая зажатыми в пальцах хаси. — Ты забываешь — если за ним Бес стоит, то все очень сильно осложняется.

— Это только если Бес. А если это не он?

— Ну в смысле не он? А кто?

— Да мало ли дураков…

— Ты не темни! — напрягся Женька. — Думаешь, еще кто-то есть?

— Да нет никого. Это так, к слову. Но если уж совсем честно, то и Бесу пока валить меня нет надобности. Ни Ворона, ни меня. Это надо делать оптом, понимаешь? Два по цене одного — так, кажется, в рекламах говорят? — хохотнула Марина, и у Женьки по спине пробежал холодок.

— Достала ты со своим могильным юмором!

— А это не юмор, это правда жизни, как Маня любит говорить. И заключается эта правда только в том, что убирать нас Бесу выгодно только сразу. Иначе оставшийся превратит его жизнь в ад.

— Судя по всему, ты надеешься, что этой оставшейся будешь ты, потому что Ворон уже сейчас никакой не боец, хоть и живой? — буркнул муж, сжав пальцы так, что хаси переломились пополам.

— Я надеюсь, что трупов вообще не будет. Но это уже другая история. Сейчас мне важно, чтобы Вова заставил Беса проявиться, понимаешь? Я хотя бы пойму, выбирается он из своего убежища в «Роще» или нет. И еще… — она на миг задумалась, постукивая ногтями по столешнице. — Да, мне нужно увидеться с Веткой.

Хохол от злости готов был разнести все вокруг — день явно выдался из разряда «не его», и ничего нельзя поделать с этим. И перед Леоном неудобно — он видит, как легко Марина решает вопросы, обходя при этом участие в них Хохла.

— Ты не криви лицо, Женя, — заметила она, принимаясь за сашими, — это нужно для дела, а не потому, что я так уж жажду увидеть Ветку. Мне важно понять, что она задумала и зачем снова полезла к моему братцу.

— Ну выяснишь, и что? Ему уже не тринадцать, имеет право крыть все, что хочет.

— Я понимаю, тебя ревность обуяла, но ты ее как-нибудь успокой, хорошо? — насмешливо сказала она, бросив быстрый взгляд на Леона. — Я тебе обещала, что ничего не будет. А мне очень нужно узнать, почему именно сюда, понимаешь, почему в этот город Димка настропалился мэром. Не верю я в такие совпадения.

Молчавший до сих пор Леон вдруг немного оживился и словно вышел из летаргии:

— Я мог бы попробовать, но теперь даже не знаю…

Марина с Хохлом мгновенно повернулись к нему:

— Как?!

Леон вздохнул:

— Ночевала у меня сегодня пресс-атташе нашего кандидата.

— Вот это фортель, — протянул Хохол, — это ж как так вышло?

— Да вот как бы ни вышло… а расстались как-то неладно. В общем, вы люди свои, другим не сказал бы… — Он снова тяжело вздохнул и продолжил: — Она — родная сестра моего погибшего друга. Случайно тут встретились, она давно в Москве живет. Ну, как-то так вышло… словом, вчера она мне в истерике позвонила — мол, пропал генерал, нет нигде. А я с приступом валяюсь, не могу — жара же, голова через день как чугун. Короче, приехала она ко мне, ну и…

Хохол не выдержал и закатился смехом:

— Так ты из-под генерала телочку выдернул, Леон? Вот это тема!

— Погоди ты! — недовольно поморщилась Марина, которая никак не могла понять, какое именно решение вертится у нее в голове, не могла поймать мысль. — Ну а дальше?

Леон опустил голову:

— А дальше… словом, утром оказалось, что она назло генералу со мной… ну, в общем…

— Тю! — присвистнула Коваль. — Ну и дура малолетняя. Да Димке поровну, это я тебе ответственно заявляю. Он даже не заметит. Но вот что я тебе скажу… с девочкой неплохо бы помириться — ну, ты Хохла спроси, он тут профи, — подколола она, быстро глянув на покрасневшего от злости мужа, — и попробовать ее аккуратно потрясти. Не верю я, что она не в курсе, Димка хоть разок, да проболтался, вот точно.

Леон скривился — было видно, что сказанное Мариной ему совершенно не по душе, однако рациональное зерно в этом он тоже разглядел.

— Я понимаю, тебе противно. Но, скорее всего, она не со зла тебе это сказала. Насколько я понимаю в таких делах…

— …а она в них до фига понимает, поверь мне, — негромко, но ядовито подсказал Хохол, и Марина пнула его под столом в колено:

— Помолчи! Так вот, просто так она бы к тебе не пришла. Ну, в смысле спать бы не стала с тобой, если бы никаких эмоций не испытывала. Невозможно перешагнуть через отвращение, допустим. А она молодая. Плюс — если ты говоришь, что с детства ее знаешь, так, может, это в свое время было ее заветной мечтой, нет? Влюбилась еще ребенком в друга старшего брата, вот он, готовый образ принца на белой лошадке.

— У вас со зрением-то все нормально? — спросил Леон. — На морду принца внимательно посмотрите — не страшно?

— Мне? Абсолютно, — заверила Марина серьезно. — Обрати внимание на вывеску моего супруга и поймешь, что меня такие мелочи вообще не волнуют. В общем, Леон, помоги мне, а?

— Склеить девочку по новой? — криво усмехнулся он. — Это запросто. И вы правы про детскую влюбленность…

— Вот! — оживилась Марина. — Я ж знаю, о чем говорю. Давай-ка мы это используем. И потом, если ты ей нравишься и она тебе не отвратительна, то какая разница, что там было у вас в прошлом? Вот поверь, у меня за плечами столько всего, что говорить об этом иной раз отвратительно. Но Женька вон мирится.

