Изотчин Александр

День учителя

Александр Изотчин

День учителя: большая повесть для взрослых

«…И во всемирной летописи человечества много есть целых столетий, которые, казалось бы, вычеркнул и уничтожил как ненужные. Много совершилось в мире заблуждений, которых бы, казалось, теперь не сделал и ребенок. Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как перед ним весь был открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине, назначенной царю в чертоги! Всех других путей шире и роскошнее он, озаренный солнцем и освещенный всю ночь огнями, но мимо его в глухой темноте текли люди. И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога? Видит теперь все ясно текущее поколение, дивится заблужденьям, смеется над неразумием своих предков, не зря, что небесным огнем исчерчена сия летопись, что кричит в ней каждая буква, что отвсюду устремлен пронзительный перст на него же, на него, на текущее поколение; но смеется текущее поколение и самонадеянно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми также потом посмеются потомки».

Гоголь Н.В. Мертвые души. Поэма.

Мужскую и женскую душевые разделяла стена. В мужском отделении было тихо и темно, из женского слышался шум льющейся воды, а у входа, ожидая своей очереди, стояло несколько симпатичных девушек с полиэтиленовыми пакетами в руках. Сначала он мысленно похвалил женскую щепетильность в вопросах личной гигиены, но тут же вспомнил: Лаврова как-то говорила, что если она не подмоется на ночь, то уже на другой день оттуда будет нестерпимо вонять. Подумалось: «Все дело в различии женской и мужской физиологии». В раздевалке пахло плесенью и слышалось, как в одной из душевых кабинок капает вода из плохо закрытого крана. Повернув выключатель и бросив полотенце на скамью, он разделся до резиновых тапочек, пройдя по мокрому полу, встал на скользкую деревянную решетку кабинки, затем включил воду, которая стремительно стала превращаться из холодной в теплую, а далее — в горячую. Он любил мыться почти кипятком. Мысленно ругая окружающую нечистоту, не преминул помочиться в душе и принялся было уже намыливать голову, как вдруг услышал в раздевалке (мужской!) женские голоса. Судя по всему, у «девок» не хватило терпения дождаться своей очереди, и, решив, что в мужском отделении никого нет, они вздумали помыться здесь. Весь внутренне сжавшись, он даже не успел хорошенько поругать глупость женщин (еще одно несомненное качество, присущее прекрасному полу), не позволяющую им услышать шум воды и увидеть горящий свет, как вдруг свет погас, и в душевую вошли три девицы (кстати, как он подметил, очень неплохо смотрящиеся нагишом даже при скудном освещении от фонаря, горевшего за окном) и, мельком взглянув на него, как ни в чем не бывало занялись своими банными делами. Сначала он оторопело смотрел на соседку в кабинке напротив, которая, слегка присев и расставив ноги, намыливала свою промежность, а затем начал думать о том, что его подмывание будет смотреться со стороны более откровенно, в виду все того же мужского и женского физиологического различия. Оставалось надеяться, что, слегка потянув время, он дождется, пока они уберутся, и тогда сможет произвести все необходимые процедуры без свидетелей. Повернувшись к стене и стоя под струями воды, он весь превратился в слух. Поскольку они делают это ежедневно, подмывание заняло у женщин немного времени, и вскоре купальщик остался в душевой всего с одной из бесстыдниц, которая к тому же мылась в дальней от него кабинке, на одной линии. Можно было расслабиться, но только он взял в руки мыло, как почувствовал, что до его спины дотронулась ее рука. В следующее мгновение девушка прижалась к нему своим телом и обвила руками торс. Одна из ее ладоней оказалась на его груди, а другая — на животе. Женская грудь твердыми сосками касалась спины. Судя по высоте прикосновения и размеру, это, наверное, была красивая грудь. Его ягодицы ощутили прикосновение ее живота и волос лобка. Она покрыла плечи мужчины поцелуями. Возбуждение наступило мгновенно, а когда девушка провела по спине сосками, мозг отключился окончательно. Мысли о необходимости предохранения, о возможных последствиях и т. д. даже не пришли в голову. Он повернулся к ней лицом и, отметив, что симпатичное лицо купальщицы ему знакомо, откликнулся на ее призыв. Сверху лила вода, поэтому мягкие девичьи губы казались более сочными. Таких вкусных губ ему целовать еще не доводилось (по крайней мере в тот момент так показалось). Она казалась ненасытной. А дальше произошло чудо. Он не мог понять как, да и не особенно пытался, но они оказались в горизонтальном положении и в постели. Была кромешная тьма, он не видел, а только чувствовал ее в своих объятиях. Вероятно, игры продолжались уже давно, и пора было переходить к финалу Она повернулась на бок, к нему спиной, он прижался к ней. Стало казаться, что они вот-вот превратятся в одно целое. Он обладал ею полностью, его рукам были доступны ее грудь, руки, бедра, живот… Ему позволялось абсолютно все. Было ясно, до наступления апофеоза остаются секунды. В крайней плоти возникло ощущение, похожее на то, что появлялось в животе, в детстве, во время раскачивания на качелях, когда стремительно летишь ввысь. Осталось передвинуть девичьи ноги, слегка согнув их в коленях, и еще теснее прижаться к партнерше, а затем… Промелькнула мысль: «Главное — сразу не кончать». Но тут девушка недовольно и даже болезненно застонала. «Что я сделал неправильно?» — подумал мужчина, расстроился и… проснулся.

Он лежал в своей кровати, в Москве, на улице Красного Маяка, и тискал жену, которая, вовсе не желая просыпаться, недовольно мычала. Восторг сменился отвращением и даже страхом. Перестав подвергаться домогательствам, жена засопела. Можно было вздохнуть с облегчением и задуматься. «Не назвал ли я Ирку ее именем?» Это была первая мысль, пришедшая в голову. Он тут же сообразил, что страстно отдававшуюся ему во сне нимфу действительно знает, зовут ее Катя Смирнова и она ученица из 11-го «А». Стыдно не было, эта школьница уже настолько сформировалась, что он частенько замечал за собой, как на уроках принимался мысленно раздевать девушку. Впрочем, и не ее одну. «Какой потрясающий сон!» — была следующая мысль. Он попытался вспомнить его начало, но это было уже бесполезно. Что-то смутное — не то поездка на конференцию, не то студенческий лагерь или археологические раскопки. Сон ускользал, и в памяти оставался уже только финал. «Надо же, как достоверно — и запахи, и вкус, наверное, если бы не темнота и цвет был бы». Он знал, что цветные сны — нехороший признак, но сейчас внутренне посмеялся над этим. Вспомнилась давно прочитанная газетная статья — какой-то мужик регулярно записывал содержание своих снов, а его жена нашла эти записи и обнаружила, что ему снятся сны с продолжением, где у него другая семья, большая любовь… В общем, иная, параллельная жизнь. «Человек проводит во сне треть жизни, и, судя по сегодняшнему сну, эта треть иногда намного интереснее, чем остальные две трети». Это опять была мысль, и она пришла ему в голову, когда он услышал храп жены. «И как это я сразу не понял, когда нас кинуло из-под душа в кровать, что это сон? Вот так и случаются поллюции». Он повернулся, приподнялся на локте и всмотрелся в будильник, стоявший на стуле. Было почти пять, спать оставалось еще час, и он подумал: если сейчас получится уснуть, то, возможно, удастся вернуться в лагерь-гостиницу и дотрахать Катюшу Смирнову. Зажмурив глаза, мужчина начал представлять себе полумрак и аппетитную женскую фигурку, но сон ускользнул. Вспомнилось, как в детстве мама советовала ему, если приснится что-нибудь страшное, перевернуться на другой бок, и тогда обязательно приснится что-нибудь очень смешное. «Надо же, я когда-то смеялся во сне!» Теперь он поступил наоборот — вспомнив, на каком боку проснулся, повернулся на него. Заснуть никак не удавалось. Растревоженная приставаниями жена, наверное, увидела во сне что-то неприятное и теперь упорно спала на другом боку. Ему приходилось засыпать лицом к лицу с ней, ощущая выдуваемый ее ртом несвежий запах и слушая почти вплотную раздававшийся храп. Он постарался дышать не синхронно с ней, посвистел. Была даже мысль зажать жене нос пальцами, но побоялся разбудить. Наконец он накрылся одеялом с головой. Было душно — терпел. В голову лезли какие-то посторонние мысли, которые не позволяли сосредоточиться на воображаемых сиськах и попе зрелой ученицы выпускного класса. Зачем-то он начал размышлять о том, как у него пахнет по утрам изо рта, учитывая, что там давно руины и во время последнего посещения врача ему стали навязывать коронки. «Предложили поставить семь штук. Откуда взять такие деньги?! А ведь мне только двадцать пять. Впрочем, зубы у меня всегда были плохие. Вероятно, генетическое что-то…» Вспомнилось, как восемнадцатилетним он в очередной раз пошел к зубному, и толстая немолодая врачиха, поставив ему пломбу, велела, сидя на банкетке, не закрывать рот, а сама посадила в кресло следующего. Это был пожилой мужчина, который честно признался, что у него хорошие зубы, он ни разу не обращался к дантисту, а сейчас явился за справкой о санации полости рта. Врач, взглянув пациенту в рот, удивленно покачала головой. У этого пожилого оказались идеальные зубы, без единой пломбы. Мужчина гордо улыбнулся, вернее, попытался улыбнуться своим широко открытым зевом. Но тут внимательная докторша все-таки обнаружила намечавшийся кариес и, не дав клиенту опомниться, включила бормашину. Подвергшись внезапному нападению, мужчина начал в панике биться в кресле, хватать мучительницу за колени и за бюст столь энергично, что врач отбросила сверло в сторону и принялась уговаривать страдальца потерпеть, быть мужественным, обращая, между прочим, его внимание на предыдущего пациента, продолжавшего сушить пломбу: «Вот, посмотрите, восемнадцать лет, ни одного целого зуба, и ничего! Живет!»

Все эти воспоминания увели мысли далеко от эротики, но он пригрелся, перестал ворочаться и действительно задремал. Вряд ли ему снилось что-нибудь приятное, поскольку, когда зазвонил будильник, мужчина проснулся в мрачном настроении, не помня, что видел во сне, в том числе забыв и свое банное приключение. Остался неприятный осадок от чего-то утерянного безвозвратно. Он связал это с убийственным звонком будильника, напоминавшим удар ножа в сердце. Будильник подарила на свадьбу младшая сестра. Такие огромные будильники советская промышленность выпускала из десятилетия в десятилетие, и их молоточки, безжалостно долбя по колокольчикам, будили трудовое население СССР во времена и Сталина, и Горбачева. В 97-м году можно было купить что-нибудь более продвинутое, если, конечно, не ставить перед собой цель поиздеваться над братом. Впрочем, на ноги чудовищный агрегат ставил мгновенно. Владелец сразу вылетал из кровати, стараясь как можно скорее прекратить безумный трезвон. Выключив будильник, Андрей Иванович Мирошкин, а именно так звали несостоявшегося любовника Кати Смирновой, опять лег под одеяло. Было шесть утра, он не любил собираться в спешке и поэтому ставил будильник на время за полтора часа до выхода. Удар будильника по сердцу был только первым сигналом к пробуждению. Минут через десять последовал второй — у соседей этажом выше электронный будильник заиграл «Светит месяц». Андрей Иванович скинул ноги с дивана и провел в таком состоянии еще минут пять.

Наконец он проснулся окончательно и в свете разгорающегося октябрьского утра мрачно оглядел обстановку своего жилища: темно-коричневая стенка (изрядно поцарапанная в ходе выпавшей на ее долю бурной жизни — пережить несколько варварских переездов), два больших грязно-синего цвета кресла, разбирающихся, как и диван, и составляющих с ним вместе один гарнитур, компьютерный стол с компьютером, висевший над ними телевизор, полки с книгами. Как уже понятно из вышесказанного, Андрей Иванович был школьным учителем, следовательно, человеком, умевшим владеть собственными эмоциями. Это качество он считал одним из важнейших в своей профессии. Дети всегда чувствуют слабость педагога и не прощают ему этот недостаток, прорывается ли его бессилие в гневе или слезах — не важно. Мирошкин на всю жизнь запомнил случай, свидетелем которого стал во время учебы — уже на предпоследнем курсе его родного Ленинского педагогического университета (или, попросту, педуна). Той весной их — студентов исторического факультета — отправили в школу на практику. Несколько недель они должны были самостоятельно вести уроки, правда, в присутствии методиста и постоянного школьного учителя детей. В их группе была девушка — одна из немногих на курсе, мечтавшая работать учителем. В большинстве своем, приближаясь к получению диплома, студенты истфака не стремились связать себя со школой. Кто-то не собирался делать этого изначально, кто-то растерял энтузиазм за годы обучения — первая половина 90-х отрезвила несостоявшихся педагогов-новаторов, судей истории и бывших читателей журнала «Огонек», обильно заливавшего публицистическими помоями «белые пятна» истории. Впрочем, и в советское время истфак МПГУ (тогда — МГПИ им. В.И. Ленина) выпускал во взрослую жизнь не только педагогов (из них некоторые со временем могли дорасти до положения директоров школ), но и сотрудников КГБ, партийных и комсомольских функционеров, журналистов и сотрудников издательств. А вот эта девушка относилась к тем во все времена немногим процентам выпускников, собиравшихся посвятить всю свою жизнь народному просвещению. Она упорно штудировала труды знаменитых педагогов и методистов, составляла конспекты уроков и мечтала как-то по-особенному спросить у подрастающего поколения: «Как живете, дети?» Дети, кстати, вели себя вполне лояльно, слушали ее тщательно рассчитанные по времени рассказы по истории Средних веков (надо сказать, несколько занудные, с наигранными эмоциями). В общем, все шло к пятерке за практику, как вдруг присутствовавшая на уроках учительница заболела, а методист как-то сам решил несколько дней не появляться в школе. Узнав об этом, на урок к однокурснице не пошли и студенты, решив «свалить». Дети, поняв, что практикантка, кстати, сразу занервничавшая, осталась с ними один на один, надумали ее разыграть и подвесили над дверью полиэтиленовый мешочек с мелом — в общем, ничего особенного. Когда одетая в строгий пиджак и юбку чуть выше колен, белую рубашку, красиво расчесав волосы, студентка вошла в класс, на нее упало полкило мела и осыпало с ног до головы. Эффект был велик. Хотя детей отчитали, и до самого конца практики настоящая учительница появлялась в классе задолго до прихода практикантов и, как минер, осматривала мебель, стены и наглядные пособия — в общем все, что могло таить потенциальную опасность для будущих педагогов, а методист встречал пострадавшую у метро, доводил до дверей класса и по окончании уроков провожал обратно к большой букве «М», изменить уже ничего не удалось. Полкило белого песка изменили жизнь человека. Девушка приобрела устойчивый комплекс — она начала бояться детей. С этой психологической травмой она дотянула до конца практики и исчезла из университета, не доучившись всего год. Одна мысль, что ей предстоит на пятом курсе вновь проходить практику — на этот раз в течение целой четверти, сделала ее дальнейшее пребывание в МПГУ нестерпимым. Чем она стала заниматься, Андрей Иванович не знал. Наверное, не пропала с голоду.

Но почему он проснулся не в духе? Мирошкин начал мысленно искать причину. Конечно, можно было бы обратить внимание на утреннюю эрекцию и справедливо все списать на какой-то уплывший в подсознание сон, но, будучи человеком рассудочным, Андрей Иванович начал искать логическое объяснение своему настроению. «Сегодня пятница — последний рабочий день. Это первая пятница октября. Значит, будем отмечать День учителя — короткий день, концерт детей, подарки от родителей… Нет, тут все в порядке. Неужели звонок будильника так подействовал?» Протиснувшись между стенкой и краем разобранного дивана, он прошел на кухню — второе, значительно меньшее по размеру помещение их однокомнатной квартиры, временами служившее еще и столовой, и кабинетом (когда жена спала, он проверял здесь контрольные работы и готовился к урокам), и гостиной (ведь это так славно, когда гости и хозяева сгрудились на пяти квадратных метрах!). Отсюда Андрей Иванович, поставив чайник, проследовал в туалет. Тут-то его и озарила догадка: «Действительно, звонок! Вчера звонила мать. Мне пришла повестка из военкомата». Ну что же, это была весомая причина для расстройства. «Хотя чего я ждал? Аспирантура закончена. Диссертация не только не защищена, но и не написана. Они имеют полное право меня забрать».

Выключив засвистевший чайник, несостоявшийся кандидат исторических наук побрился, внимательно разглядывая себя в преддверии праздника. Из зеркала на него смотрело приятное русское лицо: серые глаза, прямой нос, тонкие губы, светло-русые волосы. В студенческие годы девушки находили его привлекательным. На лице Андрея Мирошкина ими читалась некая затаенная дума, а не слишком высокий рост молодого человека искупали широкие плечи и накачанные руки, окрепшие за годы регулярных занятий гантелями. Таким он был всего несколько лет назад. «Да, похужал я, — оценил Мирошкин себя нынешнего, — руки совсем заплыли — к гантелям с весны не притрагивался… Скорее всего после «катастрофы» очки придется надеть — глаза уже не те. Совсем себя загнал человек». Напоследок он наклонил голову, пытаясь изучить динамику развития наметившейся лысины. Нет, идти в армию в его годы, когда до предельного возраста призыва остается совсем немного, глупо! Андрей Иванович налил чай и принялся намазывать на белый хлеб красную икру — в ту кризисную осень 1998 года почему-то самый доступный в ценовом отношении продукт.

Из кухонного окна шестого этажа были видны ветви березы с пожелтевшей листвой и заброшенным вороньим гнездом. Если подойти к окну вплотную, открывался вид на помойку, гаражи и типовые серые девятиэтажки, с потемневшими после дождя стенами. Они с женой жили в таком же доме. Все это утопало в зелени деревьев, разросшихся за несколько десятилетий, прошедших после того, как на карте Москвы появилась улица, названная в честь загадочного Красного Маяка. Правда, парковые насаждения поредели после пронесшегося в июне этого года над Москвой урагана, но листва все равно скрывала от глаз расположенный поодаль детский сад, из которого в дневное время раздавались крики игравших детей, а в вечернее — резвящейся молодежи. За два года, прожитых здесь, Мирошкин досконально изучил видимые из окна окрестности. Он, например, знал, что летом главной радостью для глаз являются окна в доме напротив, где часто мелькала молодая и весьма привлекательная женщина, не признававшая штор и не носившая на себе по случаю жары никакой одежды. Зимой учителя развлекала выбоина в асфальте у его подъезда — когда выпадало много снега, колеса проезжавших по двору машин попадали в яму и безнадежно вязли в снежном месиве. Вокруг авто суетились выскакивавшие из салонов, нервничающие, а потому ругающиеся владельцы, и Андрей Иванович, финансовые возможности которого не позволяли всерьез даже задумываться о покупке автомобиля, испытывал тайное удовлетворение от торжества классовой справедливости. Сейчас была осень, и утренняя улица не могла предоставить в распоряжение наблюдателя даже такие скромные развлечения.

Просто есть икру Мирошкину показалось скучно, и он включил телевизор. ТВ был японский, но старый, доставшийся «молодой семье» от тестя и тещи вместе со всей обстановкой, которая имелась в квартире. Правда, в комнату они с женой купили новый телевизор — вторая, кроме подержанного компьютера, крупная покупка, сделанная за годы недолгой пока совместной жизни. После этого старый телевизор переехал на кухню. Он плохо показывал и долго нагревался. Минуты через три после включения появлялся звук, затем нужно было подождать еще немного и аккуратно, но сильно хлопнуть ладонью по верху (если не поможет, повторить удар — по боку) «ящика». «Конечно, не найдут они меня в Москве, — думал Мирошкин, — мать повестки будет выбрасывать, скажет: не получала. А если придут, расскажет, что сын давно уехал, куда не знает, связи не поддерживает и жив ли — не знает». Настал момент для удара по телевизору. Жене никак не давалась эта технология, а вот Андрей Иванович достигал успеха с первого раза. На каком-то периферийном канале передавали конец сводки происшествий за истекшую ночь. Андрей Иванович успел только узнать, что вчера вечером у дверей собственной квартиры был застрелен некто Петр Колтыгин, более известный в криминальных кругах как Петя Цветомузыка. Дослушав про «контрольный выстрел в голову» и рассмотрев крупно снятое кровавое пятно на старой плитке лестничной клетки, Андрей Иванович взял в руки пульт, пробежался по другим каналам и, поняв, что напасть на какой-нибудь выпуск новостей не удастся, выключил телевизор.

* * *

Будучи провинциалом, Мирошкин так и не полюбил Москву, хотя за восемь лет жизни в столичном городе он успел охладеть и к своему маленькому родному Заболотску, а в компании друзей жены — коренных москвичей (то есть тех, чьи родители или деды переехали жить в столицу), если разговор заходил о жизни за пределами Москвы, помалкивал, делая вид, будто эта тема его совсем не интересует. Да и не такая уж глубинка Заболотск — Московская область, всего час езды на электричке. А ведь когда-то давно, в детстве, он гордился своей малой родиной.

Заболотск был основан, как и многие другие старинные города центра России, князем Юрием Долгоруким. Согласно преданию, будучи в очередной раз изгнан из Киева непостоянными жителями тогдашней русской столицы, князь пробирался с дружиной в свой Ростов. Во время привала он увлекся поеданием дикой малины, ушел далеко от бояр и воинов, проблуждал по лесам несколько дней, чуть было не утонул в болоте и спасся при помощи некой чудесной старушки, вовремя протянувшей погибавшему князю прутик и вытянувшей вместе с конем из топи. Непростая бабушка, прежде чем раствориться в болотном тумане, взяла с князя и коня слово срубить на этом месте город, предрекая новому поселению славную историю. Юрий Долгорукий так и поступил. От времен князя-основателя в Заболотске осталась церковь Рождества Богородицы, неоднократно разобранная, вновь собранная и перестроенная так, что от середины XII века у нее остался лишь один фундамент. Приехав первый раз в Москву, Андрей Мирошкин был поражен даже не размерами столицы, а соотношением двух городов, основанных примерно в одно и то же время и превратившихся в результате: один — в многомиллионный гигант, другой — в мало кому известный за своими пределами городишко, не дотягивающий и до сорока тысяч жителей. Казалось, Юрий Долгорукий бросил в землю горсть семечек, но одно попало в чернозем, и из него вырос баобаб-Москва, а другие упали в песок, а то и на камень, и выросли в убогие карликовые деревца, вроде тех, что изучают на уроках географии, посвященных районам вечной мерзлоты, — в тот же Заболотск или какую-нибудь другую Кидекшу.

Впрочем, когда в школе Андрей проходил историю родного города, старый учитель Владимир Петрович Рудаков посеял в сознании своих учеников сомнение в достоверности предания о заплутавшем в болотах князе. Дело в том, что Заболотск стоял вовсе не на болоте, а на реке Латузе, и у Владимира Петровича была своя версия возникновения здесь поселения, удревнявшая его историю на несколько веков. Старик проработал в школе годов сорок, и каждое лето он пытался проводить с учениками археологические раскопки, надеясь отнять у земли информацию о прошлом горячо любимого города. И вот как-то, еще в 50-х, некий рыбак, удивший поблизости от лагеря школьников, принес Владимиру Петровичу древнюю, изрядно потемневшую арабскую монету. Учитель съездил в Москву к известному историку Янину — специалисту по монетным системам древности. Молодой кандидат наук принял из дрожащих рук краеведа истертый серебряный кругляшок и датировал его началом IX века. Узнав, что находка разовая, столичный ученый покачал головой и предложил сдать дирхем в Исторический музей. Но Владимир Петрович увез ценность назад в Заболотск, где и отдал в музей — краеведческий, занимавший бывший дореволюционный особняк местного купца Дементьева. Эта арабская монетка диаметром в два сантиметра дала мощный импульс дремавшим в школьном учителе силам. Он пришел к выводу, что возникновение Заболотска следует передатировать и отнести к IX веку. Раскопки были заброшены, в городе стали замечать, что «историк» вообще перестал появляться на людях — раньше его, одинокого холостяка, можно было встретить вечерами чинно гуляющим по улицам города и принимающим приветствия учеников и их родителей. Учитель засел за написание труда, который должен был стать делом всей его жизни и перевернуть традиционные представления о ранней русской истории, — так казалось Рудакову. Через несколько лет папка с рукописью была отвезена в Москву, но энтузиазма у специалистов не вызвала. Владимира Петровича похвалили за справедливую критику «поздней топонимической легенды» о заплутавшем в болотах Юрии Долгоруком, но всю вторую часть исследования, содержавшую смелые предположения об идентификации Заболотска с загадочным центром древних русов Артанией, известным из арабских источников, столичные историки не приняли. Особенно учителя возмутила реплика одного молодого археолога, заметившего, что монету мог обронить кто-нибудь из викингов, проплывавших-де когда-то на своих кораблях по этим местам. Услышав эту непатриотическую гадость, Владимир Петрович молча сложил в папочку листочки, потрепанные от прикосновений рук людей, читавших рукопись, и удалился восвояси. В последующие десятилетия он неизменно приводил классы, в которых вел уроки, в краеведческий музей и показывал на стенде с древностями свою знаменитую монету, занимавшую почетное место между грудой каких-то черепков и ржавым шлемом, который тот же Владимир Петрович датировал XV веком и приписывал последнему из князей Заболотских, пытавшемуся отстоять «свою независимость и права на родное княжество в борьбе с могущественными и беспринципными московскими князьями». Правда, после этого учитель обязательно что-нибудь добавлял о прогрессивности процесса собирания русских земель вокруг Москвы.

Ко времени правления князя — владельца шлема — Заболотск уже два века был самостоятельным княжеством. Потомки Юрия Долгорукого так расплодились, что даже такие, ранее всего раз-два упоминавшиеся на страницах летописей городки-крепости стали столицами отдельных государств. Владимир Петрович любил порассуждать о том, что в отличие от своих дальних родственников — московских князей — Заболотские князья не занимались стяжанием земель соседей, а жили вполне патриархально и достойно, хотя и эксплуатировали, конечно, зависимых от них крестьян. Один из заболотских князей даже был тяжело ранен на Куликовом поле, но в отличие от Дмитрия Донского сражение не покинул, а когда, после бегства Мамая, начались поиски московского князя, выполз из-под груды навалившихся на него мертвых татар и указал, в каком направлении удалился несколько помятый, но, в общем, невредимый Дмитрий Иванович. Такое благородство не спасло Заболотское княжество — оказалось, еще при Иване Калите, дедушке Донского героя, земли вокруг Заболотска были скуплены у бесхозяйственных местных владетелей московским князем, а сын великого князя Дмитрия Ивановича — Василий I купил у татар ярлык и на Заболотск. Еще сколько-то десятилетий местные князья продержались в городе в качестве подручников великих князей московских, но потом у одного из Заболотских сдали нервы, он вступил в переговоры с литовскими князьями и, обвиненный в измене, как водится, оказался в эмиграции в Литве, куда бежал так быстро, что, согласно поздним летописям, обронил шлем. Остатками того самого шлема Владимир Петрович и считал ржавые обломки, красовавшиеся на витрине краеведческого музея Заболотска.

Кроме тезиса о неблагородстве и неблагодарности Москвы у старого учителя, каким его знал Мирошкин уже в начале 80-х, была еще одна любимая тема — сколько раз Заболотск оказывался столицей России. Таких случаев, по мнению Рудакова, было два. Первый произошел в середине XV века, когда занятый войной с мятежным князем Дмитрием Шемякой московский князь Василий II Темный на пару дней задержался в Заболотске. Второй — столетием позже — тогда измученный подозрениями и страхами беспокойный правнук Василия II — царь Иван Грозный — остановился ненадолго в далеком от Москвы городке и никого не казнил. Владимир Петрович считал, что такое доверие московского государя к заболотчанам объясняется просто — царь искал место для своей опричной столицы, и только случайность подтолкнула его сделать выбор в пользу Александровской слободы, а не Заболотска. После Ивана Грозного Заболотск удостоился высочайшего посещения лишь однажды — Екатерина Великая, одержимая желанием понять, что такое страна, которой ей выпала судьба управлять, и потому колесившая по ее просторам, закатилась как-то с огромной свитой в Заболотск. И хотя перепуганное местное начальство постаралось устроить императрицу с максимальными удобствами — ей отвели дом купца Дементьева, где позднее и открылся музей, в котором много позднее советские школьники могли наблюдать небольшую экспозицию, посвященную этому событию, — все равно конфуза избежать не удалось. На въезде в город царская карета застряла в грязи. Впрочем, Екатерина никак не выразила своего неудовольствия, посетила храм Рождества Богородицы, приложилась к иконам, но, уезжая, велела находившемуся при ней архитектору Казакову составить генеральный план, по которому предстояло перестроить город. Этот план также висел на стене краеведческого музея. В результате в Заболотске снесли руины древней крепости, разобрали несколько ветхих храмов, упразднили монастырь, выросший вокруг храма Рождества Богородицы, а к самому храму пристроили огромную колокольню, в сравнении с которой Рождественский собор казался лилипутом. Тогда же в городе появилась пожарная каланча, самая высокая в сравнении с соседними уездными городами. Говорят, что деревянные домишки Заболотска, окружавшие хоромы Дементьевых, навеяли на императрицу страхи по поводу возможного пожара…

Начало перестройки взволновало Владимира Петровича и возродило в нем угасшие надежды. Впрочем, не его одного охватило волнение. То, что страна меняется, почувствовал даже пионер Андрюша Мирошкин. Весной 1985 года он заканчивал пятый класс. До этого времени главным событием политической жизни страны мальчик считал похороны. Они происходили регулярно — раз в год в могилу сходили первые лица государства — старики Брежнев, Андропов, Черненко. Умирали и другие, менее значимые, но не менее старые. По крайней мере отец Андрюши, Иван Николаевич, получая «Известия», регулярно вырезал некрологи и вкладывал их в огромные бордовые тома Большой советской энциклопедии. Впрочем, уход этих министров и членов Политбюро мало занимал Мирошкина-младшего. Другое дело — генеральные секретари. Их кончины виделись ему важными событиями, своеобразными вехами. За похоронами такого уровня было интересно наблюдать по телевизору, а для того, чтобы народ вдоволь поскорбел, день всенародного прощания с покойным делали нерабочим и неучебным. Андрюша привык к тому, что раз в год должен происходить такой «праздник», и мальчик был этим вполне доволен. Странно, но родители вовсе не разделяли настроений своего отпрыска. Мать, Ольга Михайловна, женщина прямолинейная, привыкшая, сидя в городской библиотеке, где она работала, много читать и обсуждать с немногочисленными, но проверенными коллегами «политику», каждый раз высказывалась в том смысле, что пора бы наконец «найти кого помоложе, а то все старые пердуны». Мирошкин-старший, преподававший тактику в военном училище и носивший майорские погоны, поначалу был сдержаннее в высказываниях, он вполне согласился с женой по вопросу омоложения партийного руководства только после смерти Андропова. Случилось это из-за следующего происшествия.

Той зимой Андрюша, придя из школы и пообедав, отправился погулять. Выйдя во двор дома, он увидел своих приятелей-одноклассников — Мишку Вахрамеева и Владика Андросова — над чем-то склонившихся. Оказалось, внимание мальчишек привлек воробей, беспомощно прыгавший по снегу, — у птицы никак не получалось взлететь. Консилиум из трех школьников быстро поставил диагноз: «У него крылышки от мороза приклеились к телу, вот и не может летать». Первым начал действовать Андрюша — поймал воробья и посадил в свою шапку-ушанку. На этом прогулка закончилась. Все вместе они пошли к Мирошкиным домой. Родители Андрея были на работе, сестра в садике. Шапку с воробьем поставили на батарею, накрошили в нее хлеба, а сами принялись играть в «индейцев» и «ковбойцев» — ярко раскрашенных солдатиков (предмет зависти одноклассников Андрея), явно выигрывавших в сравнении с отечественными конниками из красной пластмассы. Этих чудесных человечков по заказу Ивана Николаевича привез знакомый офицер, служивший в ГДР.

Неизвестно, сколько прошло времени — на улице по-зимнему рано начало смеркаться, — пришла пора расходиться по домам. Когда мальчики подошли к шапке, чтобы еще раз взглянуть на спасенного пернатого, испугавшийся и к тому времени отогревшийся воробей взлетел и уселся на шкаф. Хлеб в шапке был съеден, а сама она обильно загажена неблагодарной птичкой. Владик предложил выгнать воробья на улицу и для этого кинул в птицу первое, что попалось под руку, — несчастную мирошкинскую шапку. Воробей зачирикал и вылетел из комнаты. Вскоре его обнаружили во второй, «большой», комнате, где он уселся на люстре, с беспокойством поглядывая на приближавшихся к нему людей и беспрерывно гадя на пол. Вот эти нескончаемо падающие капли помета вывели Андрея из себя. Подбежав к люстре, он постарался хоккейной клюшкой согнать воробья. Не рассчитав, Мирошкин попал по одному из плафонов и разбил его. Испуганный воробей полетел в правильном направлении — к окну, но оно было закрыто, и птица со всего маху ударилась о стекло. Больше воробей ни на что не реагировал, даже когда ребята подошли вплотную и наклонились над ним, он продолжал сидеть на подоконнике, впав в какое-то сонное состояние. Мальчики отправились заметать осколки от разбитой люстры. Через час воробей издох. Ребята попрощались с Андреем и пошли по домам.

Пришедшие с работы Иван Николаевич и Ольга Михайловна не знали, за что и ругать Андрея сначала — то ли за разбитую люстру, то ли за испорченную шапку. Первую во времена тотального дефицита было купить сложнее, требовалось даже съездить в Москву. С мертвой птицей мама предложила поступить просто — взять и выбросить на помойку. Но Андрюша заявил, что он будет хоронить воробья, и в том, что поступить нужно именно таким образом, брата поддержала сестра Ленка, которую родители привели из детского сада. Под напором детских слез отец с матерью уступили, Андрей положил воробья в красивую красную коробку от новогоднего подарка, которая до этого играла роль дома, где попеременно укрывались друг от друга «индейцы» и «ковбойцы». До следующего нового года благородные краснокожие и жестокие бледнолицые были помещены в общую коробку с игрушками, правда, в отдельном пакете. Получившийся из ковбойского форта «гроб» с усопшим воробьем на ночь выложили на балкон. На следующий день мальчики устроили птице похороны. Впереди шел Вахрамеев и нес на вытянутых руках диванную подушку, на которой выложили «награды» покойного. Их роль выполняли значки, взятые из Андрюшиной коллекции. За гробом шли Андрей с Ленкой, которую по случаю выходного дня не отправили в сад, Андросов с лопаткой и еще с десяток ребят, игравших поблизости и привлеченных необычным зрелищем. Родители из окон следили за происходящим. Когда Владик выкопал в снегу ямку, а Андрей поместил в нее «подарочную» коробку, стоявшие в толпе ребята, дотоле игравшие в войну, подняли над головами игрушечные пистолеты и автоматы и прокричали что-то нечленораздельное, но напоминающее звуки выстрелов. Почти безукоризненное повторение ритуала, неоднократно наблюдаемого по телевизору, поразило Ивана Николаевича. Теперь он вполне разделял мнение Ольги Михайловны, что с пышными похоронами в стране пора заканчивать.

Через год после прихода к власти Горбачева Андрюша стал с нетерпением ждать его смерти. Но месяцы проходили, а лысый генсек по-прежнему мелькал своим родимым пятном в телевизоре и никаких признаков утомления не выказывал. Мальчик так и не дождался сообщения о кончине «после долгой продолжительной болезни» лидера страны. Вот тогда-то Андрею и стало ясно, что Горбачев отличается от прежних правителей СССР. Впрочем, и сам новый вождь, странно, не по-московски, выговаривающий слова, ежедневно доказывал согражданам, что он именно такой, непохожий на своих предшественников. Новые слова, революционные начинания и потрясающие умы события посыпались на страну одно за другим: ускорение, безалкогольная кампания, Гдлян и Иванов, гласность, Чернобыль, перестройка, госприемка, теплоход «Нахимов»… Все это превратилось в какую-то захватывающую карусель, на которой крутились старые и новые люди, идеи, карусель, раскручивавшуюся все быстрее и быстрее и периодически выбрасывающую со своей орбиты на обочину тех, кто уже откатался, морально изломанными, искореженными, использованными и ненужными. И так продолжалось до тех пор, пока к черту не унесло и саму эту карусель, и того, кто ее запустил и не смог остановить вовремя…

Но тогда в самом начале никто и подумать не мог, чем все закончится. Просто подул свежий ветерок перемен, потянуло какими-то новыми волнующими запахами. И старый учитель Владимир Петрович Рудаков, опьяненный этим дурманом, достал из стола свою заветную папочку, решив повторить «набег» на Москву. К тому времени он имел две статьи, опубликованные в местном музейном сборнике, вокруг учителя сложился устойчивый кружок почитателей, состоявший из представителей технической интеллигенции, в большинстве своем трудившейся на местном градообразующем предприятии — фабрике «Башмачок», крупнейшем в Союзе производителе детской обуви. Среди этих «учеников» выделялся Петр Мамаев — бородатый толстяк лет 35–40, работавший фотографом в городском фотоателье. Именно он более всех поддерживал Рудакова в его стремлении то ли «найти правду», то ли «сказать правду». Поводом для их вылазки стала стоявшая на въезде в город цементная плита с прикрепленной к ней надписью: «Заболотск — основан в 1148 году». Неизвестно, кому пришла в голову такая дата, ведь предание ее не знало. Рудаков и Мамаев были убеждены, что это чистой воды обман, причем унижающий заболотчан стремлением датировать возникновение их родного города, не годом до, а именно годом после основания Москвы. Особенно их возмутило известие, что городские власти собираются через несколько лет шумно отметить 840 лет Заболотску. Поход в горком партии и исполком Совета ничего не дали. У партийных и городских чиновников, к которым правдоискатели попадали на прием, моментально от скуки стекленели глаза, как только Рудаков начинал им толковать про Артанию и антинорманизм. Тогда-то и возникла идея съездить в Москву. Владимир Петрович надел свой звенящий медалями ветеранский пиджак, погрузился в «Запорожец» Мамаева, и они выехали в направлении столицы. Вернулся учитель расстроенным настолько, что Мамаев отобрал у него заветную папочку, опасаясь, как бы тот не сжег ее содержимое. Энергичный фотограф убедил Рудакова, что один визит ничего не даст, и они принялись ездить еще и еще, иногда задерживаясь в Москве на несколько дней, останавливаясь у каких-то знакомых Мамаева. Вернувшись однажды домой из такой поездки, совершенно выбившийся из сил Владимир Петрович принялся убирать пиджак в шкаф, потянулся и умер. У него оторвался тромб.

На следующий учебный год в школе появился новый учитель истории. Звали его Александр Владленович Кураш, ему было несколько за тридцать, и в Заболотск он переехал из какого-то сибирского города, куда попал по распределению. Одинокие школьные учительницы принялись было завлекать симпатичного историка, и ненадолго школа погрузилась в атмосферу страстей, закипевших в учительской, куда молодые и молодящиеся классные дамы начали являться более тщательно накрашенными и каждый раз демонстрирующими обновки. Вскоре, правда, все это прекратилось — в Заболотск вслед за Курашом, получившим комнату в коммунальной квартире, приехала его жена, которая начала ежедневно появляться в городском парке, разбитом на берегу Латузы, одна или вместе с мужем, но неизменно с коляской, где сладко спал учительский отпрыск. Явившегося к нему с заветной рудаковской папкой Мамаева новый историк внимательно выслушал, но продолжать дело предшественника отказался, заявив, что его интересуют современные исторические сюжеты, и этим нажил в лице обиженного фотографа врага. Через месяц-другой работы Кураш записался на прием к первому секретарю горкома партии Страхову. Тот, уставший от визитов покойного Рудакова, не ждал от появления в своем кабинете нового педагога ничего хорошего, тем приятнее оказался результат беседы. Выяснилось, что Кураш хочет написать к 840-летию историю Заболотска, но боится, что материала у него не хватит, и как коммунист просит о содействии партком. Страхов идеей загорелся и даже предложил личную помощь. К концу разговора было решено писать книгу в соавторстве. До юбилея оставалось еще много времени, а вот двухкомнатную квартиру в новостройке Кураш получил уже через полгода после приезда в Заболотск. И хотя в школе зашушукались завистники, делать им было, в общем, нечего — учитель Кураш оказался хороший. Кроме основной нагрузки он взял классное руководство в классе, где учился Андрей Мирошкин, и объявил о создании в школе краеведческого кружка. На первое заседание набежала куча народу, в основном девушек из старших классов, но к третьему осталось всего человек десять, зато действительно увлеченных мальчиков и девочек. Одним из них был Андрей. Теперь, спустя более десяти лет, став учителем Андреем Ивановичем и подводя некоторые жизненные итоги, Мирошкин считал свою тогдашнюю запись в школьный исторический кружок событием роковым.

Историей Заболотска кружок занимался мало — как раз началась борьба с «белыми пятнами» истории, и Александр Владленович заполнял их в сознании учеников с азартом, неизменно трактуя события с точки зрения «нового мышления», «общечеловеческих ценностей» и, конечно же, «социализма с человеческим лицом». Андрей увлеченно слушал педагога — юношу, как и большинство советских людей в те годы, обуревала жажда истины, которая казалась непреходящей ценностью. Иногда учитель на заседаниях кружка съезжал в сторону от истории и принимался рассуждать о социальной несправедливости и несовершенстве «системы», где есть «блатные», существуют очереди и закрыт доступ к правдивой информации о прошлом страны. Когда Андрей пересказал отцу содержание одной из таких бесед, Иван Николаевич только покачал головой и посоветовал сыну, если уж он так увлекается историей, на заседаниях кружка больше слушать и меньше говорить, а то «еще неизвестно, чем все это закончится». Сказав это, Иван Николаевич много потерял в глазах своего более прогрессивного сына, который теперь ловил каждое слово, сказанное Курашом. Александр Владленович углублялся и в вопросы методологии. Ученики часто слышали его рассуждения о том, что история-де пока не является наукой в строгом смысле этого слова. Вот если она научится не только интерпретировать, но и с точностью прогнозировать события — тогда она станет самой настоящей наукой и с ней придется считаться всем. «Я вряд ли тут уже смогу что-нибудь изменить, а вот вы, кто знает?!» — и историк обводил присутствующих внимательным взглядом.

Раз в месяц учитель уезжал на выходные в Москву, объясняя знакомым, что едет собирать материалы в столичных библиотеках. А однажды в «Вечернем Заболотске» появилась статья за подписью «А. Кураш», посвященная прошлому города. Она называлась «Род русских меценатов» и повествовала о купцах Приспеловых, до революции успешно соперничавших в богатстве с Дементьевыми, но, как выяснялось из газетного материала, сделавших для Заболотска неизмеримо больше. Правда, из статьи следовало, что во времена, когда происходило первоначальное накопление капитала этой семьи, никто и заподозрить не мог за ней тяги к благотворительности. Сам источник их богатства так и остался неизвестен. Говорили, что первый из купцов Приспеловых в молодости, как раз накануне падения крепостного права, был дворовым лакеем. Как-то он сопровождал барина в поездке, и случилось им проезжать мимо сгоревшей усадьбы неизвестного помещика. Время было позднее, и они заночевали в уцелевшем флигеле. Рано утром Приспелов вышел готовить барину умыться, и тут подошел к нему крестьянский мальчик, предложивший купить за сколько-то копеек пакет с бумагами, найденный им в крапиве близ сгоревшего барского дома, — во время пожара из окон выбрасывали вещи, вот и бумаги выкинули, а потом, видать, не нашли — тому уже год как минуло. Приспелов был лакей грамотный, сразу понял, что бумаги имеют большую ценность, поэтому мальчику заплатил, а пакет прибрал до лучших времен. А когда крепостных освободили, он тем бумагам ход дал и страшно разбогател.

По другой версии, задолго до отмены крепостного права два брата, мещане Приспеловы, искали способ разбогатеть и придумали вступить в секту скопцов — те оказывали своим единоверцам большую финансовую помощь. Старший из братьев согласился подвергнуться кастрации, но потребовал деньги вперед. Скопцы тоже оказались ловкими и предложили или заплатить часть денег после того, как кандидата оскопят наполовину, а оставшуюся сумму отдать после окончания всей операции, или выдать все сразу, но лишь после единоразового и радикального оскопления. Приспелов выбрал первый вариант, по окончании экзекуции получил положенную сумму, а от второго этапа отказался, решив, что уже имеющихся денег для начала дела хватит. Род купцов пошел от младшего брата. Приспеловы построили в Заболотске кожевенный заводик и начали шить сапоги и всякие другие изделия из кожи. И все равно семья их богатела столь быстро, что пошли слухи: в подвале приспеловского дома сидит специальный человек — беглый каторжник, который и днем, и ночью делает фальшивые деньги. Человека этого никому не показывали, а якобы когда он умер, в этом подвале его и закопали. В общем, ни у кого не было сомнений, что источник богатства Приспеловых вполне вписывается в известную русскую триаду: где-то нашел, кто-то подарил, кого-то обобрал…

Как это и водится, первые в роду стяжали богатство, а вот Осип Исаевич Приспелов, принадлежавший ко второму поколению Приспеловых-купцов, начал эти богатства активно транжирить. Он и пил, и многих поил, проигрывал колоссальные суммы в карты, предавался безудержному разврату и в России, и в Европе. Слухи о его похождениях будоражили не только Заболотск, но доходили и до Москвы. И вот как-то ранней весной, во время разлива рек, Осип Исаевич возвращался пьяный в Заболотск, а переправиться через Латузу оказалось невозможно — лед вздулся, ожидалось, что река того и гляди вскроется, а потому все мосты разобрали. Приспелов, не привыкший ни в чем получать отказа, возмутился капризу глупой природы и решил перейти реку по льду. Когда он уже почти пересек ее, лед затрещал и тронулся. Осипа Исаевича понесло на льдине по течению. Увидев лезущие друг на друга льды, купчина пал на колени и принялся истово молиться Богу, обещая в случае спасения совершенно перемениться. Кругом все трещало и гудело, перепуганный человек лег на лед и закрыл глаза, приготовившись к концу. Когда он через некоторое время их открыл, оказалось — льдина подошла к берегу и стала. Притихший раб Божий сошел на твердую почву и побрел к городу. С этого случая прежнего кутилу как будто подменили. В Заболотске говорили, что к реке подошел один человек, а вышел по льду — другой. С кутежами было покончено, Осип Исаевич теперь до конца своих дней занимался лишь молитвами и зарабатыванием денег. Дела его круто пошли в гору, но большую часть заработанного раскаявшийся грешник тратил на обустройство Заболотска. Это стало правилом и для его потомков.

В статье Кураш подробно расписывал, как Приспеловы построили в городе здания училища (ныне школы, в которой учился Андрей Мирошкин), городской больницы, публичной библиотеки (учитель обращал внимание на то, что часть книг, которыми пользуются читатели поныне, приобретены на деньги Приспеловых). Оказалось, те же Приспеловы выкупили у разорившихся Дементьевых их особняк и заложили основы краеведческого музея. Особенно трагической в статье вышла история последнего из рода Приспеловых, Павла Никаноровича, неоднократно избиравшегося городским головой и продолжавшего жертвовать деньги на городское хозяйство. После Октябрьской революции у него конфисковали кожевенный завод, в годы индустриализации модернизированный и превратившийся во всем известный в Заболотске «Башмачок». Кураш приводил впечатляющие примеры того, каким успехом до 1917 года в России пользовалась продукция приспеловского завода, как богат был ассортимент выпускаемых изделий из кожи, какие похвалы эти изделия получали на всемирных выставках. Казалось, сегодняшний «Башмачок» — лишь бледное подобие того, прошлого завода. Когда в городе установилась власть Советов и возникла ЧК, грозное ведомство заняло особняк Приспелова, а самого прежнего хозяина расстреляли в его же собственном подвале, вместе с другими несколькими десятками обывателей Заболотска, отнесенными новой властью к категории бывших.

Статья вызвала большой интерес у читателей. До ее появления заболотчане считали, что у них лишь один знаменитый на весь Союз земляк — комдив Проглотов, героически погибший в годы Гражданской войны, памятник которому возвышался на одном конце главной улицы города — улицы Ленина. Комдив был изображен крепким мужчиной в папахе и пенсне, широко шагающим своими одетыми в галифе и сапоги ногами. Одну руку он прижал к боку, где у него висела шашка, а другую протягивал то ли в каком-то приветствии, то ли указывая в светлое будущее. Другим своим концом улица Ленина выходила к зданию, в котором размещались горисполком и городской Совет. На площади, названной опять-таки именем Ленина, спиной к зданию стоял памятник все тому же Ленину. Вождь был изображен в пальто, с непокрытой головой, левую руку он держал в кармане, а правой как бы указывал на пространство перед собой. Казалось, Владимир Ильич собирается шагнуть и думает, стоит ли ему это делать. Городские остряки говорили, что оба памятника составляют композицию: Ленин вышел погулять и увидел Проглотова, машущего ему рукой. Ильич-де решает, стоит ли уклониться от встречи с этим импульсивным бугаем, или все же придется с ним поздороваться.

После появления курашской публикации, выяснилось, что, кроме всем известного Проглотова и нескольких мало кому известных героев Советского Союза, чьи портреты были выставлены на одной из аллей городского парка, у заболотчан появилась целая династия знатных земляков, среди которых особенно выделялся, разумеется, несчастный Павел Никанорович Приспелов. Город был взбудоражен, многие взглянули на давно известные постройки по-новому. Особенно насторожило власти увеличение числа гуляющих по улице Дзержинского, где стоял знаменитый приспеловский особняк, на фасаде которого красовалась мемориальная доска: «В этом здании в 1918–1919 годах размещалась уездная Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем». И хотя теперь в здании находился книжный магазин и все оно было изнутри перестроено, продавцы зафиксировали рекордное число посетителей в первые несколько дней после появления статьи. Материал Кураша не понравился ни в горкоме, ни в исполкоме. Из прочитанного, казалось, напрашивался вывод, что за годы советской власти в городе не было построено ничего принципиально нового — все уже имелось до революции. Кроме того, некрасиво выглядели чекисты. В то время власти допускали лишь критику Сталина, покушаться на героев Октября и выбор, «сделанный народом», в юбилейный год революции еще не позволялось. Статья Кураша оказалась как бы опережающей события. Всех волновал только один вопрос: «Кто пропустил материал?» Главный редактор, явившийся в горком партии, объяснил свой промах тем, что по имеющейся у него информации Кураш пишет историю города, и потому в редакции решили, что вопрос «согласован». Вызванный к Страхову автор статьи клялся, что ничего «такого» он сказать не хотел. Разумеется, ни о каком соавторстве и, следовательно, ни о какой юбилейной книжке речь больше идти не могла. «Сиди тише воды, ниже травы. Будешь выступать, из города вышлю», — так закончил разговор секретарь партийной организации. Учитель дал слово коммуниста, что ничего подобного в Заболотске больше не повторится, и покинул кабинет. Единственное, что не понравилось Страхову — глаза Кураша, — было в них что-то недоброе, но секретарь не придал этому значения. А зря!

Весь следующий год Кураш продолжал свои поездки в Москву. Стало известно, что он готовится защищать диссертацию по истории кожевенной промышленности Заболотска в одном из столичных вузов. Из поля зрения властей учитель как бы выпал. Произошло это потому, что у Страхова появились новые раздражители. В какой-то мере их появление спровоцировало проведенное в намеченные сроки 840-летие Заболотска, так хорошо организованное, что Андрей Мирошкин даже его и не запомнил. Зато неугомонный Петр Мамаев, возмущенный «празднованием оскорбительного для каждого истого заболотчанина псевдоюбилея», организовал клуб «Артания», члены которого собирались по вечерам в его фотоателье. На первом заседании клуба были поставлены задачи — изучение истории родного края, борьба за установление правильной даты основания Заболотска и переименование его в Артанию. Члены клуба взялись за археологические изыскания в окрестностях города, но вскоре в местном отделении КГБ появилась информация, что на собраниях «Артании» обсуждаются политические вопросы, а на одном из них Мамаев даже сделал доклад «О масонском факторе в революциях 1917 года». Затем горожане заметили, что вечерами на некоторых аллеях парка появляются группы «мамаевцев», обутых в сапоги и одетых в черные косоворотки, подвязанные шнурками. Наконец «органами» были выявлены контакты Мамаева с лидерами знаменитой московской «Памяти». Профилактические беседы с членами клуба привели к оттоку из него людей — от первоначальной численности (около 30 человек) осталось 10 активистов, но деятельности своей они не сворачивали.

Впрочем, юбилей города вряд ли стал главной причиной оживления неформального движения в Заболотске. Кроме «черносотенцев», как окрестили членов «Артании» демократически настроенные заболотчане, городским властям начали досаждать деятели экологического движения, народившегося почти одновременно с клубом Мамаева. В большинстве своем они работали на «Башмачке», однако это не помешало им начать сбор подписей за остановку фабрики, которая сбрасывала какие-то отходы в Латузу. Экологическое движение так и стало называться «Латуза». Кроме молодых рабочих в «Латузу» вошло несколько местных интеллигентов, а возглавил ее поэт, член Союза писателей РСФСР Николай Кондаков. Как оказалось, у него были связи с иностранной прессой, и теперь раз в неделю в Заболотск приезжали журналисты из капиталистических стран, которые брали интервью и фотографировали активистов «Латузы», стоявших у проходной «Башмачка» с плакатом «Латуза впадает в Оку, Ока — в Волгу, Волга — в Каспийское море. Как бы чего не вышло». Прекратить их деятельность не удалось — в «Латузу» вступило много экзальтированных субъектов, которые заявляли, что ради «будущего детей» они готовы на все. Самое интересное, что как раз у них-то никаких детей не было. Властям пришлось учитывать и то, что Кондаков слишком засветился на Западе, во Франции даже готовился к выходу сборник его стихов. В условиях «нового мышления» он оказался неприкасаем. И потому очередная «вылазка» Кураша уже не встретила со стороны руководства Заболотска никакого отпора, тем более что произошла она в центральной прессе.

На этот раз свежеиспеченный кандидат исторических наук выступил со статьей в столичной «Комсомольской правде». Называлась она «Возвращение к храму» и повествовала об истории и нынешнем бедственном положении бывшей Заболотской церкви Рождества Богородицы. Бывшей потому, что, уже без колокольни, снесенной во второй половине 1950-х годов, лишившись купола, церковь была перестроена и превратилась в мастерские автобусного парка, выросшего поблизости. Еще в 1970-х вокруг этих мастерских начали какую-то возню энтузиасты из общества охраны памятников, но в результате ничего не добились. Храм столько раз перестраивался уже в царский период, что доказать его принадлежность к XII веку не удалось. Все пространство вокруг автобусного парка за последние тридцать лет было плотно застроено кирпичными и панельными домами разной этажности (в одном из которых — кирпичной пятиэтажке — и жила семья Мирошкиных), так что сама идея восстановления памятника архитектуры тонула в серой безликости района и казалась безнадежной.

Как и статья в «Вечернем Заболотске», новое историко-публицистическое творение учителя привлекло внимание общественности и актуальностью темы (в СССР недавно отметили Тысячелетие Крещения Руси), и яркими образами, которыми изобиловал текст. Например, описывая нашествие Наполеона, Кураш не пожалел красок для передачи паники, охватившей жителей Заболотска, ожидавших конца света после того, как Москва была занята французами и начала гореть. Пожар столицы был хорошо виден с колокольни храма Рождества Богородицы. Узрев далекое зарево, заболотчане вдруг начали разбегаться из города и прятаться по окрестным лесам. Не растерялся лишь священник отец Алексей, который каждый день звонил в колокол, созывая прихожан к началу богослужения и давая знать испуганным людям, что Заболотск пока цел, а следовательно, конец не наступил. Это мужество батюшки, как следовало из статьи, вселило в горожан мужество и спасло Заболотск от запустения. Зато нынешнее состояние городского хозяйства не вызывало у автора статьи восторга. В публикации сообщалось и о дефиците товаров в магазинах, и об отсутствии у молодежи перспектив, и о пьянстве, и о молодежных группировках, поделивших Заболотск на сферы влияния, и о многом другом, чему прочитавшие статью заболотчане ранее не придавали большого значения, но что теперь, несмотря на явную преувеличенность в описании масштабов происходящего, чрезвычайно их взволновало. Упадок Заболотска — тезис об этом явно следовал из статьи, и с ним, видя пустеющие прилавки магазинов, большинство местных было готово согласиться — Кураш отсчитывал с момента закрытия храма Рождества Богородицы. Сцена этого рокового события также была описана в статье — где-то в середине 1920-х годов к церкви верхом подъехал оперуполномоченный, вывел старенького священника, имя его не сообщалось, из храма и погнал пешком в сторону местного отделения милиции. Старичок почти бежал рядом, боясь отстать от лошади. После этого храм некоторое время стоял закрытым, но потом был очищен от церковного имущества, и началось его новое служение людям то в качестве клуба, то склада, то наконец мастерских. Ненужная колокольня ветшала, превратившись в место для мальчишеских игр. Те же мальчишки разрушали ее, расписывая стены и зачем-то выламывая из них кирпич. Так продолжалось до тех пор, пока, во времена Хрущева, к делу не подключились взрослые и не разобрали колокольню целиком, использовав кирпич в строительных нуждах…

Учитывая тираж «Комсомолки» и ажиотажный интерес к печатному слову, царивший в конце 1980-х годов, новое творение Александра Владленовича прочли многие. Учитель сразу стал заметной фигурой не только в Заболотске, но и в столице, поездки в которую стали теперь еженедельными. А вскоре вокруг Кураша объединилась группа единомышленников, которая стала именоваться клубом «Обновление». В сравнении с другими неформальными объединениями города идеологическая база нового клуба казалась более солидной. Тут не было маргинальности «Артании» и однобокости «Латузы». Каждый, кто в Заболотске разделял оппозиционные настроения (а к 1989 году этого уже можно было не стесняться), находил в программе «Обновления» симпатичные для себя стороны. «Обновленцы» выступали и за восстановление исторической правды, и против привилегий партаппарата, и за «очищенный» социализм, и за реставрацию культурных памятников Заболотска. Поэтому неудивительно, что, когда начались выборы, городская библиотека выдвинула Кураша кандидатом в народные депутаты СССР. Из неформалов конкуренцию ему мог составить лишь Кондаков. Мамаев даже не смог выставить свою кандидатуру — до того далекими показались его идеи рабочим «Башмачка». Но и лидер «Латузы» проявил себя не с лучшей стороны — в разгар избирательной кампании укатил по приглашению какого-то коллежа во Францию. В итоге «зеленые» в основном голосовали за Кураша, который представлялся им самым прогрессивным из кандидатов.

«Обновление» развернуло энергичную кампанию в поддержку своего лидера. Были организованы и печатание листовок, и митинги в городском парке. Десятки добровольцев, неравнодушных к событиям, происходившим в стране, совершенно безвозмездно помогали Курашу пройти в народные депутаты — расклеивали на стенах листовки, раздавали их на улицах, обходили в качестве агитаторов квартиры. Андрей также решил оказать учителю содействие. Правда, на митинги он не ходил, но один раз расклеил листовки, за которыми явился на квартиру историка. Юношу тогда поразил вид жилища Кураша — двушка была завалена грудами агитационных материалов, между которыми бродил маленький мальчик с горшком в руках — сын будущего народного избранника. На кухне совещалось не менее десятка людей, оттуда валил табачный дым. Дальше прихожей Андрея не пустили — жена учителя всучила ему стопку листовок, а сам Александр Владленович, высунувшись из прокуренной кухни, дружески кивнул ученику. Оказавшись на лестнице, Мирошкин взглянул на бумажки, которые держал в руках. Больше половины листа занимала черно-белая, не очень четкая фотография Кураша, задумчиво смотрящего вдаль и державшего в руках какую-то толстую книгу. Под фото имелась надпись: «Наверх должен пройти Кураш! Он — наш!»

Андрею довелось расклеивать только эту листовку, но на заболотчан гораздо большее впечатление произвела другая, где имелась такая же мутная фотография Александра Владленовича, запечатленного рядом с Ельциным, внимательно его слушающим. Как оказалось, во время поездок в Москву учитель времени даром не терял и посещал в основном не библиотеки, а кухонные интеллигентские посиделки, за несколько лет продвинувшись от кухонь совершенно «бесперспективных» к кухням, на которых собирались известные неформалы и даже некоторые прорабы перестройки. Неожиданно выяснилось, что Кураш серьезно пострадал от советской власти. Его, талантливого выпускника Московского пединститута, за какие-то смелые высказывания и опасные знакомства когда-то загнали по распределению в сибирскую глухомань. Эта деталь в его биографии, о которой Кураш сообщил в интервью на местном радио, даже вызвала серьезный конфликт в семье Мирошкиных. Иван Николаевич, сам в молодости поездивший по военным городкам, обратил внимание Ольги Михайловны, что в листовке с официальной биографией кандидата, которую им засунули в почтовый ящик сторонники Кураша, в качестве места рождения энергичного учителя была обозначена некая деревня под Ташкентом. Из этого, по мнению Мирошкина-старшего, вытекало, что ни о какой Москве по окончании института Кураш и мечтать не мог, и то, что его оставили в Сибири, а не загнали в Узбекистан или куда подальше, было удачей. Но Ольга Михайловна, трудившаяся в библиотеке, выдвинувшей Кураша на выборы, даже слушать не хотела подобные речи, и не желая осложнять обстановку в семье, Иван Николаевич их прекратил. Он уже устал от дискуссий на политические темы, которые с ним ежевечерне затевали в ходе просмотра телевизора сын и жена. Андрей и Ольга Михайловна, с некоторого времени часто вспоминавшая своего репрессированного отца, жаждали перемен, и осторожный Иван Николаевич казался им слишком косным.