— Люблю тебя потому что, стерву противную, — проговорил Хохол и встал. — А ты, Леон, и правда подумай. Видел я ее вчера по телику в новостях — хорошая девочка, видная…

— Я понял. Поеду я, Марина Викторовна, — Леон тоже поднялся из-за стола, — поздно уже, и у вас вид усталый. На созвоне.

— Да, давай. Ты завтра у Ворона будешь?

— Теперь точно буду, раз вы собрались Вовку пугать. Должен же вас кто-то прикрыть, — улыбнулся Леон.

Она долго стояла под душем, даже не замечая, что вода бежит почти ледяная. Нужно было понять, где и как выловить Ветку, а главное — что ей говорить и как умудриться вытрясти как можно больше информации. Разговор с Вовой не представлялся ей чем-то сложным, скорее всего — он сразу кинется звонить и просить помощи. Конечно, предугадать действия Беса она пока не может, но ничего, он не шахматный гроссмейстер, и его ходы не отличаются большой оригинальностью. Но быть настороже все-таки стоит — мало ли…

Войдя в спальню, она сразу предостерегла вскинувшегося с кровати навстречу ей Хохла:

— Ничего не хочу ни слышать, ни говорить. Я буду спать и тебе советую, — и легла, накрывшись простыней и отвернувшись к балкону, открытому настежь.

Хохол недовольно забурчал что-то, но трогать ее не решился, даже отодвинулся на самый край кровати. Марина уснула почти мгновенно, едва коснувшись головой подушки.

Глава 34

Урал. Виола

Пока ты говоришь совсем не то, что думаешь, слушаешь совсем не то, во что веришь, и делаешь совсем не то, к чему расположен — то все это время и живешь совсем не ты.

Хань Сян-цзы, китайский философ

— …а ты все такой же, Митенька… — потягиваясь как кошка, она смотрела на курившего у окна генерала и улыбалась.

Все сложилось даже лучше, чем могло бы. Дмитрий понял ее с легкого намека в телефонном разговоре, и результатом явилась вот эта отличная квартира в хорошем жилом комплексе, где никому не придет в голову их искать. При желании можно даже совсем сюда перебраться, если вдруг Гришка что-то заподозрит и начнет предъявлять претензии.

Сейчас, лежа в постели, Виола действительно не жалела ни о чем — Дмитрий являлся для нее как бы продолжением своей сестры, своеобразной заменой Марине. Но, надо быть начеку и случайно не сказать ему о том, что Коваль жива. Ветка хорошо понимала, что не имеет права сделать это.

Генерал докурил и повернулся к ней, тоже улыбаясь:

— Да и ты не изменилась. Как жила-то все это время?

Он вернулся в постель, обнял Ветку и прижал к себе, укрыв плечо одеялом. Виола устроилась щекой на его груди и пробормотала:

— Всего не расскажешь, ты ведь понимаешь, да?

— Расскажи не все.

— Митя… зачем тебе знать?

— Не хочу тебя снова потерять.

Она удивленно заглянула в его лицо и вдруг поняла, что Дмитрий не шутит. На душе заскребли кошки. Впервые в жизни Виола не знала, как поступить. С одной стороны, ей хотелось остаться с ним, махнуть рукой на все и прожить то, что ей отпущено, с этим человеком, устраивавшим ее во всех отношениях. Но с другой… Сын. Да, сын, одиннадцатилетний Алеша, страдающий довольно редким генетическим заболеванием. Сын, которого она никогда не увидит, если посмеет уйти от Григория. Она настолько привязалась к мальчику, что даже помыслить не могла о том, что не будет иметь возможности хотя бы услышать голос по телефону, а Бес именно это ей и пообещал. Так и сказал: «Ты никогда не то что не увидишь — даже голоса не услышишь». И как выбрать между собственным спокойствием и любовью к ребенку?

— Ну что ты замолчала? — спросил Дмитрий, поглаживая ее по голове.

— Если бы я могла тебе все рассказать… — пробормотала она, снова пряча лицо на его груди, — если бы могла… мне стало бы легче, а ты, возможно, помог бы мне…

— Так расскажи.

— Митя… я не хочу нагружать тебя еще и этим.

— А ты попробуй, — невозмутимо предложил генерал, и в его тоне Виола уловила так хорошо знакомые ей нотки Марины.

Но что она ему скажет? Ему — человеку, с которым оказалась в постели спустя несколько лет разлуки? Кто он ей? Старое чувство вспыхнуло? А оно было ли — это чувство? Тогда у нее был довольно бурный роман с его сыном, и как-то совершенно случайно завязались отношения и с ним тоже. Разве любовь бывает такой? И то, что он сейчас говорит — чувствует ли он так на самом деле?

И вдруг Виола решилась. Резким движением сбросив с плеча руку генерала, она села, выпрямив спину, и уставилась в его лицо прозрачными голубыми глазами. От напряжения на висках выступил пот — ей почему-то не хватало сил сломить внутреннее сопротивление генерала, и даже этим он напоминал свою сестру. Но Ветке некуда было отступать — она хотела выяснить все немедленно и уже от этого отталкиваться. В голове созрел один план, но его реализация зависела сейчас от мыслей генерала. Очевидно, ее желание придало сил, и вот уже Дмитрий обмяк, как бывало с Бесом во время таких сеансов.

— Ты сказал мне правду? — журчащим голосом спросила она, и Дмитрий спокойно, хоть и немного вяло, сказал:

— Да. Я не забывал о тебе.

— Ты действительно хочешь, чтобы я была с тобой?

— Да, я этого хочу.

— И ты согласишься помочь мне?

— Я сделаю для тебя все, что смогу.

— Ты поможешь мне забрать сына, — твердо сказала Виола, глядя в глаза Дмитрия, и он медленно кивнул:

— Мы заберем твоего сына.