Пожалуй, окончательно симпатии большинства избирателей Кураш завоевал после того, как по Заболотску поползли слухи, будто учителя вызвали в горком, где Страхов, угрожая исключением из партии, пытался его запугать и даже потребовал, чтобы он снял из предвыборной агитации ссылки на Ельцина. Но Кураш отказался, чем якобы вверг партийного секретаря в состояние ступора. В народные депутаты учитель прошел. В Кремле открылся съезд, вся страна, бросив работу, приникла к телевизорам и радиоприемникам, впитывая каждое слово, произнесенное народными избранниками, особенно если оно чем-либо задевало существующую власть и лично Горбачева. А однажды…

Андрей очень хорошо запомнил, как оно произошло, — то событие, окончательно определившее его будущую жизнь. Был самый конец мая. До окончания девятого класса осталось не более одного-двух дней. Андрей сидел дома и читал книжку. Ленка играла в куклы, а мать, слегка приболевшая и пропустившая работу, гладила одежду в большой комнате и смотрела трансляцию съезда народных депутатов. Вдруг она закричала: «Андрюша, иди скорее! Кураш выступает!» Андрей вбежал в комнату и сел на диван. На экране телевизора стоял живой Александр Владленович и вещал: «…Здесь многие говорят: давайте работать. Ничего нового в этих призывах нет. Правильно было бы поставить вопрос: что мешает нам работать?» «Молодец мужик», — вставила реплику Ольга Михайловна и отставила утюг в сторону. Кураш продолжал: «Я думаю, это командно-административная система, хребет которой не переломлен до сих пор. Более того, его почему-то продолжают бережно охранять даже на четвертом году перестройки. А между тем страна подходит к пропасти экономической и экологической, нарастают опасные социально-политические процессы. И если сейчас не принять радикальных мер в экономике, остановить эти процессы потом будет намного тяжелее. Я простой школьный учитель, избран от территориального округа. У нас в Заболотске сложилась весьма опасная экологическая ситуация. Дети болеют. И тем не менее продолжается сооружение нового корпуса местной обувной фабрики без модернизации системы очистных сооружений. Успех перестройки будет зависеть прежде всего от того, насколько нам удастся повернуть работу съезда к нуждам людей. Я имею в виду защиту инвалидов, матерей с детьми, пенсионеров. Считаю, что сейчас настала пора приступить к рассмотрению этого вопроса. Благодарю за внимание».

Аплодисменты смолкли, Кураш уже давно покинул трибуну, выступали другие депутаты, которых Андрей не слушал, но он все еще продолжал сидеть на диване перед телевизором. Молодой человек был потрясен. Вот он — Александр Владленович — только вчера вел занятия в школе, ставил оценки, был таким доступным для общения, и вдруг — народный депутат выступает так умно и его слушает вся страна. А началось-то все с двух статей в газетах по истории Заболотска! История, которую Андрей любил и раньше, теперь стала казаться ему волшебным ремеслом, открывающим любые двери. Да, прав учитель — умение прогнозировать ситуацию, вовремя почувствовать ветер перемен — великое искусство, доступное тем, кто верно понимает историческую обстановку — историкам. Сам Кураш, казалось, практически подтвердил справедливость своих слов. Андрея Мирошкина распирало от наполеоновских планов. Вспоминалась и фраза, также неоднократно произнесенная Александром Владленовичем на заседаниях школьного кружка: «Кто владеет информацией, владеет миром». Именно тогда, летом 1989 года, Андрей Мирошкин решил стать историком. Он остро ощущал надвигающуюся смуту и втайне, снедаемый юношескими амбициями, надеялся, что разыгравшаяся буря вознесет его куда-то высоко-высоко.

* * *

Окончив завтрак, Андрей Иванович приступил к сборам сумки. Для этого ему понадобилось вновь войти в комнату. Протискиваясь туда-сюда между мебелью, он принялся выносить на кухню конспекты уроков и необходимые книги. Мирошкин не был классным руководителем, что, кстати сказать, считал величайшим счастьем, а потому не имел собственного школьного кабинета. Вот и приходилось каждый раз привозить с собой, а затем увозить домой нужные для уроков материалы.

В школе было два учителя истории — он и Нонна Меркулова, нервная старая дева лет на пять старше Мирошкина. Она всю себя отдавала преподаванию, вела кружок и была классным руководителем. За это кабинет истории достался ей. Андрей же Иванович кочевал по классам, а однажды даже целый день вел уроки в школьной столовой. Одно время он считал этот случай самым серьезным испытанием за всю свою недолгую педагогическую карьеру — попробуйте провести контрольную по вариантам среди учеников, сидящих за столиками в столовой, под звуки и запахи, распространяющиеся из кухни. Но неделю назад с историком приключилось кое-что почище. Он тогда занимался с учениками в кабинете русского языка. Начало урока задержали — детям в канцелярии отказались выдавать ключи. Пришлось Андрею Ивановичу, уже подошедшему к классу, самому спускаться за ними. Виновниками возникших сложностей были телевизор и видеомагнитофон, накануне установленные в кабинете. Ученики объяснили — словесница решила показать им фильм «Ромео и Джульетта», для чего в класс и принесли из директорского кабинета технику. Ну что же, принесли и принесли… На перемене стол Андрея Ивановича окружили ребята (урок проходил в шестом классе), и он ненадолго потерял контроль над происходящим за пределами образовавшегося вокруг него кричащего кружка. А между тем один из учеников включил телевизор и видеомагнитофон. В классе сразу установилась мертвая тишина, нарушаемая стонами и бормотаниями, которые издавала пара, совокупляющаяся на телеэкране. Через мгновение Андрей Иванович подскочил к телевизору и выключил кино для взрослых, но ощущение конфуза от произошедшего не прошло до сих пор. Занимала его и мысль о том, что же происходит в школе, когда уроки заканчиваются и учителя оказываются предоставлены самим себе. Владелица кабинета Наталья Юрьевна Глухова — маленькая, еврейского типа женщина в возрасте хорошо за тридцать — являла собой пример неувядающего оптимизма. Она писала сценарии ко всем школьным праздникам, непременно сама принимала в них участие, неизменно горя любовью к родной школе (она ее заканчивала). Наталья Юрьевна принадлежала к группировке учителей, которые на переменах собирались покурить в кабинете труда. Кроме этой веселушки и молчаливого трудовика Рауфа Митхатовича, фамилию которого Мирошкин никак не мог запомнить, там бывали преподаватель ИВТ Кирилл Рудольфович Дроздов и завуч-математик Надежда Пантелеймоновна Красинская. Все они имели семьи, у Натальи Юрьевны, например, было двое детей, и представить ее предающейся разврату на школьных партах за просмотром порнофильма было сложно. Впрочем, чего не бывает…

«Ты сегодня поздно будешь?» — услышал Андрей Иванович, уже одетый в джинсы и свитер, совершая последний вояж из комнаты на кухню. Жена лежала на кровати, открыв глаза. «Не успел уйти, проснулась, — подумал Мирошкин, которого передернуло внутри от одного вида проснувшейся супруги. — И чего человеку не спится? Ей ведь на работу, дай бог, к десяти». Вслух он только бросил:

— Буду поздно, у меня сегодня занятия в институте.

— Вечером папа заедет, — поставила его в известность жена.

— Зачем?! — в это слово Андрей Иванович постарался вложить как можно больше антипатии по отношению к тестю.

— Он привезет мне швейную машинку. А потом, что здесь такого?! Он ведь мой отец! Что ты против него имеешь?

— Ладно, Ира, не начинай. Приедет и приедет, — проговорив это, Андрей Иванович вышел из комнаты.

Если бы у него было побольше времени и он еще ненадолго задержался в квартире, разговор наверняка перерос бы в очередную ссору, которые происходили в семье Мирошкиных почти каждое утро, пока супруги были еще полны сил. Но теперь времени не было, он уже опаздывал. Сложив в сумку все необходимое, Андрей Иванович начал было открывать дверь, но в комнате послышалось скрипение дивана, и в коридоре появилась голая жена, Ирина Валерьевна, что-то сжимавшая в руке: «Ты забыл». На ее ладони лежало обручальное кольцо, которое он действительно не надел. В последнее время это происходило с Андреем Ивановичем часто. Он не любил носить кольцо, считая, что мужчина с этим предметом на пальце не рассматривается встречными женщинами в качестве объекта внимания. Жена как-то пыталась убедить его, что обладатель обручального кольца, напротив, привлекает женщин своей солидностью и положительностью, но Мирошкин считал эту мысль одной из самых больших глупостей, которые он слышал из уст Ирки. Впрочем, ему приходило в голову, что таким образом жена пыталась обезопасить себя от конкуренток. Наивно, конечно, но, как говорится, все средства хороши. Супруга надела ему на палец кольцо тем же движением, каким сделала это два года назад в загсе, и поцеловала несвежими губами. От этого в груди у Андрея Ивановича опять случился спазм. Мирошкин быстро вышел на лестничную клетку. Дверь закрылась.

Перед дверями их квартиры лежали уже ставшие традиционными собачьи какашки. Сосед сверху прикормил бродячую собаку, пустил ее в подъезд и даже устроил ей лежбище на своем этаже. Спала-то она там, а вот гадить ходила этажом ниже — под дверь квартиры Андрея Ивановича. Все попытки выставить ее из подъезда ничего не давали. Побегав вечером за дворняжкой по всем этажам, Мирошкину удавалось загнать эту тварь вниз и прижать к подъездной двери. Тут от Андрея Ивановича требовался талант тореадора — предстояло подойти вплотную к испуганному оскалившемуся животному и распахнуть перед ним дверь на улицу. Несколько раз собака чуть было не укусила. И все напрасно — позднее ее неизменно кто-нибудь пускал в подъезд, под дверями которого она жалостно скулила. Люди думали, что «собачка потерялась», пропускали «животинку» впереди себя, и все начиналось заново. С соседом сверху говорить было бессмысленно — странный сорокалетний субъект, неопрятный холостяк, владелец музыкального будильника, регулярно заливающий мирошкинскую кухню водой, переливающейся через край раковины, а однажды умудрившийся выбросить в окно наполнитель от кошачьего туалета, облив оконные стекла многострадальной кухни Мирошкиных вонючей дрянью, — он заверял, что давно уже не имеет к собаке никакого отношения, а пускают ее другие жильцы подъезда.

А еще в подъезд иногда забегали крысы из подвала…

Андрей Иванович посмотрел на дерьмо, лежащее на коврике под дверью, и пошел к лифту. Ну в самом деле, не возвращаться же в квартиру за полиэтиленовым пакетом! А потом еще руки придется помыть. А он уже в школу опаздывает. «Кольцо напялила», — было неприятно от того, что опять придется целый день прятать руку то в карман куртки, то крепко сжимая ручку сумки. Можно было, конечно, кольцо снять и положить в карман, но Мирошкин боялся его потерять, а кроме того, сразу же вспоминались какие-то пошлые персонажи то ли советских фильмов, то ли анекдотов, прячущие обручальные кольца, отправляясь на курорт. «Скорее бы уж похолодало, тогда можно будет надеть перчатки и даже в метро их не снимать». Припомнился прощальный поцелуй жены: «А еще она любит, ложась спать, зайти на кухню, когда я там сижу, работаю, вынуть из холодильника пакет молока, выпить прямо из него, а потом холодными мокрыми губами чмокнуть в шею. Б-р-р-р».

Мирошкин не любил свою жену. Кроме ее идиотской привычки перед сном или даже посреди ночи выйти на кухню, что-нибудь съесть и запить, а затем поцеловать его — «Лучше бы меньше ела, а то уже разнесло всю» — Андрея Ивановича выводило из себя то, что она регулярно забывала выключать свет в туалете, на ночь красила ногти вонючим лаком и в то же время в любой мороз открывала окно, заявляя, что она не может спать без притока свежего воздуха. А как она храпит по ночам! А стакан воды, который она ставит около кровати, говоря, что ей всегда хочется пить по ночам! И при этом она никогда не прикасалась к этому стакану, а на следующую ночь, не вынеся на кухню стакан со старой водой, наливала и ставила новый так, что в комнате иногда накапливалось их по три-четыре. И вообще — все захламлено, распихано куда попало! Откроешь шкаф — что-то обязательно выпадет, все ящики не задвигаются, за них обязательно завалилась какая-нибудь ее шмотка… Начнешь ей делать замечания — будет орать, попрекать тем, что мало зарабатываю. Однажды Андрей Иванович не выдержал и выкрикнул в ответ: «Зарабатывал бы больше — женился на более красивой бабе!» Ему это запомнили и не зря — это был тот редкий случай, когда Мирошкин неосторожно сказал правду, выдав свое отношение к жене. Дело в том, что чувство нелюбви не было тем, иногда с годами возникающим чувством равнодушия или неприятия, которое появляется у супругов, давно состоящих в браке, — Мирошкины были женаты недолго. Нет, Андрей Иванович не любил жену никогда и вполне отдавал себе отчет в этом. И ведь нельзя сказать, что Ирина Валерьевна была несимпатичной. Ее даже, несмотря на прогрессирующую полноту и не очень длинные ноги, и теперь находили привлекательной. Просто она была не тот человек…

Выйдя на улицу, Андрей Иванович сразу ощутил всю свежесть осеннего утра. Начало октября выдалось холодное, с ночной температурой, опускавшейся до нуля, утренним ледком на лужах, но, как это и должно быть, с яркой, разноцветной, еще не опавшей листвой деревьев. Рядом с этой природной красотой творения рук человеческих выглядели убого — дорога, по которой шел Мирошкин, зажатая между нескончаемым многоподъездным домом и рядом «ракушек», надпись, растянувшаяся на несколько «фасадов» гаражей: «Ветка сирени упала на грудь. Милый мой Вова, меня не забудь», очередь пенсионеров с бидонами, выстроившаяся возле бочки с надписью «Молоко», а дальше, за аптекой, Андрею Ивановичу предстояло свернуть на «дорогу жизни» и влиться в толпу трудящихся, мрачно следующих вдоль проезжей части к станции метро «Пражская». «Дорогой жизни» Мирошкин называл ее потому, что, казалось, движение людей здесь не прекращалось никогда. Утром сонные женщины и мужчины, последние — в большинстве сжимая в руке банку с пивом, а в зубах — сигарету, проходили в направлении метро. Вечером, вплоть до глубокой ночи, те же сонные от усталости женщины и мужчины, по-прежнему вооруженные неизменными пивом и сигаретами, возвращались домой. От этого меняющего свое направление людского потока отходили дорожки-ручейки, которые по утрам как бы питали «дорогу жизни», а вечерами питались от нее пешеходами, сворачивавшими на них, направляясь к своему дому. Большие дома столь стремительно выплевывали людей утром, а вечером поглощали в себя, что дворы казались вечно сонными и пустыми. Зато «дорога жизни» всегда бодрствовала. Так по крайней мере казалось Андрею Ивановичу, хотя, пройди он по этой дороге дневными часами в будни, она поразила бы его немногочисленностью пешеходов. Но днем Мирошкин бывал здесь только по воскресеньям, и в это время тут опять жизнь била ключом — люди шли на рынок за продуктами, возвращались домой, направлялись в гости и потом также возвращались домой, гуляли с детьми. Здесь всегда было много пьяных мужчин, по вечерам казалось, что трезвых среди них почти нет, а значительный вид, с которым они сосали пиво, как бы говорил: «Вот я, какой молодец — поработал (это вечером, утром — «собираюсь работать») и пью пиво». Мирошкину даже казалось, что банка пива — неизменный атрибут обитателей улицы Красного Маяка. Он, посмеиваясь, говорил жене, что он-то, наверное, выглядит в глазах соседей бездельником — видно, не напрягается на работе, раз расслабляться пивом ему не надо…

Возле аптеки Мирошкин замедлил шаг. Работала только молочная кухня, треснувшие витрины аптеки, убранные решетками, были темны, на дверях висел замок. Было еще слишком рано, да и покупать он ничего не собирался. В аптеку Андрей Иванович заходил лишь за презервативами, но их сексуальная жизнь с Ириной текла столь размеренно, что бывал он здесь редко. Лишь однажды Андрей Иванович зашел по другому поводу — купить «Алкозельцер». Это случилось на другой день после свадьбы, на которой они с женой так перепились какого-то левого шампанского с богатыми этикетками, что утром не могли оторвать головы от подушек. Бледно-зеленый молодой супруг все-таки преодолел слабость и выбрался тогда из дома в аптеку. За прилавком стояла красивая девушка в белом халате. Возможно, впрочем, она не была очень красива, и от нее веяло ПТУ, но эта высокая, грудастая, темноволосая кобыла все равно взволновала воображение Мирошкина. Ему даже показалось, что она также смотрит на него с интересом. И он остро ощутил, что, женившись, поставил на своей жизни жирный крест. В следующий раз Андрей Иванович явился в аптеку через месяц, вырядившись как на свадьбу. Девушки не было. Судя по всему, за несколько недель она нашла себе гораздо лучшее применение, чем отпускать страждущим антипохмельные и контрацептические средства. Это было давно, но каждый раз, когда Андрей Иванович проходил мимо аптеки, его охватывали всякие неопределенные мечты, нападала необъяснимая грусть, и он всегда притормаживал. «Эх, рано я женился», — неизменно проносилось в голове. И каждый раз, отходя от аптечной витрины, Мирошкин знал, что эта утренняя остановка будет иметь для него одни и те же последствия — оттолкнувшись от воспоминаний о красотке в белом халате, он примется перебирать в памяти женщин, которые прошли через его жизнь, каждый раз недоумевая, как нескладно все у него в этой жизни вышло.

У самого поворота на «дорогу жизни» Мирошкина ждал еще один объект, навевающий мысли о безвозвратно утерянном. То был пень. Еще летом на этом месте стояло дерево. В дневное время ничего в нем особенного не было — обычный клен. Но ранним утром и вечером, когда Мирошкин и проходил-то мимо него, клен преображался. Он рос прямо под фонарем и поэтому, когда на дерево падал свет, оно казалось золотым. Дерево горело золотом и осенью, и летом — независимо от цвета его листьев, и даже зимой, когда желтый свет заливал голые ветви. Отправляясь утром в школу или библиотеку, возвращаясь вечером домой, Андрей Иванович бессознательно стремился скорее дойти до «золотого дерева», чтобы еще раз увидеть эту красоту, казавшуюся ему главной достопримечательностью улицы Красного Маяка. «Золотое дерево» погибло, как и другие пятьдесят тысяч берез и осин, но в большинстве все-таки кленов и тополей, во время страшного урагана, который пронесся над Москвой в субботу 20 июня 1998 года. Андрей Иванович очень хорошо запомнил дату, поскольку считал этот день поворотным в своей жизни. Весь июнь стояла страшная жара, несколько недель столбик термометра не опускался ниже тридцати градусов. В тот день он, как всегда, работал за компьютером, заканчивая текст диссертации. Компьютер был куплен прошлой осенью, перед тем как соискатель приступил к написанию окончательного варианта своего труда…

Впрочем, тут необходимо дать некоторые пояснения. Еще на первом курсе истфака педуна, под влиянием лекций профессора Нины Александровны Плещеевой, Андрей Мирошкин увлекся историей русского XVII века. Ему удалось попасть в число учеников Нины Александровны, что, по мнению многих, было прямой дорогой к защите диссертации. Требовательная Плещеева, заставляя своих питомцев работать за троих, в то же самое время пестовала их, как наседка цыплят, и неизменно выводила в кандидаты наук. «Для достижения успеха, — учила профессор, — необходимо полное погружение в эпоху. Ничего, кроме научной проблемы, не должно вас интересовать. Приведу один забавный случай, произошедший со мной в аспирантские годы. Выхожу я как-то из Центрального государственного архива древних актов, иду по улице, за день так зачиталась — ничего вокруг не вижу. Вдруг слышу — Духовой оркестр играет. Там рядом парк. А я иду и думаю: «Откуда оркестр в семнадцатом веке? Ведь в семнадцатом веке не было духовых оркестров? Вот так!» Андрей и был готов на самопожертвование, правда, в разумных пределах. К концу третьего курса, изрядно пометавшись, Мирошкин наконец остановил свой выбор на любопытном эпизоде из Смутного времени. Царь Борис Годунов, желавший выдать свою дочь-красавицу Ксению за какого-нибудь иностранного принца, подыскал наконец подходящую кандидатуру. Его избранником стал шведский принц Густав, изгнанный из своей страны в результате борьбы за власть и живший в Италии. Молодого человека сманили в Москву, дали ему во владение Калугу с тремя небольшими городами в придачу. Густав думал, что Годунов поможет ему в борьбе за возвращение родительского престола, чтобы затем опереться на Швецию в дипломатических играх против Польши, но знатному изгнаннику предложили стать зятем русского царя. Сделка не состоялась — упорный шведский принц отказался перейти в православие. Кроме того, в дело вмешались чувства — у Густава была любовница, женщина изумительной красоты, которую он не захотел бросить. Обидевшийся царь Борис Федорович лишил принца Калуги и загнал в менее престижный Углич. В ходе начавшейся вскоре Смуты принц несколько раз был на краю гибели, сменявшиеся цари то сажали его под замок, то наделяли владениями. Из Углича его перевели в Ярославль, потом Густав оказался в Кашине, где он и умер, так и не сумев выбраться из России. История иностранного принца, обреченного жить в России, окруженного чужими ему, в основном враждебными людьми, оказавшегося в эпицентре бури и избравшего для себя роль неучастия в событиях, роль наблюдателя, отдавшегося на волю бушующей стихии, — эта история показалась повзрослевшему Мирошкину близкой. Вокруг молодого человека бушевали смутные 90-е, и каждый день по телевизору рассказывали про разных малосимпатичных героев его времени, которые запросто ломали жизни похожим на него интеллигентам. Несколько лет — студенческих и аспирантских — Андрей Иванович просидел в Исторической библиотеке и архиве древних актов, ломая глаза над материалами, написанными скорописью XVII века. Ему удалось собрать достаточное количество источников, содержащих информацию о Густаве, — донесения угличских властей, правительственные акты, повесть о принце, предположительно написанную русским служилым человеком, приставленным московскими властями к знатному иностранцу, показания польских наемников, английские газеты, записанные в XIX веке устные народные предания, одну историческую песню, отрывки из медицинского трактата, возможно, написанного самим принцем, спорную повесть XVII века о разбойнике, наставленном на путь истинный «чудным дюком свейским» и в результате принявшим участие в ополчении Минина и Пожарского (выявление ее редакций и доказательство достоверности сообщаемых в повести данных Мирошкин считал настоящей жемчужиной своего исследования). Были установлены точная дата смерти принца и имя его загадочной любовницы. За год до предполагаемой защиты сбор материалов подошел к завершению. Андрея несколько смущало, что его труд освещает только русский этап в жизни Густава и им совершенно не привлекались шведские источники. Произошло это потому, что соискатель не знал ни шведского, ни латыни. Но Нина Александровна отмела все сомнения заробевшего было ученика: «На диссертацию у вас, Андрюша, материала хватит. Что касается шведских источников — оставьте себе перспективу на будущее. На этих материалах можно и докторскую сделать». Перспективы захватили Андрея. Докторская! Монография! И наверное, не одна. А там, глядишь, и в Швецию позовут…

К середине июня 1998-го работа подходила к завершению. Позади были полгода упорного труда над текстом, оставалось немного — введение, заключение и список литературы. Разумеется, требовалось еще вычитать рукопись, но это были пустяки. И вот 20 июня Андрей Иванович занимался этим немногим оставшимся. В какой-то момент ему захотелось в туалет, на «большое дело». Жена на кухне готовила ужин и напевала про то, как «носики-курносики сопят». Это была еще одна ее черта, раздражавшая Андрея Ивановича. Казалось, развитие эстрады для Ирки закончилось на середине 80-х. Впрочем, если бы жена мурлыкала что-нибудь из последних «шедевров» попсы или из «вечного» — ДДТ, «Аквариума» и т. д. — вряд ли бы она заслужила большее одобрение мужа. Хотя в защиту Ирины Валерьевны надо сказать, что Мирошкин никогда не критиковал тягу жены к пению. Он просто молчал, стараясь не обращать внимания на издаваемые ею звуки. Вот и тогда, сидя на унитазе, будущий кандидат наук силился отвлечься от душевных песен из репертуара Валентины Толкуновой, которые лились в непосредственной близости от него — за тонкой гипсовой стеной, разделяющей кухню и туалет. Он сумел абстрагироваться настолько, что ушел в своих мыслях куда-то далеко, замечтался… И вдруг услышал страшный грохот и крик жены. Когда через пару минут Андрей Иванович выскочил на кухню, первое, на что он обратил внимание, — была темнота, обрушившаяся на Москву. Страшно грохотал гром, сверкали молнии, слышался беспрестанный звон бьющихся стекол в окнах, которые разомлевшие от жары москвичи оставили открытыми и незакрепленными, трещали падавшие деревья. Какое-то время Мирошкины стояли, прижавшись у окна, и наблюдали буйство стихии. И тут Андрея Ивановича как будто что-то толкнуло в комнату. Полный самых страшных предчувствий он подошел к компьютеру и уставился в его темный экран…

На другой день все пространство вокруг дома было завалено упавшими деревьями. Их убирали несколько дней. В выпусках новостей журналисты взахлеб рапортовали о том, что у трехсот домов сорвало крышу, произошло более семисот обрывов электропроводов, завалило несколько сотен рекламных щитов, с церквей сорвало шесть крестов, полторы сотни человек госпитализированы, восемь — убиты. Неизменным в новостях был и сюжет о том, как благодаря героическим усилиям городских служб удалось расчистить завалы из деревьев вокруг Кремля, чтобы президент смог-таки возложить венок к Могиле Неизвестного Солдата. Истории про то, как сорвавшийся с крыши лист жести пролетел у кого-то над головой в сантиметре, Андрею Ивановичу доводилось слушать от «очевидцев» еще несколько месяцев. Но самое большое впечатление на него произвела статья в «Московском комсомольце», повествующая об одной из жертв июньского урагана — пятидесятилетием мужчине, который среди падающих деревьев добежал до своего подъезда и был убит током, когда нажал пальцами на кнопки кодового замка.

Скачок электричества погубил этого человека и жесткий диск в компьютере Андрея Ивановича. Последнее пояснил слабо разбиравшемуся в оргтехнике учителю, несколько дней пытавшемуся включить компьютер, вызванный на подмогу «продвинутый» приятель жены. Текст диссертации пропал. Это и была та самая «катастрофа». Устранив поломку, Мирошкин предпринял отчаянную попытку за два месяца воссоздать то, что писалось в течение полугода упорного труда. Он проводил за компьютером дни и ночи, почти перестал спать и есть. В результате у него вылез геморрой, полопались сосуды на глазах и из них начал выделяться гной. Пришлось прервать свои героические усилия. И вот однажды, когда, вставив в зад свечу и промыв в ванной глаза чаем, Андрей Иванович взглянул в зеркало, он увидел страшное, какое-то желто-синее лицо смертельно измученного человека. Как выяснилось, мужчина похудел за две недели почти на десять килограммов. Постояв немного у зеркала, Мирошкин плюнул в раковину. С этого дня в нем произошел надлом. Казалось, что плюнул он на все сразу — на свои мечты, науку, на всю вроде бы так логично выстроенную жизнь. История Смутного времени более не привлекала его. Знакомые пытались подбодрить примерами из жизни. Вот некто Кононенко защищался в советское время, еще о компьютерах и слышно не было, печатал диссертацию на машинке целый год, а когда обсуждался на кафедре, его похвалили, только рекомендовали в самое начало текста вставить небольшой абзац — он еще год перепечатывал, денег, вишь, у него на машинистку не было. А у другого — фамилию никто не помнил — дом сгорел с текстом диссертации! И ничего, с опозданием на несколько лет, но защитились! А знаменитый византинист Сюзюмов! Тот вообще закончил писать диссертацию в разгар событий Октября 1917 года! Сидел себе человек в библиотеке, где-то в центре Петрограда постреливали, тогда это было обычное дело, а на следующий день оказалось, что к власти пришли большевики. Защиту отложили… на несколько десятилетий. Его в Гражданскую занесло куда-то на Урал, а потом все не до того было… И тоже ничего — величина, создатель целой научной школы.

Все эти истории Андрей Иванович выслушивал очень внимательно, но они его уже не могли мобилизовать. Вынужденный простой заставил задуматься и в результате размышлений разочароваться в ремесле историка. Сомнения у него возникали и раньше. Какая кому сейчас разница, когда умер этот Густав? Или как звали спавшую с ним девку? Или кому какое дело до того, что чувствовал шведский принц, оказавшись вдали от родного дома, в России, охваченной междоусобицей и, как казалось, забытой Богом? Все эти вопросы представлялись несоизмеримо мелкими в сравнении с темами, которые обсуждались россиянами в течение всего 1998 года. Безобразно невменяемый Ельцин, олигархи Гусинский и Березовский, казавшиеся Андрею Ивановичу похожими на спрутов, постоянно меняющиеся премьеры, победа Лебедя на выборах в Красноярске, рельсовая война, шахтеры, стучащие касками на Горбатом мостике, убийство Рохлина, наконец, финансовый кризис августа-сентября… Все летело в тартарары. А тут предлагают идти к защите диссертации десятилетиями! Да что она даст, эта степень в наше время?! И откуда в запасе десятилетия, если осенью его, может быть, заберут в армию!

Знакомые постепенно отстали. Перестала звонить даже упорная старушка Плещеева. Андрей Иванович ел, спал, в сентябре вышел на работу в школу и гнал прочь мысли о диссертации и тех фантазиях, которые он взращивал в течение нескольких лет. Он напоминал себе пенек, оставшийся от «золотого дерева» после урагана…

Впереди показалась станция метро. Рядом с этим памятником советско-чехословацкой дружбе возвышался еще один памятник — каким-то двум космонавтам. Фигуры людей в скафандрах были белого цвета, но обильно покрыты надписями, сделанными россиянами уже в новейшее время, когда от былой дружбы между народами не осталось и воспоминания. Сколько раз Андрей Иванович проходил мимо этих космонавтов, но так ни разу и не подошел к ним прочитать, кто они такие. Он относился к поколению советских людей, которых освоение человечеством космического пространства оставляло абсолютно равнодушными. Вот и сейчас, скользнув глазами по разрисованным фигурам, Мирошкин почему-то подумал: «Ветка сирени упала на грудь. Милый мой Вова, меня не забудь. Кто такой этот Вова? И кто эта дура, которая исписывает стены подобными признаниями? Какой-то деревней веет. Совсем девки с ума посходили». Размышляя таким образом, Андрей Иванович прошел мимо старух, торгующих газетами и сигаретами в розницу, лишь на секунду задержав внимание на толстом мальчике лет десяти или одиннадцати, покупавшем у одной из бабок курево. «Этот сегодня в школу не пойдет. Какое лицо тупое», — подумалось учителю. Ему вспомнилось, как в детстве родители послали его за спичками, и ему нигде их не продали, заподозрив в том, что он собирается покурить. Да, крепко поменялись времена! Спустившись по ступеням, Мирошкин, плотно окруженный гражданами, как и он, спешащими на работу, двинулся между ларьками, которыми был застроен подземный переход, по направлению к турникетам. Подземная жизнь только начиналась. Собравшись стаей, собаки чесали за ухом, потягивались. Продавцы только открывали витрины. Не было слышно музыки — музыкальный киоск еще не ожил. Около него спал отвратительного вида бомж, все лицо которого составлял сплошной кровоподтек. За всем этим сверху наблюдал еще один памятник — сидящая на столбе в несколько вольной позе, легкомысленно одетая женщина, коричневого цвета, вероятно, призванная символизировать советско-чехословацкую дружбу Вся станция «Пражская» была выстроена в этом коричневом цвете.

Пройдя через турникеты, Андрей Иванович в очередной раз порадовался, что в метро теперь не жетоны, а карточки на десять поездок, — реже надо стоять в очереди. Покупать жетоны было бы особенно неудобно сейчас, когда спешишь. А копить их — много места занимают… На платформе собралась значительная толпа, но Мирошкин не сомневался, что ему удастся сесть. Он давно уже приметил место, напротив которого обычно открываются двери поезда. «Пражская» — конечная станция на ветке, поезда приходили на нее пустыми, и, быстро забежав в вагон, всегда можно было устроиться на диванчике. Так получилось и на этот раз. Часть пассажиров осталась на платформе, принципиально решив ехать сидя и сомкнувшись напротив закрывшихся дверей вагона. Поезд пошел в тоннель. Люди как по команде достали кроссворды. Оглядевшись, Андрей Иванович отметил, что ни одной, не то что симпатичной, но даже относительно молодой девушки-женщины в вагоне не оказалось. Обручальное кольцо перестало тяготить. Он спокойно положил руки на сумку и закрыл глаза. В сумке лежала книга, но Мирошкин решил «уснуть», не желая уступать место старухам, которых также пока в вагоне не было, но которые могли войти на какой-нибудь ближайшей станции. «И куда они прутся ни свет, ни заря? Сидели бы дома, старые! Ветка сирени упала на грудь… Тьфу! Привязалась!» — Андрей Иванович задремал.

* * *

Сколько Мирошкин себя помнил, его всегда интересовал противоположный пол. В детском саду он никогда не засыпал в тихий час, зная, что хохотушка Оля, укладывавшаяся спать на соседней раскладушке (большая игровая комната в саду служила и спальней), дождавшись, когда воспитатели выйдут куда-нибудь, будет, приподнимая одеяло, демонстрировать мальчикам то «писю», то «попу». Тогда же Андрей начал заниматься онанизмом — поскольку не знал, чем занять себя во время часового бессонного вылеживания в постели. Но он благоразумно сумел утаить свои игры и от родителей, и от воспитателей, в отличие от нескольких мальчиков в группе и той же Оли, которая настолько пристрастилась к этому занятию, что уже не могла сдерживаться, и даже на детской площадке отсаживалась в сторонку от прочих детишек и начинала трогать себя. Разразившийся в связи с этим скандал, сопровождавшийся тем, что Олю и других маленьких онанистов начали таскать к появившемуся в садике психологу, заставил Андрюшу постараться проявить силу воли и отказаться от постыдного занятия. Взять себя в руки (в переносном смысле) ему так и не удалось, он продолжал мастурбировать, хотя и считал это чем-то ужасным, вплоть до того момента, когда, уже в пионерском лагере, ему в руки не попала привезенная кем-то из ребят замусоленная брошюрка, изданная обществом «Знание» и посвященная проблемам секса. Главу о мастурбации Андрей прочел несколько раз, уяснив, что ничего вредного в этом нет, если, конечно, не предаваться онанизму постоянно, забросив прочие дела.

В пионерском лагере он провел всего две смены — в 12 и 13 лет. И здесь его тяга к девочкам смогла проявиться в более осязаемых формах. Он аккуратно посещал дискотеки, никогда не променивая их, подобно некоторым мальчикам, на занятия выжиганием по дереву или изготовление моделей самолетиков. Разве дымок, поднимавшийся при прикосновении выжигательного аппарата к фанере, мог сравниться с тем ароматом, который Андрей ощущал, танцуя с девочкой из отряда, с каждым танцем все более и более прижимаясь к ней?! Хотя, надо отметить, все девочки пахли одинаково — ведь душились они обычно одними и теми же духами, которыми родители снабдили какую-нибудь одну из них, позажиточнее. А застежка лифчика! Какие эмоции переживал пионер Андрей Мирошкин, как бы случайно проводя рукой по спине партнерши по медленному танцу! Ах как не вовремя родители получили участок земли под Заболотском и приступили к строительству дачи! Еще год и Андрей, отправившись на лето в более старший отряд, мог встретиться с ребятами, пережившими первый сексуальный опыт (или по крайней мере с гордостью рассказывавшими об этом), тем удалось бы создать в отряде «взрослую» атмосферу, от танцев Мирошкин, возможно, перешел бы к прогулкам по вечернему лагерю, сначала несколькими парами сообща, а затем разделившись…

Собирая ягоды в лесу за забором пионерского лагеря, Андрей несколько раз натыкался на землянку, выкопанную более старшими пионерами, утащившими для этого лопаты с лагерных пожарных щитов. Судя по лежавшим в землянке матрасам, каким-то образом также украденным, забиравшиеся под землю юные ленинцы играли здесь вовсе не в партизанский штаб. Еще год — и кто знает… Такие примерно мысли занимали Андрюшу Мирошкина, когда он первый раз ступил на голое поле близ деревни Федоткино, на котором семьям офицеров военного училища выделили по шесть соток.

С мечтами о занятиях любовью на лагерном матрасе пришлось расстаться. Впрочем, и в школе жизнь начала бить ключом! В седьмом классе мальчики уже не могли сдерживать накопившуюся сексуальную энергию и начали выбрасывать ее вовне. Просмотра мутных порнографических фотографий им уже не хватало. Жертвой темперамента одноклассников стали несколько крупных девочек, но особенно от их внимания страдала Наташа Кукушкина — рослая девица с уже не по-детски развитой грудью. Она так и ходила по школе, скрестив руки на своих достоинствах, как будто ей было холодно, и все время с опаской оглядывалась по сторонам. Опасаться было чего — стоило только Наташе уклониться в сторону от прогуливавшихся по коридору учителей, к туалету или на лестницу, как ее неминуемо настигало возмездие за это легкомыслие в лице одноклассников под предводительством Мишки Вахрамеева, выросшего и превратившегося в весьма испорченного подростка. Они хватали Кукушкину за руки, прижимали к стене и начинали лапать. Девочка поднимала отчаянный крик, пыталась отбиваться ногами, но ей мешала длинная юбка. Крик отпугивал озабоченных мальчишек, а Наташа продолжала свой путь как ни в чем не бывало. Она никогда не жаловалась ни родителям, ни учителям. Иногда Андрею казалось, что ей такая игра даже нравится. Сам он принимал в этой дикой забаве участие лишь один раз. В отличие от Вахрамеева, родители которого были простыми рабочими на «Башмачке», а сам он с трудом тянул учебу на тройки, Мирошкин был всегда твердым хорошистом, возглавлял совет отряда класса, собирался вступать в комсомол, и его семья принадлежала к заболотской интеллигенции. Но в тот весенний день видно и у него совсем ослабли морально-нравственные ограничения. Они стояли с Вахрамеевым около дома и обсуждали перспективы написания городской контрольной работы по алгебре. Для Мишки контрольная по любому из школьных предметов таила опасность, а Мирошкин уже начал ориентироваться на гуманитарные области знания, постепенно задвигая математику-физику на второй план. Поэтому опасения Вахрамеева и его не оставляли равнодушным. Вдалеке показалась, как всегда, «озябшая» Кукушкина. «Мирошка, за мной. Зажмем Куму!» — прошептал Вахрамеев и, не дожидаясь ответа, кинулся вслед за девушкой. Кума — было школьное прозвище Кукушкиной. Андрей, не вполне соображая, что делает, последовал за Мишкой. Все складывалось для них, если так можно выразиться, удачно. В подъезде девятиэтажки не было никого, кроме Кукушкиной, ожидавшей лифт. Вахрамеев как коршун налетел на одноклассницу и, зажав ей голову под мышкой, потащил на лестницу. Андрей последовал за ними и стал свидетелем отчаянной борьбы — большая Кукушкина с побагровевшим лицом, торчавшим из-под руки Вахрамеева, пыталась вырваться, а тот, будучи значительно меньшего роста, силился удержаться на ней, одновременно шаря по телу девушки рукой. Судя по всему, Наташкина грудь его уже интересовала меньше, а потому, задрав ей юбку, под которой показались толстые кукушкинские ноги и зад, одетый в белые трусы, Вахрамеев лез к девушке в белье. Но «прелести» одноклассницы оставались для него недоступными, поскольку ему не хватало длины рук, да и Кукушкина билась как необъезженная лошадь. Над схваткой на стене красовалась задорная надпись-стишок: «Ежик по травке бежит и хохочет/Ежику травка пиписку щекочет/Кончилась травка, гравий пошел/Ежик домой без пиписки пришел». Подошел вызванный Кукушкиной лифт. Услышав звук открывавшихся дверей, жертва домогательств совершила такой силы рывок, что не только освободилась, но и уронила на пол потерявшего равновесие Вахрамеева. «Держи ее!» — простонал тот, но Андрей даже не двинулся с места. Лифт закрылся, увозя отстоявшую свою честь Кукушкину.

Придя в тот день домой, Андрей вдруг ощутил страх. «А что, если Кукушкина пожалуется?! Что же это будет? А я в комсомол собрался». В комсомол Андрей собирался вступать, твердо зная, что, не будучи записанным в «передовой отряд советской молодежи», трудно быть зачисленным в некоторые институты. Он еще не знал тогда, куда именно он будет поступать, но не собирался упустить ни одной из возможных перспектив. Волновался он зря. Кукушкина, как всегда, никому ничего не сказала, а при встречах даже начала как-то понимающе ему улыбаться. В комсомол, кстати, они вступили вместе с Вахрамеевым, у которого тоже, оказывается, были свои амбиции, и потому его также приписали к «передовому отряду».

Наступило лето, которое Андрей провел на даче с родителями и сестрой. Правильнее было бы сказать, что это было лето, которое они всей семьей провели, кочуя между дачей и домом. Еще осенью отец пригнал откуда-то железный вагон-цистерну, которую на участке поставили на фундамент и превратили в жилище. Теперь предстояло обшить его деревом. Древесину для обшивки доставали, где только можно. В дело даже пошел старый забор, который сломали возле отцовского училища. Иван Николаевич принципиально хотел построить дачу сам. Все лето они с Андреем пилили, строгали, прибивали и красили. К осени вагон превратился-таки в домик, но только снаружи. Изнутри это была все та же цистерна. Отец даже предложил обыграть это, отделав изнутри дачу под отсеки подводной лодки и прорезав наружу круглые окна-иллюминаторы. Мама, в свою очередь, предложила еще подумать, и на этом дачный сезон был закрыт. Когда Андрей вошел в школу, он почувствовал, что климат в классе изменился. Детство ушло куда-то, и за то время, пока он на даче осваивал профессии каменщика, плотника и маляра, его одноклассники тоже развивались, но несколько в ином направлении. Девочки все как одна укоротили юбки выше колен, надели заштопанные в нескольких местах черные чулки в сетку, густо накрасили лица и превратили выкрашенные перекисью головы во «взрыв на макаронной фабрике». Юбку не подшила только Кукушкина, но вовсе не из-за стыдливости, а по причине своей полноты. Зато она компенсировала это такой яркой раскраской головы и щек, что стала напоминать даже не куклу, как все прочие девчонки, а балаганного Петрушку. Все попытки учителей «умыть» девочек встречали жесткий отпор, и неоднократно педагогам приходилось делать вид, что они не слышат те матерные выражения, которые отпускали в их адрес возмущенные восьмиклассницы. Девицы уже были готовы к «взрослым» отношениям. «Зажимать» таких барышень ребятам было не только опасно, но и глупо — детский сад какой-то. Именно это и дала понять Кукушкина Вахрамееву, по старой привычке неуверенно подступившемуся было к ней, сказав: «Какой ты еще маленький, Вахмурка». И прошла мимо, отстранив парня. Вахмурка — было прозвище, производное от фамилии Вахрамеев, данное ему в честь популярного мультяшного гнома. Носил его Мишка с первого класса, но теперь оно приобрело несколько обидный смысл — много куривший Вахрамеев совсем не вырос за лето. Вахмурка вдруг как-то сник и потерялся. Теперь он в основном смаковал сплетни о сексуальных похождениях одноклассниц. Но обсуждать какое-то время было нечего. Несмотря на боевую раскраску и вызывающее поведение, девочки, кажется, все еще были девственницами, по крайней мере в физическом смысле.

Сексуальную революцию в классе совершили Владик Андросов и Марианна Козлова. Именно про нее Вахрамеев через пару недель после начала учебного года принес Мирошкину и остальным ребятам волнующее известие, что «Коза уже не девочка». Родители твердого троечника и заядлого футболиста Андросова, работавшие, как и у большинства одноклассников, на «Башмачке», не имели дачи, никуда никогда в отпуск не ездили и считали, что их дети (у Андросова было еще два брата) могут чудесно провести каникулы в Заболотске. О чем думали преисполненные гордости родители Козловой, отец которой являлся директором дворца пионеров, неизвестно, но их девочка, отправившись на каникулы, в один прекрасный день оказалась в городском парке на скамейке рядом с Андросовым. Кто из них кого туда пригласил, Вахрамеев толком не знал. Но зато из его рассказа следовало, что через пару встреч сидеть на скамейках молодым людям разонравилось, и Марианна пригласила Владика к себе домой, где как раз не было родителей. Там «Дрон и переспал с Козой». Новость эта ошеломила Андрея. В глубине души он завидовал Владику. Не то чтобы он одобрил выбор одноклассника. Козлова Андрею совсем не нравилась. Маленькая, тщедушная, безгрудая, с лицом желтого цвета, кривыми зубами и ногами, Коза была совсем не в его вкусе. А между тем они с Дроном разыгрывали семейную пару, девицы даже поддразнивали ее, называя «Андросовой», что она принимала благосклонно. Связь, в которую вступили эти молодые люди, резко изменила их статус в глазах окружающих, подняла самомнение. Именно этим можно было объяснить то, что видный из себя Андросов польстился на такое убожество, как Козлова. Вскоре еще некоторые девицы завели себе кавалеров из школьных хулиганов или просто ребят, учившихся в более старших классах или ПТУ. Они как будто бы решили принять участие в забеге, силясь догнать Козлову. Но на дистанции вдруг возник новый лидер, оставивший далеко позади даже «передовую» Козу.

В конце сентября в классе появилась новая, весьма привлекательная девочка. Звали ее Таня Щеголькова. Хотя она не была также ярко выкрашена и накрашена, как ее новые одноклассницы, было в Щегольковой что-то, выделявшее из остальных, делавшее взрослее, что ли. Андрей скоро понял что. То был ее взгляд, какой-то оценивающий, все понимающий и жесткий. Поначалу она исправно посещала занятия, но потом исчезла до конца четверти. Вскоре стало известно, что Таня перешла из другой школы неспроста, она была оставлена на второй год по неуспеваемости, но посещать занятия в новом году не стала. В то время на школы возлагалась негласная обязанность дотянуть всех учеников до окончания восьмого класса. Поэтому где-то в городском управлении образования было решено заставить Щеголькову доучиться, поменяв девушке место обучения и припугнув ее при помощи милиции (с этой стороны в ее биографии тоже не все было чисто). Усилия взрослых, судя по всему, не принесли нужного результата. В школе уже начали беспокоиться, и тут вдруг Щеголькова возникла на пороге класса. Как показалось ученикам, учителя сделали вид, что ничего особенного не произошло. И это привлекло к странной ученице еще большее внимание сверстников. Вокруг нее сгруппировался кружок подруг-наперсниц из Козы, Кумы и еще пары-тройки наиболее раскрепощенных девочек. И Щеголькова вдруг тоже начала проявлять интерес к окружающим. На перемене она сидела на подоконнике, в кругу своих фавориток, и, осматривая мальчиков из класса, задавала девочкам какие-то вопросы, одновременно не сводя с объекта изучения пристального взгляда. Девочки шептали ей ответы, после чего Таня бросала им вполголоса реплики, заставлявшие тех смущенно хихикать. Как-то и Андрей ощутил на себе тот изучающий взгляд загадочной девушки. Он видел — Кукушкина что-то ей рассказывала, смущенно улыбаясь, но реакция Тани удивила девок. Она промолчала. Во время урока Щеголькова села за парту позади Андрея, согнав оттуда кого-то из девиц. Весь урок он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Это ему льстило и волновало. Андрей втайне считал себя красивым парнем, к тому же неплохо физически развитым — сказывалось то, что он вырос в семье военного, где турник и брусья всегда считались необходимым элементом времяпрепровождения. Но чтобы вот так — взять и заслужить внимание этой «королевы»! После уроков оказалось, что они вышли с Щегольковой из школы одновременно и пошли в одном направлении. Это было странно, ведь Андрей знал — ей нужно идти совсем в другую сторону. А между тем она все шла и шла за ним, и Мирошкин чувствовал ее взгляд, тот самый, направленный ему в спину. Ноги его дрожали, ладони потели, сердце было готово выскочить из груди. Но он упрямо шел к дому и не оборачивался. Дойдя до подъезда, открыл дверь и только тут взглянул на Таню. Она стояла в метрах двадцати от него, смотрела в глаза и улыбалась. Она чего-то ждала. Наверное, ему следовало помахать ей рукой, что-то сказать. Вахмурка или Дрон наверняка так бы и поступили, и тогда… Кто знает, что бы с ним произошло тогда?! Но Андрей так разволновался и даже где-то испугался, что ничего не сделал. Он медленно повернул голову, вошел в подъезд и начал подниматься по лестнице (у них в доме не было лифта). Войдя в квартиру, Андрей выглянул в окно. Таня сидела на детской площадке и курила. В какой-то момент она подняла глаза и, казалось, посмотрела прямо на него. Андрей сразу отошел в глубь комнаты. Выкурив сигарету, Щеголькова поднялась со скамьи и ушла.

Больше он ее никогда не видел. Из школы она опять исчезла, не получив ни одной оценки за первую четверть. Уже подходила к концу вторая, когда всезнающий Вахрамеев начал рассказывать, как Александр Владленович позвонил домой Тане, и та, пьяная, послала его матом. Тогда на другой день решил позвонить сам директор школы. «А там трубку берет мать Щегольковой, тоже пьяная в жопу, и заявляет, что Танечка подойти не сможет, так как они всю ночь что-то отмечали, а теперь с Танечки только что мужик слез, и она пока встать не может», — сообщал шокирующие вести Мишка. Ему верили и не верили. Но все-таки какие-то усилия школа предприняла, и Щеголькова появилась в третий раз. Андрей с ней не встретился — он простудился и сидел дома. Приход Тани в школу совпал с диспансеризацией, и она вместе со всеми девицами отправилась в поликлинику. Ни одного специалиста Щеголькова не прошла, а в школу вместо нее пришел следователь. Оказалось, сидя в поликлинике, не терявшая времени зря ученица присмотрела себе сапоги, лежавшие в пакете рядом с их хозяйкой, как и все ожидавшей в очереди приема врача. Козлова и Кукушкина отвлекли даму, а Щеголькова, присевшая на соседний стул, взяла обувку и вышла на улицу. Поймали ее быстро. Что с ней сталось, Мирошкин не знал. А вот судьба Козловой и Кукушкиной была вынесена на собрание класса. Обе девицы рыдали, размазывая краску по лицу, за них говорила мать Козы, с одной стороны, умолявшая класс поручиться за «девочек», а с другой — посматривавшая на всех присутствующих с величайшим презрением. Дело против них замяли. Следствие согласилось с тем, что обе девушки находились под влиянием Щегольковой, которая их запугала. Андрей долго еще вспоминал взгляд Тани у подъезда. Девушка осталась для него загадкой. Чего она хотела от Андрея? Иногда его воображение рисовало смелые картины, как он приходит Тане «на помощь», «протягивает ей руку дружбы», «вытягивает из болота» и т. д. Правда, вся эта «помощь» в его мечтах заканчивалась тем, что он занимался со спасенной и благодарной за это девушкой сексом…

Учиться дальше захотело так мало народа, что из трех восьмых классов набрали всего один девятый. В ПТУ ушли и Дрон, и Вахмурка, и Кума, и Коза, расставшаяся к тому времени со своей первой любовью, и все прочие девицы, которых за прическу мирошкинская мама называла «дикой перекисью». Мало кому в конце 80-х хотелось пыхтеть еще два класса в школе, потом поступать в институт и получать высшее образование. В стране, где человек с этим образованием зачастую получал гораздо меньшую зарплату, чем простой рабочий, где уже процветали и недавно народившиеся кооперативы, изготавливавшие «варенку», и вполне традиционные магазины, автосервисы и парикмахерские, учиться стало непрестижно. Мирошкин был из тех немногих, кто выбрал для себя эту стезю. Класс получился пестрым по составу, недружным. Всех объединяло только желание доучиться до окончания школы и разойтись в разные стороны, чтобы больше не встречаться вновь. Атмосфера вновь стала вполне «детская» — «взрослые», озабоченные юноши и девушки покинули школу. Никакой большой юношеской любви у Андрея так и не было. За последующие два года учебы он избирал объектом своего интереса в общей сложности трех-четырех одноклассниц, но не делал попыток войти с ними в какие-то близкие отношения. Каждое очередное свое увлечение он переживал внутри себя, достаточно быстро, снимая напряжение мастурбацией. Его не интересовало в этих девушках ничего, кроме того, что он мысленно представлял их в разных соблазнительных позах, более или менее раздетыми и всегда страстно ему отдающимися. Их внутренний мир его не занимал вовсе, Андрей хотел получать от женщин вполне конкретные вещи, причем получать с минимальными потерями для себя и как можно быстрее. Его мучила мысль, что он, сложись обстоятельства иначе, уже мог испытать «это» в пионерском лагере или с Щегольковой — не возьми его родители шесть соток, заведи он тогда, у подъезда, разговор с Таней… Впрочем, ничего «такого» с ним могло и не случиться ни там, ни тут, все это были бесплодные фантазии, но они возвышали Андрея в собственных глазах, одновременно убивая в нем все то, на чем строится романтическое отношение к женщине. Он не ждал и не хотел никакой другой любви, кроме плотской, и все надежды в этом отношении возлагал на ленинский педагогический институт, поступление в который должно было стать началом нового этапа в жизни, в том числе и сексуальной.

Поначалу казалось, что его надежды быстро оправдаются. Даже сдержанный Иван Николаевич, решив проводить сына на первый экзамен — «мало ли что, все-таки в Москву едет, электричка, метро», — был поражен тем количеством девиц, которые столпились на первом этаже институтского корпуса на Юго-Западе Москвы, собираясь вместе с его сыном проходить вступительные испытания. Конкурс был серьезный — восемь человек на место. Оказалось, многие в Советском Союзе тогда разделяли веру в то, что «кто владеет информацией, владеет миром». Глядя на летних испуганных девушек, которые составляли явно больше половины от числа абитуриентов, Андрей и предположить не мог тогда, что его надежды на скорую потерю невинности будут жестоко обмануты.

Помочь Мирошкину в поступлении взялся все тот же Александр Владленович. Узнав, что Андрей, единственный из школьного исторического кружка, собрался идти по его стопам, расчувствовавшийся Кураш, несмотря на страшную занятость политической борьбой, снабдил ученика толстым пособием под редакцией Орлова и, самое главное, раздобыл где-то примерные вопросы к экзаменам в МГПИ по своим предметам — истории и обществоведению. Далее к делу подключилась Ольга Михайловна, которая начала таскать сыну подшивки «Огонька», выбирать из поступавших в ее библиотеку журналов и газет статьи по вопросам экзамена по истории, а затем достала где-то невзрачные брошюрки, представлявшие напечатанный на ротапринте экспериментальный курс обществоведения, учитывавший новейшие веяния в экономике и политике. И без того много читавший Андрей теперь поглощал информацию в огромных размерах. Казалось, что после такой подготовки научить его на истфаке уже ничему не смогут. Он поступил, набрав на трех экзаменах четырнадцать баллов из возможных пятнадцати (одну четверку получил по сочинению), и, отучившись один день, уехал на картошку.

Здесь его неприятно поразило то, что на вступительных испытаниях отсеялись все мало-мальски симпатичные девицы. «Ничего, ничего, — успокаивали их старшекурсники, приехавшие на сбор корнеплодов в качестве бригадиров, — не расстраивайтесь. Всем известно, что на истфаке всегда учатся самые страшные девки. Но в нашем корпусе есть еще факультеты иностранных языков, начальных классов, дефектологический, физкультурный, наконец. Там одни телки, и большинство — первый сорт. Они тоже знают, что на истфаке учатся самые интеллектуальные ребята. А потом, если и ваших матрешек переодеть из ватников в платья, что-то может получиться». Историям про первосортный «иняз, начфак и деффак» хотелось верить, хотя немного смущало, что те же старшекурсники, уже год-два имевшие возможность лакомиться этими деликатесами, выбрали из «второго сорта», собравшегося на картошке, последние более-менее сносные экземпляры и закрутили с ними романы.

Спасение урожая-90 затянулось. Постановление правительства задержало студентов на картошке до второй половины октября — вплоть до появления на полях первого снега. Страну лихорадило от продовольственного кризиса. Но каждый из студентов, побывавший в поле, наверное, его только усугубил, поскольку, покидая гостеприимный колхоз, все они увезли по огромному мешку картофеля. Никакой студенческой романтики почти ни с кем из свежепоступивших историков на картошке так и не произошло. Пребывание в полях родной страны утомило настолько, что Мирошкин чувствовал почти физическую потребность вновь оказаться в лекционной аудитории. Когда со своим новым приятелем Александром Куприяновым — красивым брюнетом и горячим русским патриотом — он вступил в эту самую аудиторию, первое, что Мирошкин увидел, была девушка, показавшаяся ему эталоном красоты. Не желая упустить своего шанса, Андрей бесцеремонно уселся рядом с ней на первый ряд, место в котором она занимала. Куприянов, хмыкнув, сел на некотором расстоянии от них. Они оказались в одной группе. Перед семинаром Куприянов, сдавший экзамены на одни пятерки и назначенный старостой, держа в руке список, представил всем их новую однокурсницу, которая почему-то не ездила на картошку: «Ирина Мешковская». Мешковская улыбнулась, выслушала имена присутствующих и уселась за свою любимую первую парту.

Она была необычной. В отличие от остальных девочек курса, одевавшихся в джинсы или платья, Ирина была одета в костюм — пиджачок и облегающую юбку по колено. Но самой интригующей деталью ее одежды были матерчатые перчатки, которые она не снимала ни на лекциях, ни в столовой. Со стрижкой «каре», красиво накрашенная, темноволосая, Мешковская казалась Андрею похожей на иностранку, француженку, хотя ни одной живой француженки он в жизни не видел. Позднее он объяснял себе, что «кинулся» на эту «леди» сгоряча, устав от девчонок в телогрейках, которых наблюдал на картошке. Но тогда, вначале, Андрей не заметил ни полных ног Мешковской, имея которые не следовало носить столь открытые костюмчики, ни слегка крючковатого носа с небольшой горбинкой — детали, которые через какое-то время начали его раздражать. Он видел только яркую эффектную брюнетку с большим бюстом. Сначала молодые люди вместе ездили в Историческую библиотеку, потом они начали сообща ходить обедать, а однажды, уже в конце ноября, не пошли на пару по английскому языку. Ирина знала язык хорошо, она окончила спецшколу, Андрей языка почти не знал, и ему повезло, что в тот год на вступительных по языку сдавали не экзамен, а зачет. Таким образом, ни он, ни она ничего не теряли в результате этого прогула. Было холодно, юноша и девушка дошли до какого-то пруда в окрестностях института и присели на скамью. Спустя примерно полчаса они начали целоваться. Вернувшись в аудиторию, Мирошкин пересел от Куприянова к Мешковской, которая до этого сидела одна — как царица. Эти изменения в личной жизни друга не оставили Куприянова равнодушным. Как-то староста подошел к Андрею и, нервно поглаживая чрезвычайно портивший его темный пушок под носом, который тем не менее он намеревался вырастить в усы, предложил рассказать анекдот.

— Еврея отправили копать землю, он и спрашивает: «Почему лопата без моторчика? (Куприянов произнес «моторчик» нарочито грассируя: «мотогчик»). Ему отвечают: «А где вы видели лопату с моторчиком?» А он: «А где вы видели еврея с лопатой?!» Правда, смешно?

— Смешно.

— Андрюха, зачем ты связался с этой еврейкой? Ты же русский человек!

— С чего ты взял, что она еврейка?

— Ну, ты даешь! А то не видно — Мешковская Ирина Вениаминовна! Да ты на ее нос и уши посмотри! А жопа! И плечи узкие. Типичная еврейская фигура. И на картошке она не была — не хотела своих ручек землей замарать.

— Знаешь, Саня, у меня нет на этот счет предрассудков. Чистых русских, наверное, вообще не осталось. У меня, например, дед — татарин.

— Как знаешь. Только смотри, все равно у тебя ничего с ней не выйдет. Вот увидишь.

— А что должно выйти?