— Хорошо. Ты будешь делать то, что я тебе скажу, да?

— Да.

— Отлично. А теперь ты очнешься и не будешь помнить своего состояния. Но будешь помнить то, что обещал.

Она резко хлопнула в ладоши перед самым его лицом, и Дмитрий, вздрогнув, потер пальцами переносицу:

— Что-то я себя чувствую неважно…

Ветка уже лежала рядом с ним, положив руку на грудь, и его сердце, до этого бешено колотившееся, начало понемногу приходить в норму.

— Очень жарко, Митенька…

— Да…

— Ты поспи, тебе станет лучше. А я с тобой полежу, — прожурчала она, осторожно поглаживая его по груди.

Через четверть часа генерал спокойно спал, дыша мерно и ровно, а Ветка, чувствуя дрожь во всем теле, осторожно выбралась из постели и ушла в кухню, села там за стол и закурила сигарку. Чем старше становилась ведьма, тем тяжелее проходили подобные сеансы, а работа с сознанием Дмитрия отняла почти все силы: Ветку трясло как в лихорадке, колотилось сердце, перед глазами плыли круги, но в душе она ликовала — все удалось. Все вышло даже лучше, чем она могла представить. Когда Дмитрий проснется, все пойдет так, как нужно ей. Он сделает для нее то, что больше никто не сможет. И тогда она останется с ним, будет ему хорошей женой и найдет наконец-то семью. Она, сын и Дмитрий.

Глава 35

Урал. Леон

Не суетись. Всему свое время.

Лао-цзы, философ

Этого звонка он никак не ожидал. Раннее утро, долгожданная прохлада и теплый дождь вытащили Леона из постели в шесть утра и погнали делать зарядку во двор. Он уже почти закончил, когда на поясе спортивных брюк зазвонил телефон. Глянув на дисплей, он увидел незнакомый номер, но решил ответить:

— Да, слушаю.

— А теперь внимательно слушай, — полился из трубки хрипловатый голос Гришки Беса, — передай своему хозяину, что за жену я ему хрип вырву, и никакая Наковальня ему не поможет, ясно? Если до вечера не вернете мою бабу — заказывайте панихиду, понял?

— Не понял, — сказал Леон, пытаясь уложить в голове информацию.

— А чего ты конкретно не понял? Куда жену мою дели, уроды? Надеялись таким образом меня выманить? А я не прячусь, просто вы меня не видите. И в этом мое преимущество. Так что по-хорошему до вечера верните Виолу, иначе пожалеете. Да и номерок не пробивай — телефон левый.

Разговор прервался, и Леон еще пару минут тупо смотрел на гаснущий экран дисплея. Не замечая, что дождь усилился, Леон набрал номер Хохла — решил, что так будет правильнее. Ворон пока еще дома и спит, так что вряд ли с ним что-то случится в ближайшие пару часов. А со звонком нужно что-то решать.

— Да! — хриплым спросонья голосом отозвался Хохол.

— Жека, это я. Извини, что так рано. Можно к вам срочно подскочить? Есть дело.

— Есть дело — приезжай, — буркнул Хохол не очень довольно.

— И это… жену свою разбуди, это важно.

— Случилось что? — насторожился собеседник, сразу проснувшись.

— Да, — коротко ответил Леон, — но разговор не для телефона. Буду через сорок минут.

Сунув телефон в карман, он бегом взбежал по лестнице до квартиры, сразу пошел в душ и через пятнадцать минут уже спускался к машине, покручивая на пальце ключи.

Его ждали. Когда он вошел в открытую Хохлом дверь, то почувствовал запах свежесваренного кофе и ментоловых сигарет — такие курила Марина. Она сидела в кухне с чашкой и дымящейся в пальцах сигаретой, собранная, подтянутая, в светлых джинсах и футболке и даже, кажется, слегка подкрашенная, но в этом Леон разбирался мало.

— Садись, — без приветствий и предисловий сказала она, указывая на табурет, — что у тебя?

— Мне звонил Бес.

— Опа… — протянул вошедший следом за ним Хохол, — сюжет…

— Погоди, — нетерпеливо отмахнулась Марина, — звонил, и что?

— Да вот я и не понял, что конкретно. Но наговорил он мне сорок бочек арестантов… Вроде как жена его пропала, и грешит он при этом на Михаила Георгиевича.

Коваль вдруг напряглась, чуть подалась вперед:

— Стоп. Как пропала, куда?

— А я-то откуда знаю? Но Бес почему-то уверен, что мы в теме. Так и сказал — мол, и Наковальня не поможет твоему хозяину, если до вечера жена моя домой не вернется. Я, мол, не прячусь, просто вы меня не видите, — сказал Леон, подтягивая к себе чашку с кофе, поставленную перед ним Хохлом.

Марина молчала, глядя в бежевую дверку кухонного гарнитура и куря сигарету. Женька, прислонившись к дверному косяку, наблюдал за женой и тоже молчал.

— Слушайте, а что это значит — «я не прячусь, просто вы меня не видите»? — повторила Марина последнюю фразу, произнесенную Леоном, словно пробовала ее на вкус.

Леон пожал плечами, а Женька вдруг произнес, ни к кому не обращаясь:

— А ведь он может отсвечивать рядом с нами. Загримировался — и валяй, делов-то?

Марина посмотрела на него внимательно и спросила:

— Ну хорошо, это в теории возможно, а вот практически как? Под видом кого?

— Да хоть кого. Посетителем прикинулся — зашел в «Матросскую тишину» борща поесть. Коммерсом каким — договор предложил… мало, что ли, вариантов?

— То есть ты предлагаешь опять рыть вокруг и искать тех, кто недавно появился? — уточнила Марина.

— Ничего я не предлагаю, я высказал идею. Не нравится — предложи свою.

— В этом что-то есть, — сказал Леон, помешивая давно растворившийся сахар в чашке, — и, по-моему, это самая реальная возможность тереться вокруг и не привлекать внимания. И я бы ставил на посетителей.

— Это, конечно, оригинально, но как отследить? Обыскивать на входе? — усмехнулась Марина, беря новую сигарету.

— Зачем? Это лишнее. Просто вместо официанта кого-то из пацанов поставить — пусть приглядывают. Вдруг кто подозрительным покажется?

— Ну хорошо, пусть так. И долго будем «приглядывать», если времени у нас ровно до вечера? И нет гарантии, что сегодня Гришка появится — если вообще мы правы и все именно так и было? Давайте лучше сосредоточимся на том, что знаем о Виоле, — сказала Коваль, протягивая руку и беря с подоконника блокнот и ручку.

Леон почесал затылок и проговорил уверенно:

— Я могу сказать одно — она здесь уже давно, успела встретиться с Грищуком и убедить того закрыть дело об исчезновении Беса. Плюс к тому успела окрутить нашего бравого кандидата.

Марина начертила на листке только ей понятные знаки и прикусила кончик ручки зубами:

— Вот это последнее меня лично очень напрягает. Их связь — дело стародавнее, еще в те времена началась, когда я здесь жила легально. Потом разладилось не без моей помощи, братец тогда как сгорел изнутри, настолько его информация шокировала. Вроде как больше они не встречались, ну, так, во всяком случае, Ветка мне говорила.

— Я бы это во внимание не принимал, — пробурчал Хохол, ногой подтягивая к себе табуретку и садясь.

Коваль покачала головой:

— Ты зря. Если бы они когда-то после пересеклись, Ветка бы сказала, у нее такие вещи не держатся. Но вот мне что кажется — она к Димке кинулась не просто так, не из любви к искусству секса. Ей от него что-то нужно. Но что?

— Вот это непонятно, — согласился Леон, — добро бы еще — был он уже мэр, а так — только перспектива, и то не особенно внятная, вдруг не выберут.

— Значит, это что-то старое… — задумчиво протянула Марина, отложив ручку и вставая.

Она повернулась лицом к окну и долго рассматривала двор, уже живший обычной будничной жизнью. У первого подъезда пыхтел мусоровоз, переворачивая бак в кузов, рядом суетился дворник, следя, чтобы ничего не валилось на асфальт. Дождь, которого так долго ждали, заставил старушек, привыкших сидеть на лавочках с раннего утра, остаться сегодня дома, и двор выглядел каким-то сиротливо-опустевшим. Не было мамаш с колясками, облюбовавших дальний угол под большим тополем, где заботливый дворник специально установил две полукруглые скамейки. Пробежала женщина в длинной бирюзовой юбке, прячась под полосатым зонтом, следом за ней — молодой человек в узких брючках и апельсиновых мокасинах, прикрывая голову глянцевым журналом.

— Что же это могло быть? — повернувшись к мужчинам, спросила Марина.

— А не могла она попробовать шантажировать его тем, что знает о вашем родстве, а? — сказал Женька, закуривая.

— Могла. Но не думаю…

— А тем, что ты жива?

Коваль внимательно посмотрела в лицо мужа, ясно прочитав на нем, что именно эта версия беспокоит Хохла сильнее остальных, и медленно покачала головой:

— Она сыном поклялась, что… стоп! — воскликнула она вдруг. — Стоп, мужики — сын! Алешка!

— Чего Алешка? — не понял Хохол, не уловивший связи между генералом и тяжело больным мальчиком, живущим сейчас где-то за границей.

— Не могла она через Димку попробовать у Беса Алешку отмутить?

— Как это?

Марина села, взяла сигарету и, прикурив от протянутой Леоном зажигалки, возбужденно заговорила:

— Смотрите. Бес предупреждал Ветку, что в случае чего сына ей не видать, как уши без зеркала — я об этом давно знаю, как знаю и то, что Ветка никогда не рискнет проверить, сдержит ли Гришка свое слово. Так не могла ли моя дорогая подружайка попытаться отыграть вот такую схему. Сходится по новой с Димкой, обрабатывает его так, как она умеет, и сдает ему супруга Гришеньку. Вы только прикиньте, какой пиар-ход — приезжий генерал в отставке притаскивает на крыльцо местной ментуры пропавшего без вести бывшего мэра Григория Андреевича Орлова собственной персоной. Ну и кто после этого поставит галочку напротив его фамилии в бюллетене, а? А Ветуля остается при своих — Гриню закрывают, она свободна, Лешка с ней, и даже генерал, если все нормально, тоже под боком — он же разведен. Бинго, успех, все срослось — да?

Хохол пощипывал усы, но молчал, а Леон в очередной раз удивился тому, насколько хорошо работает голова у этой женщины. В ее словах звучало что-то такое, в чем была логика и правда.

— А ведь ты, похоже, права, дорогая, — протянул Женька, — потому что ничего другого в голову-то не приходит. Но возникает вопрос — где она теперь-то, Виола?

— Два варианта — либо у генерала на съемной квартире — там, где человек Леона его видел, либо уже летит туда, где сейчас Алешка. И тогда у Грини тоже времени в обрез — с минуты на минуту его могут арестовать.

— А я бы на ее месте сперва дождался ареста, чтоб быть точно уверенным, — сказал вдруг Леон, и Марина уставилась на него удивленно:

— А ведь ты прав… Ты прав, Леон, как я не подумала? Конечно! Ей нужно подтверждение того, что Бес не вернется — ну, разумеется! Значит, она в городе…

— …и мы должны до вечера ее найти, иначе моему хозяину не поздоровится, — закончил Леон, вставая. — Сейчас так сделаем — я позвоню ему и скажу, чтобы сидел дома. Охрану проинструктирую. Потом вызвоню Влада, ну, того парня, что пас генерала, попрошу подъехать… куда?