— Не даст она тебе. Они с гоями не связываются. Чистоту породы блюдут. У нее наверняка какой-нибудь Абрам есть на примете. Обычно у евреев родители решают, за кого их «девочка» замуж выйдет. Хотя, бывает, конечно, что они опутывают перспективных русских людей, объевреивают их, дети идут половинки, точнее евреи — мамы-то у них кто?! Присасываются к русскому таланту, и он их тянет за собой. Так все теплые места и занимают. Ты вот сам посмотри — какой процент евреев среди населения России? А сколько их у нас на курсе — пятьдесят процентов, не меньше, вместе с половинками. Я даже кружок национал-патриотический собрать не могу. Одни эти, да еще всякая гнилая интеллигенция навроде тебя. Прав Костя Осташвили — надо вводить в России национально-пропорциональное представительство. Вот за то, что правду сказал, его и посадили.

Куприянов вообще любил ввернуть в разговоре имена лидеров «Памяти», называя их «Дим Димычем», «Костей» или еще как-нибудь, давая понять, что со всеми ими он знаком. А еще он часто рассуждал о необходимости суда над мировым сионизмом, о жидомасонах и просто масонах, о «черных списках», в которые сионисты заносят имена русских патриотов, о протоколах сионских мудрецов и о многом о чем другом, казавшемся Андрею Мирошкину бредом сумасшедшего. Почему-то хотелось возразить, сказать что-нибудь насмешливое, как-нибудь сбить старосту с его позиции, даже придумав себе деда-татарина, которого у Андрея сроду не было. Но в целом антисемитизм Куприянова не вызывал у Мирошкина активного возмущения, желания «заткнуть» — на бытовом уровне и в его семье относились к евреям с подозрением, хотя вслух и признавали, что те — «тоже люди, и среди них есть и хорошие, и плохие, как и среди русских». Но все это было, скорее, в теории — среди знакомых Мирошкиных в Заболотске евреев не было. В общем, Андрею было все равно. Он только не мог понять, как вся эта ересь уживается в Куприянове одновременно с хорошим знанием мировой литературы, неплохим английским, с той скрупулезностью, с которой Саня относился к изучению истории, и, наконец, с увлечением песнями группы ДДТ.

Куприянов, надо сказать, смутил Андрея. Конечно, этому национал-патриоту было свойственно видеть мир несколько искаженным. Мирошкин, например, и сам обратил внимание на значительное количество евреев на курсе, но был готов согласиться только на двадцать пять, а никак не на пятьдесят процентов. Но прогноз Куприянова, что Мешковская «не даст», задел Мирошкина за живое. Андрей даже не сообразил, что ему следует возмутиться и «вступиться за честь девушки». Ну в конце концов в присутствии Мешковской Куприянов «ничего такого» себе не позволял. И, главное, эта проклятая куприяновская фраза! Они с Ириной встречались уже несколько месяцев, зиму сменила весна, а их отношения не продвинулись дальше поцелуев и объятий. Но это, возможно, объяснялось тем, что, собственно говоря, заняться сексом им было негде. У нее дома в Новогирееве все время была бабушка Изольда Абрамовна, которая могла приютить и напоить замерзших молодых людей чаем (родители Ирины с младшим братом жили отдельно). Представить себе интим в двухкомнатной квартире Мешковских, в то время как старушка звенела чашками за стенкой, раз в полчаса интересуясь у молодых людей, «как дела», было просто невозможно. У Андрея не было и этих условий. Кстати сказать, в то время когда развивались отношения Андрея с Ириной, Куприянов завел роман с другой однокурсницей — Галей Сыроежкиной, которую нельзя было заподозрить в неарийском происхождении. И что? Тот же результат! Правда, быстро уставший от холодности своей скромной подруги, Куприянов через пару месяцев бросил Галю, встретив весну свободным и готовым к новым приключениям. А вот Андрей все продолжал возиться с Мешковской, которая его вроде бы стимулировала, особенно начиная с мая месяца, когда стало совсем тепло и можно было часами целоваться в Тропаревском парке близ института. Продолжительные занятия этим неминуемо приводили к тому, что Андрей распускал руки, чему Ирина, в общем, не препятствовала, но и до полного «безумства», как она это называла, в парковых насаждениях дело не доходило, поскольку девушка, каждый раз «почти терявшая голову», всегда ее вовремя находила, а заодно вкручивала мозги своему кавалеру Андрей плелся восвояси неудовлетворенным, с натертым о штаны членом, который все время свидания оставался в возбужденном состоянии.

В июне они оба успешно сдали летнюю сессию. После первого курса студенты истфака проходили практику в архиве, музее или на раскопках. Копать предполагалось Фанагорию, поселение древних греков на Тамани, и для Андрея, никогда не видевшего моря, не было никаких сомнений, куда следует записаться. Однако Ирина была другого мнения. Она обратила внимание на то, что ее избранник (а разговоры о свадьбе за эти месяцы они, конечно же, вели) занимается XVII веком, а потому ему прямая дорога в архив. Они даже поругались. Тут Андрею и вспомнился анекдот про еврея с лопатой, но вслух он свою мысль не озвучил. Кстати сказать, сам Куприянов выбрал музейную практику. Но там все было ясно — сын полковника КГБ, он отдыхал с семьей на море регулярно, а вот в запасниках музея еще не бывал никогда. В конце концов Ирина согласилась поехать на раскопки. На вокзал ее приехала провожать вся семья Мешковских во главе с Изольдой Абрамовной. Андрей провел ночь перед отъездом в квартире однокурсника Димы Лещева, где собралась шумная компания студентов, отмечавших окончание сессии. Отъезжающие на раскопки явились на пьянку с дорожными сумками. Всю ночь Куприянов шумно жалел о том, что сделал выбор в пользу музея, грозил, что завтра сядет с ними в поезд и уедет, но утром поехал спать домой. Больше всех напился хозяин квартиры, который, уезжая, едва смог замкнуть дверь, предоставив родителям, уехавшим на дачу, по возвращении убирать свое жилище. В метро Лещев уснул настолько крепко, что на Курский вокзал его пришлось нести. Встречал ребят руководитель практики Валентин Васильевич Тимофеев, который вел прекрасные семинары по истории Древнего мира, но, дружа с бутылкой, так и не защитил диссертацию. Его бородатое опухшее лицо ясно свидетельствовало, что и у него ночь перед отъездом прошла бурно и состояние ребят он понимает. Некоторых девочек с курса тоже пришли провожать родители, но такой представительной делегации, какую являли собой Мешковские, не привел никто. Андрей подумал о том, что Куприянов правильно не поехал на раскопки и не расстроился, увидев сразу так много евреев. Появление хмельной и потому шумной компании студентов, одного из которых несли, произвело на родителей Ирины неприятное впечатление. Андрей поклонился ей и Изольде Абрамовне, но его не удостоили ответом. Ира стояла, одетая в рубашку и джинсы (!), держа в руках большую сумку с вещами. Вероятно, не все, что хотелось, удалось впихнуть в этот баул, поскольку через руки Ирины была переброшена ветровка, под которой она нервно тискала ручки сумки.

Нетрезвый Андрей всерьез обиделся. Он даже усугубил ситуацию тем, что помог несчастной Гале Сыроежкиной внести вещи в поезд. Галя до сих пор переживала разрыв с Куприяновым, неоднократно грозила в отместку перевестись в областной пединститут имени Крупской и очень надеялась на совместную практику со своим ветреным возлюбленным. Она даже взяла с собой личную двухместную палатку, решив, как видно, пойти ради любви на все. Но Куприянов, хитрый сын кагэбэшника, обманул девушку, распустив слухи о том, что собирается на раскопки, а сам записался в музей. До самого последнего момента Галя ждала его появления на вокзале, и не дождалась. Всю дорогу она проплакала в тамбуре — самом интимном месте плацкартного вагона, в котором они ехали. Там и начался ее роман с Димой Лещевым, который после бурной ночи накануне отъезда чувствовал себя настолько дурно, что проводил в сортире гораздо больше времени, чем на полке. Постоянно перемещаясь между купе и уборной, он находил время для того, чтобы, проходя, сказать Сыроежкиной теплое ободряющее слово.

Всю дорогу в поезде Андрей с Ириной не виделись, что для людей, передвигавшихся по стране плацкартом, было даже как-то странно. Впрочем, ехали ребята в разных концах вагона и потому ходили в разные туалеты — так что ничего удивительного. В первый же день, когда начались работы на раскопе, они помирились. Правда, отношения их не продвинулись ни на шаг. Ирина четко расставила акценты, осудив две пары, которые по приезде решили уединиться в собственных отдельных палатках. Ее возмущало равнодушие к творившемуся «разврату» со стороны Тимофеева. Между тем, прекрасно понимая, что все люди взрослые и всем исполнилось восемнадцать, руководители практики не препятствовали такому сближению. Кто-то даже пошутил, что гораздо большие подозрения вызывают юноши и девушки, предпочитающие делить палатки с представителями своего пола. Мешковская заселилась в палатку Сыроежкиной, которую девочкам помогли поставить Андрей с Лещевым. И хотя, благодаря любезности Гали, Ирина избежала проживания в компании трех-четырех девушек, Мешковская и Сыроежкину умудрилась заклеймить позором перед Мирошкиным за то, что та сначала связалась с «этим фашистом» Куприяновым, а затем «закрутила» с «первым встречным» Лещевым, хотя Дима учился вместе с ними в одной группе, а ухаживал за Галей до противного невинно и трогательно. Мирошкину оставалось днем копать, ночью таскаться с Ириной вокруг лагеря, а настроение повышать купанием и южным вином. Затем пришлось отказаться и от ночных прогулок по окрестностям — хотя, честно говоря, они ему порядком наскучили: «Опять безнадежный стояк, как в парке».

Прекращение блужданий под южным звездным небом было связано с внезапно открывшимся, но крайне неприятным и для Мирошкина, и для Мешковской обстоятельством. С первого же дня пребывания на раскопках Андрей заметил на руках Ирины небольшие язвы, но не придал этому никакого значения, думая, что она расчесала укусы, или у нее началась потница. Однако с каждым днем площадь поражения увеличивалась, вплоть до того, что все руки его подруги до самых локтей вскоре оказались покрытыми какой-то красной шелушащейся коркой. И тогда пришло время объясниться. Оказалось, у Мешковской периодически случаются такие аллергические приступы, но, как правило, это происходит весной, и тогда она носит перчатки. Правда, в прошлом году, во время поступления, она так перенервничала, что приступ повторился в июле и не проходил вплоть до поздней осени. Поэтому и на картошку она не ездила. Потом все вроде бы сошло на нет, и вот теперь началось снова, наверное, под воздействием соленой воды, жары, грязи и пота.

С этого дня для Андрея начались новые испытания. Ирина укрылась в палатке, где все дни лежала, намазав руки какой-то мазью и напившись тавегила. От постоянного приема лекарств она много спала. Выходить девушка стеснялась, поэтому на возлюбленного возлагалась обязанность приносить ей в палатку еду и воду. Вокруг палатки, в которой обитала Мешковская и у входа которой теперь по вечерам сидел Андрей, шла веселая, наполненная южным развратом жизнь — совместный труд многих подтолкнул к сближению, — а они вдвоем пребывали на каком-то карантине. Даже у Лещева с Сыроежкиной дело дошло до поцелуев, и они теперь ночами шлялись где-то. Все это раздражало Мирошкина до крайности. Ирину он почти ненавидел, уговаривал ее уехать лечиться домой, но она отчего-то не ехала. И даже то, что Мешковская вдруг, в самом конце этого кошмара, продолжавшегося пару недель, решила отдаться Андрею, не особенно изменило его к ней отношения. Случилось это в ночь после посвящения в археологи. Студенты устроили своими силами концерт, а неизменно опухшие от пьянства Тимофеев и прочие руководители практики изображали каких-то римских патрициев, управлявших действом. Апофеозом происходившего стал сам обряд посвящения — новичка ставили на колени, надевали ему на голову таз или ведро, использовавшиеся для выноса и просеивания грунта, а затем били лопатой по дну. Все завершилось грандиозной пьянкой, после которой осмелевший Мирошкин залез в палатку к Мешковской. И, к его удивлению, она благосклонно приняла домогательства своего молодого человека. От произошедшего у Андрея остались сложные чувства. С одной стороны, он добился того, к чему шел долгие месяцы, с другой — не открыл для себя ничего нового ни с физической, ни с эстетической точки зрения. Потная Мешковская, со страдальческим лицом, обнимавшая его своими руками, покрытыми коростой, непростой процесс преодоления девственности, и ее в общем-то, уже хорошо им изученное, тело, его быстрый оргазм, подгоняемый мученическими стонами Ирины, вздох облегчения девушки, ставшей женщиной, от того, что «все это» наконец закончилось, и втолковывание ему, что она «уступила, хотя раньше думала беречь себя до свадьбы, вот и цени теперь» — все это нисколько не сблизило их, хотя именно этого, вероятно, Мешковская и добивалась, зная, что секс скрепляет отношения партнеров, особенно если для обоих это первый опыт. Но в данном случае ничего подобного не произошло. По крайней мере Мирошкин не испытывал никакой радости и душевного подъема. Напротив, его сразу же после дефлорации начала снедать тоска. Он и проснулся-то на следующее утро с мыслью, что совершил нечто такое, о чем будет жалеть, вспомнил, что они даже и не подумали предохраняться. «Неужели придется всю жизнь прожить с этой — краснорукой», — эта мысль не отпускала его дня два, вплоть до того момента, как у Мешковской начались месячные. Оказывается, и этот фактор она учла, когда решила отдаться своему первому мужчине. Но тут уж, как говорится, «горе от ума» — девица слишком долго промурыжила парня, и потому осознание того, что Мешковская не могла забеременеть, вызвало у Андрея огромное облегчение и в конечном итоге подтолкнуло его к решению порвать с ней. Оставшиеся дни практики стали для него последним испытанием. Секса между ними больше не было — у Ирины продолжались критические дни, но она теперь требовала к себе еще большего внимания, постоянно вглядывалась ему в лицо, пытаясь понять его странное настроение…

Когда поезд пришел в Москву и на перроне показался клан Мешковских, Андрей вздохнул с облегчением, поняв, что ему не надо будет провожать Ирину домой. Он обещал ей позвонить, встретиться, она предложила сделать это дней через десять, когда у нее восстановится кожа на руках. Он не позвонил ни через десять, ни через двадцать дней. Остаток лета Андрей провел на даче, мрачно ожидая начала учебного года. Там он пережил известие о создании ГКЧП, которое заставило его пожалеть о том, что он уже год как перестал платить комсомольские взносы, там же Мирошкин радовался, когда недолгая московско-фаросская заваруха закончилась. До начала учебного года Андрей побывал в Москве всего один раз — опять же в связи с происходившими в ней революционными потрясениями.

Все произошло из-за того, что семейство Мирошкиных прибыло с дачи помыться — падение ГКЧП совпало по времени с началом подачи в доме, где проживал Иван Николаевич с семейством, горячей воды, традиционно отключаемой для каких-то профилактических работ. Андрей только-только вышел из душа, когда ему позвонил его однокурсник Стас Ходзицкий. Стас был анархистом. В школе учитель-практикант вовлек его в какую-то молодежную группу, созданную при знаменитой Конфедерации анархо-синдикалистов (сокращенно — КАС), которую организовали студенты и выпускники истфака МГПИ в конце 1980-х годов. Ходзицкий любил порассуждать о Бакунине, приходил на занятия одетым в солдатскую шинель, а конспекты носил в офицерском планшете. Его странная фигура неизменно привлекала к себе внимание, а декан даже как-то сказал, что, когда он видит Ходзицкого в коридоре, ему кажется, что тот хочет бросить в него бомбу. Впрочем, несмотря на всю эту внешнюю клоунаду, Ходзицкий был парень весьма и весьма начитанный и поговорить с ним было интересно. Андрей сблизился со Стасом вскоре после того, как начал встречаться с Мешковской и отдалился от Куприянова — вечного оппонента Ходзицкого.

— Андрюх, ты чего делаешь? — спросил в телефонной трубке Стас голосом человека, у которого только что родился ребенок, и он хочет поделиться этой радостью с окружающими.

— Ничего не делаю. Моюсь.

— Давай завязывай и приезжай на Старую площадь. Мы тут здание ЦК пикетируем, следим, чтобы они документы вывезти не смогли.

— Стас, я только что помылся, теперь вот на дачу собираюсь…

— Какая дача?! Ты историк или нет? На твоих глазах творится эта самая история, у тебя есть возможность в ней поучаствовать, а ты сидишь дома и думаешь только о том, как бы жопу вымыть. В общем, решай. Завтра мы с ребятами опять собираемся на «Площади Ногина» в девять утра, возле головы. Захочешь — приезжай.

— Возле какой «головы»?

— О, господи! Возле памятника Ногину. Все, давай, пока.

Ходзицкий повесил трубку, а Андрей пошел разговаривать с родителями. Узнав о его решении поехать из затаившегося Заболотска в «революционную» Москву, Ольга Михайловна попыталась было не пустить туда сына, но Андрей сумел убедить ее в том, что никакая опасность ему угрожать не будет — «путч провалился». Сложнее получилось с отцом. Иван Николаевич не спорил с тем, что ничего страшного с сыном случиться не может, но и он считал, что ездить не стоит: «Чего ты хочешь там увидеть? В чем поучаствовать? Решил занять место в толпе статистов, которых используют более взрослые дяди? Подумай, Андрюша, стоит ли тебе лезть в эту толпу. Масса народа неуправляема, она может потащить человека туда, куда ему идти вовсе не хочется, заставить его совершать поступки, о которых он потом будет жалеть». Родителям не удалось его остановить. Если бы они смогли заглянуть своему сыну в черепную коробку, то перед их глазами предстало одно, но зато занимавшее все мысли Андрея желание — вырваться с надоевшей дачи, из Заболотска, который после года жизни в Москве казался скучной деревней, в столицу, где перемещаются миллионы людей, более хорошо одетых, иначе двигавшихся, по-другому говоривших и, как казалось, изменявших ход исторических событий. Но понять Андрея родители не могли, да и он сам до конца не мог объяснить, для чего ранним утром следующего дня ему надо было тащиться на электричке в московском направлении.

У «головы» стояло человек пять парней, из которых Мирошкин знал одного Ходзицкого. Он не был здесь главным, все присутствовавшие слушались указаний худого высокого молодого человека со значком-триколором на груди и большим количеством прыщей на щеках. Звали его Алексей. Когда подошли еще двое, Алексей взглянул на часы и, заметив: «Теперь вроде все», — повел свой отряд наверх, к зданию ЦК. Они заняли место у подъезда в Никитниковом переулке, в толпе, состоявшей в основном из молодежи, каких-то нервных субъектов, дурно пахнущих и неряшливо одетых, а также из агрессивных женщин, давно переживших расцвет и вступающих в тяжелый этап климакса. Эти три категории граждан составляли ядро собравшихся, к нему примыкали люди просто любопытствовавшие, праздношатающиеся, но, постояв непродолжительное время, уходили. Действиями людей руководили непонятно кем назначенные граждане с трехцветными повязками на руках. Периодически они начинали скандировать или «КПСС — под суд», или «Свобода», или еще что-то. Толпа послушно подхватывала. Так продолжалось целый день, до вечера. Андрей устал как собака и сильно проголодался. Кроме скандирования, развлечений не было никаких, здание безмолвствовало. Мирошкин уже собирался попрощаться и уйти, как вдруг почувствовал, что окружающие насторожились. Было около пяти часов, закончился рабочий день, и из здания начали выходить ненавистные толпе сотрудники аппарата ЦК. Каждого встречали криками и свистом. Одному — постарше возрастом и посолиднее — Алексей попытался преградить путь и потребовал открыть дипломат для досмотра. Впрочем, вмешались те, с повязками, и пресекли революционную инициативу масс. Алексей отступил и как-то зло оглянулся на стоявших рядом Ходзицкого и Мирошкина, будто упрекая их в чем-то. Когда из подъезда вышел следующий объект освистывания — полная женщина лет сорока с хозяйственными сумками в руках, — Ходзицкий изловчился и вытащил из сумки лежавший сверху сверток. Женщина вскрикнула от неожиданности и оглянулась. В толпе раздался смех. Дама затравленно озиралась и робко просила молодого человека: «Отдайте, пожалуйста». Стас протянул ей сверток, но когда его владелица, переложив тяжелые сумки в одну руку, потянулась за ним, эффектно уронил его наземь. Жертва толпы посерела лицом, но наклонилась, чтобы поднять упавшее. Когда она почти коснулась бумаги рукой, подскочил Алексей и пнул сверток ногой. Тот отлетел и упал у ног Мирошкина. Андрей видел нечто подобное в кино — там хулиганы перебрасывали друг другу портфель несчастного школьника, которого они избрали объектом издевательств. Женщина, как будто решив следовать правилам этой жестокой игры, покорно последовала за своим имуществом и, вновь тяжело наклонившись, попыталась достать его. Андрею показалось, что она поклонилась ему в ноги. Не вполне понимая, что он делает, но, видно, стараясь подыграть настроению окружающих, Мирошкин ударил по свертку кроссовкой. То ли он перестарался, а возможно, просто не выдержала бумага, но сверток разорвался. В нем оказался мясной фарш, разлетевшийся в стороны. Народ вокруг заржал. Кто-то закричал: «Ага! Мясо! Зажрались!» с такой ненавистью, как будто всю жизнь сидел на хлебе и воде. Женщина заплакала и медленно пошла прочь. У Андрея возникло запоздавшее чувство жалости, смешанной со стыдом. Ему вспомнилось, что такое же ощущение появилось у него как-то, в дошкольном детстве, когда он раздавил ногой лягушку, желая проверить — испортится погода или нет. Маленькая квакушка за мгновение до этого жила, куда-то спешила, чувствовала, боялась, пытаясь ускользнуть от мальчика, безжалостно поймавшего ее и сплющившего ботинком в лепешку. И теперь, как тогда, на душе было гадко невыносимо. «Хорошо, что родители об этом не узнают. Хорошо бы, чтоб не узнали», — подумал Андрей. Он сухо попрощался с окружающими «творцами истории» и побрел к метро.

А через несколько дней начался учебный год, и Мирошкину предстояло еще раз «наступить на лягушку» — было необходимо объясниться с Мешковской. Впрочем, этот разговор он пережил на удивление легко. Когда они встретились, Ирина устроила ему сцену, но получила достаточно жесткий отпор и заявление, что никаких отношений между ними больше не будет. Она сначала задавала глупые и неуместные вопросы типа: «Почему, Андрюша?» Потом разрыдалась, начала кричать, что после того, что между ними уже было, ей остается только «пойти в проститутки». Андрей втолковывал: политические события августа месяца заставили его по-новому взглянуть на предназначение человека, он решил начать новую жизнь и т. д. Она грозила ему вскрытием вен. Андрей тупо смотрел на ее руки и думал, что для этого ей придется снять перчатки. И еще он радовался, что оттянул выяснение отношений до момента, когда они углубились в Тропаревский парк, и свидетелей вокруг не было.

Мешковская не сдавалась почти весь второй курс — смотрела безотрывно печальными карими глазами на лекциях, звонила и молчала, подсылала с разговорами и внушениями Галю Сыроежкину, которая сочувствовала Мешковской, сама продолжая тайно вздыхать по Куприянову, хотя уже вовсю встречалась с Лещевым. На нервной почве у Ирины обострилась аллергия, которая охватила не только руки, но и тело. Она являлась на занятия в брюках и водолазке, с неизменными перчатками на руках. Открытым оставалось только ее лицо, красное от слез и с синевой под глазами. Этот призрак прежней Мешковской еще больше отпугивал Мирошкина и делал саму мысль о сближении с ней отвратительной. А потом она успокоилась, физически восстановилась, но с Андреем не помирилась. Так и молчала всегда в его присутствии, безотрывно глядя на молодого человека насмешливо и брезгливо. После третьего курса Мешковские эмигрировали.

Из всего этого драматического эпизода Андрей сделал несколько важных выводов. Прежде всего Мирошкин твердо решил больше не давать себя «динамить», а встречаться только с теми «честными» девушками, которые были готовы переспать с ним через несколько дней после знакомства. Другим требованием к этим потенциальным возлюбленным стало то, что они не должны были учиться с Андреем в одном вузе. Мирошкин прекрасно понимал, что, решив так ограничить свой кругозор, он перекрыл для себя доступ к инязу, начфаку, деффаку и физфаку, но опыт общения с Мешковской заставил его пойти на эту жертву.

* * *

«Молодой человек, уступите мне мое место». Голос был женский, в нем слышались стальные нотки, особенный упор делался на местоимение «мое». Андрей Иванович открыл глаза. Над ним стояла пожилая дама, с вызовом смотревшая то на него, то на надпись на стекле вагона: «Места для инвалидов, лиц пожилого возраста и пассажиров с детьми». Поезд отходил от «Нагатинской». «Надо же какая! Только вошла в вагон и сразу же кинулась сгонять, — Мирошкин встал и произнес вслух: — Садитесь, пожалуйста». Подумалось: «В общем-то, вовремя она меня разбудила. Скоро «Серпуховская», мог проспать переход. Все-таки какие на «серой» ветке усыпляюще-долгие перегоны между станциями».

Из всех веток московского метро Андрею Ивановичу более всего нравилась «красная». Там всегда ездила интеллигентная публика, перегоны были скорыми, а станции красивыми. Кроме того, эта ветка напоминала ему о том времени, когда он, юный и беззаботный, каждый день приезжал на «Юшку» (станция «Юго-Западная») в институт (так Андрей Иванович называл ленинский пед., несмотря на то что еще в 90-м году тот переименовали в университет). Вспомнилось, как первое время после переселения в Москву, ездя на учебу, он вглядывался в темные окна поезда, иногда останавливавшегося в тоннеле, надеясь разглядеть там гигантских крыс. Кто-то давно рассказывал у них дома, в Заболотске, что в московском метро сложилась настолько безобразная экологическая обстановка, что там появились крысы-мутанты, размером с собаку, которые нападают на работников метро, и уже есть жертвы. Сколько тогда ему было лет? Тринадцать? Или уже четырнадцать? Или даже больше? Вроде бы уже не ребенок, а вот поди ж ты, поверил. Уж больно яркая была нарисована картина! И позднее, став студентом, умом понимая, что история про крыс — полный бред, все равно поглядывал в стекла с надписью «Не прислоняться», надеясь увидеть что-нибудь эдакое. Не увидел. Да, странное было времечко. Молодость, молодость. Как хорошо было прийти тогда, в начале девяностых, в педун к девяти утра. Все в стране рушилось, и никому ни до чего не было дела. Зимой даже дорожки к зданию педа не чистились от снега. Приходилось пять дней в неделю, включая субботу (среда была библиотечным днем), вставать в половине седьмого, чтобы успеть собраться, дойти до метро «Кузьминки», еще минут сорок-пятьдесят проехать под землей до «Юго-Западной», а далее — заложить дополнительных минут десять-пятнадцать, чтобы дойти до здания альма-матер — серо-синего советского долгостроя, в котором еще до завершения отделочных работ начали учить будущих педагогов и которое стало разрушаться, так и не дождавшись окончания строительства. Бывало, что зимой Мирошкин, боявшийся опоздать и приходивший рано, видел глубокий снег, лежавший повсюду вокруг института, и следы в сугробах, протоптанные первыми, наиболее увлеченными студентами, пробиравшимися к пока еще темному зданию, с редкими горящими окнами. (Надо же, он так боялся тогда куда-нибудь опоздать!) Приходилось идти по колено в снегу, в утреннем полумраке, преодолевая бешеные порывы ветра, вольно носившегося по незастроенному Юго-Западу столицы, слушая звенящие на этом ветру разбитые, за редким исключением, фонари и крик ворон, поднимавшихся со стороны Тропаревского парка. Но, преодолев все эти препятствия, человек, как в сказке, оказывался в ином мире, где по-прежнему кого-то волновали вопросы истории, философии и культуры, где каждый день обогащал новыми знаниями, где удавалось уйти на несколько веков в прошлое и отвлечься от того кошмара, который творился за стенами учебной аудитории. К тому времени для Мирошкина, уже начавшего разочаровываться в возможностях истории стать «точной наукой», этот уход от реальности был необходим. И, пережив крушение наивных надежд на будущее, которыми набил ему когда-то голову Александр Владленович, Андрей с еще большим рвением принялся заниматься прошлым. Вторым убежищем для него стала Историческая библиотека. Ах какое интересное время было, когда он жил в Кузьминках, на Волгоградском проспекте!

Поначалу свое поселение в этом сонном московском районе Андрей считал крушением надежд, которые зародились у него в ожидании переезда в Москву. В мечтах он рисовал себе вольную жизнь в общежитии, о которой слышал много увлекательного от знакомых родителей, живших в таких условиях в студенческие годы. Но вот как раз то, что привлекало в этой жизни Андрея, пугало Ольгу Михайловну. А после того как ей рассказали страшную историю, произошедшую с сыном ее подруги, впечатлительная библиотекарша твердо решила пойти на любые жертвы, но не допустить, чтобы Андрюша жил в общаге…

Тот несчастный сын подруги учился в Москве в каком-то техническом вузе и обитал в общежитии от этого института. Из глупого озорства он принялся перелезать к друзьям в соседнюю комнату по общему карнизу. Живших там ребят это тоже развлекало, так как вносило элемент шоу в происходившие здесь регулярно студенческие пьянки. Представьте: в окне седьмого этажа вдруг возникал новый персонаж, выпивал рюмку водки и опять выходил наружу. Иногда он приходил не один раз за вечер. Всем было весело вплоть до того момента, когда, как водится, выпив, хохмач полез к себе в комнату и сорвался. Те, кто оставался пить, хватились его только через час, заметив: «лазил-лазил туда-сюда и вдруг перестал, выглянули в окно, а он лежит на асфальте мертвый…»

Все страхи разрешились для Ольги Михайловны вполне благополучно. В общежитии МПГУ не было мест, и с иногородних брали расписку в том, что они на проживание претендовать не будут.

Узнав о желании родителей снять для него квартиру, Андрей приободрился, но затем, узнав, какое это будет жилье, еще больше пал духом. Отец привез недавнего школьника в Кузьминки в самом конце августа. Выйдя из метро на Волгоградский проспект, Мирошкины увидели перед собой бесконечный ряд белых панельных пятиэтажек-«хрущоб» и двинулись к ним вдоль «луча» — узкой дороги, проложенной параллельно широкому Волгоградскому проспекту и отделенной от него полоской земли, засаженной деревьями. На другой стороне проспекта высился длинный многоэтажный кирпичный дом улучшенной планировки. Дом, который искали Мирошкины, ничем не выделялся среди прочих, стоявших на «их стороне» Волгоградки, отличаясь только номером — 103. Когда отец с сыном прошли уже минут десять («какие же все-таки расстояния в Москве!»), они увидели между домами стадион. «Ну вот, Андрюша, — сказал Иван Николаевич, — тут ты и будешь жить. Хорошо, что рядом стадион, сможешь заниматься спортом». Стадион оказался «вешкой», не доходя до него, мужчины свернули от дороги и подошли к третьему подъезду. Лифта в доме не было, они поднялись в 50-ю квартиру, и Иван Николаевич позвонил. Дверь им открыла женщина лет за шестьдесят. Мирошкины представились. Нина Ивановна, так звали хозяйку, начала показывать квартиру, хотя показывать-то, в общем, было нечего: низкие потолки, маленькая прихожая, прямо у входа — туалет-ванная с окном, выходившим на микроскопическую кухню, газовая плита. Себе старушка оставила изолированную комнату с кладовкой. Андрей должен был жить в проходной, где были «все условия» — диван, полка с «макулатурной» беллетристикой, пара кресел, большой раскладывающийся стол, балкон, телевизор и пианино, наличие, которого Нина Ивановна почему-то считала особенным достоинством сдаваемой ею площади. Андрей так и не понял, как отец нашел эту квартиру, не поинтересовался он, кстати, и сколько родители договорились платить хозяйке. Мысли его тогда были далеки от меркантильных расчетов. Он попросился в туалет и, усевшись на унитаз, положил голову на старенькую стиральную машину, в которую уперлись колени. На машине лежала толстая книга по домоводству. Взгляд Андрея скользнул по плитке на стене над ванной, покрытой густым слоем белой краски, и уперся в плафон кухонной люстры, видневшейся в окне. В душе молодой человек оплакивал крушение своих надежд — бабка явно будет поддерживать связь с родителями, и у нее они всегда смогут узнать, когда Андрюшенька пришел домой. Никого сюда не приведешь…

Если бы Андрей тогда только знал, что по вечерам Нина Ивановна будет сидеть в «его» комнате и смотреть сериалы, а весной высаживать на балконе рассаду, которой заставит и окна большой комнаты! А еще через несколько лет, в голодном 93-м, она попытается разводить в квартире цыплят… Если бы он тогда себе это представил, то, наверное, сгоряча удавился в туалете сразу. Впрочем, нет, не удавился бы! Человек всегда надеется на лучшее. Он ко всему привыкает и даже умудряется из любой ситуации извлекать пользу. Пользу из увлечения Нины Ивановны дачей Мирошкин, правда, начал извлекать лишь через пару лет.

Нина Ивановна поначалу пыталась Андрея опекать, утомляла его какими-то дурацкими советами и рассуждениями о стремительно меняющейся жизни, замешанными к тому же на опыте, вынесенном квартирной хозяйкой из импортных «мыльных опер». Она внимательно присматривалась к образу жизни постояльца, расспрашивала о делах, беспокоилась, если он приходил поздно. И уставший Андрей, замерзший во время зимних блужданий по улицам с Мешковской, общаясь с Ниной Ивановной, мысленно прощался с любыми перспективами личной жизни. На какое-то время он смирился. Бытовые условия, учеба, вкупе с трагедией, которую разыгрывала перед всем курсом брошенная Мешковская, до поры отбили у Андрея желание хоть за кем-нибудь начать ухаживать. «Ожил» он к весне 1992 года, но ему поначалу никак не попадался подходящий объект вожделения — какие-то все вокруг были страшные или «колхозные» девки. Потом в Исторической библиотеке встретился, кажется, «интересный экземпляр». Это была высокая девушка с длинными светлыми волосами и выразительными зелеными глазами. Пару недель Андрей рассматривал в общем зале складную девичью фигуру, узнал даже, из случайно услышанного разговора ее подруг, что незнакомку зовут Лариса, но познакомиться так и не отважился. За полгода с лишним, пока длилось его «затворничество», он отвык от женщины, начал комплексовать, слишком долго присматривался к Ларисе, решая — выйдет, не выйдет. В конце концов в своих фантазиях вознес понравившуюся девушку на такую высоту, что стал считать свои шансы ничтожными. А потом в мае началась сессия, и стало совсем не до любви.

В июне Андрей уехал на практику в пионерский лагерь «Дзержинец» в Старой Купавне. Лагерь был от Министерства безопасности России (так тогда назывался бывший КГБ), и Мирошкин попал туда вожатым совершенно случайно, вместо Куприянова. Вышло это так. Когда студенты узнали о необходимости подвергнуться по окончании второго курса столь серьезному педагогическому испытанию, все, у кого была возможность, стали подыскивать себе лагерь поприличнее. Куприяновский отец-полковник легко пристроил сына вожатым в ведомственный лагерь. У Мирошкина таких возможностей не было, и он уже морально приготовился отправиться по распределению в какую-нибудь глушь на нищенские условия. Но в самый последний момент Куприянов вдруг решил не ехать в «Дзержинец». «Если хочешь, Андрюха, — «вербовал» Мирошкина староста, — поезжай на мое место. А то меня отец «ест». Он договорился, туда попасть не так просто, вожатыми обычно молодые офицеры и прапорщики ездят подработать, а он меня впихнул. Обещаю — будут нормальные дети и условия. Я сам туда семь лет пионером отъездил, хватит с меня пионерской романтики. Лучше на раскопки съезжу, а то в прошлом году такого дурака свалял!» На вопрос однокурсника о том, как же Куприянов получит справку о прохождении практики, тот только улыбнулся и попросил приятеля не беспокоиться.

Поразмыслив денек, Андрей согласился. В назначенный день он подъехал на «Площадь Ногина», где встретился с Куприяновыми — Саней и его дружелюбным улыбающимся отцом, в котором неопытному Мирошкину никак не удавалось разглядеть принадлежность к пугающему учреждению и полковничий чин. Куприянов-старший (их познакомили — «Анатолий…» — но Андрей не запомнил его отчества) повел парней по Солянке через какие-то старые дворы, с названиями, знакомыми Андрею по произведениям Гиляровского. Они свернули в арку и оказались у входа в двухэтажный особнячок, куда их вскоре пригласили. Там Андрей заполнил заявление и анкету, так и не поняв, какое отношение к его поездке вожатым имеет вопрос: «Были ли у вас родственники в плену или на оккупированной территории?» Затем все теми же дворами Куприяновы отвели его в ведомственную поликлинику, где Андрей прошел, кстати, весьма формально, диспансеризацию. Когда он вышел на улицу, там ждал один Саня Куприянов, который и вывел его к метро. Если бы Андрея попросили повторить этот путь одного, допустим, через неделю, он бы, наверное, заблудился, хотя прекрасно понимал, что водили его совсем близко от Исторической библиотеки, которую он посещал почти ежедневно. Возможно, все это объяснялось тем, что Мирошкин тогда совсем не знал центр Москвы.

То краткое соприкосновение со спецслужбой произвело на него тяжелое впечатление. КГБ всегда воспринимался Андреем как что-то мрачное и загадочное, а тут вдруг выяснилось, что, направляясь почти каждый день в любимую библиотеку, он проходил в непосредственной близости от зданий «конторы», в которых затаились сотрудники зловещей организации. Осознавать это было неприятно прежде всего потому, что ранее он даже не подозревал ни о чем подобном… Кстати, ощущение близости и одновременно закрытости МБ усилилось осенью, когда Мирошкин узнал: Куприянов, ни дня не отбывший в пионерском лагере, получил, как и все, «отлично» за летнюю педагогическую практику. Голова окончательно пошла кругом, когда Саня, выпив водки, проговорился, что тем летом, тайно от родителей, он с группой подобных ему националистов побывал на войне в Приднестровье. Как Куприянову удалось провернуть такую «многоходовую комбинацию», Мирошкин не смог понять, слишком мало было информации.

Но это было уже много позднее. А в начале июня Андрей с дорожной сумкой вышел из станции метро «Белорусская» и свернул в один из переулков, где выстроились автобусы, которым предстояло доставить вожатых и детей сотрудников в «Дзержинец». На окнах автобусов были прикреплены номера отрядов. Судя по всему, дети уже прошли какое-то предварительное распределение, поэтому уверенно грузились в транспорт. Мирошкин подошел к выделенному ему шестому отряду. Здесь были ребята 10–11 лет. Как объяснял Куприянов: «Самый хороший возраст, уже не писаются и еще не трахаются». В автобусе Андрей увидел водителя и невысокую блондинку своих лет, занимавшую первое сиденье. «Давайте знакомиться, — сказала она, — меня зовут Евгения, Женя. В нашем отряде я буду руководить девочками».

Женя Тенитилова стала его второй женщиной. Самое интересное было то, что, как только она ему сказала эту свою фразу о распределении обязанностей, Андрей понял, что они переспят. Он даже с каким-то задорным любопытством осмотрел свою будущую подругу: круглое личико, голубые глазки, светлые, слегка завитые волосы, маленькую грудь и ножки-столбики. Мягко говоря, средненькая. Впрочем, ко всему этому добавлялась улыбка, которую называют обворожительной, сопровождающаяся какой-то сладкой истомой в глазах, странным образом искупающая все внешние недостатки ее обладательницы. Андрей тогда поймал себя на мысли, что и Женя смотрит на него также оценивающе. И ей, судя по всему, было ясно то, что между ними должно было вскоре произойти. Это, казалось, понимал даже водитель, который окинул вожатых равнодушно-мудрым взглядом и отвернулся в окно. Удивительно, что с таким настроем, начав практически с первой минуты общаться в игривом стиле, принятом у людей, между которыми установилась некая связь, они не занялись сексом сразу по прибытии в лагерь, а «провстречались» целых три дня.

Лагерь Андрею понравился. Он был построен в лесу, занимал большую площадь, дети имели клуб, открытую и закрытую площадки для дискотеки, помещения кружков, живой уголок, бассейн, огромную площадку с качелями и каруселями. В столовой хорошо кормили. Разрушительный «ветер перемен» еще не коснулся этого заповедного уголка, и Андрею даже показалось, что на дворе не 1992-й, а 1985-й год. Несколько хуже обстояло дело с условиями проживания — комплекс душевых (один на весь лагерь) находился далеко от корпусов отрядов, сами же корпуса были рассчитаны на максимальный коллективизм — отряду в тридцать человек отводились две огромные палаты для сна. В одной палате спали девочки, в другой — мальчики. Двери палат выходили на общую большую веранду, где во время дождя проводились собрания отряда и стоял отрядный телевизор. С другой стороны к веранде примыкали туалеты, кладовая для чемоданов детей и комната (одна!) вожатых. Женя объяснила, что вожатый-мужчина спит на кровати в палате мальчиков, поставленной несколько отдельно от кроватей детей, у двери, а женщина-вожатая занимает отдельную комнату. Андрею предлагалось, как и детям, поместить свою сумку в кладовую, а в тумбочку около койки выложить бритвенные и банные принадлежности.

Весь день ушел на организацию быта, знакомства между детьми, распределение обязанностей в отряде, какие-то выборы. Андрей ранней весной прошел положенный двухдневный инструктаж, для чего студентов вывозили в специально арендованный пионерский лагерь, но запомнилась ему только пьянка, которую они закатили с Куприяновым, Ходзицким и еще одним однокурсником — Серегой Поляничко. Поляничко был недалекий здоровый парень, приехавший учиться в Москву из Якутии. Он жил у сестры, вышедшей замуж за москвича, был старше остальных ребят в группе и успел даже послужить в армии. С первого курса Серега где-то работал, что-то охранял, был молчалив как на семинарах, так и в перерывах между ними, постоянно задумчиво поглаживал рыжие усы и, изредка улыбаясь шуткам студентов-москвичей, демонстрировал золотую фиксу. Отправляясь на инструктаж, Мирошкин, Куприянов и Ходзицкий под руководством Поляничко купили у метро «Юго-Западная» закуску, выложенную продавцами прямо на перевернутые ящики, стоявшие на снегу. Особое внимание Сергей уделил выбору водки. Он долго и придирчиво тряс каждую бутылку, оценивая состояние пузырьков, поднимавшихся со дна поллитровки… Полдня они просидели на практических семинарах, которые проводили энтузиасты с горящими глазами, видевшие смысл жизни в поездках в летние лагеря. Вечером пили водку, причем сначала «беспартийный» Мирошкин играл роль арбитра в споре между «касовцем» Ходзицким и «памятником» Куприяновым. Поляничко, как всегда, молчал, наливал и закусывал. Потом они включили привезенный Ходзицким магнитофон, но от андеграундной музыки какой-то анархиствующей группы быстро отказались и стали слушать привезенный Поляничко «Сектор Газа». Затем танцевали под все тот же «Сектор Газа». Куприянов как-то незаметно ушел спать (его поселили в другой комнате), а они втроем пошли гулять, решив среди ночи где-то «искать девок». Никого не нашли, зачем-то изрисовали стену столовой и вернулись в комнату. Весь следующий день Мирошкин и Ходзицкий провели между койкой и сортиром. Водка оказалась странная, и только Поляничко держался молодцом. Что происходило с Куприяновым, они не знали… В общем, ни на какие семинары Андрей не пошел и потому так толком и не узнал, чем же можно занять детей в пионерском лагере. Поэтому Женя оказалась для него настоящей находкой, поскольку знала массу игр, дел и поручений, которыми сразу же загрузила ребят.

Когда по громкоговорителю прозвучал сигнал ко сну и дети отправились укладываться спать, напарница подошла к Андрею и предложила после отбоя зайти к ней и познакомиться поближе.

Комната вожатой представляла собой пенал шириной два метра. С одной стороны она примыкала к туалету, так что в жилище у пионерского вожака имелся источник постоянного освещения — окно в стене между этими двумя помещениями. Зато уличное окно, имеющееся на противоположной стене, было не просто зашторено, но даже и закрашено, открывалась только форточка, а подоконник играл роль полочки. В комнате стояли стандартные тумбочка и койка, но еще имелись стул и зеркало. Евгения сидела на койке, было заметно, что девушка успела «привести себя в порядок» — навести макияж на скорую руку. Она налила кипяток из электрического чайника (еще одна дополнительная «роскошь» вожатской) в заварочный чайник, привезенный из дома (женская предусмотрительность!), и в граненые стаканы, позаимствованные из столовой, «чтобы остывал, а то за стекло держаться неудобно». Начался разговор «о жизни», который мог закончиться самым непредсказуемым образом. Андрей с удовлетворением узнал, что Женя обучается на филологическом факультете областного педа имени Крупской. Это делало отношения с ней «безопасными». Но вот ее вопрос, обращенный к нему — «Ты недавно закончил вышку?» — поставил Андрея в тупик.

— Какую вышку?

— Ну а как она там у вас теперь называется? Раньше была — Высшая школа КГБ. Ты ведь ее недавно закончил? Ты выглядишь молодо.

— Видишь ли, Женя, я попал в этот лагерь совершенно случайно. Я закончил второй курс истфака МПГУ.

Андрею показалось, что по лицу Жени пробежала легкая тень. Разговор дальше не пошел. За стеной в туалете шумел сорванный кем-то из ребят сливной бачок. Андрей допил чай и пожелал хозяйке спокойной ночи. На другой день произошло открытие смены. Дети в белых рубашках, но без пионерских галстуков стояли по периметру огромного газона, перерезанного дорожками, по которым наиболее достойным из них через несколько недель, при закрытии смены, предстояло побегать к трибуне и обратно, получая грамоты. Торжественно подняли триколор. За всем этим сверху наблюдал Ленин, портрет которого был прикреплен к стене из красного кирпича, сложенной в форме развевающегося полотнища, позади трибуны забитой лагерным руководством и кагэбэшным начальством невысокого ранга. Рядом с портретом вождя красовалась надпись: «Пионеры всей страны делу Ленина верны» — ее пока еще не успели замазать. Потом вожатые повели детей в клуб, где перед ними выступил ансамбль кремлевского полка. Все это время Женя с Андреем почти не разговаривали, а она казалась весьма задумчивой. Но когда закончилась дискотека и «пионеры» угомонились, Евгения вновь пригласила его к себе отметить открытие. На этот раз на тумбочке появилась бутылка красного вина. Андрей принес какие-то сладости. Потек разговор, который вскоре перекинулся на общеполитические темы. Тенитилову волновали и развитие экономики России, и проблема закономерности распада СССР. Излагая некие имеющиеся у него на этот счет мысли, Андрей вдруг обнаружил, что Женя, подложив под спину подушку, полулежит на кровати. Одну руку она заложила за голову, ноги девушки были вытянуты таким образом, что недлинная, вобщем-то, юбка сбилась, и глазам Мирошкина открывался вид на тенитиловские белые трусы. Андрей почувствовал возбуждение. В устремленных на него глазах девушки читалось такое, что молодой человек незамедлительно пересел на кровать рядом с ней и через какое-то время взял ее за руку… В тот вечер девушка не сдалась, все ограничилось страстными поцелуями, в ходе которых вожатые остались почти голыми, а затем Андрея выставили в коридор. Обоим было ясно, что время терять глупо, день-другой роли не сыграют, а потому «все» должно произойти в следующую ночь. И действительно, произошло. Дорвавшийся до женского тела Мирошкин вел себя как одержимый, Женя оказалась женщиной страстной. В результате они проскрипели пружинами казенной койки почти всю ночь, изредка замирая, когда слышали, что кто-то из детей заходил в туалет. И он, и она боялись, что какой-нибудь любопытный подросток подберется к окну и заглянет в вожатскую комнату. Утром Андрей повесил на это окошко шторки, привезенные предусмотрительной Евгенией. Леска для них, кстати, уже была натянута, предыдущими поколениями пионерских вожаков. Но это было утром, а ночью они, пытаясь вести учет «раз», разговаривали еще и на отвлеченные темы.

— У тебя тоже давно никого не было? — Женя, положив голову на грудь Андрея, водила по его коже пальцами.

— Да. А ты когда рассталась со своим молодым человеком?

— Около полугода тому назад. А ты?

— И я, — тут, как мы знаем, Мирошкин соврал.

Помолчали.

— Ты на одну смену приехал?

— Да. А ты?

— А я на все лето. Приходится подрабатывать таким образом. Не у всех отцы генералы.

Мирошкин не понял, к чему она это сказала, но почему-то расчувствовался и заявил: «А хочешь, я сделаю так, что тоже останусь еще на две смены?» Зачем он это сказал и как, самое главное, собирался выполнять данное им обязательство, молодой человек понятия не имел, но не пожалел о сказанном, так как реакция Евгении на его слова оказалась такой, что Андрей готов был остаться в «Дзержинце» до Нового года.

Буйство плоти в вожатской продолжалось еще ночей десять. За это время и он, и она порядком измотались — днем дети не давали выспаться даже в тихий час, а когда после отбоя «пионеры» засыпали, вожатые сами напрягали друг друга. Андрей все старался остаться на высоте первой ночи, но через день почувствовал, что слабеет. Сигнал горна «Подъем», разносившийся в 7.30 над лагерем, стал для Мирошкина настоящим кошмаром — ему надо было выгонять мальчиков на утреннюю пробежку и гнать на стадион, где проводилась физзарядка. Андрей впал в какое-то заторможенное состояние, туго соображал и исполнял свои обязанности на автопилоте, полностью доверившись Евгении, которая, подобно опытному лоцману, вела их отряд, кстати, традиционно названный «Бригантина», через подводные камни в виде стенгазет и смотра строя и песни к закрытию смены. Силы Мирошкина были совсем на исходе, когда у Тенитиловой начались месячные. Наступила неделя спокойной жизни, во время которой Андрей смог взглянуть на свою избранницу трезво. И сразу же в глаза ему бросились все недостатки ее фигуры, которые она бурными ночами в вожатской компенсировала своим темпераментом. Андрей обнаружил, что вокруг идет другая жизнь, есть другие люди, такие же вожатые, как и он, на общение с которыми у него до этого не было ни сил, ни времени, и некоторые из них устроились гораздо лучше, имея в качестве напарниц более симпатичных девах. И все это, в совокупности с затишьем в сексуальной жизни, стало откладываться в подсознании Андрея, хотя кризис в их отношениях с Женей был, конечно же, спровоцирован теми самыми людьми, на общение с которыми у Мирошкина появилось теперь время.

Как-то утром бодрый Андрей, пригнав своих воспитанников на футбольное поле, разговорился с физруком, здоровым мужиком лет тридцати, сжимавшим в огромном кулаке мегафон.

— Ты из какого отряда? — поинтересовался физрук.

— Из шестого.

— А, сын генерала! Это тебя на отряд поставили вместе с Мурлин Мурло?

— Почему я сын генерала?

— Ну, мне говорили, что в шестой отряд едет какой-то блатной парень, не из нашей системы, я и подумал — генеральский сынок. А ты что же, не он разве?

— Наверное, он. Но отец у меня не генерал. А кто это — Мурлин Мурло?

— Ну, Женька. С тобой вместе на отряде. Мы ее так за глаза прозвали — лицом, действительно, похожа на Мэрилин Монро, а вот фигурой — не пошла. Она уже третий год ездит по три смены, мужиков окучивает, видать, замуж хочет за парня из системы. Ей отступать некуда, она в Москву учиться приехала из своей Тьмутаракани, в общаге живет. Только зря она ездит, ничего у нее не выйдет, ее уже все знают. А теперь — шаги на месте!

Последняя фраза была сказана в мегафон. Мирошкин, как и прежде, стоял рядом с физруком, перед его глазами дети поднимали руки, приседали, кругом была та же природа, но ему казалось, что мир рухнул. «А ведь она только сегодня намекнула, что месячные закончились и ночью мы вновь будем «предаваться пороку», — соображал Андрей. — Так она это назвала. Действительно, пороку. Подстилка! Небось предварительно справки обо мне навела в лагере, узнала — блатной, теперь тоже думает, что я генеральский сын! Думает — заарканила! Дура! Смешно! Куприянову рассказать — обхохочется. А ведь она меня, пожалуй, года на два-три постарше». Андрея охватила тоска, ему даже захотелось устроить скандал, разорвать связь с Женей. Но, поразмыслив за завтраком и слегка успокоившись, он передумал: «Глупо и повода нет. Взять и отказаться от секса?! Надо использовать ее по максимуму. Пусть думает, что я — мажор». В «использовании по максимуму» был еще один немаловажный плюс — вожатская комната. Андрею совсем не хотелось жить в палате с пионерами. И он вполне осознавал это, хотя откуда у него появился подобный прагматизм, Мирошкин не мог себе объяснить. Может быть, слишком намерзся во время прогулок с Мешковской и теперь вполне оценил плюсы «собственной территории»? Или тут также сказалось стремление насолить Жене — дескать, хотела меня использовать, а использовали-то ее? Кто знает?..

В тихий час Андрей оставил отряд на Евгению, а сам сходил в поселок за презервативами. Если бы его спросили, зачем он это сделал, ответить ему было бы нечего. Действительно, если он чего-то и мог подцепить у Тенитиловой, так это уже произошло. Но ему казалось, что «ушлая девка» вряд ли вышла на охоту за мужем, предварительно не сдав анализы. Так он себя успокаивал, привлекая свои теоретические познания в вопросе, почерпнутые в результате регулярного чтения газеты «Speed-Инфо». «Главное, чтобы не залетела. Месячные прошли. Теперь вероятность забеременеть также невелика. Но лучше подстраховаться…» Когда ночью он выложил на тумбочку рулон презервативов, Тенитилова смутилась и как-то по-особенному взглянула ему в лицо. Андрея передернуло. Так всматривалась в него Мешковская. Нет, нет, все ясно. Отношения закончены. Надо дотянуть до конца смены. Впрочем, когда они с Тенитиловой вдоволь наскрипелись пружинами, в Мирошкине вдруг проснулись к ней теплые чувства, что-то вроде жалости. Ему стало жалко и ее, и себя, обманувшихся и обманувших друг друга, вспомнились их первые ночи. Андрею даже захотелось «выяснить отношения» и «расставить все точки над «i». Но он вовремя остановился. А утром, глядя на Тенитилову, на ее скромную одежду с претензией, на ту нарочитость, с которой она следовала хорошим манерам за столом, Мирошкин ощутил, как его охватывает презрение к девушке. С этого дня их сексуальные отношения превратились в вяло исполняемую обязанность. Женя предлагала ему отказаться от презервативов, говоря, что вероятность забеременеть невелика, а кроме того, она может таблетки попить. Андрей только улыбался в ответ. Он начал срывать на ней злость, издеваться. Однажды, например, Мирошкин целый час делал вид, что ласки и поцелуи Тенитиловой его совсем не возбуждают. В какой-то момент Андрей взглянул ей в глаза и увидел там такое отчаяние, что пожалел измученную молодую женщину и через несколько мгновений овладел ею…

Смена закончилась. Автобусы, набитые веселыми детьми, предвкушающими встречу с родителями, катили по направлению к столице. Андрей и Евгения сидели рядом и молчали. «Если вдруг вспомнишь обо мне, приезжай навестить в лагерь, когда начнется следующая смена. Я там до конца августа пробуду», — Женя робко взглянула на Андрея. Она ждала ответа. Ему надо было, наверное, доиграть до конца, начать уверять, что он приедет обязательно, предложить встретиться в Москве во время пересменки. Именно этого она от него ждала. Андрей открыл было рот, но тут дети, увидевшие на дороге долгожданный указатель, начали скандировать: «Москва! Москва! Москва!», перемежая выкрики хлопаньем в ладоши. Мирошкин закрыл рот. Осталось дотерпеть совсем немного, так что нечего с ней церемониться. На глазах у Жени появились слезы. «Ничего, ничего, — вспомнились ему слова Куприянова, сказанные как-то по поводу страдающей Сыроежкиной, — побольше поплачет, поменьше пописает. Хотя, конечно, жалко ее. Обломал я ей сезон охоты. На вторую смену ей поставят другого напарника, что же ей, и под него ложиться? Над ней в «Дзержинце» и так все смеются». Автобусы остановились у метро «Динамо», детей начали разбирать родители. Андрей взял, было, сумку Жени, но она отказалась от его помощи. Холодно поцеловались на прощание и вместе вошли в метро. Несколько остановок проехали рядом, и Андрей подивился, глядя на Тенитилову: что он нашел в ней? Теперь, когда исчезла ее лучистая улыбка, не осталось ничего. «Да, правильно она ездит в летние лагеря. Там, на фоне остатков пионерской романтики, она еще неплохо смотрится. И правильно, что она ездит в ведомственные лагеря, там публика взрослее, нет студентов-практикантов. Эх, обломал я ей…» Евгения вышла, даже почти выбежала из вагона и, не оглядываясь, двинулась к переходу. Больше Андрей никогда ее не видел, и так и не узнал, удалось ли ей выйти замуж за офицера госбезопасности.

* * *

В школу Андрей Иванович все-таки опоздал. Когда он вышел из подземки на станции «Краснофлотская», в глаза бросилась значительная толпа народа, ожидавшая троллейбус. Поразмыслив несколько секунд, Мирошкин решил к ней присоединиться: «Давно ждут — сейчас должен подойти». Идти от метро до школы было минут пятнадцать, ехать — пять. «Еще и с небольшим запасом приеду». Но, постояв какое-то время, учитель запаниковал и двинулся пешком. Кроме нежелания опоздать был еще один фактор, погнавший его к школе — Андрею Ивановичу вдруг захотелось «по-большому». Спазмы в прямой кишке начались внезапно, но пугающе сильно. То ли сказалась смена температур (после метро он быстро вышел на уличную прохладу), то ли учитель перенервничал, пока стоял на остановке. Андрей Иванович решил поспешить, думая, что на ходу будет «полегче». И правда, стало лучше. Но когда он преодолел ровно половину расстояния между двумя остановками, мимо него, бодро поскрипывая, проехал рогатый общественный транспорт, плотно набитый терпеливыми пассажирами. Андрей Иванович грубо выругался про себя и пошел быстрее, как будто решил сократить разницу в скоростях между ним и троллейбусом.

Школа встретила его тишиной. Звонок на урок уже был, дети расселись по классам, лишь отдельные опоздавшие суетливо переодевали сменную обувь. «Главное, чтобы Ароныч не встретился», — подумал Мирошкин, здороваясь с охранником, и услышал откуда-то сбоку: «Доброе утро, Андрей Иванович. Зайдите ко мне после второго урока». Директор школы Эммануил Аронович Гордон стоял у дверей канцелярии, являвшейся предбанником к его кабинету, и грозно смотрел на опаздывавшего подчиненного. Учитель кивнул и устремился по лестнице на четвертый этаж, в кабинет литературы, где у него должен был начаться урок в пятом классе. «И охота ему в День учителя заниматься такой ерундой. В коридор выставился! Сидел бы уж в кабинете, поздравления принимал, с утра небось телефон разрывается», — думая так, Андрей Иванович прошел мимо второго этажа, где во время уроков всегда царила какая-то особенно торжественная атмосфера — там учились начальные классы. На третьем этаже он услышал истерический крик Нонны Меркуловой, его коллеги-историка. У нее была такая манера давать урок — на взводе. К этому все в школе давно привыкли. Страшнее показалось — будь в кабинете истории тишина. Она означала только одно — в школе что-то случилось…

Однажды, в самом начале своей работы «у Гордона», Андрей Иванович, вот так же опаздывая, вбежал в школу и испугался, обнаружив, что в раздевалке отсутствуют дети. Это был плохой признак — опоздание больше чем на пять минут. Директора видно не было. Охранник посмотрел на проследовавшего к лестнице учителя недоуменным взглядом, чем еще больше смутил его. Мирошкин подбежал к своему кабинету и обнаружил, что он заперт. «Придется за ключом возвращаться, — решил учитель, — теперь Эммануил точно поймает. Стоп! А где же дети?» Детей нигде не было. «Не дождались. Ушли, урок сорвали!» В растерянности — по его расчетам, он опоздал ненамного — Андрей Иванович побрел вниз. И вот тут-то его и поразило то, что он не слышит крика Меркуловой. Мирошкин дернул дверь кабинета истории — заперто. Подергал соседние двери — они также не поддались. Закрытыми оказались все двери в коридоре третьего этажа. Происходящее стало казаться каким-то дурным сном. Оставалось прибегнуть к помощи охранника — единственного человека, который в тот день попался Андрею Ивановичу в школе. Уже спустившись вниз, учитель вдруг услышал взрыв хохота, доносившийся из кабинета домоводства. Слабо надеясь на что-то хорошее, он робко вошел в класс. На кухне, где обычно ученицы ставили опыты по приготовлению макарон, вокруг накрытого стола, возглавляемого Татьяной Семеновной — учительницей домоводства и завучем по совместительству — сидели пять-шесть педагогов и чему-то смеялись. «О! Историк!» — закричала никогда не унывавшая Татьяна Семеновна и налила коллеге стопку водки. Андрей Иванович совсем растерялся и выпил. Тут же пирующие ему все и разъяснили. Рядом со «школой Гордона» («средняя школа № 12… с углубленным изучением английского языка») располагался шинный завод, который сгорел накануне ночью. Зловонное черное облако накрыло окрестные дома, жители которых и так не могли похвастаться, что живут в благоприятных с точки зрения экологии условиях — оживленные автодороги, несколько заводов, скотобойня, мимо которой протекала речушка, отравлявшая в округе воздух исходившим от ее мутных вод зловонием. В день пожара дышать стало просто невозможно, и начался исход людей из зоны, где сгустился отравленный горящей резиной воздух. Школьников успели еще ночью обзвонить и предупредить, что в ближайшие несколько дней уроков не будет. Поэтому в школу пришел всего один мальчик-сирота, у которого, как узнал Андрей Иванович, не было никого, кроме старенькой бабушки, и та все-таки привела его в школу, попросив последить за ребенком хотя бы до полудня — ей надо было в поликлинику. Васю, так звали мальчика, посадили тут же, в классе домоводства, снабдив его фломастерами и бумагой. В отличие от детей учителя, которых никто не оповещал, явились на работу в полном составе. Большинство, правда, сразу же покинуло опасное место, но те, у кого не было аллергии и кто радовался любой возможности повеселиться, засели у Татьяны Семеновны. И хотя уже через десять минут пребывания в школе у Мирошкина начало першить горло, он все же решил присоединиться к коллегам — хотелось снять стресс. Они просидели в кабинете домоводства часов до пяти, уничтожив почти все продукты, закупленные для обучения будущих хозяек. Всем было хорошо — сообща смотрели телевизор, узнавая из выпусков новостей, что уровень загрязнения в районе пожара превышен в пять раз, иногда поднимались вместе с учительницей химии в ее кабинет посмотреть, как под воздействием смога меняется цвет препаратов для опытов. Много смеялись. «Ничего, ничего, — подбадривала себя и окружающих Татьяна Семеновна, наблюдая за убылью казенных продуктов, — они у меня шить будут». Она была добра ко всем, и к Андрею Ивановичу в особенности. Тогда завуч еще думала, что ей удастся выдать за него замуж свою дочь, преподававшую в начальных классах. А он женился на Ирке, и все изменилось. Впрочем, не все. С тех пор, опаздывая, Андрей Иванович с теплотой вспоминал день после пожара на шинном заводе…

У двери класса Мирошкина ожидала хорошо одетая родительница с пакетом в руках. «Бутылка», — оценил по форме и весу его содержимое учитель. Ему стало совсем неудобно: «От родительского комитета пришла одаривать, а я опаздываю». «Здравствуйте, Андрей Иванович, — начала дама, — поздравляю вас с вашим профессиональным праздником, желаю вам крепкого здоровья и успехов в вашем нелегком труде». Андрей Иванович принял «дары» и поблагодарил, но женщина все не уходила, внимательно рассматривая его лицо. «Андрей Иванович, я хотела бы поговорить о своей дочери, Пугачевой Даше из 5-го «А». У вас сейчас у них должен урок идти», — проговорила она наконец. Андрей Иванович напрягся и приготовился отдать пакет назад. Пугачева получала у него в лучшем случае тройки, а чаще всего — вообще отказывалась отвечать, удовлетворяясь неудовлетворительными оценками.

— Мы с мужем развелись, — продолжала Пугачева-старшая. — Я воспитываю дочь одна. Много работаю, приходится зарабатывать на кусок хлеба самой, — она протянула Мирошкину визитку, где было обозначено, что Пугачева Надежда Николаевна является генеральным директором некой (аббревиатура была латинскими буквами) совместной российско-итальянской компании. — У нас с Дашей сейчас очень непростое время, а вы внешне очень похожи на моего бывшего мужа, ее отца. Она не может вам отвечать. Как только встает — какой-то ступор наступает. Я вас очень прошу, можете вы ее пока не спрашивать. Пусть девочка успокоится, привыкнет, что ли…

Андрей Иванович заглянул в приоткрытую дверь класса, где сидел уже сильно шумевший 5-й «А», уставший ждать учителя, и погрозил детям пальцем.

— Хорошо, Надежда Николаевна, я что-нибудь придумаю. Может быть, письменные задания ей подаю. Не волнуйтесь.

Пугачева направилась к лестнице. «Бабки зарабатывают, мужей теряют из-за этого, на ребенка наплевать. На нас перекладывают свои проблемы. А я столько, сколько она, не зарабатываю», — подумал Мирошкин и заглянул в пакет. Там лежала бутылка молдавского коньяка. «Тьфу, скупердяйка». Ему почему-то вспомнилась мать обучавшегося в одном классе с Пугачевой Воронова. Та являлась к нему под Новый год и на 23 февраля с неизменной литровой бутылью отечественной водки. Один раз даже принесла бутылку с каким-то осадком на дне. «За алкоголика меня держат», — усмехнулся Андрей Иванович и вошел в класс. «Конечно, Ароныч прав. Опоздание на пять минут может совершенно испортить все последующие сорок минут урока. Ну, да ладно. Сейчас проверю присутствие, кого-нибудь поспрашиваю, потом что-нибудь расскажу про египтян». Мирошкин поздоровался с классом: «Привет, привет».

Обучаясь в вузе, он был уверен, что работа в школе для него, молодого ученого, станет временным явлением, или даже этой напасти ему удастся счастливо избежать вовсе, презирал педагогику и методику преподавания истории, считая эти предметы лженаукой: «Если уж человеку дан талант, он и без всей этой написанной «педагогами-новаторами» дрисни выкрутится. А нет призвания — хоть обчитайся, ничего не выйдет». И он ничего не читал. Особое раздражение у него почему-то вызывала многократно рекомендованная студентам к изучению, но так им и не открытая книжка под названием «Здравствуйте, дети!», написанная светилом педагогики с грузинской фамилией. И каждый раз, входя в класс, Андрей Иванович принципиально избирал любые формы приветствия детей, кроме той, книжной. Вот и сейчас — «Привет, привет».

Дети встали и сели. Андрей Иванович уселся за стол, начал перекличку и тут вдруг почувствовал, что революция в желудке, вроде бы приутихшая, развернулась с еще большей силой. С трудом владея собой, он проверил наличие детей в классе и, бросив им: «Ой, чуть было не забыл. Мне нужно к директору», выскочил в коридор. Бежать пришлось на первый этаж — в учительский туалет. В ученических, на этажах, были сломаны замки на дверцах кабинок, а Андрею Ивановичу не хотелось, чтобы дети видели его при столь щекотливых обстоятельствах.

На первом этаже прогуливался Эммануил Аронович. Он внимательно вчитывался в стенгазеты, подготовленные от каждого класса к Дню учителя и развешанные по стенам. Андрей Иванович метеором пронесся мимо директора и закрылся в уборной. После нескольких секунд лихорадочного расстегивания штанов ему удалось наконец расслабиться, самым естественным способом сняв накопившееся в области таза напряжение. «Эх, как меня скрутило. Даже на руках какие-то красные пятна выступили. Интересно, скоро пройдет? Или буду как Мешковская щеголять?» Облегчившись, он, неторопливо приводя себя в порядок, направил мыслительный поток в направлении Эммануила Ароновича, вторая встреча с которым за утро не сулила ничего хорошего. «И почему он не устраивает, как во всех нормальных школах, в День учителя праздник самоуправления? Как было бы хорошо сегодня все спихнуть на одиннадцатиклассников. Оригинальным хочет быть… Ходит все. Высматривает. Крамолу ищет. Думает, опять что-то про Ангелину написали». Ангелина Петровна Архипова была еще одной учительницей русского языка и литературы. На их числе Эммануил Аронович, сам преподававший эти предметы, не экономил. Кроме него, Ангелины Петровны и тайной эротоманки Натальи Юрьевны Глуховой в школе были еще два учителя-словесника — недавно окончившая филфак Юлия Леонидовна Гольдберг и восьмидесятилетняя Наталья Николаевна Кречетникова — дама, в манерах поведения которой явно проступало дворянское происхождение. Основную нагрузку тянули Ангелина Петровна и Наталья Юрьевна, другие в силу возраста (Кречетникова), занятости подработками (Гольдберг) или загруженности административной работой (директор) выступали в роли, если так можно выразиться, «пристяжных». Ангелина Петровна претендовала на роль второго человека в школе после директора. Она не занимала никакой административной должности, но все учителя опасались с ней связываться, поскольку Гордон явно к ней благоволил, и по школе ходили слухи о том, что в прошлом — вряд ли что-нибудь подобное происходило в настоящем между семидесятилетним Гордоном и шестидесятипятилетней Архиповой — директор и учительница состояли в интимных отношениях. Ангелина — как звали ее за глаза — пыталась подкрепить свой статус организацией театральных постановок с учениками, ежегодно чередуя «Клопа» Маяковского с «Зойкиной квартирой» Булгакова. Наверное, во времена, когда она начинала свою педагогическую карьеру, поставить эти вещи было отчаянной смелостью, рассказывали, что на школьные спектакли являлись видные представители либеральной интеллигенции шестидесятых годов. Сама Ангелина Петровна на чаепитиях, организуемых для гостей в кабинете домоводства после тех знаменитых спектаклей, играла роль хозяйки модного салона из русской классической литературы, пытаясь утонченностью обращения с людьми и столовыми приборами конкурировать с сидевшей тут же, но державшейся скромно Натальей Николаевной. Прошли десятилетия, Маяковский казался навязшим на зубах, Булгаков стал настолько доступен, что его пьесами уже было никого не удивить, и дети 90-х не вполне понимали, почему из всего богатства русского драматического наследия они год от года ставят именно эти две пьесы. Над Ангелиной посмеивались, но за глаза, и лишь учитель физкультуры Денис Олегович Муравьев — еще один представитель школьной учительской молодежи — решился сделать это почти в открытую. Случилось это следующим образом.

Эммануил Аронович был, что называется, «повернут» на плакатном творчестве детей. К каждому празднику или даже по всякому придуманному им поводу дети выпускали стенгазеты. Однажды директор придумал подготовить газеты по истории русских городов — каждому классу предлагалось выбрать себе город и, раздобыв открытки или фотографии, рассказать о славном прошлом и настоящем этого населенного пункта. У Дениса Олеговича не было классного руководства, но он вдруг проявил к этой идее интерес и предложил физику Николаю Сергеевичу Виноградову, обремененному этим руководством человеку, напрочь лишенному эстетического чувства и изнывающему от полиграфических фантазий Гордона, свою помощь. Николай Сергеевич с радостью согласился, не подозревая, какой головной болью для него это обернется. Муравьев уединился после уроков с вверенными ему детьми в спортзале, и работа закипела. На следующее утро на стене первого этажа были вывешены «городские» стенгазеты, и среди них выделялось яркостью исполнения творение муравьевской команды, посвященное Урюпинску. Честно говоря, до выхода этой газеты Андрей Иванович думал, что Урюпинск порожден народной фантазией, наряду с Мухосранском и Перепердуевым. Оказалось — есть такой город. Газета была снабжена бог весть где найденными открытками с видами Урюпинска и небольшой статьей, принадлежащей перу учителя физкультуры. Тепло рассказав о милом городке на юге России, выросшем когда-то из казачьей станицы, в самом конце своего опуса Муравьев заявлял, что, когда он слышит слово «Урюпинск», у него в памяти возникает образ знакомого ему человека, стоящего за прилавком продуктового магазина… Газета провисела полчаса и была сорвана со стены разъяренной Ангелиной Петровной. Оказалось, она родом из Урюпинска и начинала свой трудовой путь в роли продавца. Эти детали ее биографии были похоронены в личном деле Архиповой, хранящемся в кабинете директора, и по школе носились только слухи. Если бы она «не заметила» стенгазету, большинство учителей так бы и продолжало думать, что Ангелина коренная москвичка из интеллигентной семьи. Столь бурной реакции не ожидал даже Муравьев. «Понимаешь, Андрюха, — говорил он Мирошкину, — я-то так… Пошутил. А Ангелина и вправду из Урюпинска…»

Когда Андрей Иванович вышел из туалета, Гордона в коридоре не было. Из директорского кабинета раздавался его бодрый голос, которым Эммануил Аронович кого-то благодарил за поздравления и желал собеседнику «также всего хорошего». Внутренне радуясь, Мирошкин прошмыгнул мимо канцелярии наверх. Он надеялся, что к концу второго урока настроение директора улучшится настолько, что визит в его кабинет превратится в сущую формальность. А между тем Андрей Иванович прекрасно понимал, что теперь-то урок точно сорван, — до конца занятия оставалось минут двадцать пять. Учитель решил отказаться от опроса и сразу перейти к изложению нового материала, как бы заключив с учениками молчаливое соглашение. «А то поставлю кому-нибудь двойку, а они потом скажут родителям — опоздал, ушел, вернулся, двоек наставил. Ни к чему мне это сейчас. Лучше расскажу им про культуру Древнего Египта — пирамиды и все такое». Это была тема урока. Дети внимательно слушали про город мертвых, про пирамиды IV династии Древнего царства и про Большого сфинкса. Особенно сопереживал рассказу Боря Водовозов — племянник недавно застреленного банкира, — который, услышав о том, что «Большая пирамида сложена из 2300000 каменных глыб весом свыше двух тонн каждая», совершенно расцвел и обвел класс таким взглядом, будто речь шла о его доме. На перемене он подошел к Андрею Ивановичу, поздравил с праздником и вручил небольшой картонный тубус, оклеенный картинками с египетскими мотивами: «Вот, это вам. Мы летом ездили с папой и мамой в Египет, видели пирамиды. Там вообще классно!» Он еще что-то говорил, а потом, попрощавшись, пошел к выходу. В тубусе оказался папирус с изображением маленьких египтян, которые несли дары большому фараону, сидящему на троне. Андрей Иванович запер за мальчиком дверь и вновь уселся за стол. «Рассказываю, рассказываю, а сам ничего из этого не видел. Тут половина детей уже полмира объездила», — подумав так, Мирошкин, как бы желая расширить свой кругозор, принялся смотреть в окно. Окна класса выходили на жилой дом, построенный почти вплотную к школе, и взгляд Андрея Ивановича уперся в окно напротив, в котором была видна молодая женщина, мечущаяся по комнате в нижнем белье, судя по всему, лихорадочно собираясь на работу. «Поздновато она встала», — думал Мирошкин, следя за женскими телодвижениями перед зеркалом. Звонок на урок отвлек его от зрелища. «Опоздает, наверное», — подумал о женщине Андрей Иванович и впустил в кабинет 11-й «А» класс.

Когда, поздоровавшись, юноши и девушки расселись по местам, учитель отметил, что их сегодня меньше, чем обычно. «Ангелина Петровна забрала на репетицию Абрамова, Троупянского, Кизилову, Фролову и Карабут», — пояснила Настя Андрюшина, сидевшая на первой парте. Андрей Иванович был недоволен. «Опять Ангелина берет людей. Совсем обнаглела, даже не спросила разрешения. Была б контрольная, хрен она бы у меня кого-нибудь решилась взять, да и не пошли бы они к ней дурью маяться. А тут знают, что всяким бредом будем заниматься», — подумал он, но вслух возмущаться не стал.

«Бредом» и «дурью» Андрей Иванович считал предложение Меркуловой провести уроки, на которых ученики должны были бы высказать свое отношение к какому-нибудь событию прошлого — войне, революции, «оттепели» и т. д. «Это же будет история повседневности. Сейчас самое модное направление в науке. А впрочем, не мне тебе это объяснять. Ребята опросят своих родственников, дедушек и бабушек, соберут новые факты. Мы сами сможем узнать что-нибудь новое», — вещала Нонна необычно тихим голосом. Громкий она берегла для уроков. Андрей Иванович согласился, считая затею потерей времени. И вот сегодня ожидался доклад Миши Аронова на тему «Сталинские репрессии глазами простого человека».

Аронов, щуплый брюнет с большим носом, зачем-то надевший галстук поверх белой рубашки, заправленной в джинсы, вышел к доске, поскрипывая кроссовками, и начал читать: «Мой прадедушка, Михаил Соломонович Аронов, родился в 1889 году в поселке Бобринец под Кременчугом. Его отец был простым портным. Это был второй брак прапрадедушки. У него было еще двое детей от первой жены, умершей молодой после тяжелой болезни, и четверо детей от брака с прапрабабушкой. Когда прадедушке исполнилось восемь лет, умерла его мать, моя прапрабабушка. Оставшись с шестью малолетними детьми на руках, прапрадедушка женился в третий раз, и новая жена родила ему еще семерых детей…» Андрей Иванович почувствовал, что он начал путаться в прапрадедушках и прапрабабушках Аронова и в их многочисленных детях. «Интересно, — подумал он, — а какая у прадедушки Аронова была фамилия? Аранович? Или просто какой-нибудь Арон? Что-то я начал изыскания в стиле Куприянова. А ведь мне после этого урока идти к Аронычу на «ковер». Ох, неприятно». Он задумался о своем и слушал доклад Аронова так, как слушают приглушенное радио, иногда фиксируя внимание на каких-то интересных деталях — их, честно говоря, было мало — а в основном воспринимая как фон. Юноша с чувством гордости и скорби, держа в руках стопку листочков, повествовал о нищем еврейском детстве своего прадедушки, которое прошло в Богом забытом местечке, звучали мудреные названия школ, в которых пытался учиться шестой ребенок сильно пьющего портного — «хедер», «талмуд-тора» — наконец заедавшая мальчика бедность толкнула его на уход из дома, нищенство, работу в мастерской по изготовлению коробок, а затем — наборщиком в типографии. Прадедушка Аронова начал читать нелегальную литературу, вступил в какой-то еврейский кружок социал-демократов, который затем влился в РСДРП, молодого марксиста, конечно же, посадили, выпустили, опять посадили, сослали, потом произошла Октябрьская революция, в Кременчуге победила новая власть, и «прадедушку назначили…» Далее в каждом новом предложении рассказа Аронова встречалась эта самая фраза: «прадедушку назначили». Продолжались эти назначения до тех пор, пока прадедушку наконец не сделали заместителем наркома социального обеспечения. На этой должности он задержался недолго, по мнению Миши Аронова, из-за антисемитизма Сталина. «Странно, а чего же они хотели? — думал Андрей Иванович обо всех этих повышениях Аронова-революционера. — Он даже в школе-то толком не учился». Мирошкин обвел глазами класс. На лицах ребят была написана откровенная скука. Катя Смирнова листала учебник. Андрей Иванович привычно ощупал глазами ее тело и взглянул на Аронова. Тот как раз подходил к обещанным в докладе «сталинским репрессиям», но, как выяснилось, замнаркома Аронова так и не посадили. Он пятнадцать лет прождал ареста, все эти годы держал приготовленные теплое белье, валенки и сухари, но за ним не пришли…

Андрею Ивановичу вспомнился его собственный дед, кстати, тезка Аронова-замминистра, если тот, конечно же, не был переделанным в Михаила Моисеем или Менделем. Михаил Сергеевич Нестеров, отец Ольги Михайловны, отсидел при Сталине как раз пятнадцать лет из тех двадцати, к которым его приговорила «тройка». Андрей его не знал. Дедушка Миша умер давно, когда внуку только исполнилось пять лет. Мать рассказывала, что, окончив сельскохозяйственное училище, ее отец был направлен в колхоз агрономом. Он сделал замечание одному из трактористов, работой которого был недоволен, — тот беспробудно пил. Этот мастеровой не растерялся и написал на агронома донос, который попал в руки следователя по фамилии Гуревич. Тот также не растерялся и решил повысить раскрываемость дел о вредительстве, в котором обвинили Михаила Сергеевича Нестерова. Гуревич, по описанию матери, которое она давала со слов своего отца, — здоровый, откормленный бугай — добивался признания, не стесняясь в средствах. Нестерову выбили зубы, раздавили одну из ладоней, с другой содрали ногги — сотрудники НКВД загоняли под них иголки и перестарались. Но упертый агроном ни в чем не признавался до тех пор, пока ему не пригрозили, что арестуют жену. Перед отправкой по этапу Михаилу Сергеевичу дали с ней свидание. Они поженились-то всего за год до ареста, по большой любви. Супруги обнялись на прощание, и бабушка, Лидия Васильевна, с ужасом ощутила, что седой, беззубый человек, в котором она поначалу не узнала своего Мишеньку, сунул ей под кофту тетрадь. Придя домой, она обнаружила, что тетрадные листы были исписаны кровью — тыкая иголкой в руку, Михаил Сергеевич написал жене всю правду о том, что с ним происходило после ареста. Лидия Васильевна начала «писать», «дошла» до Калинина, но все тщетно. Михаил Сергеевич все эти годы рубил лес. В возможность выжить не верилось. Когда однажды зимой его свалил с ног жар, он решил: это конец. Один из бараков в лагере бы специально отведен под трупы, которые там складировали до весны, а когда сходил снег, вывозили и закапывали в одну общую яму. В случае с Нестеровым решили не ждать кончины — он казался безнадежным. Его просто вынесли из лагерной больницы и еще живого сложили в штабель из мертвецов в том стращном бараке. Спас Михаила Сергеевича случай — в лагерь нагрянула прокурорская проверка, бабушка Лидия Васильевна была почему-то уверена, что проверяющие явились чуть ли не по распоряжению Калинина, который подержал-таки в руках ту страшную тетрадь. Женщина-прокурор заинтересовалась складом мертвецов и вошла в барак. Когда она проходила мимо Михаила Сергеевича, у него вывалилась в проход рука. Потрясенная прокурорша (ее фамилию Нестеров так и не узнал), поняв, что в штабели не все окостеневшие, велела разобрать страшную гору и вынуть из-под трупов живого заключенного. Михаила Сергеевича вернули в лазарет и на этот раз вылечили. Он вернулся к жене в 53-м, а через год у них родился их поздний и единственный ребенок — дочь Ольга. Жили они в небольшом городе за Уралом, куда и попал после окончания военного училища Иван Николаевич Мирошкин. Они познакомились с семнадцатилетней Ольгой Нестеровой на танцах, а когда ей исполнилось восемнадцать, поженились. Родился сын Андрей. Через несколько лет глава семейства получил назначение в Заболотск, в училище, которое когда-то заканчивал…

«Погубив десятки миллионов людей, Сталин готовился совершить самое страшное преступление — уничтожить евреев, живших в СССР. В городах устанавливались для них виселицы, готовилась массовая высылка евреев. Но тиран умер, не успев совершить это злодеяние. И все честные люди вздохнули с облегчением. Среди них был мой прадедушка Миша», — Аронов сложил листочки в стопочку и воззрился на учителя. Андрей Иванович вздохнул — надо было как-то отреагировать на фантазии мальчика по поводу якобы готовившейся депортации евреев — и наконец изрек:

— Спасибо, Миша, за интересный доклад. Хотя, конечно, в конце ты что-то напутал. Какие-то виселицы в городах… Никакая депортация евреев не готовилась. Откуда ты это взял?

— Ну, Андрей Иванович, об этом всем известно. Мне папа рассказывал. Кстати, он удивился, узнав, что вы об этом нам ничего не говорили.

— Боюсь, папа что-то напутал.

— Ничего он не напутал. Папа много читает по истории.

— Читать можно разное. Ну, ладно. Ты вот мне лучше скажи. Твой прадедушка участвовал в революционном движении задолго до Октября 1917 года, активно устанавливал советскую власть. Как известно, события 30-х годов естественно вытекают из революции и Гражданской войны. И Ленин, и Сталин были большевиками, состояли в той же партии, что и твой прадедушка. Он не чувствовал свою личную ответственность за то, что произошло в нашей стране после революции?

Судя по выражению лица Миши, эта мысль ему в голову не приходила.

— Не знаю. Мы это никогда не обсуждали.

— Ну что ж, садись на место. Оценка «пять».

Андрей Иванович взглянул на часы — до конца урока оставалось еще пятнадцать минут. «Может быть, кто-нибудь хочет высказаться по поводу доклада Михаила?», — обратился он к классу и, увидев, что руку поднял Леша Марков, обрадовался. В семье Марковых воспитанием Леши, судя по всему, больше всех занимался дедушка — генерал, участник Великой Отечественной войны и убежденный сталинист. Теперь обсуждение точно состоится, дети сцепятся, поспорят, а там и урок закончится. Приняв на себя роль арбитра в споре, который ни к чему привести не мог, Андрей Иванович получил возможность спокойно разглядывать Катю Смирнову и прочих созревших учениц выпускного класса. «Жаль все-таки, что отменили школьную форму. Даже когда в мое время для старшеклассниц ввели синие пиджак и юбку, уже пропало очарование укороченного почти до трусов коричневого платьица и передника. А еще — белые гольфы. М-да», — он мысленно раздел Смирнову, сняв с нее джемпер и джинсы, а затем одел в школьную форму из времен своего детства. Результатом остался вполне доволен: «Почему же из всех одиннадцатиклассниц меня более всего волнует Смирнова? Ведь есть же яркая рыжая длинноногая Косач и эта дура-блондинка Баулина. Может быть, Смирнова — это мой тип? Высокая, развитая, с темно-русыми длинными волосами и голубыми глазами». И тут вдруг Андрея Ивановича озарило: «Ну, конечно! Она чем-то напоминает мне эту бл… ь Ильину. Только волосы та красила в более темный цвет».

* * *

С Викой Ильиной Андрей Мирошкин познакомился тем же «пионерским» летом, вскоре после возвращения в Москву. Поначалу-то он, конечно, поехал в Заболотск, к родителям и сестре, откуда они все вместе отправились продолжать строительство дачи, казавшееся бесконечным. Домой Мирошкины приезжали раз в неделю — помыться. В один из таких приездов позвонила Нина Ивановна — московская квартирная хозяйка — и попросила, чтобы «Андрюшенька хотя бы раз в недельку заезжал цветы полить». Сама-то старушка покинула квартиру еще в мае, за цветами следила ее дочь, но вот теперь у той начался отпуск, и она вместе с мужем уезжает к его родственникам на Украину, оставив на попечение Нины Ивановны внучку. Голос у хозяйки был встревоженный. Выяснилось, что она уже три дня сидит в Москве, названивая Мирошкиным. «Я огород и внучку бросила, там теперь Томка кондоебится (Нина Ивановна была женщина простая и частенько отпускала такие вот ненормативные выражения, определяя, в частности, чем именно занимается ее дочь Тамара). Иван Николаевич, я вас прошу, выручите. Ведь свои люди, а Андрюша мне уже совсем как родной», — просила Игнатова (такова была фамилия Нины Ивановны). Иван Николаевич согласился, за что потом и получил нагоняй от Ольги Михайловны, возмущенной чрезвычайно: «Старая ведьма! Нашла себе обслугу. Сама на даче сидит, а Андрюшка будет в Москву таскаться, ее герань вшивую поливать». Мать, подобно Нине Ивановне, формулировала выражения, не стесняясь называть вещи своими именами. «И чего ты согласился, — клевала она отца. — Отказался бы, и все. Не так уж мало мы платим, чтобы ее фантазиям потакать. Сын из лагеря вернулся — лица на нем не было. Ему отдохнуть надо перед началом учебного года. Как-то ведь она обходилась без нас раньше?!» Отец что-то виновато объяснял, но и Иван Николаевич, и Андрей уже уловили в голосе Ольги Михайловны готовность согласиться на новые условия, которые ставила Игнатова, — помогать ей по хозяйству. Видно, платили они действительно немного и потерять угол, который сдавала их студенту Нина Ивановна, не могли — на дворе стояло лето 1992 года, года, в который благосостояние Мирошкиных, впрочем, как и большинства россиян, резко пошатнулось…

Уехав осенью 1991 года в Москву осваивать предметы второго курса, Андрей летом следующего года вернулся в совершенно другой Заболотск — «Башмачок» лихорадило, а следом за ним трясло весь город. Зарплата родителей Мирошкина не зависела от успехов отечественной обувной промышленности, но жалованье библиотекаря стало вдруг, на фоне несущейся галопом инфляции, таким мизерным, что Иван Николаевич в одночасье превратился в единственного кормильца. Раньше он бы отнесся к этому равнодушно — подполковник (теперь уже — подполковник) Мирошкин получал в СССР такой оклад, что его жена вообще могла не работать, и Ольга Михайловна трудилась, чтобы «не скучать дома». Но теперь и содержание старшего офицера казалось небольшим, а расходы он нес немалые — сын-студент, съем квартиры в Москве, подрастающая дочь, нестарая привлекательная жена, дача, наконец… Приходилось крутиться. Андрей часто слышал в разговорах родителей слова, «подработки», «выслуга», «пенсия», «бизнес», но революционно изменить свою жизнь Иван Николаевич пока не решался. В общем, пришлось Андрею ездить в Москву.

Это обстоятельство его нисколько не расстроило. В первый раз, правда, полив цветы и проехавшись по столице, он возвратился к вечеру в Заболотск и притащился рейсовым автобусом на дачу. Но это было тяжело, и Мирошкины решили, что в день поездки Андрей будет ночевать на квартире Нины Ивановны, а утром, с новыми силами, отправляться домой.

Андрею понравилось жить одному. Дверь в комнату хозяйки была заперта предусмотрительной Ниной Ивановной на ключ, но она жильцу была не нужна. Будь комната открыта, это только бы портило впечатление — в квартире оказывались места, куда заходить запрещалось. А так, абстрагировавшись от двери в смежное помещение, Андрей воображал, что он является владельцем однокомнатной квартиры в Москве. Можно было сидеть на балконе, рассматривая проходящих по Волгоградскому проспекту девиц, можно было смотреть телевизор, где до глубокой ночи крутили по кабельному каналу эротику. Теперь молодой человек не спешил возвращаться восвояси, заявляясь на родительскую дачу лишь под вечер. Родители ворчали, называли Андрея «копушей» и «соней», но тенденцию переломить уже не могли. А потом Андрей встретился с Викой.

Произошло это в метро. Он возвращался в Заболотск и, сидя в вагоне подземки, читал книгу. Напротив него села крупная девушка, как показалось Андрею, ярко и богато одетая — в короткие джинсы, плотно облегающие стройные крепкие ноги, длинную белую рубашку навыпуск с пуговицами, расстегнутыми настолько, чтобы была видна убранная в лифчик большая грудь. Когда она прошла по проходу между сиденьями, уверенно держась на высоких каблуках, вслед ей оглянулись почти все мужчины, ехавшие в вагоне. Андрей, увидав такую жар-птицу, перестал понимать смысл читаемого. Ему и в голову не могло прийти, что эта девушка может обратить на него внимание. Он стал исподтишка, но внимательно ее изучать и рассматривал до тех пор, пока девица не подняла глаза и не уставилась в самое его лицо. Андрей сразу же опустил взгляд в книгу, а когда вновь посмотрел на соседку напротив, встретил все тот же наглый взгляд голубых глаз. Девушка улыбнулась. Когда она стала выходить, Андрей устремился следом, хотя это была и не его остановка. Он почти бежал за красоткой, которая быстро шла по подземному переходу. Вдруг она остановилась и резко повернулась к Андрею, который шел почти вплотную за ней. Они чуть было не столкнулись. Девушка опять улыбнулась и сказала: «Может быть, познакомимся? Меня зовут Вика».

Андрей проводил новую знакомую до дома. Ехали, а затем шли они долго — Вика жила на «Домодедовской». По дороге она много рассказывала о себе — много, не в смысле, долго, а в смысле, откровенно: они живут с мамой вдвоем, отец давно от них ушел, потом был отчим, сильно пьющий человек, постоянно скандаливший и зачем-то пьяным выпрыгивающий из окна третьего этажа. Мать рассталась и с ним. Сейчас она занимается бизнесом — возит товары из Польши в Россию и обратно. Вика неплохо училась в школе и поступила в Институт стали и сплавов — «спали и встали», как она его называла, но, проучившись год, потеряла всякий интерес и к стали, и к сплавам. Институт она бросила и чем занималась последний год, Андрей так и не понял. Он травил анекдоты, рассказывал какие-то забавные истории из студенческой жизни педуна, Вика смеялась и тоже пыталась позабавить его смешными случаями из своей жизни, типа: «Пошли мы со Светкой в бассейн. Нас ребята пригласили поплавать. Мы плаваем, плаваем, а тут мужики из раздевалки выходят. Светка мне и говорит: «Ильина — это моя фамилия, — смотри, а мужики-то голые». И правда, голые мужики лезут к нам в бассейн. Мы со Светкой бегом оттуда. Ха-ха-ха!» Они наконец подошли к ее дому — белой двенадцатиэтажке, стены которой были покрыты лоджиями, застекленными жильцами с такой фантазией в выборе материалов, что дом напоминал утес, покрытый птичьими гнездами. Девушка показала на окна третьего этажа и сказала: «Вот здесь я и живу». Пока Андрей прикидывал, можно ли с такой высоты выпрыгнуть не сломав ног, она написала на бумажке свой телефон и подписала: «Вика». «Позвони мне обязательно», — произнесла она на прощание и скрылась в подъезде.

В тот день Андрей добрался до Заболотска совсем поздно. Всю неделю он думал, звонить или не звонить. Вспоминались какие-то подробности Викиного рассказа, ее бассейны и голые мужики. «Но ведь она убежала», — успокаивал себя молодой человек, хотя если бы его спросили, зачем ему нужно, чтобы Вика обладала высокими моральными качествами, он, наверное, не нашелся бы что ответить. Ведь не влюбился же он?! И не жениться собрался?! Да ведь и СПИД не спит! «Но ведь она убежала!» Смущало его и то, сможет ли он финансово соответствовать этой девушке. «Куда же я ее приглашу, если позвоню?» — эта мысль больше всего беспокоила Андрея. В результате он решил Вике не звонить, хотя в душе знал — позвонит, что и сделал первым делом, как только вошел через неделю в игнатовскую квартиру

— Алло, — откликнулся женский голос на той стороне трубки.

— Здравствуйте, а Вику можно попросить к телефону?

— Это я.

— Привет! Это Андрей, может быть, помнишь, мы с тобой познакомились…

— А, привет! Я уж думала, ты не позвонишь. Чего так долго?

— Да дела были. Родителям помогал… Может быть, встретимся?

— А когда?

— Завтра ты сможешь?

— Не знаю. У меня мать уехала. Сегодня мы с друзьями отрываемся. Хочешь, приходи, ты знаешь куда. А то я не знаю, когда я завтра смогу встать.

И Андрей поехал на «Домодедовскую». Только подходя к дому, он сообразил, что не знает номер квартиры. Поднявшись на третий этаж, позвонил в первую попавшуюся дверь и угадал. Открыла Вика. На ней были джинсы (те же) и рубаха (другая). На ногах вместо туфель красовались домашние тапки. «Привет», — сказала она, и Андрей почему-то решил, что, произнеся ответный «привет», он может поцеловать девушку в щеку. Так он и сделал, нисколько не удивив Вику. Квартира была небольшая, с двумя изолированными комнатами. Выделив ему старые разодранные тапочки, Вика проводила Андрея на кухню, где что-то бодро резала крашеная блондинка Викиных лет, одетая в фартук поверх короткого голубого платья, открывающего взору не очень прямые ноги. Прическа и макияж делали ее похожей на Мальвину. «Это Света», — представила Мальвину Вика. Андрей потоптался на месте, пытаясь изобразить что-то похожее на галантный поклон, получилось не очень ловко еще и потому, что Мирошкин ощутил, как его тапки приклеились к полу и затрещали, когда он их начал отрывать, переминаясь на месте. Пол был безобразно грязный, а в том месте, где он стоял, еще и залит чем-то сладким. Другой деталью, поразившей Андрея, привыкшего дома к идеальной чистоте, были тараканы разных размеров, свободно шнырявшие по кухне. В квартире Мирошкиных насекомые также водились, но жили они в постоянном страхе перед людьми, быстро пересекали открытые пространства, стараясь не быть раздавленными. А тут — какой-то тараканий рай. Но девушки были абсолютно равнодушны к богатой фауне кухни, и Андрею даже показалось неправильным наступить на кого-нибудь из братьев меньших, пробегавших по полу и стенам. Андрей надеялся, что празднество переместится в комнаты, но Вика и Света начали расставлять тарелки, стаканы и плошки с салатами на кухонном столе, ясно обозначив место, где в ближайшие часы забьет ключом веселье. Стол накрыли, если так можно выразиться, на четыре персоны. Последним гостем оказался невысокий тщедушный парень, со светлыми, слегка вьющимися волосами, также их ровесник, несмотря на свою комплекцию, солидно державшийся. Войдя, он водрузил на стол две бутылки водки и мартини. «Это — Костик, — сообщила Вика, — молодой человек Светы». Андрей почувствовал себя страшно неудобно — он пришел с пустыми руками. «Надо было хотя бы коробку конфет купить», — подумал он, подметив то, чего не было на столе. Впрочем, как только они раза два выпили, неловкость прошла.

Праздник удался. Ребята много шутили — Костик более пошло, Андрей более интеллектуально. Шуткам Костика девчонки смеялись навзрыд, шуткам Андрея — более сдержанно. Они много курили. Присутствовали на вечере и воспоминания. Оказалось, что Вика и Света учились в одном классе, Света поступала на истфак педуна — все выразительно посмотрели на Андрея — и не поступила. Потерпев неудачу, сильно переживала, возненавидела всей душой советскую систему высшего образования, «при которой поступить могут одни блатные». Эта ненависть к «совку» и привела Светлану на баррикады близ Белого дома в августе 1991 года. Там она познакомилась с Костиком. Тот в отличие от девчонок был цельной личностью, и его целью было стать миллионером. После окончания восьмого класса он поступил в медицинское училище, закончил, но единственное, что, похоже, вынес из учебного курса, был гениальный способ откосить от армии, спровоцировав кожную аллергию. «Для этого пришлось выпить много «фанты» и заесть выпитое большим количеством хрустящего картофеля и апельсинами, а затем, когда начали чесаться ноги на сгибах у колен — сильно расчесать кожу», — скромно поделился своим секретом несостоявшийся медбрат. Костик все время чем-то торговал, на кого-то работал, пока наконец не заимел собственное дело. Он торговал на Арбате кассетами с русскими народными песнями и классикой. По словам Костика, который положительно был героем вечера, он лично разыскивал пластинки, добывал аудиокассеты и переписывал на них «это старье» с винила. «У нас оно никому не нужно, а там — ценится!» — пояснил биснесмен Андрею. К Белому дому Костика толкнула классовая ненависть к коммунистам, он почему-то решил, что ГКЧП отберет у него кассетный бизнес, а затем, невзирая на справки, отправит служить в армию. У Белого дома было весело: собралось много молодежи, они пели под гитары, пили и ели то, что им периодически привозили какие-то взрослые дяди, по виду более успешные коллеги Костика в деле зарабатывания денег. Иногда, правда, юных защитников российской демократии охватывал страх, им мерещились полчища солдатни, готовой растерзать их на месте. Жалко было просто так отдать свою молодую жизнь, и поэтому тут же познакомившиеся парочки, решив «просто так ничего не отдавать», уединялись в подъездах близлежащих домов. Там же уединились и Костик со Светой, которую предварительно накачали водкой. На лестнице, в очень некомфортных условиях Светлана утратила невинность, но зато приобрела «мужчину всей своей жизни», как она называла Костика, который на эти признания реагировал вяло, внимательно разглядывая округлости и продолговатости тела Вики. Виктория кидала на Костика взгляды, которые явно свидетельствовали — она жалеет, что вместе со Светой не встала на защиту демократии, предпочтя отдых в Крыму в компании каких-то ребят. Правда, напряженный момент в истории родной страны девушка заметила — один из этих ребят, судя по всему, лет тридцати, в день обращения ГКЧП к народу повел Вику в ресторан, где они отметили это событие шампанским. Что произошло дальше, Виктория не рассказывала. Андрею хотелось порасспросить ее об этой поездке, но тут Костик спросил его: «А ты был у Белого дома?» Андрей давно уже не считал пребывание там подвигом, но почему-то смутился и со значительностью в голосе ответил: «Нет. Мы с ребятами блокировали здание ЦК. Там тоже было интересно». В подробности блокады комплекса зданий на Старой площади он решил не вдаваться. Разгорячившаяся после пары фужеров мартини, который девушки пили неразбавленным, Света вернула разговор к истории их взаимоотношений с Костиком. «Мужчина всей жизни» взял Свету работать на Арбат. Он тогда как раз начинал новое дело — решил торговать павловопосадскими платками и «горбами» — матрешками с изображением Горбачева. Теперь за лотком с кассетами сидела Светлана, а Константин, ездивший в Павловский Посад за товаром, помещался за развалом по соседству, страшно гордый тем, что он не спекулянт — его платки стоили дешевле, чем такие же, лежавшие в московских магазинах. И, несмотря на это, он «спокойно делал» в месяц больше десяти тысяч — деньги, казавшиеся Андрею очень большими. Но и на этом Костик решил не останавливаться. Теперь молодой предприниматель затевал новое дело, которое должно было принести ему еще больший барыш, какое, он, правда, не говорил. Что же касается Арбата, то и здесь Костик решил сохранить завоеванные позиции, посадив за лоток с платками своего человека — Викторию. «У тебя обязательно получится», — говорил он, все также плотоядно оглядывая девушку, которая посмеивалась и бросала на своего возможного работодателя многообещающие взгляды. Андрей чувствовал себя лишним и не мог понять, для чего его вообще пригласили. Впрочем, еще через пару-тройку тостов чувство неловкости отступило окончательно. Ему захотелось в туалет. Там пахло давно немытым унитазом и куревом, а по пожелтевшей клеенке, которой были оклеены стены, шныряли все те же тараканы. В ванной, куда он затем зашел умыться (в уборной его вдруг охватила усталость), было не лучше — та же клеенка и старая голубая плитка. Видно, в ванной он задержался, поскольку, выйдя, обнаружил, что в кухне никого не было. Зато из комнат слышалась музыка.

В большой комнате стоял полумрак, роль источника света исполнял телевизор, по которому крутили клипы иностранных исполнителей — Вика включила новый японский видеомагнитофон, казавшийся на фоне старых затертых дивана, кресел и стенки с треснувшим стеклом, заклеенным скотчем, составлявших обстановку помещения, вельможей, занесенным праздным любопытством в трущобы. Света и Костик танцевали и целовались так откровенно, что танцевальные движения казались лишними, — попытки двигаться приводили к тому, что нетрезвые партнеры часто теряли равновесие и чуть было не падали. Вика сидела в кресле, закинув нога на ногу, держа в руке стакан с мартини, и курила, бросая пепел в пустой стакан Светланы, который та оставила на журнальном столике. Андрей подошел к девушке и пригласил ее на танец. Вика бросила окурок в стакан и подала Мирошкину, который в тот вечер позиционировался как «ее молодой человек», руку. Через несколько минут они целовались столь же горячо, как и их сотрапезники, но, когда Андрей оглянулся на Костика и Свету, тех уже не было в комнате. Только тут Мирошкин понял, для чего праздник устроили на кухне, оставив незанятыми комнаты. Это открытие стимулировало его настолько, что через мгновение он уже шарил у Вики под рубашкой, а затем начал расстегивать на ее груди пуговицы. «Подожди, разорвешь», — каким-то сдавленным голосом сказала девушка. Она усадила Андрея в кресло, а сама быстро разложила диван, застелила бельем, которое извлекла из стенки, сняла с себя рубаху, джинсы и, расстегнув бюстгальтер, легла в постель. Андрей не заставил себя долго ждать. Вскоре он уже целовал груди Вики, большие и тяжелые, слегка отвисшие книзу.

— У тебя есть презервативы? — спросила она вдруг достаточно спокойно.

— Нет, я не знал…, — начал, было, оправдываться Андрей.

— А тогда чего же ты лезешь? Хочешь, чтобы я залетела? Встань! — она вытащила из-под него простыню и завернулась. — Пойду у Костика попрошу, у него всегда есть с запасом.

Из соседней комнаты уже давно слышались стоны Светы, но Вика, видно, не боялась им помешать. «И что это значит: «У него всегда есть»? — думал Андрей. Стоны смолкли, послышались скрип кровати и голос Костика, Вика чему-то засмеялась, скрип повторился, а через мгновение она вошла в комнату. «На, надевай!» — она бросила ему три презерватива. Андрей понял, что программа ограничится тремя «разами». Но что это были за разы! Виктория предпочитала доминировать, скача на Мирошкине как сумасшедшая, размахивая в разные стороны своими крупными сиськами. Немного мешал непрекращающийся крик Светланы, который разносился по всей квартире. «Что же он с ней там делает?» — думал Андрей. Обессиленная, Вика в третий раз за ночь упала рядом.

— Я им отдала материн двухспальный сексодром… А Светка чего-то сегодня совсем разоралась. У нее то ли смазки не хватает, то ли еще какие-то проблемы, в общем, когда Костик в нее входит — боль неимоверная. Она орет, а он думает — кончает и старается ей доставить удовольствие еще и еще. А она, дура, ему врет, что все замечательно. Боится обидеть.

Она перевернулась на живот.

— А тебе со мной понравилось? — Андрей спросил просто так, не рассчитывая на честный ответ.

— С тобой хорошо.

— А почему ты выбрала меня?

— Ну, не знаю. Ты славный. Сразу видно — хороший мальчик, симпатичный и неиспорченный. Есть у тебя что-то в лице, интеллигентность какая-то. Я очень гегемон не люблю… Кроме того, тебе никогда не говорили, что ты чем-то похож на Юру Шатунова? Ну, вот я говорю. Была у меня такая детская слабость… А потом, надо же с кем-нибудь трахаться. У меня сейчас никого на примете нет. Жизнь пройдет — будет что вспомнить. Ладно, не усложняй. Все ведь так хорошо, правда? Давай спать. У меня завтра тяжелый день — меня Костик на Арбат ведет работать.

— Так ты согласилась? И уже завтра выходишь?

— А чего тянуть-то? Костик парень деловой, у него время — деньги. Я его понимаю. Это вот вы со Светкой одинаковые — пока не пнешь, не поедите. Историки. Ты бы сам ко мне ни за что не решился подойти познакомиться, так бы и шел — думал, как это сделать. Небось всю неделю голову ломал — позвонить или нет? «Родителям он помогал…» Ну все, не обижайся. Спим.

Она отвернулась от него и так плотно завернулась в простыню, что Мирошкин понял — любые дальнейшие домогательства глупы, в его ласках эта девушка не нуждается. Он отвернулся и вскоре уснул…

Утром завтракали на кухне, после вчерашнего еще более загаженной. Костик был хмур и похмелялся остатками водки. Света выглядела так, будто она провела ночь не в объятиях любимого мужчины, а в застенках гестапо. Зато Вика, свежая, принявшая душ и завернувшаяся в старый коротенький шелковый халат, накануне висевший в ванной, который слишком явно не вмещал в себя все прелести ее голого тела, была свежа как роза. Она пила кофе, вполне довольная теми взглядами, которые на нее бросали Костик и Андрей. Потом она всех выставила из квартиры, сказав, что ей нужно прибраться. Костик назначил ей встречу на Арбате вечером. Андрей поехал в Заболотск.

Все взвесив, вспомнив до мельчайших подробностей разговоры той ночи, Мирошкин решил больше никогда не звонить Вике. Но через день многое стало рисоваться ему в другом свете, и образ скачущей на нем Виктории, который стоял перед глазами постоянно, поколебал уверенность молодого человека в правильности принятого сгоряча решения. В следующий раз он поехал в Москву надень раньше обычного, сказав родителям, что он не приедет домой несколько дней, — до начала учебного года оставалось чуть меньше месяца, а ему якобы дали задание на лето, которое он сможет выполнить, лишь засев в Исторической библиотеке. Вечером он позвонил Вике из московской квартиры. «Опять пропал, — выдвинула претензию девушка, — еще раз так сделаешь, можешь больше вообще не появляться». Она назначила ему свидание на Арбате, где теперь работала ежедневно. Там Андрей и нашел ее на следующий день, сидящую с каким-то потрепанным романом в руках за столиком, заваленным платками и матрешками. Невдалеке сидела Светлана, помахавшая Мирошкину рукой. С другой стороны помещался лоток со значками и наградами, которыми торговал какой-то парень. Как показалось Андрею, Вика обрадовалась его появлению и сразу же начала вводить в курс дела.

— Основной покупатель — иностранцы. Пока рядом милиция, торгуем на рубли, когда ментов нет — на валюту. Курс: один доллар — 130 рублей. Тут ко мне подходят американцы, спрашивают, на доллары ли я торгую, я говорю: «Йес» и называю цену. Вдруг менты появляются, я сразу начинаю американцам втолковывать, что теперь торгую на рубли: «Полис проблем». Менты прошли мимо, я поясняю, что теперь опять могу за доллары: «Полис ноу проблем». Они смеются.

— А менты не против того, чтобы вы торговали?

— Да они все куплены. Костик им тоже денежку отстегивает. Правда, поначалу, как он рассказывал, пытались мешать, подходили, спрашивали. А Костик им в ответ: «Я не торгую. Я люблю свою родину и устроил для иностранцев мини-выставку достижений народного хозяйства. А иностранцы видно не поняли, пристали, деньги посулили. Ну, я и не смог устоять». Правда, круто отмазался?! Ха-ха-ха. Костик говорит, что если бы здесь торговлю легализовали, то в казну пошли бы огромные деньги, — одни бандиты собирают с Арбата до миллиона долларов в год.

— Бандиты?!

— Ну, рэкетиры. Они и охраняют от всякой шпаны. Тут есть еще «спецы» — кагэбэшники. Этим вообще непонятно, что нужно. При них лучше не торговать, но мы их всех в лицо знаем. Один из «спецов» вообще — негр.

У лотка остановился оборванный старик с палкой и пакетом в руках. Он внимательно смотрел в глаза Андрею сквозь толстые стекла очков. От этого безотрывного взгляда Мирошкину стало не по себе. За несколько секунд до этого старик энергично копался в урне. Переведя взгляд на Вику, он задумчиво произнес: «Бабу хочу». А потом вдруг начал остервенело стучать палкой по стоявшему поблизости фонарю, крича: «Сволочи, буржуи, давайте деньги! Дайте на жизнь!» Андрею стало совсем страшно. Вика взглянула на его посеревшее лицо и успокоила:

— Не бойся. Это Адидас. Он бомж. Потерял квартиру. Теперь здесь живет. Чувствуешь, от него не воняет — в баню ходит. Вещи у него есть и деньги тоже. Он их хранит в чемодане на вокзале. Адидас безопасный. Вот есть тут одна точно сумасшедшая старуха-бомжиха, ее зовут Мать. Она свободно может лоток перевернуть. Я ее лично не видела. Светка сказала, что ее вообще давно не видно, может, уже убили.

— Убили?

— Ну да. Другие бомжи. Весь Арбат поделен между бомжами на сферы влияния. Здесь, например, зона Адидаса. А она никаких правил не признает.

— Так что же, ее этот Адидас убил?

Вика оценивающе посмотрела на бродягу: «Нет, вряд ли. Адидас вообще добрый». Она подала старику. «Мерси», — поблагодарил тот девушку, почему-то по-французски, и пошел прочь, бормоча под нос рекламную скороговорку: «Адидас» — высший класс. Кроссовки «Адидас» — для вас». Вика улыбнулась ему вслед: «У нас тут вообще интересно. И весело бывает. Это такая тусовка, только с зарабатыванием денег. Слушай, посиди, пока я в туалет схожу. Если увидишь итальянцев — будь осторожен. Налетают толпой, как цыгане, начинают все хватать с развала, чего-нибудь обязательно украдут». Она ушла, и Андрей сразу почувствовал себя беззащитным. С тревогой он посматривал то направо, то налево, ежесекундно ожидая появления ментов, спецов, Матери, итальянцев. К счастью, Вика скоро вернулась. Она подошла к Андрею вплотную и, заглянув в глаза, спросила: «Ну, что? Соскучился?» Андрей, сидя, прижался к ее груди головой. Вика покровительственно-устало отстранила молодого человека от себя и села к нему на колени. Затем она обвила его шею руками и впилась губами в губы…

Он просидел с ней на Арбате до глубокого вечера, дождался Костика, приехавшего с большими сумками забирать нераспроданный товар. Время пролетело незаметно — молодые люди постоянно целовались, нисколько не стесняясь гуляющих по Арбату соотечественников и иностранцев. Когда Костик со Светой ушли, нагруженные товаром, Вика деловито осведомилась:

— Ну, куда пойдем? Ко мне нельзя — мать приехала.

— Поехали ко мне. Я квартиру снимаю, у меня свободно.

Андрей предложил это как само собой разумеющееся.

— Что же ты раньше молчал, я бы к тебе уже несколько дней как могла переехать.

— А твоя мама не будет о тебе беспокоиться?

— Не будет. Я ей позвоню. Маме, чем меньше я дома сижу, тем лучше. У нее своя личная жизнь есть.

Мать девушки «залетела» в шестнадцать лет и сразу же вышла замуж за отца Вики, поэтому Ильиной-старшей, которую, кстати, Андрей так никогда и не увидел, было не более тридцати семи. «Старуха, конечно, — оценила свою мать Вика, — но тоже не прочь потрахаться». Опасения, что Нина Ивановна может нагрянуть с дачи, у Андрея все-таки были, но он старался об этом не думать. На этот раз молодой человек накупил столько презервативов, что вызвал у Вики смех: «Сумеешь освоить за ночь? Силенок-то хватит?» Ночь прошла волшебно. На другой день Вика оставила его вместо себя на Арбате, где Андрей уже вполне освоился, а сама съездила на «Домодедовскую» и забрала кое-какие необходимые вещи, в том числе замечательный шелковый халатик с райскими птицами на спине. Они зажили на Волгоградском проспекте по-семейному. Вместе ездили на Арбат, жили на деньги, которые зарабатывала Виктория, она же готовила поесть и устраивала Мирошкину ночные секс-марафоны. Так прошли две недели. Периодически Андрей звонил родителям и объяснял, что работа в библиотеке затянула его настолько, что вырваться из Москвы в Заболотск он никак не может. Родители слушали его вранье напряженно. Андрей понимал, что объясняться с ними еще придется, но ничего поделать не мог — выставить Викторию из квартиры не представлялось возможным, оставить ее там жить одну — тем более. Все это нервировало Андрея, и он вздохнул с облегчением, когда Ильина-мать наконец умотала в очередной челночный тур, а Виктория съехала к себе на «Домодедовскую».

Андрей не ждал от разговора с родителями ничего хорошего, однако все обошлось на удивление просто. Отец сел с ним рядом и спросил: «Как ее зовут?» Андрей покраснел и ответил: «Вика». Иван Николаевич улыбнулся: «Поцеловать-то хоть себя разрешила, или так — две недели проговорили?» Андрей покраснел еще больше и так же тихо ответил: «Разрешила». На этом разговор прекратился. Судя по всему, родители остались вполне удовлетворены данными им объяснениями. Но пожить на даче хотя бы неделю Андрею все равно пришлось. Вечером он позвонил Вике и сказал, что увидеться они смогут только через неделю. Девушка приняла это известие совершенно спокойно. На той стороне трубки гремела музыка и слышались нетрезвые голоса, среди которых выделялся голос Костика.

— Что там у тебя? — спросил Андрей.

— А это мы с арбатскими ребятами сейшен устроили. Ты всех знаешь — Костик, Света и Валера.

— Какой Валера?

— Ну, ты даешь! Он же значками рядом торгует.

Они попрощались. Андрею вспомнился тот, первый, вечер в квартире Ильиных, и ему очень не понравилось, что этот Валера как бы занял его место. «Ну, не совсем же она бл…ь, — думал он, — ведь может дотерпеть?» А внутренний голос отвечал: «Совсем, совсем, неужели ты до сих пор не понял?» Вспомнилось, как однажды он спросил Вику, любила ли она когда-нибудь по-настоящему. «Когда-то давно, в раннем детстве, — засмеялась она, — даже толком и не помню сейчас. Я ведь девственность еще в школе потеряла… Но вот что точно могу тебе сказать — это то, что ни по одному мужику я не убивалась и с ума не сходила. Даже если кому-то и удавалось меня зацепить, у меня есть прекрасное средство, как избавиться от этой дури. Я сразу представляю себе понравившегося мне мужика срущим на унитазе. Помогает радикально. Аты чего вдруг начал интересоваться? Неужели влюбился? Не стоит глупостями заниматься. За таких, как ты, такие, как я, выходят замуж, предварительно натрахавшись и нагулявшись вволю. А я пока еще не нагулялась. Да и ты еще ранний, не дозрел». «Не нагулялась она, — раздраженно думал Андрей. — И чего я, действительно, распереживался?» Но все равно он страдал от неизвестности, ему не хотелось делить Вику с кем-нибудь еще, хотелось, чтобы она была верна ему, хотя бы до тех пор, пока они вместе. То, что происходило между ними, не было похоже на его отношения с Мешковской и Тенитиловой, они с Викой жили вместе, как муж и жена, девушка вела хозяйство. Но если бы Андрея попросили описать чувства, которые он испытывал к Вике, получилось бы слишком пошло и грязно и в конечном счете свелось к одной формуле: «Я с ней трахаюсь»…

Настрадавшись за эту неделю, Андрей отправился в Москву выяснять отношения. Всю ночь накануне поездки он не спал. Родители его ни о чем не спрашивали, в своих фантазиях они рисовали себе совершенно непохожий на Вику образ девушки сына, иначе виделись им и отношения между молодыми людьми. Андрей сразу явился на Арбат, Вика сидела с платками на прежнем месте и беседовала с Валерой, который стоял у ее лотка. Увидев Андрея, он подал ему руку и вернулся к своим значкам. Вика встретила Андрея спокойно и даже не спросила, как в прошлый раз, куда он пропал. Все это очень не понравилось Мирошкину, им овладело какое-то злое настроение. Подошел Костик и сказал, что «крыша» сегодня отмечает большое событие: «Кабан купил себе «Жигули». Костика «с девчонками» пригласили отметить. Хмуро посмотрев на Андрея, Костя сказал, что он тоже может пойти. Шмотки с лотков собрали и упаковали в сумки, оставив их под охраной Валеры, которого, видно, не связывали с Кабаном дружеские отношения. Празднование происходило в открытом кафе, где собралась пестрая компания из арбатских торговцев, художников, «лохотронщиков» и «крышевавших» их бандитов. Кабан — коротко стриженный качок в спортивном костюме, несколько раз за вечер гордо поднимал над головой ключи от машины. Водка лилась рекой — праздник оплачивали торговцы, вынужденные дружить с Кабаном. Вика и Света сидели между Костиком и Андреем, хотя ни тот ни другой вряд ли бы решились защищать их от бандитов, пожелай те поближе познакомиться с «девчонками». Разговоры велись об одном и том же: сколько заработали и тут же пропили. Слышались уже знакомые Андрею слова: «спецы», «горбы» и т. д. Все было, в общем, вполне пристойно, если не считать одного неприятного для ребят момента, который случился, когда сидевший рядом с Костиком бандит начал рассказывать, как «на зоне опущенным вставляют доминошку в рот и выбивают передние зубы, чтобы не мешали». Узнав об этом интересном факте, уже подвыпившая Виктория непроизвольно, но весьма громко проговорила: «Странно, а мне зубы не мешают». Кругом все засмеялись, а Кабан, за секунду до этого демонстрировавший своему соседу замечательные свойства «телескопической дубинки», воззрился на Вику и весь остаток вечера уже не сводил с нее глаз. Андрей разговорился с сидевшим рядом огромным бородатым художником, много пившим и изъяснявшимся высоким стилем литературы XIX века. Поддавшимся его обаянию Мирошкиным вдруг овладели какие-то гусарские настроения, они начали пить вровень — «по полной». Остаток вечера прошел в тумане. Не выспавшегося и голодного студента-историка безобразно развезло. Последнее, что он ясно видел, — был бомж Адидас, который подошел к столам пирующих. Кабан обрадовался ему как родному: «О! Дед, давай мою любимую!» И протянул бродяге десять долларов. Тот, судя по всему, уже изрядно выпивший, вынул из кармана солидную пачку рублей и валюты и потряс ею перед носом бандита, отказавшись взять протянутые деньги. Кабан нисколько не обиделся и предложил старику выпить с ними, чтобы «залить обиду». Адидас согласился, выпил полный пластиковый стаканчик водки и исполнил желание хозяина праздника — запел «любимую». То была какая-то итальянская ария. Закончив петь, старик заплакал, а затем повернулся и ушел, зло стуча палкой по мостовой. Этого Андрей уже не увидел — во время исполнения классики он уронил голову на стол и уснул…

Проснулся Мирошкин утром с жуткой головной болью. Он нашел себя лежащим в пустой ванне и полностью одетым. Судя по осыпавшейся плитке и ползающим по ней насекомым, он был дома у Виктории. Сознание сохранило какие-то обрывки конца вчерашнего вечера. Тогда его кто-то тряс, даже бил по щекам. Потом мужской голос сказал: «Ну не бросать же его здесь. Давай тачку поймаем и отвезем к тебе. Только как его тащить до машины?» «Не надо меня тащить», — вдруг почувствовал в себе силы Мирошкин и встал. Бородатый художник и Костик повели его к выходу. Дальше они его поддерживали до тех пор, пока впереди не показался развал Валеры, которому Костик оставил свои баулы с платками и матрешками. Увидев Валеру, Андрей вдруг стал агрессивным и бросился на него с кулаками, но земля под ним закачалась, и ревнивец со всего маху упал на лоток со значками и прочей фалеристикой, обрушив его наземь вместе со всем содержимым. Лежа среди орденов и медалей, Андрей вновь уснул. Дальше он обнаружил себя на заднем сиденье автомобиля сидящим между Викой и Светой. Они куда-то ехали, и его лицо приятно обдувало ветром, врывавшимся в машину через открытые окна. Мирошкин вновь уснул, а дальше он слышал только голоса. Женский голос доказывал кому-то: «Не кладите его в комнату. Он мне диван заблюет, тащите в ванную». «Заблюю», — внятно подтвердил предположение Виктории Андрей и уснул до утра…

Превозмогая головную боль, Мирошкин сел в ванне и осмотрел себя. Нет, следов блевотины на одежде не было, хотя он был весь перепачкан в грязи. У него сильно болело плечо — ударился, когда падал на лоток. Андрей встал и умылся холодной водой. Из зеркала на него смотрело опухшее лицо, торчали всклокоченные волосы. Почувствовав рвотный спазм, Мирошкин перебрался в туалет и встал на колени перед унитазом. Почему-то вспомнился детский анекдот: «Штирлица неудержимо рвало на Родину». Очистив желудок от выпитой и съеденной накануне дряни, Андрей почувствовал временное облегчение, встал на дрожащие ноги и вышел в коридор. Дверь в маленькую комнату была открыта, и там, на огромной кровати, занимавшей почти все пространство помещения, раскидавшись, мирно спала абсолютно голая Светлана. Андрей вошел в большую комнату и обнаружил там спящих вместе Костика и Вику. Виктория спала, как всегда, закутавшись в простыню и отвернувшись к стене. Андрей почувствовал слабость в ногах, взял стул и сел прямо у дивана, положив руки впереди себя на спинку и опустив на них голову. Так он просидел какое-то время, разглядывая лица любовников. Вдруг спящий открыл глаза и встретился с взглядом Мирошкина. В следующее мгновение Костик вскочил с места и завернулся в простыню. За ним пробудилась и Виктория, которая медленно поднялась с ложа, показав мужчинам свое голое тело и напомнив телодвижениями пантеру из мультфильма про Маугли. Ни слова не говоря, она надела на себя уже знакомый всем халатик и села в кресло, привычно заложив ногу за ногу. Она приготовилась наблюдать за тем, что будет происходить дальше.