— В «Матросскую тишину», — мгновенно ответила Марина, — у меня там пара вопросов к Вове, заодно и с Владом твоим переговорим.

— А дальше по ситуации.

— Главное сейчас — Мишку полностью нейтрализовать и вывести из игры хотя бы на сутки, — сказала Марина, вставая. — Все, собираемся — и полетели.

Глава 36

Урал. Марина

То, что случается, случается вовремя.

Китайская пословица

К зданию «Матросской тишины» они подъехали втроем на машине Леона. Он вышел первым и огляделся, но, кажется, ничего подозрительного не увидел. Марина курила в салоне и нетерпеливо постукивала каблуком туфли в пол, и это нервировало Хохла, сидевшего впереди.

— Ты переживаешь, что ли? — спросил он, выглядывая между сидений.

Она неопределенно мотнула головой, обдумывая, как сейчас начнет разговор с юристом.

— Тачки на парковке все свои, даже посетителей нет, рановато еще, — сказал Леон, возвращаясь в машину, — можно идти.

Марина выпрыгнула первой и быстрым шагом направилась к крыльцу, на ходу докуривая сигарету. Хохол и Леон двинулись следом.

— Прет как танк, — неодобрительно заметил Женька, глядя в стремительно удаляющуюся спину жены, — задумала что-то.

— Она, видимо, знает, что делает, — сказал Леон, — наше дело не мешать, я так понимаю?

— Наше дело телячье, Леон — обделался и стой себе, — процедил Хохол сквозь зубы. — Она всегда сама все решает, а мы так, на подхвате, на всякий случай.

Марина легко взбежала на второй этаж, где располагались кабинеты тех немногочисленных служащих, которым Ворон доверял и позволял делить с собой офис. Миновав бухгалтерию, она остановилась у двери с надписью «Юрист» и, взявшись за ручку, сделала глубокий вдох и выдох, чтобы восстановить дыхание. Хохол с Леоном остановились чуть поодаль, но Марина не обратила на них никакого внимания, толкнула дверь и вошла в кабинет.

Ее появления там, разумеется, не ждали, и Вова слегка опешил:

— Здра…вствуйте, Мария Андреевна, — с запинкой проговорил он, ловко смахнув при этом какие-то бумаги в открытый ящик стола и задвигая его.

— И вам не хворать, молодой человек, — улыбнулась Коваль, без приглашения усаживаясь на стул и забрасывая ногу на ногу. — Как спалось? Кошмары не мучили?

— А… почему меня должны мучить кошмары?

Глаза юриста сделались на секунду затравленными, но он постарался как можно скорее овладеть собой, и это ему почти удалось — ровно до того момента, когда Коваль вынула из сумки два скрепленных между собой скобкой листка с какими-то формулами и записями. Обмахиваясь ими, она насмешливо посмотрела на Вову и сказала:

— А, ну, то есть попытка отправить человека на тот свет не отразилась на вашей юной психике? Вот лично я бы на стенку лезла от страха.

— Ка… ка… какого человека? — прошептал в ужасе Вова, как зачарованный глядя на листки.

— То есть я права, и ты, маленький гаденыш, знал, что именно подсыпаешь в кофе своему патрону, да? — Она смотрела в упор в его побелевшее лицо и продолжала помахивать листками.

— Там… мне сказали… — бормотал Вова, не отдавая себе отчета в том, что говорит, — мне сказали — снотворное… просто уснет… никакого вреда…

— И ты, конечно, поверил? Как поверил и в то, что я тебе ту самую чашку отдала, да? Наивный какой… Так вот, юноша — в чашке был сильнодействующий яд, вот экспертиза, — она развернула листки, сунула их на секунду под нос юриста и тут же отодвинулась. — Сказать, по какой статье на зону пойдешь? Хотя ты ж сам юрист, должен знать.

Что именно придало Вове такую силу и отвагу, осталось невыясненным, но он буквально перепрыгнул через стол и опрокинулся вместе с Мариной на пол, стараясь ухватить ее за горло. В этот момент в кабинет ворвались Хохол и Леон, и Женька с разбегу ударил Вову ногой в голову, отправив не особенно крепкого парня в нокаут. Коваль откатилась в сторону, держась за горло, в которое Вова все же успел вцепиться на несколько секунд, и закашлялась. Леон схватил из стойки у кулера пластиковый стаканчик и, налив холодной воды, присел около Марины на корточки, придержал за голову и поднес стакан к губам:

— Попейте, будет легче.

— Гнида мелкая, — еще раз пнув лежащего мешком Вову под ребра, процедил Хохол, — скрути-ка его, Леон, вон хоть скотчем, что ли…

Пока Леон выполнял поручение, Женька поднял Марину на руки, отнес на небольшой диванчик у окна и уложил:

— Вот ты не можешь, чтоб не обострить.

— Кто же… знал… что он… — еле выдохнула Коваль, продолжая кашлять, — что он такой… шустрый…

— Видимо, вы его хорошо чем-то напугали, — заметил Леон, покручивая на пальце бобину с остатками скотча, — выбора не оставили.

— Ты не мог не бить его… в голову-то? — недовольно спросила Марина, глядя на мужа.

— Ага, надо было выбрать место, пока он тебя душил, — огрызнулся Хохол, — пусть спасибо скажет, что не сломал ничего.

— Скажет, если очнется.

— Куда он денется? — не совсем уверенно сказал Женька и посмотрел на неподвижно лежащее тело Вовы со скрученными скотчем руками и ногами.