Андрей ощутил очередной рвотный спазм и, вспомнив, что на кухне он видел апельсин, вышел из комнаты. Чистить цитрусовый не хотелось, поэтому Мирошкин взял в руки большой нож, чтобы порезать фрукт. Таким, с ножом в руке, его и застал Костик и жутко испугался: «Андрюх, ты чего?! Из-за этой твари? Убьешь — посадят. Ну, извини, я сам не знаю, как я у нее в кровати оказался. Спать-то я ложился со Светкой. Устал, наверное, очень. Вот и не помню, как я на нее залез. Я ведь весь вечер с тобой провозился. На себе тащил, Валерку уговаривал — ты ему весь стенд разнес, от ментов тебя отмазал, опять же — такси и все дела. Но это — фигня, я сразу понял, что ты пацан, что надо. Давай вместе бизнес делать. А то кругом одни мудаки! Я уже все придумал — будем водкой торговать! Спирт по дешевке в Белоруссии возьмем. Разбавил водой — вот тебе и водка. У меня уже и этикетки есть, и пробки, и машинка для закручивания. С таксистами договоримся — дело пойдет!»

Андрей положил нож на стол и покинул кухню. Напоследок он еще раз зашел в комнату к Вике. Она по-прежнему сидела в кресле, только теперь с сигаретой в руках. Халат на ее груди разошелся, почти полностью обнажив знакомый Мирошкину большой бюст, который он столько раз ласкал во время их спариваний. Вика смело встретила его взгляд — она была уверена в своей неотразимости. Андрей отвернулся и вышел из квартиры.

Так и эта женщина исчезла из его жизни. Правда, через несколько месяцев, уже зимой, ему удалось кое-что узнать о том, что сталось с Ильиной вскоре после его ухода из квартиры на «Домодедовской». Его однокурсник Дима Лещев неуклонно приближался к моменту заключения брака с Галей Сыроежкиной. Свадьба должна была состояться в феврале-марте следующего, 1993-го года, а потому последние месяцы свободной жизни Лещев старался веселиться, как мог. Его родители уехали встречать Новый год к друзьям, и Дима пригласил всю учебную группу праздновать к нему, в освободившуюся квартиру. Веселье удалось на славу. Много смеялись, танцевали и, конечно же, пили. Часа в четыре утра закончилась водка, и Дима вызвался показать, где ее можно купить среди ночи. Собрали деньги, в помощники Лещеву выбрали Куприянова и Поляничко. Но и Мирошкин пошел с ними за компанию — ему захотелось проветриться. Они выбрались из кирпичного дома, в котором обитали Лещевы, и направились к стоявшей поблизости хрущобе, зашли в вонючий подъезд и поднялись на пятый этаж. Дима уверенно позвонил. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, по лицу и фигуре которой было видно, что она всю жизнь занималась тяжелым физическим трудом, родила несколько детей и настрадалась от деспотизма сильно пьющего мужа. «Нам бы Костю», — обратился к ней Лещев. Женщина молча прикрыла дверь и ушла куда-то в глубь квартиры.

— Странно, — сказал Дима, — у всех праздник, веселье. А здесь, похоже, отпраздновали и легли спать.

— Как новогодние программы по телевизору закончились, они и улеглись. Ничего удивительного, — отозвался Саня Куприянов.

Дверь вновь открылась, и на пороге появился Костик — сонный и нетрезвый. «Нам пять бутылочек», — обратился к нему Лещев. Виноторговец вынес пять бутылок водки, которая с первого взгляда вызвала нехорошие предчувствия у Поляничко. «Ну что, Костик, не отравишь нас?» — не удержавшись, обратился к нему Андрей. Костик узнал его и, бросив взгляд на Поляничко, совсем стушевался: «Что ты, Андрей, это нормальная водка». Ребята расплатились и пошли вниз по лестнице, но Мирошкин задержался. Ему очень хотелось узнать, как там Вика.

— Да я про нее ничего не знаю, — ответил на его вопрос Костик, — мы вскоре после того случая с ней общаться перестали. Она в сентябре с Кабаном укатила отдыхать в Сочи, а потом и я свои дела на Арбате свернул. Выжили меня оттуда. Так что теперь я только водкой занимаюсь.

— А как Света поживает?

— Нормально она поживает, спит сейчас. Мы, наверное, поженимся скоро. Ребенка ждем…

Водка, которую продал Костик, оказалась на редкость дерьмовая. Никто даже не опьянел. Судя по всему, ожидая наследника, производитель решил получать сверхприбыли и разбавлял спирт водой в такой пропорции, что в напитке оставались лишь запах и вкус алкоголя, но не градус.

Приключение, пережитое с Ильиной, задало в последующем тот ритм личной жизни, которого Мирошкин постарался придерживаться на протяжении нескольких лет, пока продолжалось его обучение в университете. Накопленный им опыт показывал — надеяться на то, что у девушек, с которыми он станет встречаться, окажется в распоряжении жилплощадь, где они могли бы предаваться сексуальным утехам, не стоит. Эта площадь имелась у него самого, правда, в ограниченный период времени, с мая по октябрь месяц, когда Нина Ивановна выезжала за город, оставляя постояльца в одиночестве. Поэтому Андрей решил теперь знакомиться с девицами где-нибудь в апреле, к моменту убытия Нины Ивановны за город проходить недолгий романтический этап в отношениях, а затем приглашать «возлюбленную» в Кузьминки, где и укладывать в постель; с мая по конец сентября «использовать» девушку по максимуму, а затем пускать отношения на самотек. В вероятность возникновения сильного чувства Мирошкин, окончательно ставший циником, не особенно верил, а продолжать отношения с девушкой, не занимаясь сексом, считал бессмысленным и нелогичным: «Сначала трахались каждый день, а потом вдруг перестали. И что дальше?» Конечно, бывает, что, сев на «голодный паек» после нескольких летних месяцев сексуального пира, молодые люди начинают задумываться об изыскании возможностей вновь улечься вместе в постель и, поскольку отношения между ними продолжаются уже довольно долго, решают оформить их в загсе. Но Мирошкин пока жениться не планировал, а потому, по здравому рассуждению, принял решение по осени постепенно сводить отношения на нет, в холодные осенне-зимние месяцы «впадать в воздержание», успешно учиться, сдавать сессию и копить деньги на летний «разгул». Именно летний — можно будет больше времени проводить на свежем воздухе, что, несомненно, скажется на удешевлении «разгула». Эту тактику Андрей с успехом применил уже в следующем году, пережив за «сезон» два «романа» с девушками. Каждое из этих увлечений порождало наивную, хотя и непродолжительную веру в то, что это и есть то самое, настоящее, каждое имело и бурную завязку с традиционными сексуальными марафонами, и стремительно наступавший апофеоз. И каждое было настолько легковесным, что впоследствии молодой человек даже забыл, как переживал в отношении этих «двух», «проходящих» нечто похожее на чувство. Апофеоз быстро сменялся чувством усталости и охлаждения, которое неизменно приводило к разрыву.

* * *

После второго урока наступила большая перемена. Пришло время Андрею Ивановичу явиться в кабинет директора. «Ничего он мне не сделает», — подумал Мирошкин, входя в канцелярию и здороваясь с секретарем школы Лидией Петровной Гришаевой — дамой с таким обилием золота на шее и пальцах, что даже Эммануил Аронович терялся в ее присутствии. Кто был муж Гришаевой, никто из учителей не знал, но всем было понятно: школа для нее — нечто вроде клуба, в котором она находила себе собеседников, потчуя нищих сослуживцев рассказами о своих летних зарубежных вояжах. Впрочем, справедливости ради надо отметить, что со своими несложными обязанностями Лидия Петровна, сидевшая в канцелярии уже лет двадцать, справлялась отлично. Она выдавала ключи, отвечала на звонки, следила за посетителями, являвшимися к директору, поливала цветы и ухаживала за школьной кошкой Муркой, здесь же и жившей. «Эммануил Аронович занят, — сказала Лидия Петровна Мирошкину, оторвавшись от просмотра телевизора, — подождите». Он уселся в кресло и огляделся. Мурки не было видно. Кроме Мирошкина аудиенции директора ожидали еще полная, дорого одетая женщина с девочкой лет 11–12. «К нам в школу переводятся, — решил про себя Андрей Иванович, — видно, сидят уже давно, Ароныч их примет, а там, глядишь, и перемена закончится. Разговор отложится. Потом — праздничный концерт детей, выходные… Может, вообще забудет». Девочка сосредоточенно поглощала капустные листья. «Раньше дети книжки читали, и эта бы тоже лет десять назад в какого-нибудь «Тимура и его команду» уткнулась и сидела. А теперь одни сиськи на уме — нынешнее главное достижение женщины», — продолжал свои наблюдения учитель, хотя было не совсем понятно, что ему не нравится. В глубине души Мирошкин был убежден, что главное в женщине — грудь и попа. Ну, конечно, еще лицо, ноги и хорошая кожа. Ум в его хит-парад женских достоинств не входил. Раздался какой-то писк, и девочка, бросив в руки матери недоеденный овощ, полезла в карман. Оттуда она извлекла темный кругляшок, издалека похожий на сигнализацию от автомобиля. «Тамагочи, — определил учитель, — пора какую-нибудь кошечку или собачку «кормить». Дети совсем сдвинулись. В Японии, говорят, мальчик ударил мать молотком за то, что она не «покормила» игрушку, которую он оставил ей на попечение…»

По телевизору началась реклама, прервавшая сериал, и Лидия Петровна переключилась на другой канал, где как раз шел очередной выпуск-обзор городских происшествий. «Разогрев» зрителей — описание ДТП и подсчет их жертв — уже закончился, начиналось самое интересное — криминальная хроника. Ведущая высокомерно-безразличным голосом сообщила о том, что вчера сотрудники милиции Юго-Какого-то округа (Андрей пропустил мимо ушей точное название) Москвы задержали научного сотрудника филиала Исторического музея на Крутицком подворье Дмитрия Л. («точное имя в интересах следствия не разглашается»). С этого места Андрей стал слушать девушку в телевизоре внимательнее. «В ходе проведения дознания выяснилось, что Дмитрий Л., работавший в музее уже несколько лет, систематически похищал экспонаты, хранившиеся в запасниках музея. В числе украденного — десятки книг восемнадцатого-девятнадцатого веков по «костюмной» тематике, более двух сотен рисунков и гравюр прошлого века», — после этих слов ведущей на экране возник бородатый мужичок в костюме, бывшем, вероятно, в активном употреблении уже не первое десятилетие, — вроде бы директор филиала. Растерянно глядя в камеру, он давал пояснения:

— Хранилище у нас большое — четыре с половиной миллиона экспонатов. Всего не усмотришь. А Лещев (Андрей, услышав знакомую фамилию, напрягся) не давал повода для подозрения, да и заметить было трудно, он ведь в основном воровал военную фурнитуру — пуговицы с мундира срежет, нагрудные знаки отличия, кокарды…

— Ну а книги? — наседала журналистка.

— А что — книги? Книги он выносил миниатюрные, под одеждой. И гравюры там легко прятать. Мы ведь на выходе сотрудников не обыскиваем.

В последних словах директора прозвучала затаенная гордость. Наконец показали вора, и, хотя его снимали как-то сбоку и говорил он измененным голосом, Мирошкин узнал своего бывшего однокурсника.

— Зачем вы это делали? — допытывался у него голос за кадром.

— Семью кормить надо было, — равнодушно-бесцветно отвечал полный человек в очках, который в первое мгновение после появления на телеэкране показался Мирошкину мало похожим на всегда оптимистичного, восторженно-глуповатого Димку Лeщева, болтуна и сочинителя бездарных стихов.

На экране вновь восседала теледевица. «Добавлю, что среди похищенного Дмитрием Л. («И чего они скрывают фамилию, ведь его в репортаже назвали?» — подумал Андрей) оказалась даже винтовка Мосина. Вор имел на работе положительные характеристики и не состоял на учете в наркологическом диспансере», — все тем же равнодушным голосом завершила она сюжет и перешла к другим новостям. Вновь показали лестничную клетку, на которой убили Петю Цветомузыку, уже знакомое Мирошкину пятно крови у мусоропровода. В отличие от краткого утреннего сюжета дневной показ новостей был дополнен показом выноса тела криминального авторитета из подъезда дома — санитары протащили мимо камер что-то на носилках, укрытое простыней.

Ведущая рассказывала биографию Пети Цветомузыки, с экрана сыпались фразы, в которых мелькали «солнцевские» и «ореховские», высказывались предположения о противоречиях, которые вроде бы в последнее время возникли у покойного с какими-то Нестором и Бакланом по поводу то ли рынка, то ли магазина. Всего этого Андрей почти не слышал. Ему вспоминалась свадьба Лещева и Сыроежкиной, на третьем курсе, где-то в конце зимы. Они пригласили однокурсников на второй день — в первый собирали родственников. Приехала почти вся группа. Гуляли в совмещенной двушке Сыроежкиных, в которой жила Галина с родителями и братом. Много пили, «горько» кричали почему-то нечасто. Были какие-то две одноклассницы Гали, которые половину вечера безотрывно смотрели то на Лещева, то на Куприянова (его тоже пригласили) и шептались между собой, сравнивая. Результаты, видно, были не в пользу жениха. На свадьбе Мирошкин надолго не задержался. Его зачем-то посадили рядом с Мешковской, которая накануне отъезда на ПМЖ из «этой страны» казалась Андрею не вполне адекватной. Он не знал, как вести себя с Ириной, пытался за ней вежливо «ухаживать», предлагал салаты и «освежить». На все его любезности Ирина или отмалчивалась, или вдруг начинала громко смеяться, как бы давая всем понять, что «вот именно в этот момент Мирошкин сделал какую-то глупость, которую вы не заметили, а жаль, потому что надо было заметить и в очередной раз убедиться, какое он ничтожество». Все это наводило на Андрея тоску. Ему после истории с Викой и так было несладко, а тут еще кривляния этой дуры! Выходя из квартиры, Андрей увидел на лестнице Куприянова, целующегося с одной из сыроежкинских одноклассниц, с которой он вышел «покурить», хотя не имел такой вредной привычки. Одной рукой староста прижимал голову девушки к своему лицу, что позволяло им страстно впиваться друг в друга губами, а другую засунул ей в лосины, и держал на попе своей партнерши — для большей устойчивости их положения. Оба были порядком пьяны, и их намерения на ближайшее время не вызывали никаких сомнений. Они даже не обратили внимания на проходившего мимо Мирошкина. Андрей подумал тогда, что Сыроежкина, явно рассчитывавшая предстать перед Куприяновым в свадебном платье и показать ему, какую он глупость совершил, отказавшись от «такой красоты», будет очень разочарована. Он тогда даже посмеялся про себя и над дурой Сыроежкиной, вышедшей замуж без любви, назло Куприянову, и над ослепленным своей любовью Лещевым.

Впрочем, последующая история молодой семьи могла вызывать только сочувствие. В большой квартире старших Лещевых, где молодожены поначалу поселились, они не прижились. Диминым родителям-искусствоведам невестка не нравилась категорически. Пришлось перебираться к Сыроежкиным. Отец Галины, имевший инженерное образование, но трудившийся на заводе рабочим, во время развала начала 1990-х годов потерял работу, мать работала учительницей. Они взяли жить в свою «большую» проходную комнату тринадцатилетнего брата Гали, а ей с мужем отвели изолированную. Дима начал лихорадочно искать работу, устроился в школу, в музей. Везде платили мало. Метания однокурсника одно время вызывали у Мирошкина живейший интерес — они вместе занимались в семинаре Плещеевой, и профессор поначалу даже отдавала предпочтение Диме. Но однажды Нина Александровна увидела Лещева, идущего под руку с Сыроежкиной. И то, что ученик проводит время в таком обществе, явно в ущерб науке, профессору очень не понравилось. Сам Лещев, ошалевший после женитьбы от счастья, хохоча, рассказал Мирошкину, как при встрече «скривилась физиономия» у Плещеевой. Нина Александровна была одинока, хрома, и, вероятно, мужчины никогда не баловали ее вниманием. «Мы с Галей, как мимо нее прошли, так и покатились со смеху — такое кислое у Нины сделалось выражение на лице. Надеюсь, она нас не услышала», — веселился молодожен. Надеялся он зря — плохим слухом Нина Александровна не страдала. Через несколько дней, в разговоре с Мирошкиным один на один, Плещеева посетовала: Дима в последнее время «явно стал заниматься хуже», сказывается, вероятно, «общение с этой девушкой… Галей, кажется»? У него тема сложнейшая — Сибирский приказ! Тут требуется полнейшее погружение в проблему. А он что?! Ее беспокоит, как бы Дима совсем «не сорвался». Андрей с жаром вступился за товарища: «Что вы, Нина Александровна, Дима очень увлечен темой! Сейчас он, правда, действительно немного отвлекся — женился все-таки. Семью надо содержать. Но он очень старается, каждую свободную минуту — в архив. Даже пожаловался мне, что глаза начали болеть от чтения скорописи. У него ведь зрение и без того плохое». Как показалось Мирошкину, Плещеева выслушала его очень внимательно. На словах «женился» и «семья» она поджала губы и печально покачала головой — так, как будто узнала о кончине соседа, страдавшего запоем. Дескать, жалко, конечно, но предсказуемо. Вероятно, с Лещевым случилось как раз то, что она и подразумевала под словом «сорвался». А затем профессор с грустью и нежностью в голосе вынесла приговор осужденному: «Да, с плохим зрением Диме в семнадцатом веке делать нечего — вообще зрение потеряет». Вскоре Плещеева посоветовала Лещеву бросить вредный для глаз Сибирский приказ и заняться чем-нибудь другим — у другого преподавателя. В фавориты вышел Мирошкин с его стопроцентным зрением. Расстроенный Лещев впал в кризис, а семейная жизнь быстро убила в нем ученые амбиции. Через год после свадьбы Галина родила девочку, и Лещевы практически перестали бывать на занятиях. Кое-как они дотянули учебу до конца и получили дипломы. Дальнейшую их судьбу Мирошкин представлял смутно, видел пару раз Диму в разных местах, и вот теперь — поди ж ты…

Несколько секунд Андрей Иванович размышлял о судьбе Лещева. Нет, угрызения совести его никогда не мучили. О роли, которую в его судьбе сыграл Мирошкин, Лещев не узнал. А Андрей как-то сразу успокоил себя: «Так было надо». Да и Плещеева по большому счету оказалась права. Но как странно устроен человек! Только он начал вспоминать прошлое и тут же «переехал» на себя, припомнилось, как сам начал искать работу на том же третьем курсе, как долго мучился историей с Викторией, а образ девицы в «лосинах» на свадьбе однокурсников вызвал массу других ассоциаций…

После разрыва с Ильиной Мирошкин чувствовал себя вывалявшимся в навозе. Воспоминания изводили. Все, даже то, что раньше казалось безусловно замечательным, представлялось теперь в самом отвратительном свете. Сама Вика виделась малосимпатичной и коварной. Тянуло к «чистым» людям и «хорошим» занятиям. И он впрягся в учебу с таким азартом, что получил в зимнюю сессию все экзаменационные отметки автоматом. Серьезно Мирошкин продвинулся и в научном плане, впервые обратив внимание на фигуру принца Густава и добившись благосклонного внимания Плещеевой. Будь Андрей более тонко организованной личностью, он, может быть, вообще, в соответствии с заветами Плещеевой, что называется, «ушел в науку», как уходят в монастырь. Но для такого поворота в сознании был нужен еще какой-то дополнительный стимул. Увлечение религией, например, в таких случаях действует безотказно. К счастью (или к несчастью, кто знает?), Андрей был равнодушен к вопросам веры. Нет, он, конечно, тогда уже верил в Бога, но история Христа была для него только историей, а православное духовенство, занявшееся возвращением себе собственности, раздражало. Занимаясь в семинаре Плещеевой, Андрей слишком много узнал по истории раскола и с тех пор остался при мнении, что наиболее верующая и принципиальная часть православных пошла тогда не за Никоном. Не привлекали его и сектанты. От наводнивших вдруг Москву странных молодых людей, пристававших к прохожим с предложением почитать Библию, Мирошкин отмахивался как от мух или от нищих — последних в столице также стало огромное количество. И, самое главное, к женщинам Андрей не охладел. Ему, как и раньше, хотелось секса, правда, теперь он надеялся стать более осмотрительным в выборе и с «откровенными шалавами» не связываться.

В библиотеке по-прежнему мелькала Лариса, она, как и раньше, была ему интересна. Андрею даже казалось, что и девушка не прочь с ним наконец познакомиться, но проклятый вопрос — «а что я с ней буду делать» — не давал ему покоя. Лето осталось позади, Нина Ивановна вернулась с дачи, на одной «романтике», ясно, «далеко не уедешь». Хотелось вдруг предстать перед Ларисой «принцем», закрутить красивые отношения, чтобы и он, и девушка потеряли головы, а она готова была пойти за ним на край света. «Для всего этого нужны деньги, а их у меня нет», — грустно размышлял в те дни Андрей. Инфляция превратила его стипендию в такую мелочь, что ее хватало на покупку нескольких книг, — Мирошкин начал тогда собирать библиотеку — у родителей денег также не было. Вещи, купленные Андрею матерью к началу первого курса — пара свитеров и приличные джинсы, — за два года истрепались и стали коротки. Когда наступила зима, положение начало казаться катастрофическим — куртка, в которой он ходил еще в школе, была безобразной, единственные зимние брюки испачкались и также износились. Но особенно убого выглядели сапоги, которые Андрей таскал уже третий сезон, носки у них стерлись, закрасить их не представлялось возможным — сапоги имели какой-то ярко-рыжий цвет, и подобрать к ним крем никак не получалось. А вокруг меж тем неслась яркая жизнь периода первоначального накопления, с ее вдруг возникшим магазинным изобилием. И на фоне этого пира для избранных сам себе Мирошкин рисовался в убогом свете.

Однажды, правда, он почти решился подойти к Ларисе — был у него такой нелогичный порыв. Молодой человек даже занял за ней очередь в библиотечном буфете. Кормили там тогда на редкость отвратительно. Но Андрею, съедавшему утром, перед отправлением на Юго-Запад, пару бутербродов, проводившему по окончании занятий день в «Историчке», вплоть до закрытия библиотеки, и возвращавшемуся на Волгоградку, «в очаг» к Нине Ивановне, только часам к девяти вечера, было просто необходимо поесть в этом мерзком буфете. Он обычно брал мутную соленоватую воду, именуемую в меню «бульоном», — мама учила его, что без «первого» нельзя, подозрительного вида котлетку и желтые толстые макароны, которые повара готовили для студентов и молодых ученых то разваренно-водянистыми, то, наоборот, хрустевшими на зубах. Такой обед освобождал от чувства голода на очень непродолжительное время, оставляя во рту отвратительный запах. На витрине буфета, правда, красовалась альтернатива привычному для Мирошкина рациону питания — запылившиеся пакеты с соками и шоколад. Но стоило это в буфете настолько дорого, что покупка шоколадки казалась Андрею расточительством.

В тот решающий день он стоял позади Ларисы, вдыхая в себя аромат ее духов, и думал, как бы к ней подступиться. Впереди, у кассы, возникла затолока — худой бородатый мужчина лет сорока все никак не мог отыскать в карманах поношенного пиджака, надетого на свитер, засунутые куда-то деньги. Лариса вдруг вышла из очереди и, обойдя всех, подошла к буфетчице. «Можно мне без сдачи пакетик сока и шоколадку», — сказала она, протягивая нужную сумму. Тетка за кассой кивнула с такой готовностью, как будто провела в ожидании появления девушки целую вечность. Уже через мгновение Лариса восседала за столом, потягивая трубочку и ломая шоколадную плитку. Никто в очереди, потрясенной такой широтой, даже не возмутился. Андрей стоял как громом пораженный. Фигура Ларисы, ставшая за проведенные в библиотеке годы привычной, вдруг выступила в ином свете. Стали заметны и ее дорогие голубые джинсы, и приличный свитер, и волосы, ее длинные светлые волосы, красиво расчесанные и требовавшие ухода, — все это стоило денег, и, как казалось Мирошкину, немалых. И он представил себя — уже полгода нестриженного, в затертом на локтях свитере, рукава которого истрепались до бахромы, — и вся его решимость подойти к девушке куда-то исчезла. Он взял свои бульон с котлетой и уселся подальше.

С этого дня Андрей и начал всерьез задумываться о работе. Лещевский вариант с музеем и школой его не устраивал — без высшего образования будут платить копейки, придется тратить время на подготовку к урокам, неизбежными станут пропуски занятий, а ему нужен красный диплом. Да и с библиотекой придется завязывать. А когда же собирать материал для будущей диссертации, т. е. тьфу, пока еще диплома? Более привлекательными представлялись варианты, которые нашли для себя Ходзицкий и Поляничко. Родители-инженеры Стаса никак не могли решиться уволиться из какого-то умирающего НИИ, жили Ходзицкие бедно, к третьему курсу анархо-синдикалист подрастерял значительную долю своих убеждений. Сошел на нет и его демократический энтузиазм. Ходзицкий снял шинель и засел ночным продавцом в палатку. Иногда он рассказывал жуткие истории про нравы, царившие среди его хозяев-азербайджанцев, и про ужасы, связанные с ночной торговлей водкой и продуктами. Нет, эти страсти были не для Мирошкина!

Безопаснее казалась работа Поляничко — Серега устроился охранять хлебозавод. У обоих — и у сторожа, и у продавца — график работы позволял совмещать ее с учебой, хотя и больших денег они не получали. Но те ребята с курса, что погнались за хорошими заработками, столкнулись с необходимостью бросить учебу, и в большинстве своем ее бросили. К концу третьего года обучения примерно четверть студентов отчислилась или перешла в категорию призраков, почти не посещавших занятия и с трудом тянувших на тройки. Аудитории опустели. Таких студентов, как Куприянов и Мирошкин, аккуратно посещавших лекции и по-прежнему просиживавших все вечера напролет в библиотеке, исправно готовясь к семинарам, можно было теперь пересчитать по пальцам одной руки. Поразмыслив, Андрей обратился к Поляничко с просьбой составить ему протекцию на хлебозаводе. Сергей как-то по-новому оглядел фигуру Андрея, помолчал мгновение, собираясь с мыслями, и обещал подумать. Думал он примерно месяц и наконец сообщил Мирошкину, что вакансия в охране хлебозавода появилась. Андрей потребовал от него подробностей, начал задавать вопросы, содержащие слова «где», «когда» и «сколько». Поляничко как мог, удовлетворял его любопытство — «в Медведково», «через месячишко-другой», «примерно пятьдесят гринов» — а однажды даже предложил Мирошкину сходить с ним на дискотеку в заводской клуб.

Была середина апреля, снег почти сошел, повсюду оставив после себя лужи. Земля была еще голой, и от нее поднимался какой-то особенный пьянящий запах, которым всегда сопровождается приход весны. Теперь весенние запахи, вкупе с красным закатом, особенно волновали Мирошкина, привнося в его жизнь какие-то смутные ожидания и надежды, связанные пусть даже и с дискотекой на хлебозаводе. Андрей к этому времени сумел толкнуть родителей на некоторые траты, связанные с его переобмундированием. У него появился колючий серый свитер с разноцветными геометрическими фигурами на груди, дешевые, но приличные на вид джинсы. На ноги он надел кроссовки, что пока еще было несколько не по погоде, но идти на дискотеку в зимних сапогах казалось ему нелепым. Смущало то, что он почти не умел танцевать. Правда, глядя на Поляничко, Андрей думал, что в любом случае он может имитировать танец не хуже, чем этот якутский бугай. В назначенный день Сергей встретил Мирошкина на проходной завода и повел по территории предприятия к старому зданию с колоннами, которое и было заводским клубом. Судя по количеству куривших у колонн, в зал набилось уже много народу. У входа их с Сергеем ждали две девушки. Поляничко предупредил: «Та, которая Лена, — это моя, а Вера — твоя». Лена оказалась невысокой светловолосой полной девушкой с весомыми достоинствами пятого размера, одетой в голубые джинсы и сиреневую рубашку, которая, несмотря на свободный покрой, казалось, трещала на груди хозяйки. Судя по всему, ее связывали с Поляничко близкие отношения. Брюнетка Вера показалась Андрею менее симпатичной. Она была, если так можно выразиться, южного типа, в котором проступали то ли молдаване, то ли какие-то цыгане. Этот тип Андрею не очень нравился. Как выяснилось позже, она носила украинскую фамилию, которую Мирошкин, услышав раз в разговоре, тут же выбросил из головы, как ненужный сор для памяти. Смутили его и прыщи у девушки на щеках, обильно покрытые пудрой. Размером бюста она уступала «славянке» Елене, но была выше, стройнее, не очень длинные, хотя, в общем, ровные ноги, она, видно, считала красивыми, а потому надела популярные черные лосины и туфли. Темные длинные ее волосы были распущены и, наверное, эффектно рассыпались бы по плечам (одетым в белый тонкий свитер, вязанный узорами, напоминающими салфетку, которой можно красиво накрыть фортепьяно), не вылей девушка на голову такое количество лака, что волосы торчали в разные стороны. Из-за этого силуэт головы Веры напоминал треугольник.

Сергей познакомил девушек с Андреем, и Мирошкин интуитивно понял, что он «зацепил» Веру. Какое-то время молодые люди передвигались по танцполу под «Эс оф Бейс» и «Армию любовников», видно, очень нравившихся молодежи хлебозавода, а потом, пошептавшись с Еленой, Поляничко предложил Андрею выпить. При входе в зал Андрей видел столики с расставленной на продажу едой и выпивкой, и сердце его сжалось, он боялся, что у него недостаточно денег, чтобы напоить и накормить эту Веру, которая проявляла к нему все больший и больший интерес. Уже во время второго медляка, под неизменную и бесконечную композицию «Скорпионс», Андрей, уставший ждать, когда же проникновенный хит всех времен закончится, и не знавший, чем развлечь Веру, которая все время молчала и улыбалась, взял да и прижал слегка девушку к себе. В ответ он услышал, что Вера в какой-то истоме тихонечко застонала, прижавшись к нему близко-близко, жарко задышала в шею и впилась пальцами в спину Вдыхая резкий запах лака от волос девушки, Андрей вспоминал скабрезное: «Мы танцуем близко-близко, и в штанах зачесалась пиписка». В следующее мгновение он вдруг ощутил, что возбуждение и правда наступило — видно, сказалось многомесячное отсутствие половой жизни. Оживление его крайней плоти Вера почувствовала и, не поднимая головы, прижалась к нему так, что даже самые примитивные танцевальные движения теперь было производить решительно невозможно. В тот момент, когда они остановились, а Андрей погрузил свои губы в горькую голову Веры, намереваясь пробиться сквозь дебри добротно налаченных волос и коснуться темени девушки, — вот в этот момент и подошел Поляничко со своим предложением выпить. Делать было нечего, держа Веру за руку, Андрей побрел за Сергеем и Еленой. Но пошли они не в буфет, а на улицу и, дальше, не одеваясь — куда-то между темными заводскими корпусами. Вскоре Поляничко привел их к какому-то крыльцу и уверенно толкнул входную дверь. Пропустив девушек вперед, Андрей прошел за ними по небольшому коридору, заваленному сломанной мебелью в помещение, которое, судя по всему, служило дежуркой. У стены комнаты стояли двухъярусные нары, посреди — стол и несколько стульев. За столом уже сидели невысокий коротко стриженный парень в черной рубахе с золотым узором на воротнике и девушка, одетая в красное платье, про которую Андрей почему-то сразу подумал: «Какой колхоз!» «Это Леша, мой напарник, а это его девушка — Люда», — представил молодых людей Поляничко. Леша и Сергей вытащили из-под нижнего яруса нар сумку и начали доставать из нее водку, консервы и хлеб. Елена засмеялась:

— Банкет устроили, а вас не погонят отсюда, когда с обхода спать придут?

— Не ссы, Аленушка, — ответил Поляничко, — прорвемся. Сегодня наша смена с Лехой. Так что никто не придет.

Выяснилось, что ребята даже специально поменялись дежурить на эту ночь, чтобы совместить ночной загул с дежурством. Пары расселись вокруг стола, началась пьянка, посыпались анекдоты. Вера больше молчала, но уже по тем репликам, которые она подавала, Андрей уловил в ее говоре «гыкающий» диалект и окончательно убедился, что перед ним лимита самого низкого пошиба, в сравнении с которой он со своей заболотской пропиской — коренной житель столицы. Однако водка быстро примирила его и с этим обстоятельством. Через какое-то время юноши и девушки вернулись на танцпол, и теперь праздник уже совсем удался, так как после выпитого всеми овладело безудержное веселье. Потом еще пару раз сходили в дежурку и обратно, так что Мирошкин вполне запомнил дорогу. С Верой они были теперь совсем близки — захмелевший Андрей в какой-то момент понял, что они даже не танцуют, а просто целуются стоя среди танцующих и целующихся же. «Пойдем», — решительно заявил он Вере и вывел ее на улицу. «Куда ты меня тащишь?» — смеялась Вера, вдруг переставшая узнавать знакомый путь к дежурке. Андрей подвел свою новую подругу к заветной двери, и тут его ожидало разочарование. Комната, где стояли нары, казавшиеся теперь такими удобными для занятий любовью, была заперта, из-за двери слышались смех и скрипение пружин. Кто опередил его — Сергей или Лexa, — по доносившимся звукам понять не представлялось возможным. Впрочем, в этот момент решимости Андрею было не занимать. Он прижал Веру к стене и начал раздевать. «Ты шо? Прям тут? Прям так? — вопрошала девушка, оказывая Андрею мягкое, но решительное сопротивление. — В коридоре не хочу». Слова Веры вдруг показались Андрею убедительными. Он отпустил ее и с мрачным выражением лица привалился спиной к стене напротив. Вера, взглянув на него, вдруг рассмеялась, опустилась на колени, подложив под них для удобства мягкую спинку от стула, тут же деловито извлеченную из горы сломанной мебели, расстегнула на молодом человеке джинсы и…

На следующий день Андрей проснулся дома — на Волгоградке — с неизбежной головной болью. Остаток вечера в клубе, после того как Вера сделала ему минет, он помнил в общих чертах. Кажется, больше между ними ничего не произошло. В ответ на смелый поступок девушки пьяный Мирошкин почему-то проникся к ней теплыми чувствами, в которых слились и благодарность, и желание рыцарски покровительствовать. Они больше не танцевали — все, к чему должны были привести танцы, уже произошло, тереться друг о друга дальше под музыку было неинтересно, да и обстановка в зале заметно накалялась — подвыпившие пекари и булочницы, их друзья и подруги стали заметно агрессивнее, по залу витал дух неизбежной драки, и Мирошкин, потерявший из виду и Поляничко, и Леху, чувствовал себя не очень комфортно. К счастью, Вера сообщила, что она «шо-то притомилась», и ее кавалер вызвался проводить девушку домой. Домом Веры оказалось общежитие, которое находилось недалеко от хлебозавода. Молодые люди еще полчаса целовались, причем Вера с пониманием относилась к тому, что руки Андрея прикасались к самым интимным частям ее тела. «Ну, все, спать пора, — Вера наконец нашла в себе силы вырваться и потянула на себя тяжелую дверь общаги. — А вон мои окна, на втором этаже, около пожарной лестницы». Когда дверь захлопнулась, Андрей побрел прочь. Уличная прогулка с Верой его освежила, взглянув на часы, он обнаружил, что сейчас начало первого ночи. Молодой человек бегом направился к метро и успел заскочить в последний поезд. В том, что поезд был последний, Андрей не сомневался, — так долго он ждал его на платформе. Всю дорогу домой молодой человек пребывал в состоянии радостного воодушевления. Вера казалась ему тем, что надо, никаких сомнений в том, что в ближайшее время они встретятся, у Андрея не было. «Будем вместе работать», — и он представлял себе будущее в сценах из черно-белых советских фильмов про трудное, но правильное счастье героев на фоне дымящихся труб заводов. Куда поутру исчезло то ночное ощущение счастья, он не знал. Все теперь рисовалось ему в ином свете — и Вера, ее южный говорок, и суррогат интимной близости у двери «дежурки», и общага… «А ведь она мне намекала, что… Ну, в общем, про второй этаж и лестницу», — мысли в голове проносились урывками. Стало как-то гадко на душе. «И домой пришел часа в два ночи…» Когда он вошел в квартиру, Нина Ивановна уже спала, оставив входную дверь закрытой на нижний замок, чтобы постоялец мог открыть ее своим ключом. Андрей посмотрел на часы. Девять утра. На кухне хлопотала хозяйка, в его комнате было холодно — Нина Ивановна открыла окно. «А чтоб перегаром по квартире не разило», — глядя Андрею в лицо, пояснила она позднее, хотя молодой человек ни о чем ее не спрашивал.

Весь день на душе было паршиво. Андрей понимал, что отношения с Верой продолжаться не могут. Конечно, «сезон» можно было уже открыть, но эта Вера была явно «не тот вариант». Наверное, тогда-то Андрей впервые сознательно задумался над тем, а кто «тот вариант»? Никого конкретно он в виду не имел, в голове носился какой-то гибрид, состоявший из частей тел Ларисы и Вики, но его будущая избранница должна была обладать одним безусловным качеством — столичным происхождением. Новую встречу с Верой Андрей представлял с содроганием, и то, что эта встреча неизбежна, было несомненно — отказаться от работы на хлебозаводе Мирошкин не мог. Следующие две недели он ждал и боялся сообщения Поляничко о том, что пора приступать к исполнению служебных обязанностей. Серега между тем при каждой встрече интересовался, почему Андрей не стал продолжать встречаться с Верой, расписывал ее положительные качества, говорил, что девушка его часто вспоминает, говорит, что у него «красивые глаза». Поляничко, судя по всему, не подозревал о том, что произошло между Андреем и Верой в тот вечер…

Ситуация разрешилась неожиданно — Серегу уволили с хлебозавода. Произошло это после того, как был убит его напарник. В одно из дежурств Сергей сладко спал, a Лexa пошел обходить предприятие. По инструкции обход полагалось производить вдвоем, но, не желая лишать себя сна, сторожа давно уже ходили по одному — невозможно было не спать целыми сутками (дежурили они сутки через трое, с девяти утра до девяти утра). В этих условиях полагалось держать смену из четырех человек, но администрация предприятия экономила деньги (или начисляла их себе?), а потому нарушение инструкции просто не могло не происходить. Поэтому, пока Серега отдыхал, его напарник бродил по предприятию. Как точно произошла трагедия, никто не знал, кроме разве что самого Лехи и его убийц. Кто-то залез на завод, этого кого-то Леха увидел, и тот за это сторожа убил — никакого оружия охранникам не выдавали. Администрация решила наказать Поляничко, и он потерял работу. Сергей, с одной стороны, переживал, а с другой — радовался тому, что в те роковые для Лехи часы ему выпало спать и он остался жив. «Не боись, Андрюха, — говорил он Мирошкину, думая, что тот переживает из-за потери протекции со стороны Поляничко, — на наш век хлебозаводов хватит». Андрей был ошарашен произошедшим. Вспоминался живой Леха, с которым они пили водку, его Люда в красном платье… Поляничко все эти детали трогали мало. Равнодушно он рассказывал, как обнаружил труп Лехи — тому пробили голову.

Сергей не обманул Андрея — через месяц он нашел место охранника, правда, не на хлебозаводе, а в российско-итальянской фирме, торговавшей тканями. К середине лета он сумел устроить в нее Андрея. Фирма носила гордое название «Роситал». С российской стороны ею владела семейная пара Евсеевых — Виктор (мужчина за тридцать, которого Мирошкин за все время их «сотрудничества» видел мало) и Мария (которая принимала нового охранника на работу). Последняя попросила Андрея называть ее просто Маша и на «ты». Эта простота нравов объяснялась, с одной стороны, молодостью хозяйки — Маша была не старше двадцати пяти лет, с другой — размерами фирмы — «Роситал» занимал два душных подвала в районе метро «Шаболовская». В одном находились офис и пошивочный цех, в другом — склад. В офисе сидели, кроме Маши, еще две женщины — бухгалтер Тамара Геннадьевна и секретарь Катя — до неприятности амбициозная студентка «Плешки». В пошивочном трудились четыре швеи разного возраста под руководством закройщицы Валентины Васильевны — Маша придумала не только развозить ткани, поступавшие от итальянцев, по магазинам, но и шить из них шторы. Необходимость в дополнительной охране и возникла в связи с расширением дела — раньше в цеху был склад, но после начала производства пришлось нанять для хранения огромных, в человеческий рост тюков с тканями, затянутых в черный толстый полиэтилен, подвал по соседству. График работы был удобный, так как не мешал учебе: охранники заступали по одному и дежурили ночь, с семи вечера до девяти утра, — днем охранять было незачем, в офисе толкалось много народа, а на складе постоянно находился муж Тамары Геннадьевны — сорокалетний Петя, выполнявший роль и кладовщика, и по совместительству одного из сторожей. Исключением было воскресенье, когда очередной охранник нес вахту с девяти утра и до девяти утра понедельника, — так что на каждого из двоих сторожей приходилось по два убитых воскресенья в месяц. При желании можно было сдвинуть график, договорившись со сменщиком. Петя и Поляничко были «белой костью» — они дежурили в офисе, где имелись холодильник, телевизор, кухня, в углу которой до потолка возвышались упаковки «Доширака», заранее закупленные для обедов сотрудников. Что немаловажно, здесь был вполне сносный туалет. Кроме того, частенько задерживавшиеся за срочной работой веселые молодые швеи Любка и Светка скрашивали начало дежурства возможностью потрепаться с ними. Наконец, в офисе стоял красивый кожаный диван для клиентов, на которых обычно были эффектно разложены образцы тканей. Его наличие позволяло Поляничко приводить сюда во время дежурства своих знакомых девиц, судя по всему, не претендовавших на большее. Сначала это была его Лена с хлебозавода, потом ее место заняла Любка из пошивочного, а после нее была еще какая-то Оксана — всех, кого Серега укладывал на заваленный образцами диван, Андрей не знал. Немолодой Петя, как видно, не отставал от своего молодого напарника, что и закончилось в результате разводом с Тамарой Геннадьевной и увольнением ее экс-супруга из фирмы.

Условия, в которых дежурили Мирошкин и его сменщик — племянник Тамары Геннадьевны, тоже Андрей, были не столь комфортными. Второй подвал имел два помещения — огромный зал, заставленный тюками с тканями, сложенными в штабеля на трехъярусных металлических конструкциях-полках, и комнатку со столом и кроватью, где в дневное время сидел Петя, а в ночное — Андрей. Унитаза и раковины поначалу здесь не было, сторожа «ходили» в раструб, вставленный в отвод канализационной трубы. Когда в подвале стало нестерпимо вонять, посетившая его как-то Маша расщедрилась на толчок. Телефона здесь так и не появилось, и закрывшийся на ночь Мирошкин часто думал о том, что он будет делать в случае пожара или проникновения на склад воров, — ткани стоили очень дорого. Неудобство составляли и в избытке водившиеся в подвале крысы. Уже в первую ночь, вытянувшись на койке, Андрей услышал какой-то шорох, включил свет и обнаружил на трубе, в самых ногах его ложа огромную серую тварь. Она тут же юркнула в нору, оказавшуюся за трубой. Всю оставшуюся ночь Мирошкин не заснул, собрав по складу обрывки полиэтилена, он затыкал ими обнаруженные в караулке дыры и щели. В последующем Андрей спал одетым и только с включенным светом — в полное распоряжение крыс остался склад. Ночами, разгуливая между тюками, сторож натыкался на них. Крысы, казалось, внимательно изучали его. В целом своей работой Мирошкин был доволен — ночью он читал, спал, утром ехал ко второй паре в институт, в библиотеку, оттуда на Волгоградку, следующим утром опять в институт, в библиотеку и снова в подвал. Этот распорядок позволял ему меньше бывать в Кузьминках, где с поздней осени до ранней весны царила Нина Ивановна, с ее прогрессирующим дачным маразмом, сериалами, рассадами и цыплятами. За работу Андрей получал зарплату, составлявшую семьдесят долларов, разумеется, в рублевом эквиваленте, что можно было считать удачей, — Мирошкин-отец, будучи подполковником, получал примерно сто долларов.

Сидя в подвале, Мирошкин иногда думал о том, как бы все скверно сложилось, если бы Лexy не убили. Историю с Верой он вспоминал теперь с затаенной гордостью. Ведь другой на его месте, наверное, не устоял бы перед соблазном продолжить общение с доступной девушкой, попользоваться ею, «добить подранка», а Мирошкин нашел в себе силы удержаться, а то еще неизвестно что бы вышло из всей этой истории. «Еще бы залетела от меня и тогда… — это «тогда» Андрей старался не представлять. Он брался за книгу.

* * *

Из кабинета директора послышался звук закрывавшегося сейфа, и через мгновение на пороге показались Ароныч и здоровый бритый мужик в кожаной куртке, с большой золотой цепью на шее. Левой рукой мужик зачем-то придерживал нос, а правую, судя по всему, только что пожимал на прощание директор. «Значит, со следующей недели можем приходить?» — уточнил на прощание родитель, наклонивший свое круглое лицо к невысокому Гордону и ставший оттого очень похожим на быка. «Конечно, конечно, — успокоил его директор, — ребенок не виноват в том, что вы так долго отдыхали в Испании и не смогли вовремя подать документы. Мальчика нельзя лишать образования. В понедельник приводите Федю в 1-й «А» класс». Успокоенный «бык» торопливо покинул канцелярию, по-прежнему не отрывая руки от лица. Ароныч оглядел людей, ожидающих приема, и кивнул Мирошкину: «Зайдите».

Пройдя в кабинет, Андрей Иванович занял место сбоку у длинного стола для совещаний, упиравшегося в стол, за который уселся директор. Ароныч открыл было рот, чтобы начать воспитывать проштрафившегося педагога, но тут зазвонил телефон, и Гордон отвлекся на получение очередных поздравлений. Мирошкин в который уже раз начал рассматривать директорский кабинет. Здесь нестерпимо смердило, и теперь Андрей Иванович понял, почему уходивший от Гордона посетитель прикрывал нос: «Мурка опять окотилась». В углу кабинета у окна действительно стояла коробка, в которой вокруг матери копошилось четверо или даже пятеро котят. Школьная кошка раз в год регулярно исчезала из канцелярии и возвращалась уже глубоко беременной. Нагуливала она потомство бог знает где, но рожать предпочитала только в кабинете Гордона, инстинктивно чувствуя, что здесь самое безопасное место. Ее старались не пускать, но она каким-то образом всегда проникала сюда и производила котят, затаившись, то за диваном, то под шкафом. И уже вскоре новорожденные вместе с не отходившей от них мамашей начинали распространять по кабинету зловоние. Их пытались прогонять, но Мурка упрямо прорывалась со своим выводком обратно. В конце концов Гордон решил относиться к ее родам как к неизбежности и по возможности минимизировать их вредные последствия. Теперь, когда в школу являлась отяжелевшая кошка, Лидия Петровна ставила в угол директорского кабинета коробку с каким-нибудь старым тряпьем. Котята по крайней мере не ползали и не мочились по всему кабинету, а сидели в коробке. Подросших, их обычно разбирали дети. Все учителя школы уже имели дома по Муркиному отпрыску, лишь Андрей Иванович отказался брать себе кошку, чем испортил отношения с Лидией Петровной, которой, чтобы не приваживать к школе новых кошек и котов, приходилось вместе с завхозом Екатериной Дмитриевной топить невостребованных животных…

Андрей Иванович оторвался от «кошкиного дома» и выглянул в окно. Там стоял давешний родитель с золотой цепью на шее и что-то втолковывал по мобильному телефону. Через полминуты, закончив разговор, он сел в припаркованный у школы джип и уехал. Мирошкин вспомнил звук закрывавшейся сейфовой двери и перевел взгляд на Гордона. Маленький, краснолицый, лысый, с сохранившимися только над ушами остатками когда-то буйной рыжей шевелюры, директор, сидя за столом, как бы прикрывал своим телом стоявший за ним сейф. Учителя говорили, что Ароныч берет за поступление в школу ребенка из другого района две с половиной тысячи долларов. «Интересно, сколько он содрал с этого золотоцепного за то, чтобы его Федя начал учиться в первом классе с октября месяца», — подумалось Мирошкину. Учителя, конечно, люди интеллигентные, они понимали, что считать чужие деньги не принято, но все-таки пытались прикидывать доходы Гордона и всякий раз немели от получавшихся цифр. Кроме поборов с родителей директор сдавал часть школы арендаторам. Задержавшиеся после уроков педагоги наблюдали, как с наступлением вечера здание школы заполняется неизвестными людьми. То были студенты и преподаватели некого Нового юридического института, которые занимались в школьных классах. По утрам учителя обнаруживали последствия этих занятий — грязный пол, оставленные под партами бутылки и фантики. Парты, кстати, будущие юристы также исписывали надписями. А Наталья Николаевна Кречетникова однажды наткнулась даже на использованный презерватив, который его владелец, видно решив похвастать мощью своей потенции, повесил на учительский стул. Несчастная Наталья Николаевна не знала, как прикоснуться к «этому», а между тем под дверью ее кабинета уже стояли дети. Словесница отправилась к Гордону, и тот направил ей на помощь Екатерину Дмитриевну, которая, нацепив на руки резиновые перчатки, удалила из кабинета литературы следы оргии. Говорили, что директор имел объяснение с ректором института, занимавшим по вечерам школьную канцелярию, и на какое-то время студенты прекратили оставлять в классах следы своей жизнедеятельности, но потом все началось вновь. Завучи, составлявшие своеобразную гвардию Гордона, при каждом удобном случае растолковывали учителям, что директор «крутится» для нужд школы, хотя какие нужды удовлетворялись таким образом, было непонятно — учителя могли привести только один пример, когда «посторонние» деньги влились в школьное хозяйство, а не в карман к директору. Случилось это пару лет назад: ученик шестого класса из шалости разбил в кабинете биологии стекло в шкафу. Гордон вызвал родителей мальчика, имел с ними долгий разговор, который, как слышали сидевшие в приемной учительница биологии и Лидия Петровна, завершился уже знакомым стуком сейфовой двери. Через неделю в кабинете биологии заменили все шкафы и повесили новые шторы. Но в остальном школьное здание пребывало в упадке — оно не видело ремонта уже лет двадцать, и за это время обветшало страшно.

Ряд помещений, примыкавших к спортзалу, был уже несколько лет как отгорожен от детей и педагогов стеной, в которой, правда, имелась дверь, но она все время была закрыта. Вход в это школьное крыло сделали с улицы, и возле него постоянно стояли автомобили. Какое-то время эти помещения арендовала автошкола. Потом арендаторы начали меняться. А однажды в понедельник дети и физрук, явившиеся на первый урок, обнаружили около загадочной двери, отделявшей школу от чьего-то офиса или склада, три выставленных вдоль стены гроба. Оказалось, в тот момент арендатором выступала гробовая фирма. Как и Наталья Николаевна, физрук Денис Олегович Муравьев устроил скандал, сходил к директору, но случай был более вопиющим, даже сравнительно с тем, что произошло в кабинете литературы, — возникла опасность расползания информации о гробах среди учеников и их непростых родителей. Ароныч, видно, струхнул и решил сгладить противоречия — сбегал к арендаторам, гробы они больше не выставляли, а учителя вдруг начали получать ежемесячную доплату — сто рублей (деноминированных). Клевреты Гордона активизировались. «Вот и нам начали деньги подкидывать», — вещали они. Денис Олегович обозвал это пособие «месячными», а когда через какое-то время выплаты прекратились, зло пошутил, что у «Ароныча произошла задержка». Поскольку «месячные» больше не возобновились, учителя поняли — в отношении к ним у директора наступил «климакс». Судя по всему, Гордон решил, что подобные выплаты только увеличат огласку. Намекая на историю с кабинетом биологии, он предлагал учителям самим проявлять активность, указывая: «Вы плохо используете возможности родителей». Некоторые учителя начали «использовать» эти «возможности» более активно, и Ароныч закрывал глаза на их фокусы. Особенно прославилась среди детей и педагогов учительница начальных классов Диана Гранитовна, организовавшая в своем классе новую услугу — продленку, предложив родителям сдавать за это удовольствие по пятьдесят рублей. Во время дополнительных занятий Гранитовна, как попросту звали ее за глаза в школе, делала с ребятами домашнее задание, и они, соответственно, учились хорошо. А вот у родителей, отказавшихся «взять дополнительные услуги» и забиравших детей после уроков домой, дела пошли соответственно плохо. Как они не старались, дети их не вылезали из двоек и троек. «Ты только прикинь, Андрей, сколько она имеет, — возмущался Муравьев, — у нее в классе тридцать человек, да еще зарплата, да ей уже больше шестидесяти, у нее и пенсия идет!»

Гранитовна не была одинока, но все-таки то, что вымучивали из детей учителя, было крохами в сравнении с тем, что имел Ароныч, который регулярно ездил отдыхать за границу и часто посещал свою дочь и внука, давно уже проживавших в Израиле. Там, как точно знали все учителя, у потомства Гордона был свой дом, и дочь директора не затрудняла себя работой. «Да и откуда у этой дуры деньги на дом?! — доказывала коллегам несостоявшаяся мирошкинская теща Татьяна Семеновна, хотя с ней никто не спорил. — Знаю я ее. Она же нашу школу окончила, потом он ее на филфак пропихнул, она еще и в школе поработала какое-то время. И муж ее бросил, тоже потому, что дура-дурой! Гордон им все в Израиле купил. Всю жизнь за отцом просидела».

Свою заботу Эммануил Аронович проявлял не только в отношении наследников по прямой, нисходящей линии. В школе постоянно пасся его племянник, Илья Исаакович Гордон, сорокалетний кандидат педагогических наук, проводивший здесь «педагогический эксперимент». В чем суть эксперимента, никто из учителей так и не смог понять — кроме разглагольствований о «гармонично развитой личности» они ничего добиться от Гордона-младшего не могли. Но зато он добился того, что все учителя раз в год сдавали ему отчеты о ходе эксперимента, в которых несчастные педагоги придумывали невесть что. Был даже выпущен сборник статей под названием «Экспериментальная площадка — школа». Кстати, против «эксперимента» роптали меньше всего — статус «экспериментальной площадки» позволил пробить для учителей некоторые доплаты. Но за все надо платить, и педагоги прекрасно понимали: учитывая связи Гордона-старшего, в случае его смерти, ухода на пенсию или еще какого-нибудь непредвиденного обстоятельства Гордон-младший сразу же сядет в директорское кресло. Поэтому все воспринимали как само собой разумеющееся, что Илья Исаакович присутствовал на всех педсоветах, сидел на них рядом с дядей-директором, подобно тому, как в средневековых монархиях наследники-соправители всегда на торжественных приемах занимали место рядом с правящим императором или королем. «Полная беспросветность», — определял положение Муравьев.

Но особенно директор поразил Мирошкина во время последнего празднования Дня Победы. Кроме расклеивания стенгазет и концерта детей полагалось приглашать в этот день участников войны, чтобы они поделились с учениками спецшколы № 12… своими воспоминаниями о героическом военном времени. Однако в канун праздника в мае 1998 года Ароныч, собрав завучей на совещание, предложил подойти к празднику неформально — не заниматься «вылавливанием» — он так выразился — ветеранов, а обойтись своими силами. «Ведь я тоже воевал», — скромно напомнил Гордон. Это сообщение никого не удивило, хотя, видя иногда директора в пиджаке с несколькими юбилейными медальками, педагоги никак не могли понять, как умудрился повоевать Ароныч, родившийся в 1928 году. Все прояснилось на том праздничном школьном собрании, когда Гордон в своем «юбилейном» пиджаке вышел к микрофону с воспоминаниями и размышлениями. Рассказ начался с сетования директора на то, что он, молодой семнадцатилетний дурак, поддавшись настроению одноклассников, пошел добровольцем в военкомат, прибавив себе один год. «Я был наивным юношей, — вещал Ароныч, — меня так легко было увлечь пропагандой и даже заставить кричать «За Родину! За Сталина!» Как выяснялось из последующего повествования, на войну с Германией и ее союзниками юный Гордон не успел, и выкрикивать сталинистские лозунги его направили на Дальний Восток, где Советский Союз вступил в войну с Японией. Далее в рассказе Гордона началось что-то не вполне понятное для Мирошкина, поскольку описания боев с Квантунской армией в нем не было, зато имелось много рассуждений о страшном холоде и негодяях-особистах, которые своей недоброй опекой буквально не давали продохнуть будущему директору и его сослуживцам. Ярким был эпизод, когда часть Гордона вступала в некий китайский населенный пункт, где все местные жители вышли зачем-то на улицы и выстроились на них с плакатами в руках: «Китаец». «Это они сделали для того, — пояснял выступающий, — чтобы мы знали, что среди них не было японцев». Заслужив вялые аплодисменты детей, Ароныч покинул сцену, а Андрей Иванович несколько дней потом не мог понять, почему рядовой Гордон мерз в снегу, если войну с японцами СССР закончил в конце лета 1945 года, и зачем китайцы выходили из своих домишек, держа в руках определявшие их национальную принадлежность плакаты, не боясь быть убитыми в ходе боев за город. И только через день-другой после концерта до Мирошкина дошло — никакого боя за китайский город и не было, часть, в которой служил Гордон, относилась к войскам, оставленным на какое-то время в оккупированных Красной армией районах Китая, и способствовавшим утверждению там в дальнейшем власти коммунистов. Потому Гордона и его товарищей, выполнявших, по сути, функции карателей, так боялись китайцы, оттого солдаты и мерзли, оставаясь в Китае, когда основные боевые действия там уже закончились, потому их так плотно и «пасли» особисты. Сделав это открытие, Андрей Иванович не преминул поделиться им с Муравьевым и детьми из выпускного класса, которые — к радости учителя истории — также обнаружили погодно-хронологические нестыковки в рассказе директора. Этот случай удивительно точно иллюстрировал мысль, которую Мирошкин-студент вычитал то ли у Марка Блока, то ли у Эриха Соловьева, работами которых по философии истории он увлекался, о том, что в ходе войн и восстаний всегда погибают самые смелые люди, поскольку они сумели пережить страх смерти и оказались в первых, самых опасных рядах, а выживают те, кто шел за ними, менее достойные, но они-то как раз и оставляют воспоминания, не всегда адекватные, по которым потомки судят о происходивших событиях.

Этой мыслью учитель также поделился с выпускниками. Судя по всему, его умозаключения были кем-то доведены до директора, который стал заметно холоднее относиться к историку, но никаких репрессий за свой длинный язык Андрей Иванович не ощутил. Гордон был в тяжелом положении — учителя получали мало, школа переживала постоянную кадровую текучку. Особенно неустойчивым элементом были преподаватели английского языка. Они часто увольнялись, дело дошло до того, что в настоящий момент одну из ставок занимала студентка иняза, которой до получения диплома было еще долгих два года. И это в языковой школе!