— Ты бы хоть иногда силу свою рассчитывал, а? Ведь знаешь же…

— Ну, прости, родная, в следующий раз, когда тебя за горло будут держать, я сперва прикину, не сильно ли наврежу чужому здоровью! — чуть повысив голос, отозвался он и, взяв из ее рук стакан, шагнул к кулеру.

Наполнив емкость, он присел на корточки рядом с Вовой и принялся лить холодную воду ему на лицо и шею. Потребовалось еще три стакана и энергичные оплеухи, пока Вова наконец открыл мутные глаза и застонал:

— Кто… кто вы?

— Это не важно, — радостно отозвался Хохол и сделал жест в сторону Марины — мол, смотри, все нормально, клиент дышит и разговаривает.

Она встала с дивана и подошла к Вове, постояла пару минут, разглядывая его:

— Ну что, прыткий? Еще хочешь?

Вова мотнул головой и снова застонал — видимо, резкое движение причинило боль и дискомфорт. Удар у Хохла был сильный, и в том, что у Вовы как минимум сильное сотрясение мозга, Марина не сомневалась.

— Ну а раз не хочешь, давай говорить без эмоций. Кто дал тебе то, что ты насыпал в чашку?

Вова долго молчал, закрыв глаза, и Марина хорошо понимала причину затянувшейся паузы. Любое слово сейчас могло повредить Вове — равно как и молчание. Тяжелый выбор…

— Ты не тяни время, парень, так будет лучше, — посоветовала она, — все равно рано или поздно я из тебя вытяну все, что мне нужно, и даже, возможно, чуть больше, как ты понимаешь, — Марина кивнула в сторону Хохла, сидевшего на стуле, как на коне, и облокотившегося на спинку. — Так что давай не будем доводить вот этого человека до противоправных действий — поверь, он их совершает с удовольствием и легко.

Хохол демонстративно сжал изуродованные кулаки, и Вова вздрогнул.

— Я повторяю свой вопрос — кто дал тебе то, что ты насыпал в кофе?

— Му… мужик один… здоровый такой, и лицо как у олигофрена… — пробормотал Вова и вдруг заплакал: — Что теперь со мной будет?

— А выбирай, — невозмутимо разрешила Марина, — если хочешь, мы тебя ментам сдадим, пальчики-то твои на чашке имеются. Отсидишь за покушение на убийство. Или… — Она наклонилась к самому лицу Сурикова и прошептала: — Или я невзначай проговорюсь, откуда у меня информация, тому самому мужику с лицом олигофрена, потому что знаю, кто это, понял?

Вова в ужасе задергался на полу, как червяк, и замотал головой:

— Не надо… не надо, пожалуйста… он сказал… сказал, что маму…

Коваль разогнулась и сказала:

— Про маму вспомнил? Молодец какой. А когда отраву сыпал — не думал о маме, нет? Идиот. Много денег-то хоть заплатили?

— Много… — облизывая губы, прошептал Вова.

— Все не нажретесь никак, — брезгливо сказал Леон, — все вам мало. У тебя зарплата такая, как твои соседи всем этажом зарабатывают, а тебе еще и не хватало?

Вова молча плакал, даже не стесняясь своих слез. Он действительно хорошо зарабатывал у Воронцова и до того самого дня, как в баре вечером к нему подсел этот злосчастный мужик, был всем доволен. Но незнакомец как-то очень быстро убедил его в том, что для специалиста уровня Вовы это не деньги, а слезы. И что его не ценят, не принимают во внимание заслуги, словом, он, Вова Суриков, всего лишь пешка — ничем не примечательная и не значимая. Вова к тому моменту был уже прилично пьян, и подогретый алкоголем разум его оставил. Наклонившись к незнакомцу, Вова выложил все, что знал о своем хозяине, много лишнего сказал, как понял утром, протрезвившись. Мужик же внимательно слушал, не перебивал, только кивал головой и подливал в Вовину рюмку водку из большой бутылки, заказанной как-то незаметно для Сурикова. Они обменялись телефонами, и через три дня новый знакомый по имени Саня позвонил и предложил деньги — большую сумму — за небольшое одолжение.

«Твой патрон сделал много зла моему другу, — рассказал Саня, — и друг не выдержал, с собой покончил. Я не хочу ничьей смерти — мне надо просто напугать. Если вот это насыпать в кофе, он уснет и проспит больше суток, а потом не будет ничего помнить. А ты положишь ему вот этот конверт, — и Саня протянул небольшой пузырек с каким-то порошком и белый конверт без надписей, — чтобы, проснувшись, он прочитал и понял…»

Вова согласился — очень уж значительной оказалась сумма вознаграждения…

Все это он, захлебываясь слезами, рассказал сидящим в его кабинете людям.

Марина выслушала молча, не перебивая. Она прекрасно поняла, о ком говорит Суриков, — не узнать по красочному описанию Сашку Бармалея было невозможно.

— А где конверт? — вдруг спросил Леон, и Марина с уважением глянула на телохранителя — от нее этот момент ускользнул.

— Я его сжег… — прошептал Вова, слизывая слезы с губ, — сжег сразу, как только… ну, когда Мария Андреевна чашку разбила…

— Плохо, — процедила Марина, — но не смертельно. Вряд ли там было что-то очень уж важное. Ладно, юноша, с тобой все понятно. Сейчас Леон тебя развяжет и отпустит. Беги отсюда, у тебя выходной. Завтра, как штык, чтоб на работу явился, понял?

— А… как же… как же… — бормотал Вова, пока Леон канцелярским ножом разрезал витки скотча, — Михаил Георгиевич…

— Я ему не скажу, — улыбнулась Марина, — но ты теперь будешь дышать только так, как я тебе скажу, понял? И имей в виду — у меня шансов тебя достать сильно больше, чем у твоего приятеля Сани.

Освобожденный от липких пут Вова согласно закивал. Леон помог ему подняться и подтолкнул в сторону двери:

— Тебе, надеюсь, не нужно объяснять, что о нашем разговоре никто не должен знать?

— Нет-нет, конечно, нет…

— Все, пошел отсюда! — рявкнул Хохол, открывая дверь, и через секунду юриста и след простыл.

Марина прошлась по кабинету от окна к двери и обратно, провела пальцем по столешнице и спросила, ни к кому не обращаясь:

— Надеюсь, все узнали в незнакомце из бара знакомца из дома Беса? Гриня не мелочится — единственного «своего» человека подписал. А если бы этот Вова кинулся в милицию?

— В полицию, — на автомате поправил Леон.

— Какая разница? — отмахнулась Марина. — Как ни назови, суть не поменяется, Вова мог сдать Бармалея.

— Да не мог он — ты ж его видела, — брезгливо сказал Женька, — на него из-за угла топни — он от паралича свалится.

— Как знать… Бес рисковал, подсылая Бармалея, но ему очень важно было напугать Ворона. Предлагаю, кстати, Мишке обо всем этом пока не говорить — согласны? — Леон и Хохол кивнули. — Отлично. С этим разобрались. Когда приедет твой Влад? — обратилась она к Леону.

Тот бросил взгляд на часы:

— Должен уже подъехать, пойду гляну.

Он вышел из кабинета, а Марина, закурив, посмотрела на Хохла:

— Ну, чего скажешь?

— Ты о чем?

— О жизни. Еще будешь выступать, как вчера?

— Ты нашла же время отношения выяснять… — начал было Женька, но осекся, наткнувшись на холодный взгляд жены.

— Я ничего не выясняю, не имею такой привычки. Но мое терпение не безгранично. Не мотай мне нервы, сейчас вообще не тот момент, — жестко сказала она, выпустив струйку дыма.

— Я понял, — опустил голову Хохол и шагнул к ней. — Ты знаешь, — обнимая жену и прижимая к себе, сказал он, — я ведь вчера Дашку нашу встретил.

— Дашку?! — вскинулась Марина, и ее глаза потеплели. — Где?!

— Да случайно… в супермаркете. За водкой пошел, — виновато ответил Хохол, — а на кассе на Дарью наткнулся. Понятное дело, водку она брать не разрешила, в гости зазвала. Мы Грегу звонили, и он ее узнал, представляешь? Я ей пообещал, что мы к ней с тобой вдвоем приедем, очень она хочет тебя увидеть.

— Обязательно приедем, я безумно соскучилась по Даше. Но сейчас первоочередная задача — Ветка.

В дверь постучали, и Марина быстро высвободилась из объятий мужа:

— Вечно ты меня расслабляешь…

Хохол фыркнул и отошел к дивану, уселся, закинув ногу на ногу, и взял со столика журнал. В кабинет вошел Леон в сопровождении коренастого парня лет двадцати пяти.

— Вот, Мария Андреевна, это Влад.

— Очень приятно. А теперь, Влад, выкладывайте все, что видели.

Он пожал плечами и сказал неожиданно высоким для его комплекции голосом:

— Квартиру генерал снял хорошую, заплатил вперед за три месяца. Блондинку эту привез вечером, и с тех пор она из квартиры не выходила. Он уезжал и потом вернулся снова с цветами.

— А сейчас? — нетерпеливо спросила Марина. — Сейчас они в квартире?

— Когда я уезжал, были там.

Марина посмотрела на часы:

— Сколько времени прошло?

— Минут сорок.

— Ну, за сорок, поди-ка, не успели рвануть куда-то. Едем.

До дома, где арендовал квартиру брат, доехали быстро. Влад, к счастью, знал номер квартиры и даже ухитрился свести знакомство с соседкой — милой бабулькой, владелицей старенькой собачки. Влад познакомился с ней во дворе, помог донести слабую от старости собачку до квартиры, потом починил старушке заедающий замок и сделался в квартире почетным гостем. Сейчас это очень пригодилось — домофон открывался только чипом, которого, понятное дело, ни у кого не было. Влад набрал номер квартиры своей знакомой и громко сказал:

— Тамара Петровна, это Влад. Я вам шпингалет принес.

Домофон запищал, и все четверо вошли в подъезд. Пока поднимались в лифте на этаж, Коваль ехидно спросила:

— Что, в самом деле шпингалет бабуле принес?

— А то ж! — отозвался Влад, вынимая из кармана шпингалет в промасленной бумаге. — Жалко ее — одинокая совсем, никто не помогает, живет бедно, хоть и квартира у нее хорошая.

— А шпингалет-то ей зачем? Там вроде евроокна везде? — спросил Хохол, и Влад вздохнул:

— Хочет на дверь в кладовке поставить, а то Муся — это собака ее — забивается туда под стеллаж, и ее потом трудно оттуда достать. Пока вы с генералом решаете, я пойду, прикручу, обещал.

Марина с одобрением посмотрела на парня:

— Ну, это правильно, помоги, раз обещал. Только вот откуда у одинокой бедной бабули квартира в таком доме, а?

— Так в этом доме несколько самых маленьких квартир выкупил какой-то коммерс и безвозмездно отдал нуждающимся, — объяснил Влад. — У Тамары Петровны до этого была комнатенка в аварийном доме, алкаши одни жили. Она на этого коммерса молится, как на икону — хоть в старости поживет, как человек.

— Н-да, есть еще добрые люди, — пробормотала Марина, когда лифт остановился на этаже, — показывай, куда нам.

Влад ткнул пальцем в сторону двери, обитой вишневым деревом:

— Вот тут. А мне направо.

— Хорошо, иди. Встретимся у машины.