Но, несмотря на качество педагогов, а также на убогий вид и фасада, и классов, и на отвратительные экологические условия, в которых пребывали дети, родители исправно ломились в «школу Гордона», платили ему деньги и дарили на праздники и день рождения путевки за границу Конечно, большую роль играла созданная многолетними усилиями репутация элитного учебного заведения, где дают хорошее образование и учатся дети «больших» людей. Когда, получив рекомендации знакомых, чьи чада заканчивали школу № 12…, родители вступали в кабинет директора, все они обращали внимание на его стены, исписанные автографами и пожеланиями «великих». У кого-то из последних здесь учились дети, у кого-то были общие с Аронычем знакомые, кто-то забредал на Ангелинины спектакли, а кого-то Гордон приглашал на школьные праздники. И каждый из них брал в руки черный фломастер, специально для этого приготовленный на директорском столе, и лез на стену. В глазах попадавших в директорскую родителей, наткнувшихся вдруг на росчерк Юрия Никулина или, подумать только, Фаины Раневской, школа вырастала в Кембридж или Оксфорд.

Но все это был лишь внешний эффект, а потому разбрасываться учителями Эммануил Аронович не мог, и терпел таких вольнодумцев, как Муравьев и Мирошкин. Будь на дворе восьмидесятые, все было бы иначе. Дима Лещев, например, узнав, что Андрей идет работать к Гордону, пришел в крайнее удивление. «Понимаешь, Андрюха, это же еврейская школа, — втолковывал он, — я в ней сам учился. «Еврейская» в смысле педагогического состава. Ароныч в нее русских «предметников» неохотно приглашал. Правда, когда я заканчивал, многие учителя подались в Израиль и Америку. Вот, видно, он и снизошел до тебя. Хотя все равно странно, он ведь раньше и выпускников не брал — предпочитал педагогов с опытом и хорошими рекомендациями. Переманивал к себе из других школ. А вот теперь, подишь ты. Да, обмельчал Эммануил, обмельчал…» Слова Лещева несколько озадачили начинающего педагога — процент евреев среди учителей в школе № 12… был невысок, но обвинить однокурсника в пристрастности Андрей не решался — Дима не был антисемитом. «Наверное, и правда, много уехало», — решил Мирошкин, прикинув, сколько его коллег по школе работает в этом месте не более пяти лет…

«Ничего он мне сделать не может», — еще раз подумал Андрей Иванович и принялся скользить взглядом по стенам, выискивая надписи поинтереснее. Вообще в последнее время Мирошкин позволял себе опаздывать довольно часто. Можно сказать, он начал делать это систематически. Ему почему-то катастрофически недоставало каких-нибудь пяти минут, чтобы прийти вовремя. Для учителей, трудившихся в «школе Гордона» с советских времен, подобное поведение представлялось немыслимым. Зная, что историк регулярно запаздывает, они ждали наконец от директора реакции, какого-нибудь страшного разноса, который Ароныч все-таки устроит их обнаглевшему молодому коллеге. Но директор все медлил, чем удивлял аксакалов. Мирошкин же нисколько не удивлялся — он знал: в свете последних событий директор не решится раздражать педагога. Дело в том, что накануне отпуска у Андрея Ивановича состоялся серьезный разговор с Гордоном; Мирошкина не устраивал его одиннадцатый разряд, директор же, напротив, был убежден, что о большем молодой специалист и мечтать не смеет. В результате Андрей Иванович пригрозил увольнением. Он и вправду собирался уволиться — защита диссертации казалась тогда вопросом нескольких месяцев. И перепуганный директор посулил ему как кандидату наук аж шестнадцатый разряд. Мирошкин согласился остаться. Опытный Гордон правильно рассчитал — у учителя не хватит духу бросить классы после начала учебного года. А потому уже первого сентября директор сообщил Мирошкину: так сразу разряд повысить не получится, от силы, учитывая связи Гордона в «департаменте», удастся пробить четырнадцатый или даже тринадцатый. Мирошкин, переживший «катастрофу», согласился. Почувствовав его слабину, Гордон наконец убедил учителя, что и двенадцатый разряд будет очень даже неплох, — ведь если Мирошкин защитится, он сможет получать зарплату на разряд выше — то есть все по тому же тринадцатому разряду. Андрей Иванович проглотил и это. С сентября Мирошкин, как отработавший в школе три года, перестал получать пятидесятипроцентную надбавку, полагавшуюся молодому специалисту, и его зарплата, таким образом, откатилась аж до девятого разряда. И все это в условиях кризиса! Гордону хватало здравого смысла не раздражать недовольного педагога мелкими придирками по поводу опозданий, и он закрывал на них глаза. Но сегодня Ароныч не выдержал. Мирошкин с любопытством ожидал, что ему скажет директор.

Гордон наконец пожелал кому-то «всего хорошего» и воззрился на подчиненного. По лицу Ароныча учитель понял, что в сравнении с утром настроение у того значительно улучшилось, а потому, как и следовало ожидать, разговор скорее всего будет иметь формальный характер.

— Ну, Андрей Иванович, как вы объясните свое сегодняшнее опоздание?

— Не знаю даже как сказать. Я проснулся вовремя…

— Стал перелезать через жену и задержался минут на пятнадцать. Так?! Ха-ха-ха.

Вспомнив жену, Андрей Иванович слабо улыбнулся шутке директора. В этот момент раздался сигнал на урок. В школе были не старые звонки, а музыкальные мелодии. В данном случае играли «Подмосковные вечера». Дослушав музыку до конца, директор закончил проработку: «Идите, Андрей Иванович, работайте. Больше вас задерживать не буду, а то еще и на этот урок опоздаете. Постарайтесь в будущем вставать пораньше». И, когда Мирошкин уже стоял у двери, добавил: «Пригласите следующего». Андрей Иванович вышел в коридор и сообщил даме с девочкой: «Проходите». Та сразу вскочила, схватила одной рукой, на которой уже висела кожаная сумка, руку дочери, засовывавшей в карман тамагочи, а в другую руку взяла объемный полиэтиленовый пакет, стоявший до этого около кресла. Пакет предательски зазвенел. «Ну, это ему только на закуску, — подумал Мирошкин, покидая канцелярию, — в сумочке небось пакет поменьше по размеру, но весомее по содержанию. Сколько же он за сегодня собрал денег?»

На подходе к классу Андрею Ивановичу встретилась Ангелина Петровна.

— Андрей Иванович, я у вас сегодня забрала из 11-го несколько человек на репетицию. У меня было как раз «окно», очень удачно. Не смогла предупредить. Извините. Я с утра подходила, но вас чего-то долго не было. Опять опоздали?

— Опоздал я на первый урок, а детей вы взяли со второго. Неужели эта сценка важнее прохождения учебного материала?

— Разумеется. Что они у вас там за один урок узнают? Опять какое-нибудь вранье, которое потом перепишут в новом учебнике по-новому.

— Я преподаю не по учебникам…

— Это все равно. Театр, литература — вот вечное искусство, которое возвышает, очищает человеческую душу! А вы, наверное, давно не были в театре?

Мирошкин смутился.

— Какое это имеет значение. Театр тоже бывает разный…

— Ах, мне все понятно! В общем, с директором я согласовала.

— Тогда зачем же вы у меня спрашиваете? — бросил Мирошкин вслед Ангелине, скрывшейся за дверью своего класса, так и не удостоив его ответом. «Старая бл…ь», — подумал Андрей Иванович и, задержавшись еще на несколько секунд в коридоре, чтобы успокоиться, вошел в класс.

* * *

То, что театр бывает разный, Мирошкин узнал летом 94-го года. До этого театральное представление было для него чем-то из далекого детства. В Заболотске своего театра не было, а возить для этого детей в Москву удавалось редко — собственной машиной родители Андрея не располагали и духовным совершенствованием не были увлечены настолько, чтобы ради посещения Таганки или Ленкома решать проблемы ночевки в столице. Не тащить же Андрюшку и Ленку после вечернего представления на электричке в Заболотск! Да и билеты в «стоящие» театры было достать трудно. А живя в Заболотске, это казалось вообще невозможным. Так что в театр Мирошкин ходил только в начальной школе, в том возрасте, когда ему могли быть интересны утренние спектакли. После поступления в институт и переезда в Москву тоже все было как-то не до того. К концу четвертого курса в его московской жизни было только одно культурное событие — просмотр в кинотеатре «Империи чувств», да и этот поход имел утилитарное значение — открывая сексуальный «сезон» лета 1993 года, он был вынужден куда-нибудь пригласить приглянувшуюся ему в метро девицу. Больше знакомиться оказалось негде — обязательной практики для третьекурсников программой обучения не предусматривалось. Когда свет в кинозале включили, Андрей, смущенный финалом киношедевра, начал было извиняться за то, что-де «не знал, что фильм настолько откровенный», но Рита (так звали девушку) принялась с таким знанием дела обсуждать самые пикантные сцены, показанные в картине, что сомнений не было — дело идет к воспроизведению в ближайшее время хотя бы части из них в хрущобе Нины Ивановны на Волгоградке. Кстати, фамилию девушки — Сергеева — Андрей узнал только после первой близости. Тогда же он, кстати, заметил и то, что у нее косит правый глаз, — раньше на этот дефект Мирошкин не обратил внимания благодаря насыщенным теням, которые брюнетка Рита накладывала вокруг очей. Она училась в «Мориса Терезы» (кто это такой, Андрей так и не удосужился узнать). Ему какое-то время нравилось спать с Ритой, но в голове молодого человека изначально, пусть и запрятанная глубоко в мозгу, засела уверенность, что все это несерьезно. Ну в самом деле, не жениться же ему на косоглазой! Оказалось, травя глупые байки, ругая школу, в которую «ни в коем случае не надо идти работать», внимательно выслушивая восхищенные отзывы Риты о Латинской Америке, где она, правда, еще не успела побывать, и обсуждая происходящее вокруг на улице, можно встречаться с девушкой почти три месяца, ничего толком не сообщая о себе и не пытаясь по-настоящему узнать ее. В мае и июне, пока оба учились и сдавали сессию, их общение сводилось к прагматичным встречам в квартире Мирошкина на Волгоградке, где в продолжение нескольких часов молодые люди предавались сексуальным утехам. Ну, еще пили чай. Потом Андрей провожал Риту домой, куда ей было необходимо попасть не позже десяти вечера, — девушка не хотела заставлять родителей волноваться. С июля Мирошкин устроился на работу, а когда в конце месяца Рита укатила с предками в Крым, Андрей не стал дожидаться ее возвращения и опробовал «Империю чувств» вторично — на Наташе Крыловой, с которой также познакомился в подземке. Она училась на юриста в неком Открытом университете, и ее манеры свидетельствовали о том, что Мирошкину попалась девушка «общительная», а раз так, фильм ей должен, безусловно, понравиться. Правда, когда молодые люди входили в кинотеатр, Наташа смутила Андрея сообщением: она картину «вообще-то видела, но с удовольствием посмотрит еще». Поскольку ни ему, ни ей фильм не открывал ничего нового, а Андрея, если честно, даже раздражали восточные мужчины и женщины, предававшиеся разрушительному пороку, пара приступила к любовным играм еще в кинозале, пройдя за время просмотра путь от осторожного прикосновения рук до смелых ласк интимных частей тела друг друга — благо «Империя чувств» идет долго. Как и в случае с Сергеевой, у Крыловой оказался недостаток, выяснившийся лишь в квартире Нины Ивановны, но предопределивший разрыв между молодыми людьми в сентябре, — у Наташи была некрасивая грудь…

«Сезон» 1994 года сначала никак не удавалось открыть — имея незаконченное высшее образование, двадцатиоднолетний Мирошкин начал предъявлять к девушкам повышенные требования. Он уже год охранял склад, предпочитал одеваться в магазинах Levi’s, и у него водились деньги. Имея весь этот набор вкупе с некоторым сексуальным опытом, Андрей стал придирчив и разборчив. Теперь Мирошкин грезил о красавицах с незапятнанным прошлым и светлым будущим, которое им могли обеспечить преуспевающие интеллигентные родители — последние должны были обязательно к девушкам прилагаться. Всем этим требованиям, кажется, соответствовала Лариса, но с мечтами о фее из Исторической библиотеки он решил расстаться. Ему казалось глупым что-то менять в отношениях с девушкой, с которой они уже несколько лет наблюдали друг за другом. «С чего это я вдруг сорвусь и подойду к ней? Что скажу? «Здравствуйте, меня зовут Андрей, я три года не решался, а тут вдруг решился…» Идиотизм!» — так он думал. Лариса, казалось, также не стремилась к сближению. Вероятно, лишь по привычке она усаживалась в читальном зале недалеко от него. Молодые люди по-прежнему отрывали глаза от книг, когда то он, то она по какой-то надобности вставали со своего места или возвращались на него. В следующее мгновение они вновь утыкались в текст, досадуя на себя за этот выработанный годами условный рефлекс, но ничего поделать не могли, стоило только Андрею и Ларисе совершить хоть какое-то движение — глаза друг друга опять повторяли привычное действие…

Давно минули майские праздники, Нина Ивановна уже вовсю «убивалась» на грядках, а Мирошкин все никак не мог сделать выбор. Он действовал с размахом — старался познакомиться со всеми мало-мальски привлекательными девушками на улице и в общественном транспорте. Отказов практически не знал, но, анализируя «улов» за день, приходил к выводу, что «это» не то и «то» не это. Ему хотелось испытать душевную дрожь, любовное томление, то, чего ему уже не давали встречи с девушками типа Риты и Наташи, — связь ни с одной, ни с другой не оставила в памяти ничего подобного. Рутина! Даже предшествующая им пьяная близость с «булочницей» Верой казалась чем-то более интригующим. Это был по крайней мере забавный эпизод. Спустя год он не мог восстановить в памяти лица ни одной из этих трех девиц и, встретив, вряд ли узнал бы их на улице. А между тем общение с ними ознаменовало серьезный сдвиг в его восприятии жизни. Отношения с девушками, преследовавшие низкую, утилитарную цель, казавшиеся обыденностью, расписанной по месяцам, иссушили его душу. Какое уж тут «любовное томление»! На него у Мирошкина, казалось, не осталось нравственных сил. Иногда, правда, чудилось — что-то трепыхается в груди, и он вроде бы решался, начинал звонить по свежеполученному телефону, «загорался», отбрасывал прочие «варианты», которые блекли в сравнении с «фавориткой», но тут выяснялось, что «фаворитка» начинала предъявлять какие-то требования, ожидала от Андрея страстных ухаживаний, рассчитывала долгое время не уступать, проверять его чувства и т. д. Это его пугало. Таких «мечтательниц» Мирошкин безжалостно «задвигал», хотя в глубине души и понимал: девушка, готовая улечься с ним в постель чуть ли не в первый день знакомства без всяких обязательств с его стороны, вряд ли будет соответствовать тому, пусть и очень примерному, идеалу подруги, который Андрей составил для себя. Пару раз он начинал «отношения», но дело не шло дальше двух-трех свиданий в течение одной недели, добившись права на «поцелуй» (так Андрей называл происходившие между ним и его очередной знакомой страстные тисканья с засовыванием языков в рот друг другу на ступенях подъездной лестницы в доме, где жила девушка), он в тот же вечер, возвращаясь домой, встречал «более подходящий экземпляр», «атаковал» очередную красотку и, даже разочаровавшись в ней, одновременно разочаровывался в уже почти «капитулировавшей» девице, оставленной им на лестничном пролете. Все эти расставания происходили легко — его телефона ни у кого из девушек не было, даже пережив не первый сексуальный опыт, его знакомые сохраняли чисто девическую наивность и были свято убеждены, что «звонить должен молодой человек». По крайней мере поначалу.

Его душевный настрой не позволял попросту начать «коллекционировать» девиц, ибо он не гнался за количеством. В душе презирая их, Мирошкин не желал расходовать на «телок» время и нервы. «Лучше меньше, да лучше, — посмеивался он, повторяя про себя незабвенное, ленинское. — На самом деле довольно и одной за сезон, но такой, чтобы действительно зацепила». Это самоограничение и равнодушие к женщинам позволяли Мирошкину в душе быть убежденным — он вполне порядочный, даже «добродетельный» молодой человек. Наличие уверенности в этом было важно для Андрея, оно позволяло ему находить общий язык с его Богом. Будучи с Ним на «ты», Мирошкин верил — Бог понимает, что Андрей хороший, просто ему не везет с женщинами. Не те попадаются. И при этом его планы в отношении той, которую он искал, были по-прежнему ограничены временными рамками «сезона».

Андрей впустую пробегал почти весь май. Родители видели его в течение учебного года мало, но им было ясно, что и этим летом сын не будет радовать их частыми посещениями, — сессия заканчивалась в июне, отпуск ему, Поляничко и прочим охранникам в фирме вроде как и не полагался. Хочешь отдыхать — ищи замену, таков был принцип, но появление такой замены грозило потерей места, которое давало пресловутые семьдесят долларов в месяц — деньги немалые. Поэтому охранники предпочитали надолго не покидать Москву. Андрею это вообще было на руку — в столице было отдыхать интереснее, чем на грядках под Заболотском.

Наконец ему повезло — он встретил ее, долгожданную, — так по крайней мере он начал считать через несколько дней после знакомства с Ириной Лавровой, хотя первое впечатление осталось не сказать что восторженное — «так, средненькая». В день их встречи Андрей поутру направлялся из дома в институт. Впереди него к метро шла невысокая девушка, с остриженными в каре светлыми волосами. На ней были длинное черное платье и черные же туфли на высоком каблуке — одежда, с одной стороны, подчеркивала «складность» ее фигуры, а с другой — удачно контрастировала с цветом волос. Мирошкин обогнал девушку, а затем вновь пропустил ее вперед. Он успел заметить серые глаза на бледном лице и небольшой нос. Когда он отстал, девушка оглянулась и улыбнулась ему. Андрей ускорил шаг, и теперь они шли рядом, едва не задевая друг друга руками. Девушка задумчиво смотрела под ноги и по-прежнему улыбалась своими пухлыми губками. В метро, когда молодые люди остановились, ожидая поезда, она вдруг сама подошла к нему почти вплотную и сказала тихим голосом, слегка проглатывая букву «р»: «Есть предложение познакомиться и дальнейший путь проделать вместе».

В этой фразе, странно взволновавшей Андрея, был как бы двойной смысл. Девушка показалась Мирошкину «не от мира сего», и, в общем, он оказался прав — большей фантазерки и мечтательницы, чем Лаврова, ему не доводилось встречать ни до, ни после нее. А еще она напоминала лицом героиню фильма «Когда деревья были большие»… Андрей прогулял первую пару и проводил Ирину до места работы. Она работала на ВДНХ, от метро еще какое-то время пришлось ехать на троллейбусе, а затем идти вдоль забора Ботанического сада до трехэтажного кирпичного здания, в котором располагалось издательство «Задруга», — здесь Ирина трудилась секретарем. В ее обязанности входило восемь часов в день снимать трубку звонившего телефона и отвечать: «Издательство «Задруга», добрый день». Далее абонент сообщал ей, в ком он нуждается, и Ира соединяла его то с главным редактором, то с художниками, то с бухгалтерией, то еще с кем-нибудь. Как оказалось впоследствии, несмотря на однообразную тупую работу и то, что после окончания школы Лаврова нигде больше не училась, с ней было интересно поговорить. Отец девушки был геологом, ученым, доктором наук, она много читала, сочиняла и рисовала. Работу в издательстве Ирина рассматривала в качестве стажировки, которая в будущем откроет ей дорогу в большой полиграфический мир. Спустя годы, размышляя о прошлом, Андрей Иванович признавался себе, что Ирина Лаврова была одной из самых сильных и определенно самой продолжительной его «любовью», в которой были и свои страдания, и то самое ощущение полета, о котором он читал в литературе, но до того времени не испытывал. С Мешковской поначалу было что-то такое, но «летал» он тогда, если так можно выразиться, невысоко и недалеко, поскольку все его мысли пребывали недалеко от груди и попы однокурсницы. Про последующих «девушек» и говорить не приходилось…

Но все это он понял много позднее, а тем майским утром Андрей расстался с Ириной, не будучи уверенным в необходимости продолжения знакомства, уже привычно получив номер телефона. В памяти осталось, правда, ощущение легкого волнения, которое пробежало по его телу, когда, поднимаясь по эскалатору метро, Андрей как бы случайно провел рукой по бедру новой знакомой, ощутив под пальцами волнующую округлость девичьей плоти. «Ей ведь лет 18–19, совсем девочка. Небось и не было никого — такая восторженная, стихи пишет. Семья интеллигентная. Куда я лезу и зачем? Испорчу ей жизнь, испоганю незабудку своими лапами, и все!» Ирина казалась «вторым сортом», она явно уступала по яркости внешности и Ларисе, и Ильиной, хотя образ Вики за два истекших года заметно поблек в памяти. «Эх, Лариса, Лариса, — подумал Андрей, входя тем же днем в здание Исторической библиотеки, — мечта, которая не сбудется. Довольствоваться придется этой Ириной». Несмотря на столь уничижительное определение возможного места Ирины Лавровой в его жизни, Мирошкин осознавал, что полтора часа, проведенные в обществе секретаря «Задруги», пролетели почти незаметно, ему, как никогда, было в то утро легко и просто болтать с девушкой. Ночью, дежуря в подвале, он уже не сомневался в том, что завтра обязательно позвонит по лежавшему в кармане номеру телефона. «Ждать будет. Простушка», — ему вспомнилось, как Ирина проверила, правильно ли он записал номер, как будто боялась, что из-за досадной мелочи их встреча может не состояться. Проявившийся в этом жесте интерес к его персоне подкупал. Обмануть ее ожидание не хотелось. И все-таки на следующий день Андрей поехал в библиотеку, загадав: «Если Лариса не даст сегодня никакого повода для знакомства, точно звоню серой мышке с Волгоградки». Лариса не только не форсировала их сближение, более того — в эти два дня она даже не появилась в читальном зале.

Домой Андрей вернулся в половине десятого вечера, поел сосисок и решил, перед тем как приступить к просмотру эротики по кабельному телевидению, позвонить Ирине. «Издательство «Задруга», добрый день», — откликнулись по набранному номеру. Андрей сначала подумал, что не туда попал, но голос был знакомый, с мягко исчезающим «р», и он осторожно спросил: «Ира, это ты? Привет, это Андрей. Мы вчера утром познакомились». Девушка в трубке засмеялась: «Да, это я. Совсем за день с ума сошла у телефона. Со мной так часто бывает. Знакомые уже не удивляются. Здравствуй, Андрей. Я очень рада, что ты мне позвонил». Андрею вдруг стало хорошо-хорошо на душе от этого «я очень рада». «А где ты живешь?» — спросила Ирина. Андрей назвал номер дома. «Ты знаешь, я живу в соседнем, у меня окна выходят на твой дом. Интересно, если ты подойдешь к окну, я тебя увижу или нет?» Мирошкин положил трубку, подошел к окну своей комнаты, помахал в темноту рукой и вернулся к телефону. «Ага, я тебя видела. А теперь посмотри, я тебе помашу». Андрей принялся вглядываться в освещенные окна дома напротив. Вскоре он увидел в одном из окон Ирину, неясно различимую, но вполне узнаваемую. Он снова помахал ей рукой, и молодые люди вернулись к телефонным трубкам. «Ты знаешь, — сказала Ирина, — это, наверное, очень странно, но я хочу тебя увидеть. Весь день сижу на одном месте, тянет прогуляться по ночному району. Пойдем вместе». Андрей взглянул на часы — почти одиннадцать. На улице накрапывал дождик, но отказать Ирине он не решился. Через полчаса Мирошкин стоял около ее дома. Было не жарко. «И куда она меня втравила?» — думал Андрей, вспоминая заинтересовавший его на кабельном фильм, просмотр которого пришлось прекратить всего лишь на пятом совокуплении легкомысленных героев и героинь картины. Ирина казалась ему теперь очень странной девушкой: «Какая-то неуравновешенная, и живет рядом, вцепится — не отпустит. Угораздило меня. Ведь правильно говорят умные люди: «Не живи, где живешь». Андрей твердо решил не позволять себе «ничего такого», пройтись и расстаться, вероятнее всего, навсегда.

Из подъезда появилась Ирина, одетая так же, как и в утро знакомства, с дополнением двух деталей — на голове у нее красовалась черная беретка, а в руках был цветной зонт. Берет придавал ей богемный вид. Выпадение зонтика из общей цветовой гаммы вещей Ира тут же пояснила: «Мама дала, боится, что промокну». «А о том, что ты шляешься по ночам, мама не беспокоится?» — хотел было спросить Андрей, но промолчал. Они отошли от дома и пошли вдоль Волгоградского проспекта к метро. Андрей, думая, что дождик маленький, не взял зонта, и, видя, как он мокнет, Ирина пригласила его под свой. Теперь они шли, тесно прижавшись друг к другу, Ирина рассказывала про работу, Андрей и не заметил, как обнял ее. Наверное, это произошло, поскольку так было удобнее укрываться от дождя, но начавшиеся вскоре поцелуи этим не объяснялись. Весь процесс сближения занял полчаса — ровно столько, чтобы дойти до метро и вернуться обратно. Андрей удивлялся себе — ведь решил же ограничиться разговорами, а тут на тебе! При этом Ирина как будто уступала его напору, но, когда они зашли в ее подъезд и Андрей приступил к процедуре ощупывания и оглаживания тела девушки, к той процедуре, которой в последнее время заканчивались все его свидания, Ирина остановила молодого человека и строго спросила: «Сударь, вам не кажется, что для первого дня знакомства это многовато?» Неожиданная строгость тона мгновенно остудила мирошкинский пыл, а вопрос Ирины заставил уважать девушку. Проводив ее до двери — «мало ли что», — Андрей вернулся домой полный самых противоречивых чувств. С одной стороны, он все еще сопротивлялся обаянию «серой мышки», с другой — понимал, что уже не откажется от нее.

Несколько дней они не виделись, и он ей даже не звонил — был занят. Навалились и дежурства в фирме, и необходимость заканчивать курсовую работу. Плещеева всегда строго отчитывала за халтуру, а потерять ее расположение не хотелось — вот и пришлось засесть в библиотеку. Лишь вечером в пятницу Андрей позвонил Ирине. На улице теперь хлестал ливень, Мирошкин рассчитывал отложить свидание с «девственницей-недотрогой» до воскресенья. Когда Ирина взяла трубку, его поразило смешение в ее голосе радости и негодования. Она буквально требовала свидания. Но где? На улице «потоп», куда-либо идти поздно! Нет, этим Ирину было не остановить. Ее интересовало, кто у него сейчас дома? Ах, он один! Тогда она придет к нему попить чаю. Мирошкин кинулся на кухню, думая, чем кроме чая угостить нежданную гостью. Ему показалось, он едва успел выйти из комнаты, как раздался звонок в дверь. На пороге стояла Ирина, мокрая с головы до ног, судя по всему, в этот раз мама ей зонтик не дала. На ней не было черного платья — девушка оделась в какие-то шаровары и футболку. Андрей подумал: на Лавровой домашняя одежда — в чем была, в том и побежала к нему. Помня о том, что в прошлый раз дело у них дошло до поцелуев, Мирошкин потянулся к Ирине, думая поцеловать ее в щеку, но она буквально с порога повисла на нем и принялась покрывать его лицо столь страстными лобзаниями, что растерявшемуся Андрею, которому едва удалось дотянуться до двери, чтобы закрыть ее, стало ясно — прямо сейчас между ними произойдет соитие.

Тесно прижавшись друг к другу, не прерывая поцелуев, спотыкаясь и один раз чуть было не упав, они добрались до дивана. Здесь Ирина отпустила его и в мгновение ока скинула с себя мокрые обноски. Под ними оказалось очень простое белье, изрядно поношенное и местами подштопанное. Впрочем, долго его рассматривать Андрею не довелось — трусики и лифчик оказались сброшенными на пол вслед за верхней одеждой. Ирина стояла перед ним нагая и… прекрасная. У нее были стройные, пропорционально телу длинные ноги, полные руки, по-женски широкие бедра, она вообще была «крепенькая», но при этом новая любовница Андрея обладала узкой талией. Главное же, на чем останавливались глаза, — была красивой формы грудь. Оторвать от нее глаза не представлялось возможным. Андрей был поражен. Он даже непроизвольно лязгнул зубами — ранее такого вожделения Мирошкин не испытывал. Но и Ирину била дрожь, она даже присела на диван, как бы обессилев от желания. Мирошкину едва удалось расстегнуть на себе рубашку — пальцы не слушались…

Никогда у Андрея не было такого потрясающего секса, хотя, казалось, физиологически с ним не происходило ничего нового. Но та энергия, которой заряжала его Ирина, производившая впечатление голодного человека, дорвавшегося наконец до трапезы, эта энергия сделала совокупление с ней незабываемым. А тело! О, это тело…

Кончили они одновременно, что также приятно поразило Андрея. Ему встречались в жизни девушки разного темперамента и опыта, но он не был уверен, что кто-нибудь из них так остро чувствовал его и получал физическое удовольствие от их близости. Конечно же, Лаврова не была девственницей, и сама мысль об этом теперь казалась Андрею смешной. Временно обессилев, они лежали на диване, кажется, выложившись без остатка, но минут через двадцать вновь кинулись друг на друга. Второй раз был ничем не хуже первого, за ним последовал третий, четвертый… В ту ночь они одновременно испытали оргазм восемь раз, Андрей — десять, а Ирина — и того больше, по крайней мере сладкая судорога сотрясала ее тело значительно чаще, чем происходило семяизвержение у ее партнера. Для Андрея та ночь была абсолютным рекордом. Они не спали, изредка ходили в душ и пили чай. Ирина курила.

— Ты очень страстная, — сказал Мирошкин под утро, когда они лежали, обнявшись, в постели, — меня еще ни одна девушка не чувствовала так, как ты.

— Страстная — правда, — ответила она, — только счастья это не приносит. А насчет того, что тебя не чувствовали… Многие девушки сейчас вообще неспособны ничего чувствовать. Наверное, время такое. Они «скучны, неинтересны и меркантильны, и пошлы». Знаешь, чьи это слова? Игорь Северянин. И дальше у него: «Одна гоняется за славой,/Какой бы слава ни была;/Другая мнит простой забавой/Все воскрыления орла;/Мечтает третья поудобней/ Пристроиться и самкой быть;/Но та всех женщин бесподобней,/ Кто хочет явно изменить». Впрочем, все может быть и проще. Тебе просто попадались глупые и ленивые девушки. Ты — замечательный любовник. Красивый, молодой, мускулистый, сильный. Но любая женщина, желающая стабильно испытывать оргазм, должна его добиваться сама. А твои прежние — заметь, я не обиделась на то, что ты, перебирая пальчиками волосы у меня на пиписочке, говоришь о своих прежних бабах, — просто ничего они не хотели делать в постели.

— Что ты имеешь в виду?

— Видишь ли, есть масса способов помочь мужчине. Я, например, во время секса особым способом напрягаю копчик и ягодицы — и порядок — оргазм за оргазмом. Это достигается упражнением, просто надо об этом задуматься однажды.

— А ты давно задумалась?

— Вопрос некорректный. Хочешь узнать, как давно я веду половую жизнь? Такие вопросы девушкам не задают. Скажу только одно — я тоже была такой же дурой, как твои подруги, но общение с моим мужем заставило меня понять, что надеяться можно только на себя.

— С мужем?

— Да, я замужем уже год, и уже четыре месяца как мы не живем вместе.

— Сколько же тебе лет?

— Фи! Опять неприличный вопрос, который женщинам не задают. Мне восемнадцать лет.

— Ты вышла замуж в семнадцать?

— Да, а что тебя смущает? Мы с Долюшкиным — такая фамилия у моего мужа — получили разрешение.

— Он старше тебя?

— Ему двадцать пять лет.

— Ого! Взял, значит, и сорвал юный цветок.

— Ну, еще неизвестно, кто и что у кого сорвал. Наверное, это было какое-то обоюдное затмение. Я тогда, после окончания школы, переехала пожить к бабушке. Есть такой небольшой город под Москвой — Заболотск. У меня мама оттуда. Бабушка там работала в библиотеке. Меня взяли по ее протекции туда же. Я книжки выдавала, а Долюшкин шел мимо библиотеки и увидел меня в витрине (я ее украшала, новый дизайн придумала, чтобы читателей больше стало). Увидел и зашел записаться. В общем, дальше понятно…

Услышав про Заболотск, Мирошкин хотел было признаться, что он тоже оттуда, но раздумал и начал расспрашивать про мужа.

— А чем он занимается?

— Да ничем. Он му…к. Закончил восемь классов, поступил в ПТУ, не окончил, бросил. У него даже среднего образования нет. Сходил в армию, работал, где придется — то сторожем, то дворником. Сейчас книжками торгует, у него свой развал у Московского дома книги на Калининском проспекте. На гитаре играет волшебно. Этими песенками меня и купил.

— А дальше?

— Переехали после свадьбы в Москву. Он комнату в коммуналке снял. Сначала весело было. Из любой мелочи мог сделать праздник. Однажды на мой день рождения — на восемнадцатилетие — пришел и говорит: «Я тебе приготовил сразу три подарка — большой, средний и маленький. Закрой глаза, вытяни руки». Я протягиваю, а он кладет на них линейку, карандаш и ластик. Правда, здорово?!

— Правда. А расстались из-за чего?

— Начал на мне свои финансовые неудачи срывать. Бил. Однажды пришел домой пьяный, избил, а потом еще и изнасиловал. А я насилия не люблю.

— А его любила?

— Да, наверное. Иначе зачем бы замуж пошла за такое дерьмо. Хотя предложение он мне сделал после того, как бабушка нас застукала у себя дома. В постели. Я приболела, она пошла в библиотеку, а Долюшкин пришел меня навестить. Приди бабушка на полчасика попозже — так бы и осталась я в девках.

— Он был твоим первым мужчиной?

— Опять пошлые вопросы. Не разочаровывай меня. Нет. Девственность я потеряла в пятнадцать лет, все в том же проклятом Заболотске. Приехала к бабушке, а по дороге меня затащили в подвал десять здоровых мужиков и изнасиловали. Как это? «Пустили по кругу». Не выпускали целые сутки, трахали по очереди. Потом избили и закрыли. Я долго провалялась без сознания. Глаза затекли от крови, кое-как всмотрелась — свет. Поползла к нему. Ползла два дня. Это мне все потом рассказали. Оказалось — подвальное окно. Начала звать на помощь. Через какое-то время услышала уборщица. Вызвала милицию и «скорую», вытащили меня. Я голая, страшная, вся в крови и грязи. Полгода по больницам провалялась. Чуть было в психушку не угодила. Они меня еще к тому же гонореей заразили. Так что с невинностью вот так получилось…

— А потом?

— Суп с котом. Ну, что потом. Потом я ушла из школы. Была отличницей, на медаль шла. А после этого… В общем, в школе узнали. Хотелось уйти туда, где меня никто не знает. Перевели в другую школу. Ее и окончила. Хорошие девочки со мной не общались — все равно там стало известно. Доброго имени не купишь. Это теперь я точно знаю. Правда, нашлась одна — начали дружить. Только она оказалась конченная бл…ь. Линда ее зовут. Линда Храпунова. Одно сочетание имени и фамилии уже говорит о дурной наследственности по всем линиям родства. И правда, родители у нее алкоголики. Она с взрослым мужиком жила, тридцатилетним, пила, в школе знали, но тянули ее до выпуска. А тут забеспокоились — две плохие девочки сошлись — как бы чего не вышло. Вызвали моих родителей. А они и так были на взводе после всего произошедшего. Наорали на меня, я вообще из дома ушла к Линде. Сама не стала такой, как она, потому, что все-таки не была скотиной. В общем, между мной, родителями и директором было заключено соглашение. Я еду в Заболотск, а они мне делают аттестат о среднем образовании. Так я опять у бабушки и оказалась. Сначала не хотела ехать, воспоминания неприятные, ассоциации всякие, а потом абстрагировалась, ничего. Клин клином вышибают.

— А те — насильники. С ними что?

— Не знаю. Мы заявление написали, со мной следователь побеседовал. Но дальше — неизвестно. Может, поймали, только на суде я не была. Кстати, не беспокойся — меня вылечили, а вот детей я, наверное, иметь не смогу.

Она замолчала. Мирошкиным вдруг овладело чувство огромной нежности к этой истерзанной девушке. «Нельзя ее бросать, нельзя», — думал он, хотя вроде и не собирался этого делать. (Впрочем, кто знает? Может быть, уже тогда уговаривал себя?) Андрей обнял Ирину, она прижалась к нему и заснула. «Спит, — подумал он, — я после таких воспоминаний глаз бы, наверное, не сомкнул». И правда, Мирошкин уснул только через полчаса. Утром она ушла.

В субботу Андрей проспал полдня и проснулся от звонка в дверь. На пороге стояла Ирина. До двух часов ночи они непрерывно занимались сексом. Девушка была абсолютно раскрепощенной — по крайней мере кричала так, что стены хрущобы, казалось, дрожали, а кто-то из соседей даже постучал по трубе отопления. На дежурство Мирошкин не пошел — по телефону уговорил сменщика выручить. Тот с радостью уступил Андрею воскресенье. Когда Андрей признался Лавровой, что чертовски устал, завтра ему дежурить в фирме и предложил поспать, Ирина тут же оделась и ушла, сказав, что спать она может и дома, а ему лучше выспаться одному. «А то я тебе все равно спать не дам», — добавила она напоследок. Андрей оделся и поплелся ее провожать. На улице они еще час целовались, так что, вернувшись домой совсем без сил, он заснул одетым.

Последующие две недели влюбленные встречались во все дни, свободные от ночных дежурств Мирошкина. Она приходила поздно — после десяти вечера — «было много работы», так что ему удавалось и готовиться к сессии, и ездить в библиотеку. Это занятие, над которым посмеивались все его предыдущие, Ирина одобряла и любила помечтать, как однажды она покажет его книгу знакомым и похвалится, что была когда-то знакома с автором.

— Ты думаешь, мы расстанемся? — спрашивал Андрей.

— Кто знает, — отвечала она, — все имеет конец, даже хорошее. Но мне бы не хотелось тебя потерять.

Их отношения казались Андрею идеальными, но как-то Ирина предложила сменить обстановку.

— Что-то у нас все одно и то же — секс и работа. Давай куда-нибудь выберемся.

— Давай, а куда? — Мирошкин был непрочь внести в их отношения разнообразие.

— Ну, я не знаю. Есть же какие-то культурные мероприятия в Москве — театры, кино, выставки…

— Надо подумать. «Досуг в Москве» купить, что ли… Кстати, как ты относишься к восточной культуре? Можем сходить на «Империю чувств».

— Ну, это совсем какое-то старье. Ладно, я подумаю, куда нам сходить.

Надумала она уже на следующий день, хотя Андрей был готов поклясться — предложенный вариант имелся у нее заранее.

— Давай в театр сходим. Сейчас, правда, сезон почти везде закрыт. Но я тут поговорила с Линдой. Она сейчас встречается с режиссером одного нового театра — говорят, гениальные вещи ставит. Он долго готовил эту постановку, на прошлой неделе был премьерный показ. Завтра второе представление. Линда приглашает. Кстати, бесплатно.

— Линда? Ты ведь говорила, что это какая-то проститутка. Выходит, ты с ней общаешься!

— А почему мне с ней не общаться? Она мне ничего плохого не сделала. Мы иногда созваниваемся. Она, кстати, очень интересный человек. И с режиссером у нее серьезно — они фактически муж и жена. Линда ему даже помогала — придумала костюмы к спектаклю. И что это за морализаторство? Ты, может быть, и меня презираешь? У меня тоже репутация не ахти.

Мирошкин не нашелся, что ответить. То, что Ирина общается с этой Линдой, его неприятно поразило. Весь составленный им образ своей подруги — жертвы страшного стечения обстоятельств — как-то вдруг смазался. Она, выходит, и не стыдится ничего, и продолжает со всякими шалавами общаться! На спектакль он пойти согласился, но попросил Ирину избавить его от необходимости общаться с этой Линдой. Ирина презрительно улыбнулась: «Не волнуйся, присутствие на спектакле нас ни к чему не обязывает. Это второй прогон для зрителей. Обычно на первом спектакле актеры выкладываются по полной, поэтому второй спектакль играют на порядок хуже. Принято на второй прогон приглашать родственников и друзей — чтобы не играть при пустом зале, а публика, чтобы была благожелательная. Этот театр экспериментальный, родственники, особенно кто постарше, могут всего не понять. Поэтому приглашают друзей». А затем добавила уже мягче: «Ну, Андрюша, ну пойдем, посмотрим. Интересно же. Что ты меня все как станок используешь?!»

На следующий день Андрей надел джинсы, завязал шнурки на новых блестящих ботинках Carlo Pasolini, и поверх рубашки в разноцветную полоску надел свой единственный пиджак — зеленого цвета. Образом своим он остался доволен — вполне модный облик. Ирина выпорхнула из подъезда в облегающем черном платье, коротком настолько, что оно едва прикрывало ее попу. Это смелое платье из мягкого материала, похожего на плюш, в наборе с черными туфлями на высоком каблуке очень шло ей. Она была едва заметно, но красиво накрашена. Увидев ее, Андрей остановился на месте — пришлось ненадолго задержаться, так как наступившее возбуждение сковало его движения. Ирина осталась довольна реакцией. «Это лучший комплимент», — заявила она. Путь их лежал на «Чистые пруды», выйдя из метро, пошли по закоулкам старой Москвы, пока наконец не добрались до подвала, над которым красовалась вывеска, сообщавшая, что здесь находится какой-то, то ли «молодежный», то ли «экспериментальный», то ли и то и другое одновременно, театр. Андрей не успел прочитать вывеску. Зал был небольшой, душный. Мирошкин пожалел тогда, что напялил на себя пиджак. На простых стульях, расставленных в несколько рядов, разместилось человек пятьдесят зрителей. У входа каждый из них получил лист бумаги, озаглавленный «Муха-цокотуха». «Вот это — Линда», — Ирина обратила внимание Андрея на высокую плоскую блондинку, с лицом фотомодели, правда, несколько истасканным, которая стояла у сцены рядом с маленьким мужчиной лет пятидесяти, похожим на жабу. Оба курили, как бы демонстрируя, что театр, и вправду и «молодежный», и «экспериментальный». «Это ее гражданский муж», — продолжала давать пояснения Ирина. Линда, в общем, оказалась такой, какой ее себе и представлял Андрей. Про подобных девушек Ольга Михайловна Мирошкина обычно говорила: «Пробы ставить негде». Линда, обратив большие пустые голубые глаза на Лаврову, помахала ей рукой: «Кошка, привет!» Затем с некоторым любопытством она рассмотрела Андрея, что-то сказала своему «мужу», после чего тот посмотрел как бы сквозь Ирину и Андрея и кивнул им. К облегчению Андрея, на этом их общение закончилось.

— Почему ты — Кошка? — поинтересовался он у Лавровой.

— А это мое школьное прозвище, — ответила она. Андрею ее прозвище совсем не понравилось, было в нем что-то пошлое и развратное. Он хотел было еще позадавать Ирине вопросы о том, как она стала Кошкой, но девушка устремилась к стульям.

Когда они сели на отведенные места, Андрей развернул полученный листок. Это не была программа спектакля, то были мысли режиссера о его постановке, своеобразное пояснение, за подписью «Ю. Наумов». На листе были и рассуждения о тексте и подтексте бессмертного произведения Чуковского, давались определения персонажам, пояснялось, что именно эта постановка позволяет понять «скрытый смысл, заложенный в гениальной антикоммунистической «Мухе-цокотухе».

В зале погас свет, и зрители услышали громкий звук катящейся монеты, которая наконец упала и зазвенела. Свет зажегся. Послышалась тягучая мелодия, оставлявшая гнетущее впечатление. На сцене показалась похожая на Линду блондинка, одетая в белое платье. Впрочем, слово «одетая» в данном случае было неуместно. Верхняя часть платья представляла собой сходившийся к талии конус, из широкой части которого выглядывали груди девушки, вернее — учитывая их размер — соски. На бедрах у нее была закреплена юбка, напоминавшая то ли балетную пачку, то ли широкой абажур от торшера, ниже которой виднелись тощие бледные ноги, одетые в чулки, прикрепленные на резинках к поясу. Девушка изгибалась во все стороны, стараясь с разных ракурсов показать зрителям свои мощи и нижнее бельишко из секс-шопа. В руках блондинка держала два поводка, на которых она провела по сцене пузатых, покрытых шерстью мужичков, одетых в кожаные штаны на помочах и тяжелые ботинки. Оба были с голым торсом, зато их лица скрывались под кожаными мешками с прорезями для глаз и рта. Прорези для рта закрывались на молнию. Вероятно, все, что было надето на этой троице, и представляло собой плод фантазии Линды, о чем говорила Ирина. Девица спустила пару в мешках с поводков. Они промаршировали по сцене в направлении зрителей и, оказавшись на переднем плане, синхронно расстегнули молнии на ртах, а затем сообщили:

«Муха, Муха-цокотуха,

Позолоченное брюхо!

Муха по полю пошла,

Муха денежку нашла.

Пошла Муха на базар

И купила самовар».

При этом руками они указывали на блондинку в белом, ясно давая понять, что она-то и есть та самая Муха-цокотуха. Услышав о том, что ее героине полагается посетить базар, блондинка бросилась со сцены в зал и начала усаживаться на колени к мужчинам, сидевшим в первом ряду, и елозить по ним. Иногда, ради разнообразия, она закидывала левую ногу на шею зрителю и притягивала его голову к своему паху, одновременно изображая на своем лице восторг и постанывая как бы в экстазе. Это заняло минут десять. Затем на сцене появилась крупная грудастая женщина, из одежды на которой был только большой кран из папье-маше, закрепленный на лобке. Увидев «самовар», Муха-цокотуха покинула зрителей и начала сзывать на чаепитие тараканов, букашек и т. д., четко и с выражением воспроизводя текст первоисточника. Следом за «самоваром» на сцене возникла сходная с ним по комплекции женщина, из одежды на которой была огромная круглая коробка от торта, закрывавшая от зрителей область бедер, на крышке которой торчали рюмки и две бутылки водки. С головы и до коробки новый персонаж покрывал крем. Судя по всему, это был торт. Выбежавшие на сцену «тараканы» и «букашки», разного пола, соответственно одетые только в едва заметные на их телах трусики, устроили на сцене имитацию свального греха. Среди копошащихся вокруг «самовара» тел выделялась Муха-цокотуха, с которой «тараканы», оставлявшие ненадолго своих «букашек», по очереди предавались утехам, решив, видно, показать все позы из рисунков к «Камасутре» в динамике. Впрочем, и «букашки» были не прочь усладить плоть хозяйки праздника, показывая тем самым, что Муха-цокотуха в трактовке «Ю. Наумова» бисексуальна. Периодически от этой кучи-малы отделялся то один, то другой ее участник, который подходил к «торту», чтобы пропустить рюмочку-другую. При этом, выпив, «таракан» или «букашка» слизывали крем с тела, застывшего рядом с «самоваром» «угощения». В зале было нестерпимо жарко и накурено — на теле «торта» появились подтеки пота, с которыми сладости стекали по ее ногам на пол. Персонажем, привносившим в происходящее элемент комического, была огромная тетка, вся покрытая складками жира, которая, судя по прикрепленным к потной спине желтым крылышкам, являлась «бабочкой-красавицей». В тексте оригинала ей, помнится, предлагалось откушать варенья, в постановке режиссера-новатора никакое варенье «бабочку» не интересовало, она всеми силами стремилась составить в групповухе конкуренцию Мухе-цокотухе и потому кидалась на каждого «таракана». Если бы не ее клоунада, возня на сцене, продолжавшаяся под какофонию, выполнявшую функцию музыки, без малого полчаса, могла порядком осточертеть.

Наконец перед зрителями появился Паучок. Его изображал совсем пожилой актер, на котором из одежды имелись усы, фуражка и поношенный френч, из-под которого виднелись обнаженные гениталии, покрытые седыми волосами. В руках он держал курительную трубку. Зрелище было жутким. С этого момента Андрею все происходящее на сцене стало казаться нереальным. Кстати, в пояснении «Ю. Наумова» сообщалось, что «в образе Паука-импотента перед зрителями предстает командно-административная система советского времени — бесплодная по самой своей природе». С выходом Паука групповуха на сцене прекратилась, поскольку все ее участники разбежались, за исключением Мухи-цокотухи, без сил рухнувшей на пол. Правда, она тут же перевернулась, встала на колени ничком, обхватив голову руками. Теперь к зрителям был обращен ее белый зад, практически голый, — ниточка трусов, утонувшая в попе, в общем, ничего не скрывала. Как и все прочие в зале, Мирошкин пересчитал про себя четкие синяки на ягодицах девушки — на каждой, правой и левой, их оказалось по четыре — и понял, что они были оставлены мужскими пальцами. Паук задумчиво подошел к торту, посмотрел на рюмки, затем взял в руки бутылку водки и сделал несколько больших и жадных глотков. Видно, в свободное от занятий искусством время он сильно пил. Затем старик оглянулся на Муху-цокотуху и, с видимой досадой оставив бутылку, схватил героиню своими нетвердыми руками. Пара в мешках на головах, читавшая текст, видя происходящее, в ужасе заключила друг друга в объятия. Жертва и ее похититель, который едва дышал от выпавших на его долю нагрузок, исполнили танго, постепенно удаляясь со сцены. Наступил антракт.

Когда они вышли в фойе, Мирошкин принялся уговаривать Ирину уйти со второго акта.

— Это какая-то похабень, которая вызывает у меня тошноту.

— Как ты можешь так говорить. Это просто оригинальная трактовка вещи. Вот я давно не перечитывала Чуковского, теперь обязательно почитаю.

— Господи, а «Колобка» этот Наумов не собирается ставить? Там тоже можно много чего «оригинального» найти. Особенно если вдуматься в смысл словосочетания «я тебя съем». А если представить себе Колобка и Зайца, Колобка и Волка. А Колобок и Лиса! Это вообще будет переворот в искусстве. Хотя начать надо с оригинальной трактовки образов Деда и Бабы. Сделать их Марксом и Энгельсом!

Ирина засмеялась, но сдаваться не собиралась.

— Какой ты косный! Ведь все, что происходит на сцене, — это язык образов, условностей. Ты хоть бы пояснение прочитал. Специально для таких, как ты, написано. И неужели тебе неинтересно, что будет происходить после антракта.

— Я эту бумажку прочитал внимательно. Если соединить ее содержание с первоисточником, то все предсказуемо. Паук будет истязать Муху-цокотуху, поскольку он не может иначе достичь сексуального удовлетворения. Потом появится Комар. Я уже сейчас достаточно четко себе его представляю, учитывая увиденные костюмы, порожденные фантазиями Линды. После гибели Паука нам покажут слияние в экстазе оставшихся в живых насекомых. Сначала — только Комара и Мухи, а потом всех вместе. В пояснении ведь четко сказано — «в финальной сцене продемонстрировано торжество демократии и полное освобождение героев произведения от гнета догм тоталитарного общества, воплощенного в образе Паука». После сцены чаепития в первом акте, я знаю, как будет происходить это «освобождение».

Ирина не сдавалась, Андрей настаивал. Наконец девушка уступила. Мирошкину показалось, что решающим здесь стало то пренебрежение, которое продемонстрировала Линда к своей бывшей однокласснице. В антракте Храпунову и Наумова окружили какие-то люди, поздравлявшие режиссера с «гениальной постановкой». Линда даже не сочла необходимым подойти к Ирине, а к ней пробиться было решительно невозможно, да и не к чему — поговорить все равно не удалось бы. Ирина обиделась и уступила уговорам Андрея. По дороге к метро она возмущалась: «Вот сука! Даже не подошла. Ее этот Наумов трахает, и она думает: все — проникла в театральную элиту. А у самой отец на ЗИЛе всю жизнь вкалывал». Андрей хотел поддержать это ее направление мыслей, но зря — только «нарвался».

— А ты-то тоже. Из-за тебя теперь Линде позвонить будет неудобно. Ушли. Ты так ко всему новому относишься, или только сейчас тебя вдруг переклинило? — выговаривала ему Ирина.

— Смотря что считать новым. Меня вообще многое не устраивает из того, что появилось в России за последние годы. Нищета, наркотики, тупые новые русские, например. Дальше продолжать? — Андрею казалось, что продолжать не придется, но не тут-то было.

— Может быть, ты вообще за «совок»? — спросив, Ирина на секунду остановилась и всмотрелась в лицо своего любовника, как бы стараясь угадать в нем скрытого «красно-коричневого».

— Вот уж, не знаю, с чего ты взяла? Да я еще задолго до девяносто первого года понял… — начал было отметать обвинения в косности Мирошкин, но Ирина его перебила:

— Я тебе скажу, в этой стране то, что ты перечислил, было и раньше. И наркотики, и нищие. Мои родители, когда поженились, уехали на некоторое время в Якутию — там отцу за работу платили больше. Хотели на «кооператив» скопить. Мама с бабушкой — матерью отца — не ужилась. Не нравилась бабушке сноха-провинциалка. Ну, потом бабушка умерла, мы и вернулись в ее квартиру. Так вот, в Якутии даже в советские времена были бомжи, их называли «бичами». Жили в норах, в лесу, как звери. Целыми колониями. А новые русские бывают разные. Среди них много энергичных умных людей. Да что с тобой говорить! Ничего о жизни не знаешь. Сидишь в своей библиотеке! Ты из Москвы-то, наверное, ни разу толком не выезжал. Чем живет остальная Россия, даже и не знаешь. Но хотя бы на нашу Москву посмотри! Какая красавица становится!

— Я, конечно, в Якутии не жил, но как живет остальная страна, знаю. Плохо она живет. И об этом говорят не только коммунисты. А что касается того, что я москвич, так это не так. Я, между прочим, земляк твоей мамы — мои родители живут в Заболотске. Эту квартиру я снимаю, даже не квартиру, а комнату. Заметила, что вторая комната закрыта? Там живет моя квартирная хозяйка. Она сейчас на даче обитает.

Ох, напрасно он сказал про Заболотск. Ирина сразу замолчала, и, судя по лицу девушки, невеселые у нее были думы. В тот вечер и она, и он раскрылись друг перед другом с неожиданных сторон. С посещения «Мухи-цокотухи» в манере общения Ирины с Андреем ненадолго появилась настороженность, как будто она ждала от него какого-то трюка, неприятного сюрприза. Впрочем, это, кажется, скоро прошло, и все пошло как прежде.

* * *

Третий и четвертый уроки — в 9-м «А» и 5-м «Б» соответственно, — казалось, тянулись медленнее, чем первые два. Андрей Иванович и так давно не испытывал удовольствия от общения с детьми, а тут еще — «короткий день», концерт. Каждый проведенный в такой день урок — испытание. В первый год работы учителем Мирошкин еще был увлечен, вернее — увлекся процессом обучения. Он даже начал размышлять о том, что, давая уроки, готовит будущее России. То, что школа была специализированной, с углубленным изучением английского языка, только стимулировало его рефлексию — ну как же, дети из обеспеченных семей, им, преуспевшим, через несколько десятилетий рулить политическим процессом, а как известно, «войны выигрывают учителя истории» и т. д. Какую именно «войну» он собирался выиграть, Мирошкин вряд ли мог объяснить. Через пару лет энтузиазм подрастерялся. И не то чтобы дети его разочаровали — вовсе нет, — они ловили каждое сказанное им слово, были готовы стать «материалом в его руках», но… Все дело было в нем самом. Он всегда рассматривал свое пребывание в школе как временное, а когда засел за написание текста диссертации, вообще прекратил готовиться к урокам. Оказалось, работать можно было и так. Вслед за прекращением подготовки к урокам куда-то исчезли и мечты о просвещении российского народа. Андрей Иванович стремительно превращался в посредственного урокодателя. Да что там превращался — уже превратился! С таким отношением к делу из школы надо было уходить, он и рассчитывал это сделать после защиты, а вот теперь, из-за проклятой пропавшей диссертации, все поменялось, и уйти, как оказалось, было некуда и незачем. Оставалось тянуть лямку на самых унизительных условиях.

С началом этого учебного года любое происшествие на уроках, любое потрясение, грозившее утяжелением доставшегося Мирощкину «груза», вызывало у него раздражение. А тут недавно в 9-м «А» произошел неприятный инцидент: один ученик — сейчас уже Андрей Иванович не помнил к чему — Коля Щетников высказался в том смысле, что «черных нужно бить». Тут же на уроке произошла истерика со Стелой Гасановой, учившейся с Щетниковым в одном классе. «У нас в Баку, — рыдала она, — к русским относятся как к родным. Мой отец работает на вашу Россию. А вы все нас ненавидите». Девочку удалось успокоить, до директора, слава богу, дело, кажется, не дошло, Щетникова отругала классная руководительница — Надежда Пантелеймоновна Красинская — отругала, а потом сказала Мирошкину: «Тоже мне — «работает он на Россию». Что он тут только делает, неизвестно, приехали в Москву лет семь назад, а уже трехкомнатную квартиру купили. Плодятся — кроме Стелы еще двоих детей завели. Тьфу». Андрея Ивановича, с одной стороны, также раздражали все чаще и чаще попадавшиеся на улицах Москвы малосимпатичные смуглые южане. Вспоминались ему и прочитанные в конце 1980-х в газетах так взволновавшие его тогда описания погромов русских в Баку. А потому Гасанова у него жалости не вызывала. С другой стороны, в силу советского воспитания Мирошкин был пока не готов исповедовать откровенный национализм. В общем, произошедшее вполне могло оставить Андрея Ивановича равнодушным, если бы не одно «но». Все эти межнациональные страсти рано или поздно грозили разбирательством у Ароныча, известного интернационалиста, с неизбежными вопросами, типа — «на чьем уроке» и «что вами было сказано в ответ».

А в 5-м «Б» учителя истории, правда, по другой причине, раздражал Петя Грачев. Это был умненький, но, к несчастью для педагога, увлекающийся историей мальчик. Надо сказать, что Мирошкин, для увеличения себе нагрузки, уже года два фиктивно руководил историческим кружком. За это время он честно провел всего два заседания кружка, из них одно учредительное. На него пришли несколько старшеклассников, Андрей Иванович повторил им то, чем когда-то заморочил ему голову Кураш, но дело не пошло. То ли дети оказались слишком заняты, то ли они не поверили Мирошкину, что информация, полученная ими за дополнительный час сидения в школе, сможет перевернуть их жизнь, но на третье заседание пришла одна девочка, которую Андрей Иванович благодушно отпустил домой, сказав, что с одним человеком заниматься не будет. Больше кружок не собирался. Сначала Мирошкин расстроился из-за невнимания детей, а потом решил, что все к лучшему. Теперь он в конце четверти заполнял журнал ведения кружковой работы, в списке которого числились как дети, явившиеся на те первые заседания, так и те, кто даже не собирался этого делать. Такое положение вполне устраивало и учителя, и руководство школы — он экономил собственное время, получал пусть небольшие, но нелишние деньги, а администрация закрывала позицию в отчете. И вот теперь этот Грачев…

У него всегда были вопросы к учителю, а потому, когда урок в 5-м «Б» еще только начинался, Андрей Иванович мысленно прощался с возможностью отдохнуть после него — мальчик не отпускал историка на перемену, приставал к нему с расспросами. Для Мирошкина пять-десять минут перемены были необходимы — дети его теперь слишком утомляли. Со звонком с урока он быстро выгонял их из класса, закрывался на ключ, говоря, что кабинет необходимо проветрить. Так и тянул занятия — от перемены к перемене, считая все происходящее в школе потерей времени. Но Грачева выставить из класса было непросто — он имел полное право задавать свои вопросы и получать на них ответы. А как раз в тот злополучный день, когда Щетников в 9-м «А» решил бросить вызов азербайджанской диаспоре в лице Гасановой, зануда Грачев поставил перед учителем вопрос, который заставил сердце Андрея Ивановича сжаться: «А правда у нас в школе есть исторический кружок?» Что было ему ответить: «Есть, но он для старшеклассников». Мальчик не сдавался: «А можно я на него приду хотя бы разок, послушаю?» Андрей Иванович и тут не растерялся: «Видишь ли, Петя, я рад, что тебя интересует история, и мне хотелось бы, чтобы ты не только пришел один раз, но и стал постоянным участником кружка. Поэтому давай так договоримся — пройдем Древний мир (это пятый класс), Средние века (это шестой) и хотя бы историю России до конца восемнадцатого века (это в седьмом) и тогда — милости прошу». Мальчик вроде бы отстал, но случай все равно был скверный.

Когда уроки закончились — пятый и шестой в 11-м «Б» и 9-м «Б» классах отменили по случаю Дня учителя, — Андрей Иванович вздохнул с облегчением. Оставалось пережить концерт силами детей и учителей (Мирошкин не участвовал) и педсовет. Устроить педсовет после концерта было решением Гордона, которое могло показаться идиотским только на взгляд человека постороннего. По заведенной уже третий год практике в первую пятницу октября, вечером, накануне Дня учителя, все педагоги школы № 12…, возглавляемые директором, грузились в автобус и отправлялись отмечать свой профессиональный праздник в «Журавушку» — дом отдыха в Подмосковье. Там их ждали накрытые столы, номера, возможность подвигаться на дискотеке, пофлиртовать и, конечно же, погулять на природе. «Журавушка» обходился школе в какую-то символическую сумму, если вообще обходился, — никто толком не знал, какие договоренности были на сей счет у Ароныча с директором завода, которому дом отдыха принадлежал. Сын директора учился в школе, и, опять-таки по слухам, между отцом и Гордоном было достигнуто соглашение — мальчик, живший в отдаленном от «Краснофлотской» районе Москвы, не только учится в школе № 12…, но и заканчивает ее с золотой медалью, а за это раз в год на выходные учителя школы могут себе позволить отрыв в «Журавушке».