Она подошла к двери и нажала кнопку звонка, совершенно не представляя, что скажет тому, кто откроет ей дверь. Одно дело, если это окажется Ветка, и совершенно другое — если брат… Но к двери никто не подошел. Марина трезвонила еще долгое время, но Хохол, припавший ухом к двери, отрицательно покачал головой:

— Нет там никого. Или есть, но сидит и не дышит.

— И что делать? — мрачно спросила Коваль, убирая палец с кнопки звонка и вынимая сигарету.

Ответить никто не успел — из квартиры в правом углу площадки вышел Влад и негромко сказал:

— Там никого нет. Тамара Петровна сказала, что соседи новые с полчаса назад ушли.

— Та-ак… — протянула Марина, чувствуя противную горечь поражения, — ну и какие идеи? Куда рванули наши любовнички?

— А поди знай, — отозвался Женька, поднося зажигалку к кончику ее сигареты, — куда угодно могли. В том числе и из города.

— Да как?! А кампания? — спросила Марина раздраженно. — Он же не идиот, чтобы вот так взять и свалить?

— А мы сейчас узнаем, — отозвался Леон, — но пойдемте-ка лучше в машину разговоры разговаривать.

Все согласились.

В машине Леон вынул телефон и набрал какой-то номер. Марина вся превратилась в слух, стараясь не пропустить ничего, Хохол нервно пощипывал усы, а Влад внимательно наблюдал за Леоном — тот, видимо, был его кумиром. Наконец в трубке раздался женский голос:

— Алло.

— Лиза, это Леонид, — глуховато проговорил Леон, и Марина с удивлением поняла, что прежде никогда не слышала, чтобы кто-то называл его по имени. — Мне нужна твоя помощь.

— Да, конечно, — с готовностью отозвалась женщина, словно только и ждала этого звонка.

— Скажи, у твоего патрона сегодня есть какие-то встречи и где?

— Нет. Но завтра мы едем на встречу с ветеранами. А что?

— А где он сейчас, ты не знаешь?

— Тебе нравится делать мне больно, да? — вдруг вспылила женщина. — Ты же прекрасно знаешь, что он не ночевал дома!

— Да мне-то откуда это знать? — удивился Леон. — Это не я с ним сплю.

Разговор тут же прервался, и Леон, виновато глянув на Марину, убрал телефон:

— Ну, слышали?

— Последняя фраза была лишней, — отозвалась она, — это очень грубо, Леонид.

— Зовите меня Леоном, пожалуйста, — совершенно без эмоций попросил он.

— Хорошо. Но девушку ты зря обидел. Итак, что мы имеем, уважаемые… Генерал пропал вместе с любовницей. И это значит только одно — если мы их сегодня не найдем, завтра все будет очень плохо. Некоторые люди воздух попусту не сотрясают. Какие предложения? — Марина обвела всех взглядом, ожидая предложений.

Первым отозвался муж:

— Можем, конечно, аэропорт прошерстить…

— А чего только аэропорт? — не понял Леон. — Из города можно выехать и поездом, и автобусом.

— А смысл? Поездом — за границу? Отсюда? — Хохол постучал согнутым пальцем по лбу, и Леон протянул:

— А-а… ты думаешь, они за бугор рванули?

— Не он — она, — сказала Марина. — Она — одна, а он только проводит, и обратно. Ну, я бы так сделала на ее месте.

— То ты… — буркнул Хохол, вертя в пальцах зажигалку.

— Думаю, она просчитала все. Сейчас у Беса трудные времена настанут. Неизвестно, что Ветка задумала, как именно будет его сливать — но сольет непременно, я уверена в этом. И она верно рассчитала — Бес в первую очередь на Ворона грешить начнет, у него будет искать. Это даст Ветке время добраться до сына и увезти его в другое место, туда, где Гришка не найдет, если вдруг план ее провалится. И мы не успеем ее перехватить. Остается одно — готовиться к неприятностям. Как говорится, жди мира, но готовься к войне, мальчики. А она будет.

Марина ошиблась только со временем. Ровно в двенадцать ночи ей позвонил Леон и сообщил, что Ворон получил по электронной почте письмо с единственной фразой: «Ты начал первым, теперь пощады не жди».

Наступали такие времена, о которых Коваль старалась не думать…

Продолжение следует…

Сноски

1

Песня группы «Ария» «Возьми мое сердце».

2

Стихи Ольги Пряниковой.

Content

Марина Крамер
Судьбу не изменить, или Дамы выбирают кавалеров

Пролог

Глава 1 Бристоль, Англия

Глава 2 Урал

Глава 3 Бристоль, Англия

Глава 4 Урал

Глава 5 Бристоль, Англия

Глава 6 Москва

Глава 7 Бристоль, Англия

Глава 8 Урал

Глава 9 Бристоль, Англия

Глава 10 Москва

Глава 11 Урал

Глава 12 Бечичи, Черногория

Глава 13 Урал

Глава 14 Москва

Глава 15 Урал

Глава 16 Урал. Марина

Глава 17 Урал. Леон

Глава 18 Урал. Марина

Глава 19 Урал. Ворон

Глава 20 Урал. Марина

Глава 21 Урал. Ветка

Глава 22 Урал. Хохол

Глава 23 Урал. Марина

Глава 24 Урал. Леон

Глава 25 Урал. Марина

Глава 26 Урал. Хохол

Глава 27 Урал. Виола

Глава 28 Урал. Марина

Глава 29 Урал. Хохол

Глава 30 Урал. Леон

Глава 31 Урал. Марина

Глава 32 Урал. Хохол

Глава 33 Урал. Марина

Глава 34 Урал. Виола

Глава 35 Урал. Леон

Глава 36 Урал. Марина

Сноски