Мирошкин слышал об этих уик-эндах на природе много увлекательного, преимущественно от завуча Татьяны Семеновны, особенно поначалу, когда почти все воспринимали Андрея Ивановича как подходящую партию для Алки — дочери завуча. Когда он женился, вовлекать историка стали заметно меньше, но все-таки в покое полностью не оставляли, и, если честно, Мирошкин жалел о том, что ему никак не удавалось попасть в «Журавушку», — все мешали разные причины. Вот и в этом году у него не складывалось поучаствовать в общешкольной пьянке — предстояло вечером ехать на халтуру — преподавать в Институте права и экономики. А как хорошо было бы пройтись слегка выпивши по лесу и подышать осенним подмосковным воздухом! Коллеги искренне сочувствовали Мирошкину, предвкушая безудержное веселье. В первую поездку в «Журавушку» в ожидании отъезда педагоги промаялись в классах до вечера, хотя все, кто собирался убыть в дом отдыха, приехали в школу уже с утра с сумками, в которых лежали наряды на два дня. Виноват был где-то запоздавший автобус. Многим такое времяпровождение показалось глупым. Поэтому через год педагоги прибыли на место работы с более тяжелыми баулами, в которых кроме одежды поместились еще и спиртное, и немудреная закуска. В результате после уроков, в ожидании опять запаздывавшего транспорта, все надрызгались до такой степени, что выйти к автобусу несколько педагогов просто не смогли, а Николай Сергеевич, учитель физики, вообще выпал из учебного процесса на неделю. Ошибки учли — и концерт, и педсовет позволяли не только заполнить время до отправления, но и провести его с пользой. Мирошкину инициатива директора нравилась мало — он-то никуда не ехал, сидение на педсовете означало лично для него потерю этого самого времени. Но деваться было некуда — всех остальных такой график работы и отдыха вполне устраивал — автобуса оставалось ждать недолго, и учителя, «начав праздновать», не успевали «набраться» до отъезда.

Разобрав и распихав покомпактнее по своей сумке полученные от детей и родительских комитетов подарки (кружку, книжку Иннокентия Анненского «Кипарисовый ларец», коробку конфет, флакон туалетной воды с резким запахом), Мирошкин пожалел, что у него нет своего кабинета — тубус с египетским папирусом и бутылка коньяка, полученная от Пугачевой-старшей, никак не вмещались. Пришлось положить их отдельно, в пакет, переложив в него и конфеты. «Так и в глаза меньше бросается, а рука все равно занята», — решил Андрей Иванович и, оставив вещи в классе, пошел в актовый зал, который был уже полон народа. Ближе к сцене сидели младшие классы, но первый ряд заняла элита — Ангелина Петровна, пара завучей и, в центре, Ароныч, усадивший рядом с собой какого-то крупного седого мужика в очках. «Знакомое лицо. Какой-то почетный гость», — понял Мирошкин. За ними сидели классы в порядке возрастания, так что 11-е оказались в самом конце. На стульях, стоявших по краям помещения, под окнами, разместились учителя, с таким расчетом, чтобы дети, сидевшие в центре, оказались как бы зажатыми между двумя рядами наблюдавших за их поведением педагогов. Сбоку от сцены стоял оператор с профессиональной камерой, на которой было написано: «Вести». Андрей Иванович знал: многие директора московских школ были не прочь пригласить к себе на День знаний и День учителя журналистов, а вечером увидеть в «Новостях» по какому-нибудь каналу сюжет о праздновании именно в их школе.

Гордону нельзя было отказать в ловкости — ему это удавалось делать часто. Телевизионщики, судя по всему, пребывали в некоторой растерянности — актовый зал облезлый, давно некрашеный, с тусклым освещением. Все это оказалось бы кстати, готовь они материал для передачи об упадке в России культуры, но задание-то пославшего их сюда руководства было другое — показать праздник. Теперь им приходилось думать о том, как исхитриться и заснять процветающее учебное заведение, вид которого мог вызвать у зрителя позитивные эмоции…

Шум в зале стих — Эммануил Аронович поднялся по жалобно заскрипевшим под его ногами шатким ступеням на сцену и открыл праздник. Поздравив присутствующих, он сообщил, что в зале находится одна из старейших школьных учительниц Москвы Мария Ивановна Никифорова, которая «тоже работала в нашей школе». На слове «тоже» было сделано ударение так, чтобы присутствующие поняли — «вообще все», чего в Москве есть хорошего, есть именно в школе № 12…, которой руководит уже тридцать лет такой талантливый и замечательный директор. Со своего места поднялась совсем древняя старушка, такая маленькая, что сидевший в боковом ряду слева Мирошкин поначалу даже и не заметил ее за солидным «почетным гостем». Подниматься на сцену «старейшая учительница», которой было лет 90, не стала. Она что-то говорила, но делала это едва слышно. «Почетный гость» вскочил со своего места, подошел к сцене, взял из рук Ароныча микрофон и поднес его к лицу старушки столь энергично, что та даже отшатнулась. Наконец, все присутствующие ее услышали, это был самый конец речи: «…и спасибо, что вспомнили. Я ведь уже лет двадцать пять как на пенсии. Все, кого я учила, давно уже сами родители, даже бабушки и дедушки». Из глаз учительницы потекли слезы. Ароныч пришел Марии Ивановне на помощь: «Марьиванна работала у нас в начальной школе. Она воспитала много замечательных людей. А еще Марьиванна участник Великой Отечественной войны». Он, наверное, еще бы что-нибудь сказал, но расчувствовавшаяся старушка, закрыв глаза платком, покачнулась так, что «почетному гостю», стогом возвышавшемуся рядом с ней, пришлось учительницу поддержать. «На нашем вечере, — свернул речь директор, — присутствует Лев Семенович Щипачихин — депутат Государственной думы, к сожалению, один из немногих демократов, оставшихся в ее составе». Марию Ивановну усадили на место подоспевшие на помощь Щипачихину завучи, так что «один из немногих» мог теперь заняться привычным для него словоблудием.

Андрей Иванович слушал невнимательно, как бы издалека долетали до него фразы депутата — «демократический выбор», «обеспечили вам будущее», «пострадал от рук тоталитарного режима», «мы-то знаем, что коммунизм и фашизм — одно и то же» и т. д. Он знал биографию Щипачихина — тот недолго учился на историческом факультете МГПИ, а там любили на всякого рода торжественных мероприятиях перебирать имена тех, кто имел отношение к истфаку и преуспел в жизни. Видя часто мелькавшего по телевизору депутата, преподаватели в частном порядке не стеснялись рассказывать студентам сплетни о прошлом «народного избранника», дополняя таким образом «официальную информацию» интересными деталями. Выходило — Лев Семенович был фигурой колоритной. Его отчислили со второго курса «по пьянке» — пристал «в шутку» на улице к женщине, пытаясь выпросить у нее батон хлеба. Дама оказалась без чувства юмора, она грубо обложила пьяного студента матом, и тогда будущий деятель демократического движения тоже перестал веселиться, а попросту ударил «хамку» кулаком в нос. Дело могло кончиться для молодого человека совсем плохо, но пострадавшую удалось убедить простить неуравновешенного «парнишку». Правда, из института Щипачихина все-таки отчислили. Какое-то время он работал на стройке, потом ему удалось поступить в Полиграфический институт, в котором он, с перерывами, проучился лет десять, но и его не окончил. Оба неоконченных высших образования позволили позднее Льву Семеновичу скромно именовать себя «историком и редактором». Будучи человеком общительным, как все маргиналы, и одновременно неудовлетворенным, как все вечные студенты, постоянно менявший места низкооплачиваемой работы, будущий депутат Государственной думы стал в 1970-х годах активным участником всяких кухонных посиделок, в спорах на которых он всегда проявлял себя в качестве принципиального противника советской власти. Потом по протекции кого-то из более преуспевших кухонных сидельцев, а возможно, и заинтересовавшихся его персоной сотрудников КГБ, он начал пописывать статейки в газетах, особенно развернулся в конце 1980-х, став постоянным автором такого массового рупора эпохи, как «Московский комсомолец», ну а дальше… Дальше — понятно.

Рассматривая Щипачихина, вещавшего с такой страстью, что его красивые очки в золотой оправе, казалось, покоились не на носу, а на микрофоне, в который депутат почти впивался губами, Мирошкин думал о Марии Ивановне, которая по-прежнему плакала и кивала головой словам оратора — она, кажется, плохо слышала. Перед молодым учителем была одна из тех, в 1980-х годах многократно высмеянных всякими эстрадными пошляками, облитых в газетах помоями, ошельмованных современными дельцами от образования, возможно, действительно не очень далеких интеллектуально, «Марьиванн», которые на протяжении десятилетий воспитывали сменявшиеся поколения учеников, делая из них мыслящих людей. И вот теперь эта старенькая, плохо одетая женщина плакала, выслушивая фальшивые банальности из уст сытого мерзавца, искренне уверенного, что он кого-то из присутствующих в этом зале осчастливил фактом своего существования…

Наконец весьма довольный собой Щипачихин вручил Марии Ивановне объемный полиэтиленовый пакет, на котором было написано название банка-спонсора этой благотворительной акции. Начался концерт. Первыми выступали одиннадцатиклассники, поставившие под руководством Ангелины Петровны — о, неожиданность — «Нервных людей» Зощенко. На сцене появились юноши в тренировочных штанах и майках, обнажавших тщедушные плечи, и «спелые» девушки в коротких мамкиных халатах, из-под которых высвечивалось довольно откровенное белье, едва сдерживавшее рвущуюся наружу девичью плоть. После того как ученики и ученицы весьма натурально изобразили драку на коммунальной кухне 1920-х годов, вспыхнувшую из-за ежика для чистки примуса, их сменили профессионалы. Одна из выпускниц школы танцевала в каком-то коллективе и теперь по просьбе Гордона согласилась выступить на праздничном концерте. Она пояснила зрителям, что специально для «дорогого Эммануила Ароновича» она с друзьями приготовила народный еврейский танец, название которого Мирошкин уже через секунду после объявления не мог воспроизвести. На сцену выскочили еще двое юношей и две девушки, и все пятеро под энергичную мелодию начали вскидывать перед собой ноги, одновременно прижимая согнутые в локтях руки к бокам. Все время танца зал терпеливо рассматривал то танцующих, то подергивающих плечами на первом ряду Гордона и Щипачихина. Сидевший рядом с Андреем Ивановичем физрук Денис Олегович Муравьев (для Мирошкина просто Диня) едва слышно прошептан ему на ухо: «Такое чувство, что у нас не День учителя, а День Ароныча… Затем вновь выступали ученики — читали стихи, пели песни на английском языке, а девушка из десятого класса даже сама себе аккомпанировала на фортепиано. Выступила одна из младших сестер Стелы Гасановой, учившаяся в первом классе. Мрачным голосом, глядя исподлобья в зал, она провыла песню из «Титаника»: «Бог есть, и он знает все». Физруку и историку Гасанову-младшую было только слышно. Ее выступление закрывали от них широкие спина и зад Гасанова-старшего, который, встав с места, восторженно всматриваясь в свое толстое чадо, снимал происходящее на камеру.

Гвоздем концерта стал канкан в исполнении учительниц. На сцену выскочили несостоявшаяся жена Мирошкина Алка, нестареющая душой Наталья Юрьевна Глухова, не желавшая стареть учительница физкультуры, у которой, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, был роман с Муравьевым — ровесником Мирошкина, молоденькая библиотекарша Наташа и кто-то из англичанок, сменявшихся столь часто, что имя плясуньи учитель истории не успел пока узнать. Они были одеты в специально сшитые по этому случаю платья, даже на ногах женщин красовались красные подвязки. Роль «шантеклера» исполнял «физик» Николай Сергеевич, поступивший в школу незадолго до прихода туда Мирошкина с неамбициозной целью доработать пять лет, остававшихся ему до пенсии, и вот теперь вовлеченный неутомимой Натальей Юрьевной в нескончаемые школьные представления и конкурсы. Разновозрастный кордебалет, участницы которого к тому же ощутимо различались по росту и весу, запрыгал на ненадежной сцене, рискуя ее попросту провалить. Все происходящее вызвало волнение у Эммануила Ароновича — с момента начала рискованного номера в фигуре директора угадывалось внутреннее напряжение. Впрочем, переживал он вовсе не за сцену — его беспокоила реакция на происходящее со стороны Щипачихина. Но поводов для беспокойства не было — депутат был в полном восторге, а с окончанием прыжков на сцене вскочил со своего места и энергично зааплодировал. За ним поднялся Гордон, завучи, а далее — весь зал. Номер имел оглушительный успех, и Мирошкин не сомневался, что теперь он будет видеть его часто — на всех общешкольных праздниках. Канкан ставил точку в программе, зрители потянулись к выходу

До начала педсовета оставалось еще минут пятнадцать — дети должны были покинуть школу, Гордон и Ангелина Петровна попрощаться в директорском кабинете с Щипачихиным, а учительницы, танцевавшие канкан, — переодеться. Надо сказать, что увиденное взволновало Мирошкина. Спускаясь по лестнице с последнего этажа, на котором располагался актовый зал, он все еще представлял скачущую по сцене Алку, выглядевшую в этот момент весьма сексуально. Фантазия коллеги легко и окончательно освобождала ее тело от легкомысленных одежд. Андрею Ивановичу вспомнилось, как она побывала в его объятиях во время позапрошлого новогоднего праздника в школе, когда после ухода Ароныча домой подвыпившие учителя и учительницы затеяли играть в бутылочку, и историку выпало целоваться с Алкой. Ах, как неприлично она присосалась тогда к нему! И ведь знала, что у него скоро свадьба. Что же это? Надеялась отвлечь? Пыталась заставить пожалеть о том, от чего он отказывается? А как они с матерью выжили из школы эту, как ее? Андрей Иванович не помнил имени уволившейся учительницы. То было в самый разгар их дружбы с физкультурниками, когда он и Алка часто попивали чай или чего покрепче в школьном спортивном зале, в каморке для инвентаря, составляя таким образом еще одну «группировку» учителей. Тогда, посреди учебного года, одна из учительниц начальных классов ушла в декрет, и Алка нашла ей замену в лице своей однокурсницы, надо сказать, весьма привлекательной, хотя и чахлой блондинки. Последняя вдруг зачастила на переменах к Андрею Ивановичу в класс, а кроме того, старалась пройтись с ним вместе от школы до метро — в общем, вела себя, по мнению педагогинь старшего поколения (подружек Татьяны Семеновны), совершенно неприлично. Татьяна Семеновна, говорят, сходила к директору, тот вызвал к себе опасную соблазнительницу, имел с ней разговор о моральных качествах современного учителя, после которого блондинка подала заявление на увольнение. И все зря! А ведь им до сих пор не дает покоя его женитьба. Алка, правда, давно не заходит в спортивный зал, но это можно трактовать и как следствие непроходящей обиды. Вот именно — непроходящей! А недавно Татьяна Семеновна встретила Андрея Ивановича в коридоре и заметила ему, что ходит-де историк в последнее время грустный, даже дети замечают — «говорят между собой, что, видно, у историка семейная жизнь не ладится». Андрей Иванович не стал расспрашивать Татьяну Семеновну, откуда ей известно, о чем говорят между собой дети и что это за дети такие?.. Нет, нет, никак они с дочерью успокоиться не могут. А тут этот танец…

Продолжая вспоминать подвязку на Алкиной ноге, Андрей Иванович между тем поддался на предложение Муравьева и зашел с Денисом Олеговичем ненадолго в спортивный зал. Там они с физруком «по-спринтерски» выпили полбутылки водки, закусив парой бутербродов — из заготовленного Муравьевым для разогрева перед «Журавушкой», — и, поругав «взяточника и старого маразматика» Гордона, воодушевленные, двинулись в кабинет домоводства, где обычно заседал педсовет. Окинув взглядом присутствующих, Гордон в очередной раз поздравил коллег с праздником и перечислил повестку дня. Выходило — почти все вопросы повестки дисциплинарного характера. Андрей Иванович огляделся — Гордона-младшего нет, значит, разговоров про эксперимент не будет. Начал директор с рассказа о готовящейся в России реформе, о переходе школ на двенадцатилетнюю систему обучения. Часть учителей, постарше, загудела. О «двенадцатилетке» слышали уже все, но многих привычно удивляло, что образование, которое получали в СССР и которое «считалось самым лучшим», раньше давали за десять классов, а теперь уже и за одиннадцать боятся не поспеть, слишком много новых и ненужных предметов ввели в школе. Учитель информатики Кирилл Рудольфович Дроздов подкинул было идею, что это к лучшему — рождаемость в России низкая, в год до миллиона вымирает, и улучшения ситуации не предвидится, вот и решило министерство в условиях надвигающегося демографического кризиса и отсутствия детей занять учителей при помощи увеличения количества классов — удастся подольше учить одних и тех же детей. В другое время Гордон, возможно, и нашел бы мысли Дроздова интересными, но теперь, после встречи с депутатом-демократом Щипачихиным, директор попросил Кирилла Рудольфовича не отвлекать коллег разговорами и не превращать собрание в базар.

Вторым вопросом стала история с пропавшими из учительской журналами. С незапамятных времен в распоряжение учителей была предоставлена небольшая комнатка на втором этаже. Кроме стола, на котором размещался телефонный аппарат, здесь стоял шкаф, где в специально сделанных ячейках и хранились классные журналы. Вход в помещение был свободный, учителя до недавнего времени спокойно отправляли кого-нибудь из детей за журналом. Дети, кстати, звонили из учительской родителям… И вот на тебе! Пропали два журнала — 8-го «А» и 8-го «Б». Ясно, что похитителям был нужен только один, а второй взяли для отвода глаз. Недельные поиски не дали результатов — у всех подозреваемых — двоечников — было алиби. Завели новые журналы, учителей заставили проставить оценки заново, по своим собственным кондуитам, благо учебный год только начался. Дня три школа «стояла на ушах» по поводу этого происшествия, а теперь, когда уже и новые журналы появились, вдруг обнаружились старые, которые похитители забросили на крышу распределительной будки. Там их совершенно случайно разглядела рассматривавшая из своего кабинета окрестности словесник Юлия Леонидовна Гольдберг. Учителя загудели, а физик, не только не остывший после канкана, но и еще более воодушевившийся посредством рюмки-другой, выпитой на кухне кабинета домоводства в компании участниц танца и покровительствовавшей им Татьяны Семеновны, даже заявил: «Не могла раньше в окошко выглянуть, нам бы меньше мороки было». Директор строго посмотрел на Николая Сергеевича и подвел итог: «Нами было принято решение перенести журналы на первый этаж, к Лидии Петровне, и выдавать их только учителям». Все опять загудели, хотя это решение, весьма неприятное — теперь придется после каждого урока бегать в канцелярию, — было предсказуемо.

Далее Эммануил Аронович предоставил слово школьному психологу. Выяснилось, что в школе проводился конкурс рисунков детей младших классов на тему «Наше будущее». Предыдущий конкурс проходил в 1991 году, и там с результатами все было в порядке — дети нарисовали себя в роли представителей полезных профессий, цветы, добрых животных и державшихся за руки человечков с разным цветом кожи. Нынешние ученики школы № 12… смотрели в будущее менее оптимистично. Психолог — тихая незаметная женщина, сидевшая в своей каморке-кабинете на первом этаже и редко появлявшаяся за ее пределами, — показала десяток рисунков детей в возрасте 9—10 лет на пробу. В основном на них изображались экологические катастрофы и всевозможные природные катаклизмы. «Кино много американского смотрят», — вновь высказался Николай Сергеевич. Но когда учителям был представлен рисунок, на котором мальчик изобразил себя в темном костюме спешащим на работу в здание с большой вывеской «Мафия», даже физик не нашелся что сказать. Внимание директора привлек рисунок другого мальчика. Тот нарисовал себя с автоматом в окружении окровавленных тел и подписал картинку: «Если бы в Москве было меньше грузинов, было бы лучше». Ароныч начал допытываться, из какого это класса, но к его разочарованию психолог сообщила, что конкурс проводился анонимно. «Зря вы так, — заметил директор, — анономно-то оно анонимно, но могли бы на наиболее любопытных картинках пометочки сделать». Высказываясь, Гордон несколько раз взглянул на Мирошкина и Красинскую так, что оба поняли — после концерта Гасанов-старший успел побывать у директора и сообщить о происшествии на уроке истории.

Рисунки девочек сцен насилия не содержали — в основном девятилетние школьницы изображали себя в роли жен новых русских, но на последнем рисунке, продемонстрированном учителям, ученица нарисовала себя сидящей на стуле около стола, на котором стоят бутылка с надписью «Вино» и два бокала. Подпись гласила: «Девочка ждет жениха». «В целом наша ситуация вполне вписывается в ситуацию по Москве в целом, — закончила свое выступление психолог, — в большинстве рисунков фиксируется проявление депрессии и безысходности. Даже рисунки детей периода Великой Отечественной войны оптимистичнее». «У нас еще ничего, — обратился к сидящим напротив Муравьеву и Мирошкину неугомонный физик (столы в кабинете домоводства были расставлены буквой «П»). — Вот в соседней, «простой» школе проводили конкурс рисунков на тему «Что такое хорошо». Так один мальчик нарисовал кровать, в ней двух мужиков, свою мать между ними и подписал: «Маме хорошо». Стали выяснять — оказалось, живут с матерью вдвоем в однокомнатной квартире, и там невесть что творится на глазах у ребенка…»

После рассказа физика, который не мог в своем возбужденном состоянии говорить достаточно тихо и потому был услышан всеми педагогами, в кабинете установилось настроение веселого воодушевления, так что психолог уселась на свое место под аплодисменты, прерванные Аронычем: «А я не вижу повода радоваться, что где-то еще хуже. У нас, между прочим, ЧП почище, чем история с описанным Николаем Сергеевичем рисунком». Все сразу насторожились, стало ясно, что психолог была приглашена со своими картинками не случайно. Директор продолжал: «Открываю вчера «МК» и вижу — письмо главному редактору». Гордон развернул газету и процитировал: «Уважаемый господин редактор! Почему передачу «Плейбой поздно ночью» показывают так поздно? Я не высыпаюсь, поскольку мне утром в школу Нельзя ли сделать так, чтобы специально для школьников показ проводили днем, когда мы приходим из школы». И подпись — «Митя Ефремов, 5-й «Б» класс, школа № 12…». Вы понимаете, что это значит?! Наши дети смотрят порнографию! И теперь об этом известно даже в департаменте! Да что там в департаменте! В министерстве! Кто у нас классный руководитель 5-го «Б»?» На обращение Гордона поднялась испуганная и уже отличившаяся на педсовете Гольдберг, некрасивая девушка в очках, и директор устроил ей разнос, который позволил затянуть заседание еще минут на пятнадцать.

* * *

В три часа дня Андрей Иванович вышел из школы и побрел в сторону «Краснофлотской». Пары в Институте права и экономики начинались с шести вечера, и, таким образом, у него имелось в распоряжении еще много времени. Можно было, конечно, посидеть в школе с коллегами и проводить их в «Журавушку», но это грозило продолжением пира в спортзале, а являться на занятия в институт пьяным Мирошкин не хотел. Был вариант потаскаться по книжным магазинам, но у учителя не было с собой достаточно денег, кроме того, хотелось где-то пообедать — нельзя же ограничивать себя одним бутербродом. Лучшим местом представлялась Историческая библиотека — близко и недорого. «Выбора все равно нет — в архиве отключили отопление — какой-то счет они не оплатили. Холодно, да и работают они всего с десяти до четырех, пока до «Фрунзенской» доберусь — только зря съезжу. М-да-а, с наступлением настоящих холодов их небось вообще закроют. Вот тебе и ЦГАДА. Нет, ехать надо в «Историчку». Может быть, чего-нибудь и полистать успею», — решил Андрей Иванович, хотя что именно он собирался полистать и, самое главное, зачем, он вряд ли знал. Спешить было некуда, дорога от школы до библиотеки занимала не более получаса. Мирошкин остановился у киоска «Союзпечать» и принялся изучать ассортимент. Глаза привлекали, конечно же, яркие журналы, на обложках которых красовались полуобнаженные или вполне одетые красивые и потому успешные женщины. Супруга Андрея Ивановича любила притащить домой какие-нибудь Cosmopolitan или Vogue, чтобы с их помощью получить очередной заряд феминизма. Наблюдая Ирку, погруженную в чтение глянцевого журнала, Андрей Иванович не понимал, какое удовольствие можно получать от таких изданий, заранее зная, что ничего из рекомендуемого и рекламируемого ими 99 % их русских читательниц никогда не смогут применить на практике или купить. Даже в Москве, о провинции и говорить не приходилось.

Разглядывая на журнальном развале очередной номер Vogue, Андрей Иванович вспомнил, как сравнительно недавно он взял полистать журнал годичной давности, вывалившийся из полки шкафа, куда его впихнула жена, после того как Мирошкин настоятельно рекомендовал ей разобрать завалы из белья, косметики, чулок и периодики, накопившиеся в креслах и на широких панелях нижних секций «стенки». Таким образом, она «разобралась». Подняв Vogue с пола, Мирошкин сел на диван и начал изучать рекламу, заполнявшую страницы журнала. Где-то в самом конце ему попался репортаж с некой светской тусовки, представлявший собой набор фотографий никому неизвестных людей, которые, как видно, на этой вечеринке вовсю ели, пили и веселились. Одно фото привлекло внимание. На нем были изображены две прижавшиеся друг к другу молодые женщины, одетые, кажется, в мужские костюмы (фото было сделано до пояса) и державшие в руках бокалы с коктейлями. В одной из них он узнал слегка располневшую и порозовевшую Линду, а в другой — Ирину Лаврову, волосы которой были выкрашены в более темный цвет сравнительно с ее естественным. В остальном она мало изменилась. Подпись под фотографией гласила: «Линда Туоминен, дизайнер (Yellow — SQ) с подругой». Сомнений не оставалось — это были они. И помещенная в Vogue фотография, и подпись под ней дали Андрею Ивановичу массу информации к размышлению: «Выходит, эта шлюха (имелась в виду Линда) вышла замуж за иностранца. Какой-нибудь швед или финн. Надо же — какое совпадение имени и фамилии, и не подумаешь, что она русская. Что такое это «Yellow — SQ»? Какая-то компания? Дизайнер! На кого-то кожаные шорты шьет?!» Об Ирине Лавровой сказать было почти нечего: «Интересно, замуж вышла? Непонятно, кто она. «Подруга» Линды. Эта-то — дизайнер. А она так и осталась шакалить при ней. На лесбиянок похожи!» Но за всеми мыслями о Лавровой таилась одна, которая не была явно высказана Мирошкиным: «Но ведь не пропала же! Не пропала!» Ему почему-то всегда казалось, что Ирина после разрыва с ним должна была рано или поздно, что называется, «сойти с круга». Не сошла. «Сколько ей там? Номер за 97-й, а в 94-м было восемнадцать. Это летом! У нее день рождения в конце года, в декабре, что ли. Значит, в 94-м ей исполнилось девятнадцать, а в 97-м — двадцать два, сейчас, в 98-м, будет 23. Молодая. Линда ее на тусовки таскает. Может быть, тоже подцепит себе, если уже не подцепила, какого-нибудь Туоминена.

Несмотря на легкое раздражение по поводу фото в журнале, Андрей Иванович не был расстроен. Напротив, вид довольной, здоровой и, наверное, преуспевающей Лавровой хоть немного, но уменьшил тот страх, который поселился в его сердце после расставания с этой странной девушкой…

* * *

Они встречались весь «сезон», и каждая встреча с Лавровой была незабываемой. Всегда происходило что-то, что врезалось в память, а потом вспоминалось со сладкой нежностью или заставляло улыбнуться и мысленно произнести в адрес девушки что-нибудь ласковое. Вот, например, как-то он ждал ее вечером, чтобы совершить ставшую традиционной прогулку по району. Ирина вышла из подъезда, увидела, всплеснула руками и бросилась к нему, по дороге то ли запуталась в платье, то ли споткнулась, упала, растянулась на асфальте и разбила себе колено. «Милая глупышка»! Или в другой вечер они выбрались в «Иллюзион», смотрели «Жандарм и инопланетяне», глупую комедию, ставшую со времени первого просмотра в детстве еще глупее, смеялись, целовались, а когда вышли на улицу, Ирина вдруг заявила, что хочет в туалет. Пошли искать место, спустились с моста и зашли под него. Не церемонясь, девушка присела на корточки, подобрала юбку и зажурчала, а через секунду Андрей увидел вытекавший из-под нее ручеек. Это было странно, но почему-то еще более их сблизило. «Милая, милая…» Ирина не стеснялась его ни в чем. Он часто потом вспоминал и то разбитое колено, и мутный ручеек… Когда разбили коленку, пришлось зайти к ней домой. Там молодых людей встретила мать Ирины — маленькая длинноносая женщина, совершенно непохожая на дочь. Отца не было дома, он где-то допоздна работал. Ирина ушла обрабатывать рану, потом ужинали вместе, его кормили борщом. Позднее Андрей спрашивал Ирину, понравился ли он ее матери. Да, конечно, «ты не мог не понравиться, мама мне сказала: «Это очень хороший молодой человек, постарайся себя не компрометировать». Что она имеет в виду? Это не важно. И вновь он почувствовал себя любимым и способным дарить счастье, достойным того, чтобы его боялась потерять такая девушка — красивая, сильная, талантливая. Да, талантливая!

И фантастически сексуальная. Как-то утром Андрей пришел с дежурства, сходил в душ и позвонил Ирине на работу. Прослушав привычное приветствие от издательства «Задруга», он, пожелав ей доброго утра, начал болтать какие-то глупости, она смеялась, потом вдруг замолчала.

— Тебе неудобно разговаривать? — спросил молодой человек. — Давай я не буду тебе мешать работать.

— Ты уже помешал. Рядом со мной никого нет, я вспомнила о тебе и сейчас запустила руку туда. Я сейчас кончу. Ой!

Пауза затянулась. Наконец Ирина каким-то изменившимся голосом проговорила: «Что ты со мной делаешь. Когда у нас с тобой хотя бы несколько дней нет секса, я не могу спокойно уснуть, если не помастурбирую раза три. Все время думаю о тебе. Я приготовила сюрприз. У тебя сломан почтовый ящик. Загляни в него». В ящике лежало письмо от Ирины, набитое на компьютере:

«Дорогой мой человечек! Ты даже не представляешь себе, что я поняла вчера. Вчера… Что вчера?.. Вчера — это вчера, а прочтешь ты это сегодня. Так вот, вчера я поняла, как отчаянно я хочу быть рядом с тобой, как отчаянно хочу любить тебя. Самое страшное, что хочу прикасаться к тебе, любить и ласкать тебя, твое сильное, молодое, упругое, здоровое тело. Целовать тебя. И колоться об твою суточную щетину. Я поняла, что без тебя становится плохо. Как можно прожить день без тебя? Такой день явно проживается зря. Я забываю даже о работе. Господин историк, сколько таких тяжелых случаев насчитывает ваша история? Зато сколько таких случаев насчитывает медицина!!! Я — не исключение… Ты — не исключение… Ты — исключение из правил моей жизни. МОЕЙ ЖИЗНИ. Я тебя люблю».

Письмо было украшено всякими вензельками, а текст набран разными цветами и шрифтами. Над полиграфией послания, видно, серьезно поработали. Андрея слегка покоробила фраза о каких-то ее «правилах жизни», чем-то повеяло из ее прошлого, но письмо взволновало, а когда он представил себе Ирину, ласкающую себя там, ему самому захотелось зайти в ванную и снять напряжение. Об этом он незамедлительно сообщил Ирине, вновь позвонив в «Задругу». И ему не было стыдно. С этого дня, если им не удавалось встретиться, Андрей знал, что в почтовом ящике его ждет письмо от Ирины, а однажды там оказались стихи. Ее стихи:

«Ты странный, больно сознавать, но странный.

Сложный бесконечно и простой,

Ясный и расплывчато-туманный,

То камнем кажешься, то ласковой волной.

Живой, желанный! Господи, как просто

Сказать все это, выплеснуть, отдать.

А дальше, нежно, подражая мосту,

Тебя, как реку, томно обнимать».[1]

Образ мужчины, нарисованный в стихотворении, как показалось Мирошкину, не очень напоминал его. Шевельнулась даже мысль, что это заготовка, написанная давно, посвященная кому-то другому, например, Долюшкину, и сгодившаяся на этот случай. Но потом, когда стихотворные послания начали появляться в почтовом ящике регулярно, Андрей привык, что, независимо от того, как развиваются их отношения, Ирина пишет грустные стихи. Как-то она объяснила: «В русской прозе всегда две главные темы — несчастная любовь и отсутствие денег. В стихах есть еще любовь к родине и описание всяких красот — природы, женщин и так далее. Я развиваю первую тему — несчастной любви. Не вдумывайся. Это просто знак внимания к тебе».

Ее писем и стихов за лето накопилось у Андрея много. Он закладывал их в объемную книгу немца Эккехарда Клюга «Княжество Тверское (1247–1485 гг.)». Этот красиво и дорого для 1994 года изданный том Мирошкину подарила Ирина. Лаврова вообще часто делала ему подарки — то очки от солнца, то дорогую туалетную воду, то еще что-нибудь. «У нас таким парфюмом душится главный редактор, — объясняла девушка. — И ты будешь теперь хорошо пахнуть, чтобы по тебе все девки сохли. А принадлежать ты будешь только мне». Он тоже дарил ей какую-то мелочь, мягкие игрушки, бижутерию и т. д., но сравняться с ней в желании дарить и, главное, в фантазии по поводу того, как обставить тот или иной подарок, Андрей не мог. На книжной полке в его комнате на Волгоградке, закрывая «макулатурные» тома Дюма, принадлежавшие Нине Ивановне, стоял автопортрет Ирины. Хотя она изобразила себя сзади, сидящей, опершись на руку, в красном незнакомом Андрею платье, с большим вырезом на спине, но это была она, он узнавал изгиб ее тела, сочные руки и волосы. Картинка была написана акварелью, но очень недурно.

Иногда ее внимание даже пугало. Она казалась одержимой в своей любви к нему, не вполне нормальной психически. Было что-то животное и в ее желании заниматься сексом — всегда и везде. Они по-прежнему «били рекорды». Препятствием не были ни недомогание — например, высокая температура (в июле она серьезно простудилась), ни месячные, независимо от того, было это начало цикла или конец. Все предметы мебели в квартире Нины Ивановны, исключая, разумеется, те, что находились во всегда закрытой «маленькой» комнате, испытали на себе силу любовного напора Ирины — столы, стиральная машина, стулья… Старенький диван, на котором спал Мирошкин, теперь совсем расшатался и невыносимо скрипел. Они перебрались на пол, а во время месячных для занятий сексом идеально подходила кухня. Перейти в ванную Ирина не хотела, секс в душе казался ей банальным. Ей нравилось лежать на прогретом летним солнцем линолеуме. Мирошкин в ее «критические дни» мыл кухонный пол дважды — до прихода возлюбленной и после, когда смывал вышедшую из нее кровь. А иногда и трижды, и четырежды за день — темперамент у Лавровой был сумасшедший. Она стремилась получать от процесса совокупления максимум удовольствия и, главное, знала, как его доставить себе и Андрею. Кроме замечательного умения достигать любого количества оргазмов за один половой акт, у Ирины был еще один незабываемый талант. Она умела сдавливать внутренними мышцами влагалища его «жилу сладости» (эпитет, привнесенный в их жизнь разносторонне начитанной Лавровой). О том, как она приобрела столь специфический навык и сколько ей пришлось тренироваться, Андрей старался не думать, приписывая обучение своей подруги ее испорченному и многоопытному мужу.

Родители Ирины давно были в курсе их отношений. Андрей предлагал Ирине просто переехать к нему, но она отказалась. Более того, после тех первых безумных ночей в мае девушка больше не оставалась у него ночевать, уходила поздно, в начале первого ночи, иногда в час, но все-таки уходила. Он как-то удивился этому и был тут же пристыжен ею: «Я, конечно, понимаю — я была замужем и вообще мне терять, как говорится, уже нечего, но если бы ты меня хоть немного уважал, то все понял. Я живу только с мужьями, до загса прихожу трахаться». Эта мысль заставила Андрея задуматься: «А ведь она все правильно поняла. У меня сомнений не было, что родители отнесутся к ее переезду сюда спокойно. Надкушенный кусок. И почему «мужья» во множественном числе? Что же я, выходит, ее действительно держу за…» За кого он ее держит, Мирошкин так и не решился назвать. Но, открыв это, он начал чувствовать к Ирине нарастание какого-то потребительского отношения. Обуреваемая страстью, девушка казалась настолько надежно привязанной к нему, что он начал терять ощущение ценности обладания ею. Теперь Андрей поглядывал и на других девиц, привычная Ирина перестала казаться ему фантастически красивой. На него, бывало, находило такое настроение, когда ему не хотелось ни обнимать, ни целовать ее. В эти моменты девушка вызывала у него какое-то внутреннее, едва сдерживаемое раздражение. Ему, например, казалось пошлым ее желание подражать Шарон Стоун в «Основном инстинкте». А однажды Андрею приснилась Лариса, во сне они познакомились, объяснились, была в этом сне и Ирина, собственно, не она сама, а осознание Мирошкиным своей связанности с ней. Ему приходилось решать — бросить ради Ларисы Ирину или нет. И он решил бросить. Проснулся совершенно разбитым и с чувством вины. Теперь Мирошкин думал о том, что страсть Ирины делает ее беззащитной: «И что с ней станется, если мы расстанемся? Сможет ли она пережить очередной удар, нанесенный мужчиной?» При ее одержимости и, казалось, переполнявшей девушку решимости пойти в своем чувстве до конца Андрею становилось страшно за нее. Но все это было пока на уровне подсознания, что ли.

В целом до осени их отношения можно было назвать идеальными. С Ириной было не только интересно, но и удобно. Она начала готовить ему ужины — получалось недурно. В июне он отлично сдал сессию — Лаврова восторгалась этим обстоятельством. С большим интересом она слушала рассказы Мирошкина о принце Густаве. Ученые вызывали у нее искреннее уважение — отец девушки когда-то занимался наукой, пока его НИИ не накрыл общий развал. С Лавровой можно было обсудить проблемы литературы, она разбиралась в поэзии, которую Мирошкин не знал вообще. В августе Лаврова ушла в отпуск, и они начали проводить больше времени вместе, выбирались в парки — чаще всего в Царицыно. Там молодые люди гуляли, целовались, играли в бадминтон. Ирина брала с собой покрывало, любовники забирались в отдаленные парковые уголки, загорали, она — обязательно топлес, и занимались сексом.

Были, конечно, детали, которые, неожиданно проявляясь, портили идиллию, — то были иногда выскакивавшие факты из прошлой, до встречи с Мирошкиным, жизни Лавровой, такие факты, которые выпадали из мысленно нарисованной Андреем картины этой жизни, противоречили ей. Постепенно собираясь в памяти Андрея, они складывались в новую картину, рисующую Ирину в весьма неприглядном свете. Вот, например, тот же муж Ирины! Нет, он никак не проявлялся, Андрей его ни разу не увидел, но этот человек где-то существовал, и между супругами шла странная борьба. Ирина считала всю историю брака с Долюшкиным ошибкой и хотела не просто развода, но аннулирования брака. Долюшкин упирался, ему это казалось оскорбительным. Ирина готовилась к суду, муж грозил убить ее младшего брата — мальчика даже увезли куда-то. Андрей Долюшкина ненавидел и презирал, воспринимая как неудачливого соперника, но однажды взглянул на отношения Ирины с мужем под иным углом зрения. Поводом стали возникшие между любовниками разногласия по поводу анального секса. Ирина поистине не знала ограничений. Оральный секс в их жизни начался практически с первой совместно проведенной ночи, Андрей не был эгоистом и также старался стимулировать подругу таким образом. Частенько, избрав для утех позу «69», они ласкали друг друга одновременно, и тогда в распоряжении Мирошкина оказывалась и попа Лавровой, всегда чисто вымытая предусмотрительной девушкой. И вот однажды Ирина предложила ему… Это предложение смутило Мирошкина. По кабельному телевидению ему показывали только эротику, где самым «смелым» фильмом был «Калигула». Настоящее порно молодому человеку еще не попадалось, «откровенные» кассеты он не покупал (к чему они, если нет видеомагнитофона?), а потому для него по-прежнему существовали некие пределы дозволенного в области секса. И Андрей робко напомнил, что он не гомосексуалист. Ирина возмутилась.

— При чем здесь «гомосексуалист»? Ты ведь трахаешься со мной, а не с мужиком. Какая тебе разница, в какую дырочку вставлять.

— Ну, разница есть, ведь попа для этого не предназначена.

— Конечно, не предназначена. Надо пойти в специальный магазин и купить смазку.

— Какая ты опытная. Попробовала уже, наверное? И кто тебя этому научил. Неужели Долюшкин?

— Нет. Не попробовала. С тобой хотела попробовать. И не Долюшкин. У меня был знакомый молодой человек, который знал этот вопрос детально.

— Это как?

— А он зарабатывал таким образом. И сейчас, наверное, зарабатывает — трахает богатых стариков. Знаешь, под старость у некоторых дядек просыпается тяга к малолетним, а у кого-то — к мужикам. Сейчас есть целый рынок таких услуг.

— И ему было не противно?

— А чего? Ведь не его, а он. Сам в этот момент думает о какой-нибудь подруге, клиента повернул спиной, попу ему смазал, сам глаза закрыл, и все…

— Где ты только с ним познакомилась?!

— У Линды. Он был ее любовником. Вернее, одним из любовников. Ее мужик — не Наумов, тот прежний, тридцатилетний — предложил ей как-то устроить групповуху. Она пригласила еще одну девку и меня. Но поставила условие — ее мужик должен пригласить какого-нибудь парня. Он и привел этого, кстати, тоже Андрея. Линда с той девкой сначала изображали лесбиянок, потом ублажали ее любовника, а потом Андрей трахнул Линду

— И он позволил?

— Кто?

— Ну, этот… Мужик Линды.

— Конечно. Ведь это справедливо. Он считал, что в жизни нужно все испытать. Но если ты хочешь секса сразу с двумя женщинами, то разве можно отказывать своей любимой женщине в сексе с двумя мужчинами?! Ей ведь тоже хочется попробовать…

— И ты тоже считаешь, что в жизни нужно все попробовать?

— Конечно.

— А как насчет наркотиков? Их тоже надо попробовать?!

— Отстань. Кстати, травку я курила. Как видишь, жива-здорова.

— Ну, ладно… А что делала ты?

— Когда?

— Ну, когда была… групповуха у Линды?

— Я все это снимала на камеру.

— И все?

— Ну, не все. Ты ведь, я знаю, кабельное смотришь? Там в фильмах есть такой персонаж — «третий подсматривающий». Я у них была — «пятый подсматривающий». На меня надели халатик, дали в руки камеру. Было приятно — шелк на голое тело…

— И все?

— Что ты заладил: «все, все…» Ну, поласкала еще себя рукой, грудь себе погладила. И все. Кофе утром попили вместе. Андрей мне тогда о себе и рассказал.

— И когда это было?

— Опять «когда»! Что когда?

— До Долюшкина, во время брака с ним или после?

— Да какая разница, все равно ничего же не было.

— Ты серьезно так считаешь?

— Боже мой! Ты на мораль, что ли, намекаешь? Тоже мне безгрешный нашелся. Да, то, что мы с тобой трахаемся, уже грех. И дело даже не в том, что мы невенчанные. Вернее, не только в этом. Помнишь: «Не возжелай жены ближнего своего». А ты прекрасно знал, что я замужем, более того — тебя это даже стимулировало к сближению. Решил небось: «От нее не убудет». Съехаться предложил. А когда квартирная хозяйка вернется, обратно к родителям меня выставишь? Так что нечего тут… Сказавши «А», надо говорить «Б». Ничего ужасного в анальном сексе нет. Тот же грех.

— Я не об этом. Религиозную сторону я даже не затрагивал, кстати. Это ты сейчас наплела невесть что. Ты вот не считаешь это… Ну, то, чем ты мне предлагаешь заняться, извращением?

— Ой, Андрей, все! Любой на твоем месте только бы порадовался, что ему девушка такое предлагает. Не хочешь мою попочку потерзать, и не надо. Мог бы стать моим первым мужчиной, невинности меня лишить — в этом смысле. Не оценил, что я именно с тобой захотела это проделать, и ладно. Считай, я тебе ничего не говорила. А, кстати, ты что же, не считаешь то, чем мы уже успели с тобой позаниматься, извращением?

— А что мы такого сделали извращенного?

— Извращением, Андрюша, является любой сексуальный контакт, при котором даже теоретически невозможно зачатие ребенка. Вот я у тебя в рот беру, ты меня ласкаешь там — уже извращение. Если бы ты оказался в тюрьме и зеки узнали, что ты доставлял своей девушке удовольствие языком, то тебя бы перевели в разряд «опущенных». Ведь если ты у кого-то лижешь, то какая разница — у бабы или у мужика. Я уже не говорю о том, куда ты мне язык сегодня ночью запускал.

— А тюремные познания у тебя откуда? Тоже знакомые какие-нибудь были?

— Были.

Тут Ирина смутилась и замолчала. К разговору об анальном сексе они больше не возвращались. Поняв, что для столь смелого эксперимента Мирошкин еще «не дозрел», Ирина не захотела развивать тему. Она и так сказала слишком много — и про групповуху, и про гомосексуалистов. Не забыл Андрей и про знакомства Ирины, которые у нее, оказывается, были среди знатоков тюремного быта. Тот утренний разговор внес сумятицу в душу, заставил его с недоверием воспринимать все, что Ирина рассказывала о себе. «Что же это выходит? Путалась со всякими?! И Долюшкин — жертва, а не хищник?» Многое стало теперь выглядеть иначе. Андрею, например, не нравилось то, что Ирина курила. «Ты прямо как Долюшкин, — рассмеялась она как-то в ответ на его очередное замечание, — тот тоже меня пытался отучить. Я ему даже сказала, что бросила. Курила только на работе, приходилось накрываться покрывалом — я из дома принесла, — только лицо из него торчало, чтобы волосы и одежда не пропахли. Но ради тебя я брошу. Обещаю». Мирошкину верилось и не верилось: «Если она мужа обманывала, так же и меня будет обманывать».

А на следующий день после смелого предложения Ирины он обнаружил в почтовом ящике очередное творение Лавровой:

«Твой взгляд, твой вздох, твой жест —

Равнодушия жесть.

И после пути впотьмах

Остался на злых губах

Кровавый привкус слезы.

Уныло бормочут часы,

Отсчитывая назад

Твой вздох, твой жест, твой взгляд».

Прочитав стих, Андрей, подумал, что в его сознании не могут соединиться два образа: первый — Ирина, тонкая, умная девушка, пишущая стихи, над которой зло пошутила жизнь, и второй — Ирина, принимающая участие в свальном грехе, обманывающая мужа. «И халатик шелковый на ней был, как на Ильиной. Неужели такая же потаскуха? Но та от этого удовольствие получала, этим жила. А Лаврова? Ведь ее изнасиловали?!» — он не верил, что два таких разных лика могут совмещаться в одном человеке, один образ должен был вытеснить другой, молодость наивна, а потому в сознании Мирошкина победил первый, «хороший», образ Ирины. А тут еще во время очередной прогулки Ирина начала рассказывать о своем детстве, семье. Оказывается, ее отец был когда-то женат на другой женщине, но брак оказался несчастливым. Как-то его занесло в Заболотск, «испытания они там проводили», и молодой ученый познакомился с матерью Ирины — «скромной провинциалкой, сторонившейся мужчин». Это отстраненное отношение к мужчинам появилось у Лавровой-старшей после того, как ее в десятом классе чуть было не изнасиловали: «Они с подругой зашли в магазин за хлебом, а там какой-то однорукий ветеран, весь увешанный наградами и авоськами. Девчонки ему помогли донести покупки до машины. У него «Волга» была. Загрузили в багажник, ветеран предложил их подвезти, а завез куда-то не туда, к своему дому в частном секторе. Попросил сумки помочь занести. Они занесли. Дальше — чай сели пить. Он им сначала показывал свои старые фотографии, рассказывал, какой был молодой и красивый, угощал, потом закрыл в доме и сказал, что если хотя бы одна с ним не переспит, не выпустит. На счастье, к нему зашел сосед, девчонки вырвались и убежали. Так моей маме повезло. А мне — нет!» Ирину было жалко, изнасилование девушек теперь казалось Мирошкину чем-то само собой разумеющимся, происходящим во все времена и при всех режимах, а потому и оступившуюся девушку хотелось оберегать и любить. «Действительно, одним повезло больше — другим меньше. Все просто», — думал Андрей, когда через несколько минут они зашли в «подходящий» подъезд, где была черная лестница, использовавшаяся жильцами только при поломке лифта. Тут, поставив Ирину на ступеньку повыше, он ее и «отлюбил».

Вышли на улицу. Ирина рассказывала о том, как отец развелся с женой, женился на ее маме, как они мыкались без угла, «ведь квартиру он оставил первой жене», появились новые подробности о жизни в Якутии: «Родители думали там подольше прожить, денег скопить, но не вышло. Я болела часто, потом мама Артемом забеременела, как только смогли — тут же и вернулись сюда». Помолчали. «А вот эти две березки посадил мой дед. Он специально из Заболотска приезжал. Одну в честь меня, а другую в честь моего брата. Мы тогда только-только в Москву переехали. Меня сразу же танцами заниматься отдали. Хотели, чтобы у меня фигура хорошая была, стройная как березка. Им уже двенадцать лет — видишь, какие большие, — Ирина обратила внимание Андрея на два действительно разросшихся дерева, стоявших под окнами ее квартиры. — Как у Цветаевой: «Два дерева хотят друг к другу. Два дерева. Напротив дом мой». Потом, сидя на скамейке, Ирина читала ему свой дневник за время их знакомства. Написанное девушкой потрясло Мирошкина. Там он был неизменно «сладкий-сладкий» и «хороший», им восторгались, дорожили, его обожали. Все это — дневник, трогательные березки, рассказы о трудной женской доле двух поколений Лавровых и, разумеется, страстные поцелуи Ирины на лестнице, — все вместе смягчило Мирошкина.

Упоминания о Заболотске, рассказы о детстве Лавровой, о стройной ее фигурке, занятиях танцами вдруг напомнили Андрею яркий, уже далекий эпизод — летом 91-го года, возвращаясь с раскопок, он шел по Заболотску и недалеко от библиотеки, в которой работала его мать, встретил на улице удивительную девушку. Она была совсем юная, школьница, лет пятнадцати, не более — очень хорошенькая, светловолосая с удивительными задумчивыми глазами. Впрочем, не глаза сперва привлекли внимание Мирошкина. Девушка была одета в короткую белую юбку и футболку — для полноты образа ей не хватало только теннисной ракетки. Юбка приковывала взгляды к красивым ножкам девушки, а под футболку незнакомка не надела лифчик. Это выглядело вызывающе, смело. Казалось, или девочка выросла и не заметила, что пора бы уже носить белье, или она сознательно провоцировала окружающих, стремясь показать свою юную, но вполне оформившуюся красивую грудь, а белый цвет одежд юницы лишь подчеркивал привлекательность ее тела, в котором уже почти не осталось нескладности подростка. Глядя на нее, можно было подумать, что она или совсем невинна, или, напротив, весьма испорчена. Она приковала взгляд настолько, что Мирошкин сначала даже не заметил рядом с девушкой юношу примерно ее лет. Молодой человек не был красавцем, он представлял собой тип школьного отличника-интеллектуала и казался смущенным тем впечатлением, которое производила на встречных его спутница. Было понятно, что это их первое свидание, они даже не держались за руки, глаза девушки искрились счастьем, и весь ее невинно-откровенный наряд как бы говорил счастливцу: «Смотри, какая я! Все это для тебя! Какое счастье, что я иду на свидание!» И, как и он, она выглядела смущенной от того, что с ней происходило. Андрей тогда остановился, поставил сумку и смотрел вслед странной девушке до тех пор, пока она не скрылась из виду. И еще Мирошкин остро позавидовал парнишке, который, казалось, совсем не подходил для такой девушки. А потом Андрей, проходя мимо этого места, каждый раз вспоминал необычную незнакомку. Со временем воспоминания о встрече стерлись в памяти, но вот теперь, слушая Ирину, Андрей вдруг вспомнил тот летний день три года назад и был готов поклясться, что та девушка — Лаврова. Эта мысль буквально пронзила его. Она была похожа, совпадал возраст. «А ведь тем летом ее изнасиловали, — сообразил Мирошкин, — неудивительно, если она так ходила по городу. Сиськи свои демонстрировала. Глупая, глупая… И что это с ней был за парень? И куда только родители смотрели?» Понимание того, что он знал «невинную» Лаврову, мог с ней познакомиться (хотя вряд ли, слишком она тогда была мала и увлечена тем «ботаником», — но все равно, теоретически мог), поразило Мирошкина. Оказывается, в то время, когда Андрей спокойно ел и спал, кто-то схватил и растоптал ту девочку в белой футболке с крепенькими грудками! Осознание этого даже поселило в молодом человеке некое чувство вины, которое, в общем, выражалось одним словом: «Упустили!» Это чувство в какой-то степени примиряло с тем, в каком состоянии ему досталась в результате Лаврова. Даже ее роль в групповухе теперь казалась действительно невинной: «Да, конечно, вся эта история — свидетельство элементарной распущенности, но это издержки той среды, в которую Ирина была брошена после случившегося с ней. К ней, конечно, стоит продолжать присматриваться. Она какое-то странное соединение чистоты и грязи. Возможно, и сама она не понимает всю мерзость происходившего с ней». За этим, немного погодя, последовал новый вывод: «Что было, то было, а из таких, как правило, выходят хорошие жены». Из каких таких, он не договаривал, хотя такие в другое время симпатий у Андрея не вызывали. Интересно, что он уже тогда начал примерять на Лаврову роль своей будущей жены. А с конца августа между ними произошло объяснение по этому поводу, и Андрей даже получил согласие Ирины стать его женой. Произошло это при следующих обстоятельствах.

Ирина как-то сообщила, что она решила пойти навстречу мужу и просто развестись. Развод был вскоре оформлен, Лаврова предложила Мирошкину отметить это событие как-нибудь особенно: «Я купила две путевки в дом отдыха на выходные, так что реши вопрос с дежурствами. Там будет кое-кто из моих знакомых. Обещают насыщенную культурную программу, называется «Истоки русской души». Тебе как историку должно быть интересно. Я специально выбрала». От его денег Ирина отказалась. Через выходные, ранним утром они ехали на стареньком «ЛАЗе» в Подмосковье с группой туристов, как и они жаждавших припасть к «истокам». Все время дороги Андрей всматривался в сидящих близ него людей разного возраста, пытаясь понять, кто из них знакомые Ирины. Не увидев среди ожидающих автобус у метро «Комсомольская» Линду Храпунову, Мирошкин вздохнул с облегчением, но одновременно несколько растерялся — ни с кем Ирина не поздоровалась, никто к ней не подошел. «Наверное, не поехали», — решил Мирошкин и успокоился. Ему хотелось вот так сидеть рядом с Ириной, обнимать ее за плечи, держа руку на девичьей груди, по-прежнему незащищенной под платьем бюстгальтером, и ни с кем не общаться.

Впереди показались заросшие лопухами и репьями ворота пионерского лагеря. Над входом красовалась несколько поблекшая надпись: «Электрон». «Это брошенный пионерский лагерь, — пояснила Лаврова, — их по Подмосковью много. Вот тут ребята, которые тур организовали, поселились — они в охрану лагеря поступили. Теперь и сами живут, и туристов возят. Автобус купили». Когда выгрузились, внимание Лавровой привлек черный кот, сидевший у ворот лагеря. Ее вообще тянуло ко всякой живности. Она подошла к нему и начала рассматривать, не произнося ни слова. Андрей с недоумением посматривал то на нее, то на кота. Так продолжалось до тех пор, пока мимо Ирины не проследовала пара, одной из последней появившаяся из автобуса, — он лет на пять-семь постарше Мирошкина, длинноволосый, джинсовый и в «казаках» на ногах, довольно смазливой наружности, она — лет сорока, ярко накрашенная, вообще когда-то красивая женщина, но с явными проявлениями увядания на лице, руках и бюсте, выпиравшем под туго обтягивавшей ее торс майкой, рискованно подчеркивавшей еще и несколько обвисший живот дамы, и ее раздавшийся таз. Длинноволосый, проходя мимо Лавровой, приостановился и сказал девушке: «Боитесь кошечки? Не бойтесь, она не укусит!» Было что-то в его словах такое, что не понравилось Мирошкину, развязный тип как будто знал Ирину и говорил всю эту бессмыслицу вовсе не для того, чтобы сказать услышанное Андреем, но для того, чтобы обозначить перед девушкой свое присутствие, показать, что он почему-то имеет право ей все это говорить. Его дама неодобрительно и брезгливо рассматривала молодых людей. Во взгляде, брошенном на него странным субъектом, Мирошкину почудилась насмешка. Вспомнив о знакомых Лавровой, Андрей спросил ее: «Кто это?» Лаврова как-то отрешенно смотрела вслед удаляющейся по лагерной дорожке паре и произнесла фразу, смысл которой Мирошкин не понял:

— Никто. Это человек из страны, в которую поезда не ходят.

— Баба у него старая, — поддержал разговор Мирошкин.

— Да, старая, страшная, зато богатая и счастливая.

— Ты их знаешь?

— Нет, с чего ты взял?

— Ты говорила, что какие-то знакомые будут?

— Я? Может быть. Нет, тут моих знакомых нет.

Она взяла его за руку и прижалась к плечу. Странная пара в сознании Мирошкина сразу отступила в общую массовку тургруппы. «Мало ли кто это? Подошел какой-то еб…рь со своей теткой к Ирине. Увидел — красивая девушка, и сразу начал разговоры затевать. Только и всего. Надо было ему чего-нибудь сказать, эдакое». Они догнали группу. Ирина подчеркнуто внимательно смотрела на экскурсовода, сжимая своей холодной рукой руку Мирошкина и не оборачиваясь ни на что вокруг. А между тем посмотреть было чего. Они стояли на заросшем лугу, где, судя по всему, когда-то проходила лагерная линейка. Теперь на флагштоке развевался диковинный флаг — на красном фоне был нарисован символ, похожий на свастику, но с гораздо большим количеством «клюшек». «Это флаг древних русов», — пояснил экскурсовод, молодой крепкий мужик, плакатно-славянского типа, с большой бородой, одетый в вышитую рубаху, подпоясанную веревочкой, и синие портки, заправленные в начищенные до блеска хромовые сапоги. Он назвался Доброславом. «А вот это, — Доброслав обвел по периметру «линейки» рукой, — боги русов-славян: Перун, Велес, Род, Сварог, Мокошь…» Он продолжал перечислять еще какие-то названия, их было не менее трех десятков, стоявших вокруг деревянных идолов, двухметрового роста, с одинаково мрачными лицами, среди которых выделялся своими раскрашенными золотой краской усами Перун. Мирошкин, занимавшийся, правда, другим историческим периодом, не мог понять, откуда Доброславу известно столько языческих богов, если их перечень в летописях ограничивался пятью-шестью наименованиями. Некоторые имена были совсем уже диковинными — Хапун, Услад, Кукиш, Жировик, Лизень и еще какие-то. «И это не все наши боги, — подвел итог Доброслав, — на самом деле их более ста, гораздо больше, чем у древних греков. Сейчас наш скульптор волхв Велеслав работает над очередными ликами, и через года два мы сумеем поставить здесь всех древних русских богов». Перед туристами возник сам Велеслав, тип которого контрастировал с Доброславом, — невысокий мужичонка лет пятидесяти с крючковатым носом, тонувшим в черной бороде, изрядно побитой седыми волосами. На нем поверх такой же живописной рубахи, как и на Доброславе, был надет кожаный фартук. Огладив сальные перетянутые веревочкой волосы на голове, Велеслав поведал присутствующим о великой тайне русского язычества, скрываемого от народа «иудейско-христианской православной церковью и лживыми историками». Все происходящее стало казаться Мирошкину дурацким фарсом.

«А вот и Дрочена», — отвлек внимание присутствовавших от разгорячившегося Велеслава Доброслав. К ним подошла высокая красивая женщина лет тридцати, одетая в одну только тонкую белую рубаху, плотно облегавшую ее огромный бюст. В руках она держала поднос, на котором стояли одноразовые стаканчики и кувшин. «Отведайте меду», — пропела Дрочена, потряхивая внушительной толщины косой. Надо сказать, что часть туристов уже в автобусе взбодрилась, приняв водки. Продолжали они исподтишка выпивать и стоя теперь на «языческом капище», созданном фантазией и мозолистыми руками Велеслава. Никто не стал ждать второго предложения. Кувшинчик, из которого аппетитная Дрочена наливала каждому в стаканчик сладковатую жидкость, быстро иссяк. «Не торкает», — подвел итог здоровый, обритый наголо красномордый турист, на шее которого из-под черной майки виднелась толстая золотая цепь. Игриво поглядывая на Дрочену, он тут же разлил присутствующим по тем же стаканчикам водку, бутылку с которой извлек из спортивной сумки, стоявшей у его ног. После этого экскурсия пошла веселее.

Весь лагерь был разбит на зоны, проходя через которые туристы встречали то Бабу-ягу, то Лешего, то Кощея Бессмертного, то еще кого-нибудь. В действе, судя по всему, было занято не менее десятка человек, но складывалось впечатление, что они, участвуя в этих игрищах, преследуют вовсе не меркантильные соображения, точнее, не только их, но и осуществляют некое «служение». Каждый из встреченных персонажей русских сказок предлагал присутствующим какой-нибудь конкурс. Туристы перетягивали, прыгали, забирались и т. д., со все более возрастающим энтузиазмом, подогреваемым извлекаемыми из сумок бутылками водки. Даже Андрей, поначалу свысока наблюдавший за происходящим среди заросших высокими травами детских площадок и покосившихся беседок, после третьего конкурса, точнее, после выпитого на этом конкурсе, воодушевился и почувствовал симпатию ко всем этим незнакомым людям, что-то кричавшим и энергично разливавшим спиртное по стаканчикам. Ирина также развеселилась и висла на Андрее. Они целовались и все чаще отдалялись от группы, поэтому Андрей не всегда мог расслышать задания, которые ставила перед ними сказочная нечисть. Доброслав неизменно возвращал их в «коллектив» и вовлекал в игры, смысл которых отвлекавшимся Мирошкину и Лавровой был не всегда понятен, отчего уже хорошо набравшийся Андрей вносил в конкурсы сумятицу, чем только еще больше веселил присутствующих.

После обеда-ужина, устроенного за столами, накрытыми под открытым небом, который обслуживали три юные особы, одетые, как и Дрочена, в одни рубашки, но вдобавок еще и рискованно короткие, Доброслав повел всех опять на «линейку». Был уже вечер, солнце начинало затухать, на поляне разложили костер. Появившиеся Дрочена и Баба-яга (действительно, страшная старуха) поведали собравшимся, что сегодня какой-то особенный день, когда на Руси играли свадьбы, и сегодня они готовы совершить над желающими обряд вступления в брак, который свяжет их прочнее, чем загс или «иудейско-христианское венчание». Желающие были. Кроме разновозрастной пары, привлекшей внимание Мирошкина у входа в лагерь, вышли еще несколько взявшихся за руки мужчин и женщин. Совершенно неожиданно для себя — «длинноволосый», что ли, тут повлиял? — Андрей взял Ирину за руку и тоже выступил вперед. Она не сопротивлялась и крепко сжимала его ладонь. Появился волхв Велеслав, сопровождаемый юницами, полюбившимися мужчинам-туристам еще со времен обеда, которых теперь Доброслав представил присутствующим как русалок. Русалки водрузили на головы брачующимся венки, а Велеслав пояснил, что для совершения обряда необходимо перепрыгнуть через костер. Подобравшиеся четыре пары, включая Мирошкина с Лавровой, тут же совершили «обряд». Дрочена, Баба-яга и русалки пели какие-то тягучие песни, зрители продолжали пить, щедро наливая водку и себе, и присоединившимся к ним свежеокрученным парам.

Стемнело. Краснорожий мужик с цепью вдруг заявил, что для закрепления обряда необходимо прыгнуть «еще по разику». Воодушевленные выпитым и происходившим, Андрей с Ириной вновь разогнались и прыгнули через порядком разгоревшийся костер, в который Велеслав щедро подбрасывал старые крашеные доски. Мирошкин почувствовал жар и в ту же секунду ощутил боль в груди от удара обо что-то. Как оказалось, разновозрастная пара, не видя Андрея и Ирину, одновременно с ними также решила прыгнуть и побежала навстречу. К счастью, молодые были быстрее, поэтому столкновение произошло не над огнем, а около него, когда Лаврова и Мирошкин приземлялись. Упали все также не в огонь. Сильнее всего пострадали женщины — у Лавровой была рассечена губа и разбит подбородок, а у «возрастной» невесты — нос. Краснорожий мужик, явно подвинувший Доброслава с роли распорядителя, тут же всем налил и призвал «смыть кровь» купанием. Толпа устремилась к реке, а дальше Андрей стал участником многократно виденного им в кино купания голых язычников, с последующим совокуплением поехавших на экскурсию пар по кустам.

Остудившись в ночной августовской воде и протрезвев, полуодетая компания вернулась на «линейку». Там их ждали слегка обеспокоенные организаторы, которые, впрочем, пересчитав присутствующих, успокоились. Неугомонный краснорожий, пытаясь приобнять Дрочену и не замечая неодобрительного взгляда Доброслава, вдруг заявил, что он хотел бы «принять язычество». Этим он нисколько не удивил аборигенов, которые, правда, заявили, что он должен внести некоторое пожертвование на нужды «общины». Неофит не смутился, извлек из своей, уже всем известной в группе спортивной сумки борсетку, вытащил из нее стодолларовую бумажку и сунул ее Дрочене между грудей. Велеслав с Доброславом переглянулись, русалки притащили большую белую рубаху и обрядили в нее краснорожего, предварительно стянув с него футболку. Узрев между толстых, почти таких же, как у Дрочены, грудей новообращенного большой золотой крест, который, как выяснилось, и висел на внушительной золотой цепи, волхв Велеслав что-то неодобрительно прошептал неофиту, которого стремительно развозило (стоя на «линейке», он успел еще разок припасть к водочной бутылке, сообщая окружающим, что «озяб во время купания»). Краснорожий, рыгнув, снял с шеи знаки «иудейско-христианской» веры и швырнул цепь в кусты. Доброслав внимательно проследил траекторию падения креста. Больше никаких препятствий к совершению обряда язычники не видели. Мужика поставили на колени, Велеслав отрезал у него ножницами клок волос с головы и развеял его по ветру, дунув на ладонь. Затем он громогласно объявил, что краснорожего отныне зовут Родомысл. Русалки закружились вокруг свежеиспеченного язычника, сорвали с себя рубахи, продемонстрировав присутствующим свои молодые тела. Родомысл лег на землю — от мелькания голых женских фигур у него закружилась голова. Одевшиеся русалки повели порядком уставших туристов «почивать».

«Электрон» был когда-то неплохим пионерским лагерем. По крайней мере администрация завода или НИИ, которому он принадлежал в советское время и который, судя по всему, в новые времена трагично почил, успела построить несколько двухэтажных корпусов, с палатами на пять-шесть человек. Доброслав, Велеслав и Ко переделали палаты в двухместные номера, обставив их остатками «пионерской» мебели. Номер «молодоженов» Мирошкина-Лавровой оказался по соседству с разновозрастной парой. Первая брачная ночь не превратилась в феерию совокуплений. Утомленный алкоголем, беготней по лагерю, купанием в холодной воде и к тому же уже трахнувший сегодня Ирину в кустах на берегу, Мирошкин, после «одного раза», произведенного на сдвинутых лагерных пружинных койках, быстро уснул.

Спал он беспокойно, и потому, услышав скрип пружин, проснулся, поднял тяжелую голову и обнаружил, что Ирины нет рядом. Зато из-за двери слышались голоса — мужской и женский. «Ирина?!» — вслушиваясь, удивился Андрей.

— Ну что, Вадик, на старух перешел? В клипы больше не зовут сниматься?

— Ну, пока не зовут, говорят, примелькался. Это временно. А с Людмилой у меня все серьезно.

— Что серьезно? Она кто?

— У ее мужа свой бизнес. Правда, он ей недостаточно внимания уделяет. Вот я ее и развлекаю.

— Деньги у нее берешь?! Не противно?

— Не противно. Ты ведь тоже у Самсонова брала.

— Не брала.

— Ну, подарки принимала? Принимала. Чего же это ты тут из себя строишь?

— Ты знаешь прекрасно, что у меня с Самсоновым ничего не было, а подарки я его принимала потому, что… Ты знаешь, что нельзя было их не принять, — обидится. Страшно таких людей обижать.

— Ну, ладно, ладно. Ты, я, слышал, развелась? Мне Линда сказала. И в клубах перестала появляться. Кто это с тобой? Вы сегодня с ним вроде как поженились.

— Ты тоже сегодня вступил в законный брак. Так рвался, что у меня до сих пор лицо болит. А это мой будущий муж. Очень талантливый ученый.

— О господи, Кошка! Нашла за кого замуж выходить. Неужели лучше не нашла?

— Лучшие со старыми бабами спят. Все, Вадим, перестань. Я сказала, руки убери! Для своей тетки силы побереги. Молодожен!

Дверь приоткрылась, впустив в комнату свет из коридора, а потом опять стало темно. Ирина присела на край кровати Мирошкина и поцеловала его в щеку. Затем он услышал, как заскрипели пружины кровати. Через несколько минут он спал, а наутро не мог понять — все услышанное им было сном или явью?

Хмуро завтракали в пионерской столовой. Все чувствовали себя отвратительно. Помятый Родомысл — большую часть ночи он так и проспал на голой земле — поковырял ложкой манную кашу и вновь вернулся на место своего вчерашнего обращения. В сотый раз за утро он принялся обследовать кусты, в которые накануне запустил золотой цепью. Наконец, собрав вещи, туристы побрели к воротам. Из вчерашней «нечисти» гостей провожал один Доброслав. Когда уже загрузились в автобус, Родомысл вдруг встал со своего места и, выйдя на воздух, решительно направился к Доброславу. Судя по жестикуляции неофита, особенно по характерно загнутым пальцам на руках, которыми Родомысл взмахивал перед лицом гида, он старался что-то ему втолковать и, похоже, преуспел. Доброслав, уловив смысл сказанного Родомыслом, стал вдруг лицом одного цвета со своей белой рубахой и удалился в глубь лагеря. Вернулся он через пять минут и что-то вложил в руку Родомысла. Когда тот вошел в автобус, на шее у него уже красовалась та самая золотая цепь, от которой он столь эффектно избавился накануне. Автобус тронулся. Андрей и Ирина сидели, обнявшись, она дремала на его плече. Рядом, через проход, держась за руки, спали длинноволосый Вадим (даже не будучи уверен в реальности ночного происшествия, Андрей про себя называл его именно так) и его зрелая подруга. Сзади какое-то время переговаривались двое мужчин. Один с чувством превосходства в голосе втолковывал соседу: «Ну и чего ты потерялся? Выпил, что ли, много? Я предложил той русалке, ну, светленькой, с красными бусами на груди пятьдесят баксов, так она мне такую сказку ночью устроила — до сих пор яйца болят». Его попутчик что-то бормотал в ответ, но Андрей уже не слышал — он уснул. Так и ехали до Москвы.

Через пару дней, придя со смены, Мирошкин обнаружил в почтовом ящике очередное послание Ирины, на этот раз и в прозе, и в стихах: «Андрюшенька! Сижу и маюсь. Решила сбацать тебе длинное-предлинное послание, пока начальник не придет и не отпустит меня домой. Домой очень хочется. Уже семь часов. Мечтаю прийти домой и встретить тебя, историка-хулигана, который все время думает о всяких исторических проблемах. Думай. Забивать голову мыслями — хорошее занятие. Жаль, что все это — только мечты. Ты на работе, и мы не встретимся. Целый день хожу в коротком платье, которое тебе нравится, правда, с царапиной на подбородке смотрюсь как громила. Успокаиваю себя тем, что тебе нравлюсь и такой. Вот что я написала:

«Только милый, только беспечный,

Странный, нужный, родной

Приготовит меня к жизни вечной

И подарит последний покой.

Только любящий, нежный, желанный

Мне поможет забыть про печаль

И наденет на палец, на безымянный,

Бесконечно звенящую даль».

Теперь ты не можешь сказать, что написанное не соответствует реалиям наших отношений. Я люблю тебя и хочу за тебя замуж. Впрочем, о чем это я?! Мы уже женаты! Ты не забыл? Твоя несравненная ЖЕНА. Пока еще Лаврова». Далее стояла ее подпись.

Прочтя письмо, Андрей уже привычно вложил его в «Княжество Тверское» и решил ехать в Заболотск — просить благословения у родителей.

* * *

«Мама, брось бумажку, я какать хочу», — этот крик вывел Андрея Ивановича из состояния задумчивости и заставил оглядеться. Неподалеку от «Союзпечати» стоял мальчик, напряженно всматривавшийся в окна многоэтажного дома и требовавший от невидимой за шторами матери пресловутую «бумажку». «О Господи», — подумал Андрей Иванович, вложив в это обращение к Богу все, в мгновение ока промелькнувшие в его голове мысли по поводу умственных способностей и собиравшегося облегчиться прямо на виду у всех парнишки, и воспитавшей его мамаши. Оторвавшись от глянцевых журналов, Мирошкин продолжил путь к метро и спустился на «Краснофлотскую». Днем в метро было так же много народа, как и утром. Поток пассажиров, казалось, не спадал никогда, и Андрей Иванович в очередной раз подивился тому, куда и зачем едет вся эта масса народа. Все-таки на заре 90-х, когда только начиналась его московская жизнь, Мирошкин усвоил, что в метрополитене бывают утренние и вечерние часы пик, но между ними активность москвичей спадает, и в подземке становится сравнительно свободно. Теперь, если, разумеется, не входишь в вагон на конечной, шансов сесть не было. Вот и сегодня Андрей Иванович, устало оглядев плотно заполненный людьми поезд, встал со своими портфелем и пакетом спиной к дверям, напротив тех, через которые вступил в творение мытищенских умельцев. Пристроившись к надписи «Не прислоняться», Мирошкин уставился в газету, которую читал сидевший поблизости пассажир. Пробежав глазами лист «МК», повествующий о подвигах свежеупокоенного Петра Колтыгина — статья называлась «Остановили Цветомузыку», — учитель перевел взгляд на пассажиров, восседавших на банкетке напротив, под надписью на стекле «Ест валидол, пассажиров с детьми, лиц пожилого возраста», подправленной каким-то остряком. Смотреть особенно было не на что — обычные хмурые мужики и бабы. Среди них сидела нестарая армянка, державшая на коленях спавшую девочку. Андрей Иванович почему-то сразу решил, что это именно армянка, хотя в национальностях народов Кавказа-Закавказья разбирался плохо. Другой ее ребенок — мальчик постарше — стоял подле матери и осматривал окружающих своими внимательными черными глазками. На некотором отдалении пребывал отец семейства — их сопричастность угадывалась по бросаемым друг на друга взглядам — более зрелый, сравнительно с женой, седоватый, по виду типичный рыночный торговец. Рядом с ним в коляске спал еще один, самый младший, отпрыск его фамилии. Андрея Ивановича заинтересовала реакция пассажиров на эту многодетную семью чужаков — весь вагон следил за ними недоброжелательными глазами, как будто готовясь пресечь, судя по всему, не исключавшуюся окружающими попытку «черных» продолжить размножаться прямо здесь. Армянка и вправду была беременна. «Звереет народ, — подвел итог своим наблюдениям Андрей Иванович. — Скоро везде будет как в Термополе».

А что, собственно, там такого было? Термополь, где проживали бабушка и дедушка жены, Мирошкины посетили летом этого года. Ранее Андрей Иванович с супругой уже побывали здесь год назад, в августе 97-го, и, судя по всему, поездки в этот знойный город на Кавказе грозили превратиться в регулярные: жена обожала своих родственников, куда бы то ни было поехать, кроме Термополя, не представлялось возможным из-за отсутствия денег, а старики соглашались еще и содержать здесь пару за свой счет. Опять же — фрукты… Но в остальном — нестерпимая скука и раскаленные солнцем улицы практически лишенного достопримечательностей провинциального города. Под влиянием жары и поддавшись на местную дешевизну, Андрей Иванович решил постричься. Жена отвела его в ближайшую парикмахерскую, располагавшуюся на первом этаже двухэтажного домика. Когда Мирошкины подошли к входу, они обомлели — на лестнице, ведущей в помещения второго этажа, пристроенной к стене здания, было прикреплено большое красное полотнище, в центре которого располагался белый круг с видоизмененной свастикой посередине. На лестнице курило несколько молодых людей, одетых, несмотря на жару, в черные рубахи, камуфлированные штаны и высокие шнурованные ботинки. У всех на рукавах были прикреплены повязки с точно такой же свастикой, как и на знамени. То был какой-то штаб Русского национального единства — то ли городской, то ли районный. Поначалу увиденное шокировало, но в последующие дни Мирошкины привыкли к тому, что по всему городу были расклеены листовки, призывающие русских мужчин к объединению, а русских девушек — «не отдаваться кавказцам», газета РНЕ «Русский порядок» продавалась в киосках наряду со столь же популярными здесь «Завтра» и «Советская Россия». Довольно часто Андрей видел на рынке и в магазинах молодых людей, одетых в уже знакомую полувоенную форму, а однажды Мирошкины оказались зрителями того, как мимо них по улице промаршировал отряд «соратников» численностью в пару десятков человек.

— У нас их много, эрэнэшников, — пояснил дедушка, — в газетах писали — больше десяти тысяч. Нечем в городе заняться — заводы не работают, много бывших военных…

— И чеченцы совсем обнаглели, — добавила бабушка. — Говорят, русские должны оставить им Ростов, Волгоград, Астрахань, Таганрог, Азов, Черное и Каспийское моря. Это якобы исконно чеченские земли. А я читала, что все это из-за того, что Дудаев был на самом деле не чеченец, а из хазар. Еврей, в общем. И в его задачу с подачи Израиля входило восстановление Хазарского каганата. Как-то надо обороняться, вот люди в РНЕ и вступают.

Слушая «этнографические» пассажи бабушки, дедушка улыбался, но не спорил…

«В общем, старушка, конечно, права в главном, — размышлял теперь Андрей Иванович, стоя в вагоне метро, — после вывода войск из Чечни люди на юге России не чувствуют себя в безопасности, вот и хватаются за РНЕ, как за соломинку. А дальше…» Возможно, Мирошкин и додумал бы, что будет дальше, но на остановке в вагон вошла еще одна женщина с мальчиком, и это отвлекло Андрея Ивановича от его дум. Пассажиры встретили русскую мать тепло, сразу несколько человек вскочили со своих мест, пытаясь усадить ее и ребенка. Казалось, в этом мальчугане была сосредоточена надежда всех присутствовавших представителей коренного большинства — будто он являлся последним отпрыском рода русского. Вакуум вокруг армянской семьи, казалось, еще более сгустился — баланс рождаемости был явно не в пользу русских, некогда сплотивших вокруг себя разнообразные народы в единый, могучий Советский Союз. «Вот так и вымрем», — сформулировал про себя Андрей Иванович мысль, которая, судя по всему, стучала в головах у большинства ехавших в вагоне. Одновременно кольнула совесть: «А мы все раздумываем, подсчитываем, аборты делаем. Моему ребенку сейчас могло быть уже три с половиной года». Ему вспомнилось, как они поругались с Лавровой, прикидывая, как назовут своего первенца — мальчика, который родится у них после «настоящей» свадьбы. Ирина почему-то предлагала имя Гриша, а Андрей считал его дурацким. Потом выяснилось, что так звали того доброго дедушку из Заболотска, давно покойного, посадившего памятные березки во дворе. Ох и крепко они поругались тогда! Да, это случилось еще перед его поездкой в Заболотск. Той — за благословением…

* * *

К тому времени Мирошкин не был в родном городе около года. За лето 1993-го Андрей наведался к родителям всего несколько раз — мешали сессия, работа, девки. И весь следующий учебный год он прожил москвичом. Звонил, правда, часто, а раз в несколько месяцев Иван Николаевич привозил Нине Ивановне деньги за квартиру. Тогда отец с сыном и виделись. Мирошкин-младший зарабатывал теперь сам, но родители считали его работу временной, они не знали, сколько он получает, и продолжали содержать сына, кроме квартплаты подкидывая ему деньги на питание. Андрей, в свою очередь, не распространялся перед ними по поводу своих заработков, считая для себя удобным сложившееся положение дел. «Я с них на одежду не беру», — успокаивал себя студент, принимая тяжело достававшиеся отцу деньги. Мирошкин-старший только-только уволился на пенсию и пытался наладить бизнес с несколькими сослуживцами, такими же военными пенсионерами, как и он. Андрей знал, что они решили чего-то перепродавать, сахар, кажется. В детали он не вникал — к чему? Да его особо и не посвящали. Вроде какой-то знакомый отца предложил им для начала где-нибудь продать какие-то два вагона сахарного песка, пришедших откуда-то с Урала. Этот бизнес не был безопасным — Иван Николаевич со товарищи не сразу сумели найти общий язык с местными бандитами, и однажды крепкие парни в спортивных костюмах, размахивая пистолетами, ворвались в арендуемый отставниками подвал, всех повалили на пол, а распоряжавшийся остальными качок, в котором Иван Николаевич с удивлением опознал Владика Андросова — бывшего одноклассника сына, пояснил, что сейчас приедет Сидор и вот тогда начнется «настоящий базар». Какое-то время предприниматели лежали на полу, у одного — получившего ранение в Афганистане — усилились боли. Он сносил их молча, успокаивая себя тем, что «осталось недолго». Наслышанные о манерах обращения с бизнесменами по-своему знаменитого в городе Сидора, военные пенсионеры ждали от его появления только побоев и пыток — в лучшем случае, а в худшем… Наконец появился «бугор», мало чем отличавшийся от своих подопечных — тот же спортивный стиль, кожаная куртка. И все же его лицо показалось Мирошкину-старшему знакомым. Бандит спросил, кто из бизнесменов главный. Иван Николаевич поднялся с пола. К его удивлению, Сидор тоже вскочил со стула и несколько смущенно обратился к Мирошкину, пребывавшему в предынфарктном состоянии: «Здравствуйте, Иван Николаевич, вы меня не узнаете? Я Коля Сидоров, учился у вас в училище». Узнав, что остальные лежавшие на полу также по большей части являются бывшими преподавателями и курсовыми офицерами, Сидоров всех приказал поставить на ноги и удалился из подвала, пообещав, что их больше не тронут. Присутствие сентиментальности в характере не могло не привести Сидора к беде. Его убили через полгода, и он вошел в криминальную историю Заболотска как бандит, который одним из первых, после отчисления из военного училища, начал с группой знакомых спортсменов промышлять рэкетом, гибель которого положила начало войне, вспыхнувшей сразу между несколькими бандами. Эта война могла закончиться лишь взаимным истреблением участников, в ней погиб и Дрон — Владик Андросов, но мирошкинкую фирму эти разборки мало волновали. Тот участник афганской войны вскоре после гибели Сидора обратился в филиал фонда ветеранов-афганцев, имевшийся в Заболотске, и те взяли офицеров-отставников под свою защиту. Правда, платить все равно пришлось, и, хотя благотворительные взносы, регулярно вносимые Мирошкиным в ветеранскую организацию, превосходили платежи, которые прежде вымогал покойный Сидор, компаньоны были довольны — с «афганцами» прочие бандиты предпочитали не связываться…

Подъезжая к Заболотску, Андрей все думал и прикидывал, как он сообщит родителям о своем решении жениться на Лавровой: «Спросят меня: кто, да что? А что сказать? Ну, с работой у нее все в порядке, родители интеллигентные, москвичка. Что еще?!» Вот это самое «еще» его больше всего волновало, он боялся, что Ольга Михайловна начнет расспрашивать, что да как, и как-нибудь выяснит подробности о прошлом Ирины. А почему выяснит? А потому, что покойная бабушка Ирины работала в одной с его матерью библиотеке. Да что там бабушка — саму Ирину, возможно, его мать также знает. А если и еще кое-что знает? Ведь то изнасилование произошло в Заболотске. Но можно же ничего вообще не говорить?! Можно, если тебя самого эти детали не волнуют. Все дело было в том, что Андрея беспокоил вопрос, а не продешевил ли он себя, не станет ли предметом насмешек в дальнейшем, когда его мать увидит Ирину. Насмешек — мягко говоря. Да и не был Мирошкин уверен в том, что знает Ирину достаточно. Его смущал тот ночной разговор в «Электроне». И не только это. Вадим? Какой-то страшный Самсонов? Долюшкин? Линда? Люди, окружавшие Лаврову, роль которых в ее жизни была не вполне понятна Андрею, не давали ему покоя. Наверное, следовало просто сообщить родителям о женитьбе, не вдаваясь в частности, но он решил пойти по другому, как ему казалось, более надежному пути, пусть и более длинному. Потом он, кстати, ни разу не пожалел, что поступил именно так, наверное, потому, что изначально сомневался в идее женитьбы. Сомневался, но не желал признаваться самому себе в этих сомнениях.

Электричка въезжала в город. У параллельно идущего с путями шоссе показались цементные буквы и цифры: «ЗАБОЛОТСК — основан в 948 году». Андрей усмехнулся тому, как своеобразно реализовались фантазии Рудакова и Мамаева. В «Артанию» город, конечно, никто не переименовал, но дату основания власти все-таки подправили, пусть и не так, как хотелось учителю и фотографу. Мамаев, кстати, не дожил до знаменательного события — беспокойный неформал сгинул в Москве в октябре 1993 года. Мирошкин тогда с интересом следил за противостоянием Ельцина и парламента по телевизору. Журналисты скупо доносили до телезрителей позицию Верховного Совета, но кое-что проскакивало. Этим кое-чем оказалась программа Александра Невзорова, сделавшего репортаж из Белого дома. Герой «600 секунд» показал защитников парламента, побеседовал с ними. В одном из этих людей, которых остальные телевизионщики старались показать толпой вампиров, Мирошкин узнал Мамаева, с сильно поседевшей бородой и почему-то в потрепанном танкистском шлеме на голове. А потом были кошмар с расстрелом героев невзоровской передачи из танков и пулеметов и черный дым, поднимавшийся к небу над горевшим зданием парламента, дым, уносивший с собой души одной сотни москвичей, в убийстве которых Ельцин признался, и неизвестно скольких сотен немосквичей, приехавших в столицу из разных мест бывшего Советского Союза. Одной из этих душ была душа Петра Мамаева, не вернувшегося к себе в фотостудию. Об этом рассказал сыну во время очередного приезда в Москву Иван Николаевич. Мирошкины жили недалеко от места работы Мамаева, и, решив вклеить новую фотографию в паспорт, отец наведался на место работы основателя клуба «Артания», где узнал от его коллег о трагической судьбе их шефа.

Дату основания Заболотска изменил герой другой обороны Белого дома — Александр Владленович Кураш. Он защищал тех же самых депутатов, сидевших в том же самом здании, но делал это несколько раньше Мамаева — в августе 1991 года. Та, первая, оборона, как известно, закончилась иначе, и какое-то время после «победы демократии», на волне всеобщей эйфории, по телевизору часто показывали строительство баррикад вокруг Верховного Совета РСФСР. Поэтому Андрей не менее десятка раз видел кадры, на которых его бывший учитель истории, одетый в потрепанные джинсы и голубую рубашку, тащил с группой единомышленников бревно. Бревно было не очень толстое и не очень длинное, так что внушительной группе возбужденных противников ГКЧП, ухватившихся за него, пришлось встать вплотную друг другу, что несколько сковывало их движения, заставляя идти медленно и осторожно, как будто груз у них был неподъемный. Но зато это позволяло помелькать перед телекамерой как можно большему количеству «несунов». Усилия Кураша были, судя по всему, оценены, и осенью 1991 года экс-учитель возник в Заболотске в новом качестве — главы местной администрации. Появившись в городе, он развернул бурную деятельность, направленную на свертывание деятельности КПСС, что, впрочем, не заняло много времени и не потребовало больших усилий — горком партии и «первички» исчезли так быстро, как будто местные коммунисты только и ждали сигнала. Иван Николаевич, несмотря на многолетний партийный стаж, также не стал уходить в партизаны — как и все, он спрятал партбилет в секретер стенки, чтобы больше никогда его оттуда не вынимать. Гораздо тяжелее шла борьба Кураша «со следами коммунистического прошлого на улицах Заболотска». Речь шла о памятниках и названиях улиц. Город легко расстался с бюстом Дзержинского, который стоял в коридоре местного отдела КГБ, — чекисты самолично, но в присутствии Кураша и гостей-демократов из Москвы загрузили Железного Феликса в грузовик и увезли в неизвестном направлении. Достаточно спокойно были встречены исторические переименования некоторых улиц. Ну, действительно, что делали в Заболотске все эти Урицкий, Свердлов, Калинин, Крупская и т. д.? Равнодушно горожане отнеслись и к идее поставить памятник городскому голове Павлу Никаноровичу Приспелову — страсти вокруг известной статьи Кураша давно улеглись, хотя, с другой стороны, почему же не поставить, коли человек хороший? Трудности у главы администрации начались, когда он предложил для этого снести памятник Ленину перед зданием Заболотского Совета. Тут Кураш встретил решительный протест со стороны своего давнего врага — председателя Совета Николая Страхова, бывшего секретаря горкома партии, незадолго до исчезновения КПСС перебравшегося работать из партийных в советские органы. Не менее твердо Страхов выступил и против сноса памятника комдиву Проглотову. Кураш неожиданно ощутил, что глава Совета вызывает у горожан гораздо большие симпатии, чем глава администрации. К тому времени жители Заболотска успели пережить гайдаровскую «либерализацию» цен, и большинство заболотчан даже получили ваучеры. Рабочие «Башмачка» купили на приватизационные чеки акции собственного завода, что ничего не дало ни им, ни их гибнущему предприятию. После развала СССР известный в той умершей стране производитель детской обуви разделил судьбу большинства таких же заводов. Старые хозяйственные связи разрушились, население, предпочитавшее теперь носить доступный импорт, казалось, потеряло всякий интерес к отечественным сандалиям. Дирекция пыталась перестроить работу завода, но для этого были нужны деньги, а их не было. Нечего было платить и рабочим — совладельцам предприятия. Какое-то время обходились раздачей в качестве зарплаты завалявшейся на складе готовой продукции. Тогда вдоль дорог, ведущих в Заболотск и из Заболотска, выстроились инженеры, мастера и простые рабочие предприятия, предлагавшие проезжающим один и тот же ассортимент товаров. Потом эти люди решили взять собственную судьбу в свои руки и начали выносить с «Башмачка» не то, что им предлагала взять администрация, а то, что они приглядели сами. В результате к моменту возвращения в город Андрея Мирошкина знаменитое предприятие было разграблено, рабочие разбежались, а задержавшиеся, в основном те, кому оставалось досидеть несколько лет до нищенской пенсии и которых почему-то не сокращали, не получали зарплату. Опомнившаяся администрация искала арендаторов для пустующих заводских площадей, готовясь отдать их под склады.

Разорение градообразующего предприятия больно ударило по всем. В сходном положении оказались также менее значимые для города мебельная, швейная фабрики и керамический завод. Никого, казалось, не интересовали отечественные шкафы, рубашки и плитка. Жизнь теплилась только на кирпичном и хлебозаводе. Население пило и бедствовало. Город ветшал, люди уезжали, за три года Заболотск скатился с тридцати семи до тридцати двух тысяч жителей. Горожане говорили, что «демократы» собираются довести численность заболотчан до идеализируемой Курашом дореволюционной России — тогда в городе проживали две с половиной тысячи человек. Осенью и весной Заболотск тонул в грязи, зимой — в снегу, городской транспорт, после приватизации автопарка водителями, практически не функционировал, главная улица, по-прежнему носившая имя Ленина, поражала разбитыми окнами домов, забитыми фанерой. Кстати, улица сохранила свое советское название, как сохранились в городе памятники Ленину и Проглотову. Это могло показаться странным, ведь после октября 1993 года в Заболотске был ликвидирован городской Совет, и противостояние Кураша и Страхова закончилось, таким образом, победой главы администрации. Теперь Александр Владленович мог спокойно проводить в жизнь любые свои прожекты, однако у него как будто унялся зуд реформирования. Его потянуло к Богу, храм Рождества Богородицы был не только отреставрирован и открыт силами меценатов, среди которых преобладали представители городского криминалитета, вокруг него началось еще и воссоздание монастыря. Правда, братия, временно ютившаяся в помещениях бывшего автобусного парка, была пока невелика, но были заложены несколько белокаменных корпусов, рассчитанных на две-три сотни монахов, и их строительство Кураш держал на контроле. Главу администрации можно было видеть на службах в Рождественском храме во время всех главных церковных праздников — он стоял со свечой в руке в окружении городских чиновников, бизнесменов и бандитов, истово крестился, что-то шепча себе под нос.

Последняя активизация деятельности градоначальника была связана с идеей ремонта дементьевского особняка, в котором помещался краеведческий музей. На время ремонта музей перевели в пожарную каланчу, что даже позволило расширить экспозицию, выставив то, что хранилось в запасниках. После этого «Вечерний Заболотск» опубликовал серию статей представителей городской интеллигенции, предлагавших оставить музей в каланче. Так и было сделано, а в особняк Дементьева, превращенный в резиденцию главы администрации, переехал жить Кураш. По городу носились упорные слухи, что его сын обучается в некой закрытой школе в Великобритании. По крайней мере в Заболотске семью градоначальника давно не видели. По городу и району Александр Владленович, сильно располневший из-за постоянного пользования персональным автомобилем, передвигался в обществе своей помощницы Лады Селиверстовой, ослепительно красивой брюнетки, окончившей школу на год раньше Андрея Мирошкина. Поговаривали, что именно Лада Алексеевна напомнила своему патрону об идеях Рудакова, у которого она когда-то училась, и город получил новую дату основания…

Перед долгожданной встречей с родителями и сестрой Андрей решил зайти в универсам, купить конфеты, торт и бутылочку какого-нибудь ликера. Магазин порадовал его ассортиментом и почти полным отсутствием покупателей. На выходе он, правда, столкнулся с парой по виду бомжей. Пьяненький мужичонка вдруг прохрипел: «A-а! Мирошка! «Аморетто» пьешь!» Всмотревшись в лицо говорившего, Мирошкин с ужасом опознал Мишку Вахрамеева. Но в каком виде! Грязный, одетый в вонючее тряпье, тот выглядел лет на двадцать старше своего возраста. Растерявшийся Андрей тоже приветствовал это чудище по-школьному: «Здравствуй, Вахмурка». Больше сказать было нечего. «А почему ты с Наташей не здороваешься? Кума, он тебя не замечает», — обиделся вдруг Вахрамеев. Пропитое, давно немытое, с остатками размазанной косметики, лицо его подруги расползлось в улыбке, демонстрируя Мирошкину отсутствие нескольких зубов. Вид Кукушкиной произвел на него еще более тяжелое впечатление. Не зная, как отделаться от этих смердящих монстров, Андрей что-то забормотал про то, что он торопится к родителям и ему надо… «А угостить школьных друзей не надо?! А поговорить с ними не надо?! У нас, между прочим, сегодня праздник! У моей любимой женщины день рождения сегодня! — перебил его Вахмурка и добавил: — Может быть». И он потянул Кукушкину к Мирошкину так, чтобы у того не осталось сомнений, кто любимая женщина Вахрамеева. Кума продолжала молча улыбаться, рассматривая Мирошкина своими мутными глазами. Андрею показалось, что девушка-женщина-бабушка не вполне понимает, с кем сейчас разговаривает ее сожитель. «Да я с удовольствием, но сейчас не могу, в другой раз. Поздравляю, вот лучше выпейте сами за мое здоровье», — Мирошкин протянул Вахрамееву деньги, с расчетом, что их точно должно было хватить на бутылку водки. При этом он держал дензнаки таким образом, чтобы у Вахрамеева была возможность ухватить их, не прикоснувшись руками к руке Андрея. «Отделаться хочешь?! — сообразил Вахмурка, ухватив бумажки наилучшим для Андрея способом. — Брезгуешь, значит! Думаешь, ты — наверху, в Москве, а мы так — дерьмо собачье. Еще неизвестно, кто наверху будет! Жизнь, она, знаешь, полна неожиданностей». Мирошкин почти бегом удалился от них.

«Да они уже давно пьют, — выслушав рассказ сына, поделилась информацией Ольга Михайловна. — Оба окончили ПТУ, потом пошли на «Башмачок», Вахрамеева в армию не взяли, Кукушкина замуж вышла, родила, развелась. Завод начал загибаться, она долго не раздумывала — вышла на трассу, там подхватила какую-то дрянь, пить начала. Бывший муж у нее ребенка забрал, да сам же и сел потом за наркотики. Теперь мальчика его родители тянут. А Наташка сошлась с этим алкашом Вахрамеевым. Ну, ладно, это все ерунда. Лучше расскажи, Андрюша, как у тебя дела?» Разговор пошел об учебе и работе. Мирошкин сознательно изобразил свое положение как неустойчивое, а зарплату как низкую, родители пожалели, что он так «шикует» — столько всего к столу накупил.

— Кстати, о работе, — перешел к «своему» вопросу Андрей, — со мной дежурит один парень, Сергей Поляничко, ну, я о нем вам рассказывал. Так он собирается жениться. И мать его невесты из нашего города.

Ольга Михайловна живо заинтересовалась:

— А как фамилия, может быть, я ее знаю?

— Ну откуда, мама? Он говорил, что девушку зовут Ирина. Ирина Лаврова — так, кажется.

— Ирина Лаврова?! А сколько ей лет?

— Сколько?! Лет восемнадцать-девятнадцать.

— Тогда я ее очень даже хорошо знаю.

— Ты ее видела? Симпатичная? — Андрею хотелось услышать от матери мнение о внешности своей невесты.

— Нет, я ее не видела. Но говорят — складненькая…

— А кто говорит?

— Да так… Со мной в библиотеке ее бабушка работала, Наталья Петровна. Не так чтобы мы много общались — она на выдаче книг, я в периодике. Вот она о внучке рассказывала… Вспомнила! Тетя Нина ее видела. Ирина у нас в библиотеке работала, недолго, правда. Я тогда в отпуске была.

— Ну и что про нее говорили?

— Да, что говорили?! Шлюха она подвальная, вот что про нее можно сказать. Училась, правда, всегда отлично, потом с компанией связалась. Девки, ребята. Мужики пошли. Замуж за какого-то парня вышла. Бабушка даже обрадовалась — думала, что хоть это ее остановит, а то совсем опустится. Но вроде и там с ней муж жить не стал. В общем, Наталью Петровну прямо жалко было. Переживала сильно. Уложила внучка бабушку в могилу.

— А тебе все это Наталья Петровна сама рассказывала?

— Не сама. Говорю же, мы с ней мало общались. Просто общие знакомые были. Она все тете Нине рассказывала.

— Странно. Поляничко говорил, что у нее такая семья интеллигентная.

— Ну, это правда. И Наталья Петровна была женщина с претензией. Но там дочь у нее… Мать Ирины. В общем, внучке было в кого пойти… Папа ее хорошо знал. Ваня! Тут про эту… Про твою рассказываю. Про «колдунью», — в голосе Ольги Михайловны послышались недобрые нотки.

Иван Николаевич как раз вышел из туалета и сел в кухне на табуретку. Было заметно, что он взволнован.

— Оля, не надо.

— Да я ничего. Только сказала, что знал ты ее, пока в училище учился. А потом, когда отца распределили служить далеко, она с этим, из Москвы, с Лавровым, связалась. Не сразу, конечно, несколько лет прошло. Забеременела от него, потом девочку родила, он жену бросил, а ее вывез. В общем, ты, конечно, Поляничко своему ничего не говори, но если он женится — можно только посочувствовать.

Андрей был раздавлен. Он не знал, кому верить — Ирине или матери? Вновь получалось какое-то раздвоение. Казалось, речь шла о разных людях, разных семьях, а между тем и люди, и семьи были одни и те же. Мать была явно пристрастна, ничего толком не знала, судила по слухам, но и Ирина не горела желанием рассказывать правду, если она представлялась ей невыгодной. А эти ее знакомые! И сомнения, которые мучили самого Мирошкина чуть ли не с первого дня их знакомства…

Погостив у родителей пару дней, он вернулся в Москву, так и не открывшись. После разговора с матерью это было просто невозможно. Ирина встретила его странно отрешенно. Он боялся, что она будет расспрашивать о Заболотске. «Хорошо, хоть не сказал, зачем я еду к родителям», — думал Андрей. Он решил оттянуть свадьбу, сослаться на учебу, отсутствие жилья и выговорить года два-три. «А там будет видно», — думал молодой человек. Ирина выслушала его спокойно: «Да, Андрюша, я с тобой согласна. Наверное, торопиться не стоит». Мирошкин враз повеселел и ощутил желание заняться с Ириной сексом. Она не проявила энтузиазма, и это заставило Андрея насторожиться. Когда прогулка по улице молчком продолжалась уже без малого полчаса, он не выдержал.

— Ира, что случилось? Ты из-за свадьбы, что ли?

— Нет, что ты. Просто я себя странно чувствую. Мне кажется, я беременна.

Мирошкин остановился как громом пораженный. Из сбивчивых ответов Ирины на его взволнованные вопросы следовало, что еще ничего неизвестно, но месячных нет.

— Но ведь ты говорила, что вообще не можешь забеременеть. Мы и не предохранялись поэтому!

Ирина взглянула ему в глаза и странно улыбнулась.

— Я так думала. Но ты вон у меня какой… Кудесник!

«Дочь колдуньи», — подумал Андрей. Все это нужно было как-то переварить, обдумать. Расстались холодно. Правда, он ее поцеловал, но едва смог выдавить из себя: «Я тебя люблю». На другой день они не виделись, а всю следующую ночь во время дежурства в фирме Андрей думал об Ирине. Воспоминания о его поведении в Заболотске и на последнем свидании жгли стыдом. «Она доверилась мне. Почему же я так изменился? Ведь это она, Ирина, с ее телом, умом, стихами, картинами. Она не изменилась! А я-то! Сплетням каким-то поверил». Он начинал анализировать «сплетни» и… совсем терялся. К утру Мирошкин решил, что чудесное оплодотворение Лавровой — знак свыше, а потому все сомнения должны быть оставлены — надо жениться. До начала учебы было еще несколько дней. Вернувшись на Волгоградку, он вымылся, посмотрел телевизор, почитал, побрился, оделся, надушился Иркиным подарком — дорогой туалетной водой и вечером вышел во двор, ожидая возвращения с работы своей «судьбы». Ирина задерживалась. Он начинал беспокоиться: «Я ей даже не позвонил. Она должна была вчера узнать результаты анализов. Ой, какая я свинья». Ожидание явно затянулось. «А что если отойти к своему подъезду? Она меня сразу не увидит, подойдет к дверям. А я тут как тут. Как выскочу, как выпрыгну… Эх, жаль, цветов не купил. Я вообще ей никогда не дарил цветов. Она даже жаловалась. «Кусаются», конечно, цветочки. Жаль на нее тратить? А на книжки вот не жаль!» Сидя у подъезда, Андрей безотрывно смотрел на поворот от Волгоградского проспекта, где должна была вот-вот появиться Ирина. Во двор въехала машина. «БМВ — «боевая машина вора», — промелькнуло в голове у молодого человека. Из задних дверей вылезли Ирина и невысокий полный мужчина лет сорока, одетый в песочного цвета пиджак и зеленые брюки. На груди у него болтался пестрый галстук, узел которого сдавливал ворот белой в разноцветную полоску рубашки. «Новый русский», — подумал растерявшийся Андрей. Водитель подал хозяину объемный полиэтиленовый пакет, лежавший на переднем сиденье рядом с ним. «Песочный» человек передал пакет Ирине, которая несколько секунд упиралась, но потом с улыбкой приняла дар и позволила себя поцеловать в щеку. Машина уехала, девушка упорхнула в подъезд, так и не заметив Андрея. Он едва смог встать с места и подняться к себе в квартиру.

Посидев какое-то время на диване, Андрей набрал номер телефона Лавровой и попросил мать пригласить Ирину. Он не мог говорить ни о чем другом и потому, даже не дослушав приветствие девушки, сурово начал допрашивать.

— Кто это был?

— Ты о чем?

— Я об этой жирной крысе из БМВ.

— Ах, вот ты о чем… Это мое дело.

— Странно, а я думал, что у нас с некоторого времени появились общие дела.

— Ты хочешь все это обсуждать по телефону? Давай увидимся.

— Я не знаю, после того что я уже увидел, стоит ли нам вообще видеться.

— А… Вот, значит, как?! Ну, что же — это мой знакомый, его зовут Сергей Самсонов, он бизнесмен. Мы познакомились около полугода назад на выставке. Я представляла стенд издательства, а он… У него тоже там были какие-то дела.

— Понятно. И что же дальше?

— Ничего. Он пытался за мной ухаживать, но я постаралась от него отделаться.

— Получилось?

— Как видишь, не совсем. Он приехал сегодня к издательству в конце рабочего дня и отловил меня на выходе. Подвез домой…

— Как мило! «Отловил»! А этим пакетом он с тобой за что расплатился?

Ирина какое-то время молчала. Чувствовалось, что она пытается овладеть собой.

— Этот пакет, Андрей, его подарок. Он завез меня в магазин и купил мне осеннее пальто.

— И ты приняла?!

— Я не хочу его злить. Он страшный человек. Из окружения Папишвили.

Андрей где-то слышал эту фамилию. В памяти всплывала история громкого заказного убийства.

— Ну не выбрасывать же его теперь, — продолжала Ирина, — оно такое красивое, белое, кашемировое. Мама говорит, что этот подарок меня ни к чему не обязывает. Самсонов настолько богат, что для него это пустяк, а я такую вещь больше никогда не смогу купить.

— Твоя мама тебе раньше давала более разумные советы.

— Что ты имеешь в виду?

— Она тебе, помнится, советовала не компрометировать себя. С твоей репутацией…

— Ах вот ты о чем! Как же не стыдно бить по самому больному?! Мне казалось, ты способен сострадать…

— Интересно, а кто будет сострадать мне?! Мне очень тяжело! Сначала в Заболотске поговорил с родителями, теперь ты с этим пальто…

— О чем ты поговорил с родителями?

— Моя мама работает в той же библиотеке, что и ты со своей бабушкой. Она кое-что мне про тебя рассказала.

— И что же? Говори!

Теперь пришла очередь Андрея сделать паузу.

— Она сказала, что ты — шлюха подвальная. Но я…

На другом конце провода послышались всхлипы, а затем — гудки. Ира повесила трубку. Мирошкин был взбешен, он ходил по квартире, накопившаяся злая энергия искала выхода. Андрей знал, что в столе на кухне у Нины Ивановны стояла початая бутылка водки, молодой человек достал из сушки чашку, налил в нее алкоголь и попытался выпить целиком. Водка была старая, еще советская, из дешевых, застоявшаяся у непьющей Игнатовой на долгие годы. Разом влить в себя все налитое не представлялось возможным — Андрей не преувеличивал своих способностей. Он сделал глоток и почувствовал во рту мерзкий вкус полученной по талонам на излете советской эпохи теплой сивухи. Нет, не хочется. Остатки он слил обратно в бутылку. Оказалось — ушло-то совсем немного. Но в теле и голове появилось ощущение раскрепощения. Он включил телевизор и до глубокой ночи смотрел кабельное телевидение.

Несколько дней Андрей не связывался с Ириной. При воспоминании о самсоновском пакете его душила злость. Все вдруг стало на свои места — рассказ матери, лавровские похождения в компании с Линдой, Самсонов, этот Вадим со своей старухой и ночными приставаниями к Ирине. «Кошка! Шлюшка она, — думал Андрей. — А Вадим говорил, что она и раньше принимала подарки от Самсонова. Неудивительно, что ей так хотелось прижиматься к моему «молодому упругому телу». Тварь какая! С кем я связался?! Ведь все с самого начала знал, а если не знал — догадывался. Тьфу, тьфу, тьфу! Жениться собирался. Хотел отцом стать. Да есть ли у нее там ребенок? Не соврала ли она?» Он принимался вспоминать три месяца их интимной жизни. Когда у нее последний раз были месячные? Достаточно ли с них прошло времени, чтобы она могла хоть что-нибудь почувствовать? Он старался вспомнить числа, в которые, после возни с Лавровой на полу в кухне, затирал на линолеуме кровавые капли. Да ведь, кажется, совсем недавно она говорила, что у нее распухает и болит грудь — верный признак месячных! И секса у них уже неделю не было, а когда он забрался к ней под юбку рукой, то ощутил — там что-то подложено. Выходит, у нее сейчас месячные? Соврала?! Или это все было месяц назад? Он не помнил.

Наступило первое сентября, четверг. Андрей поехал в институт, чтобы приступить к обучению на пятом, последнем курсе. Проходя мимо почтового ящика, он заметил в щели лист бумаги. В ящике были стихи:

«Хоть и порознь в этом мире

Мы с тобою столько лет,

Бродит по твоей квартире

Мой прозрачный силуэт.

Налетает шумно вьюга,

Льдинками в окно звеня.

В новой ласковой подруге

Снова узнаешь меня.

Вновь, обыденно и скучно,

Быстро пролетают дни,

Только слышишь ночью душной

Речи страстные мои».

Имелся постскриптум: «Я точно знаю, что лучшей любовницы, чем я, у тебя никогда не будет». Сердце Мирошкина сжалось. Прощальные стихи! Не могла та гадина, образ которой он рисовал последние дни в своих фантазиях, написать такое. Сколько же он напридумывал о ней, нагородил. «Да ведь у нее будет ребенок! Мой ребенок!» Весь день Андрей провел как в тумане, мимо прошли лекции, он не остался на студенческой пирушке по поводу первого сентября. Домой! Скорее домой, к телефону!

— Издательство «Задруга» добрый день!

— Ира, это я. Прости меня.

Ирина не отвечала.

— Что ты молчишь? Я хочу тебя видеть. Я ужасно соскучился.

— Все я, да я. Ты все-таки удивительный эгоист. Откуда в тебе это? Вроде бы не один сын у родителей.

— Ира, мне плохо без тебя. Давай встретимся завтра. Сегодня мне в фирму надо…

— Ну что ж — давай. Завтра приду с работы — позвоню, — сухо закончила Лаврова.

В назначенный день Андрей ждал, сидя у телефона, несколько часов. Он не мог ни читать, ни смотреть телевизор. Она позвонила только в десять вечера. Раньше бы он высказал претензии — почему так поздно. Теперь кротко согласился встретиться сейчас же. Увидев Ирину, Мирошкин попытался заговорить о любви, своей любви к ней.

— Не надо, Андрюша, ты никого не способен любить. Мне кажется, для тебя окружающие — мусор. Как меня только угораздило связаться с тобой?! Ты наукой собираешься заниматься? Я думаю, у тебя ничего не выйдет! Творческие люди, они способны чувствовать и понимать тех, кто рядом с ними. А ты… Ты, как каменщик, — библиотека — архив, архив — библиотека. Знания будто камни укладываешь.

— И много ты видела таких — творческих, тонко чувствующих?

— Видела. У меня отец такой. Да мало ли! Вот у нас в издательстве работает молодой художник, может быть, немного старше тебя. Вот он весь в творчестве. Целыми днями за компьютером сидит, но и людей вокруг себя видит…

— Ира, я хотел спросить… По поводу беременности.

— А, вот что тебя волнует. Да, я беременна. Уже шесть недель. Что ты теперь собираешься делать?

— Я собираюсь жениться на тебе. Если ты, конечно, по-прежнему не против.

— И родителей не побоишься?

— Нет. Будь что будет.

Ирина с интересом посмотрела на него.

— Вот странно. Я почему-то думала, ты расстроишься, узнав наверняка, а ты, я вижу, рад. Или только вид делаешь? Не напрягайся. Ничего не будет. Я решила сделать аборт.

— Как аборт?! Это же убийство! Ты с ума сошла! Да будут ли у тебя потом дети? Ты ведь говорила, что даже эта беременность — чудо!

— Видишь, как много мы с тобой грехов наделали! Блудодеяние, теперь детоубийство на очереди… Теперь точно перед Богом не оправдаешься. Погубил ты себя. Как говорила моя бабушка: «Коготок увяз — всей птичке пропасть». Дальше будет только хуже. Какие еще осталось заповеди нарушить? Чти родителей, не укради, не лжесвидетельствуй… Так, кажется? Ну а если серьезно — вряд ли что-нибудь получится с ребенком. Я много в последнее время у компьютера работала. Решила освоить получше. Все-таки надо дальше двигаться, не весь же век на телефоне сидеть. Леша — тот художник — со мной занимается. Все это вредно, мне говорили, уроды после такого родятся. Так что лучше уж сразу…

— И когда же?

— Я была у врача. Восьмого.

Андрей не стал с ней спорить. Что он мог предложить? Ни квартиры, ни денег, ничего у него не было. Он почти не спал ночью, весь следующий день болела голова. В больную, в нее лезли всякие мысли. Задумывался Андрей даже о словах Ирины по поводу греховности своего существования. Мирошкин по-прежнему верил в Бога, точнее, став взрослее, не исключал Его существования, ничего не делая для своей веры. Не зная, как приложить Высшее Существо такого рода к своей жизни, ходу мировой истории, к природе, Андрей не старался вникнуть в вопрос, разобраться… Были мысли сходить покреститься, но до реализации этих планов пока не дошло. И все-таки о Боге Андрей иногда вспоминал. «Нет, ни в коем случае с Ириной нельзя расставаться! Я ее окончательно изувечил этим абортом. Надо за нее держаться — она моя судьба», — думал Мирошкин. Ближе к вечеру он позвонил Ирине. Андрей просил прощения, объяснялся в любви. Тон у Лавровой был насмешливый: «Я теперь, Андрюша, решила заниматься сексом только в презервативах. Стопроцентная гарантия! А знаешь, меня так раздувает, я даже думаю: там — двойня». То, как она с ним говорила, не понравилось Андрею: «В конце концов я ведь не один виноват. Видите ли, «не беременеет она»! Если б подумала о себе — я бы пользовался презервативами. Наконец, таблетки могла попринимать!» Ему почему-то пришла в голову мысль, что больше они уже никогда не будут заниматься сексом. Что-то такое показалось… Восьмого он позвонил ей в половине одиннадцатого вечера. Трубку взяла мать.

— Здравствуйте. А Иру можно попросить?

— Ирина уже спит.

— Простите, это Андрей… Как она себя чувствует?

— Нормально. Только устала очень.

Попрощавшись, Мирошкин с облегчением повесил трубку. Он боялся, что мать Ирины будет ему что-то выговаривать, стыдить. Спокойствие на другом конце провода его обрадовало, но и удивило. На другой день он позвонил опять. Трубку взяла Ира, она была настроена оптимистично, хотя и поведала, что было «очень страшно», но врачи «все сделали хорошо»: «Я им показала отметку о разводе, они решили, что я залетела от мужа, он меня бросил, пожалели». Теперь она несколько дней будет лежать, а сексом нельзя заниматься не менее полугода. «Там — сплошная рана. Я даже мастурбировать не могу», — поделилась девушка.

На другой день Андрей пошел за хлебом и встретил Ирину с матерью. Они направлялись в универмаг за одеждой. Это явление озадачило Андрея, но расспрашивать девушку о внезапном улучшении ее состояния он постеснялся. Его по-прежнему смущало поведение Лавровой-старшей — ни слова осуждения, все как обычно. Вновь в душу закралась нехорошая мысль: а не обманули ли его? Но зачем? Андрей решил позвонить Ирине на работу, его почему-то заинтересовало, как объяснила Лаврова свое отсутствие. Незнакомая девушка поприветствовала его от имени издательства «Задруга», а когда Мирошкин попросил к телефону Ирину Лаврову, сообщила, что секретарь заболела — простудилась. Повесив трубку, Мирошкин рассудил: «Что она должна была сказать? Про аборт, что ли, всем рассказывать?! Что за идиотские сомнения! У тебя паранойя». Вечером следующего дня Ирина убедительно рассказывала, что, отправившись по магазинам, она «погорячилась», а теперь вот ей «опять плохо», и Андрею стало совсем стыдно. Он испытывал к Ирине несказанную нежность. Ему казалось, что вот теперь «беда» их сблизила, и они стали «совсем родными людьми». Судя по всему, Лаврова не была с ним солидарна. После ее выздоровления они стали встречаться реже, Ирина позже стала являться с работы — там вдруг участились вечеринки сотрудников по самым разным поводам. Не менее частыми стали и ссоры молодых людей, причем ссорились они по пустякам. Мирошкину даже казалось, что Лаврова его провоцирует. Он все чаще и чаще слышал: «Не твое дело», «Я об этом не хочу говорить», «Ты не поймешь». В рассуждениях девушки постоянно мелькал тот художник из издательства. Андрей вдруг понял, что между Ириной и ее коллегой что-то происходит, и устроил Лавровой сцену ревности. «Ты с ума сошел! — удивилась Ирина. — Я Лешку совсем так не воспринимаю. Мы с ним настолько одинаковые, что даже противно. Он, если хочешь знать, даже помогал тебе письма и стихи на компьютере оформлять». Андрей не знал, что на это и сказать. Если этого Лешу Ирина не считала за мужика, то и Мирошкин явно стал с этой стороны интересовать ее меньше. Он чувствовал, что дело не только в «сплошной ране». Ирина избегала его прикосновений. На его жалобы по поводу тягот воздержания, толкающих его к онанизму, она шутила, но иногда заводила на черную лестницу одной и той же многоэтажки и делала Андрею минет. Это чем-то напоминало визит к врачу, который быстро и профессионально доставлял больному облегчение.

Прошел месяц, в который они все более и более отдалялись друг от друга. Она больше не звонила ему сама, свидания стали редкими и не приносили никакой радости, встречаясь, он обвинял ее в холодности и в том, что она его избегает. Она оправдывалась большой занятостью, но искренности в ее фразах не было. Оба устали друг от друга. Мирошкин больше не мог говорить ей ласковые слова, и возмущало его вовсе не то, что Ирина теперь проводила с ним меньше времени, нет, его мучили подозрения, что она проводит это время с кем-то другим. Или другими?! Лаврова «обрадовала», что скоро они будут видеться еще меньше, — она собралась заниматься спортом, походить «на тренажеры», сбросить вес. От этих слов повеяло желанием начать новую жизнь. И Мирошкин чувствовал — в эту будущую жизнь он не вписывается. Ее родители на просьбы пригласить Иру к телефону манерой разговора демонстрировали свою антипатию. «А что тут странного? — удивилась Ирина. — Да, твои звонки раздражают моих родителей. Они вообще считают, что ты слишком часто звонишь. Их не могут радовать звонки человека, который доводит их дочь до слез, человека, с которым их дочь несчастна из-за его несносного характера».

Однажды Андрей не мог добиться Лавровой весь вечер. «Она на работе», — отвечали ему по телефону. Но в «Задруге» также никто не снимал трубку. Мирошкин звонил Лавровым до одиннадцати вечера, но так и не смог переговорить с Ириной. Звонок на другой день на работу также ничего не дал — Лаврова холодно сообщила ему, что пришла с корпоратива в половине первого и не стала ему звонить: «Воспитанные люди, Андрей, не беспокоят окружающих телефонными звонками после десяти. Тем более что звонивший представился, и ему вполне может перезвонить тот, кому он звонил. Если, конечно, у него будет возможность. Или желание. А сейчас я не могу говорить — работы много». Андрей просил ее позвонить вечером, после работы, в любом часу ночи, когда бы она ни пришла. Он даже махнулся дежурствами. Ирина не позвонила. И тогда Мирошкин решил ей тоже не звонить. Прошла неделя. Андрей вдруг понял, что может легко обходиться без Ирины, он начал посматривать на других девиц, даже с одной познакомился, хотя и не стал продолжать общение. Прошло еще несколько дней, образ Лавровой все больше стирался из памяти, как бы затуманивался. Иногда на него накатывали воспоминания о лете. «Наверное, надо ей позвонить, — думал тогда Андрей. — Но зачем? Что я получу? Нервы? Унизительные телефонные разговоры? Отсос на грязной лестнице как милостыню? Надоела эта тягомотина! Даже если все наладится, что в будущем? Брак с женщиной, которая будет вся в работе, не сможет мне родить детей. Чего за нее держаться? Больная, бесплодная, после аборта — наверняка, и нищая с репутацией шлюхи! Но, с другой стороны — какое тело! И как с ней хорошо спится. А бесплодие?! Так ведь аборт она сделала от тебя! Ох, запутался и не знаю, как быть. В общем-то, она мне безразлична. Надо учиться, диплом писать». В реанимации чувства перестал помогать даже одно время практиковавшийся им просмотр Лавровских произведений стихотворного и эпистолярного жанров, которыми была набита монография Эккехарда Клюга.

С дачи вернулась Нина Ивановна. «Сезон» закончился. Мирошкина охватило элегическое настроение — все казалось тщетным и проходящим. Нетленной казалась только дипломная работа о принце Густаве, за которую Мирошкин теперь засел с удвоенной силой. Начавшаяся практика в школе только стимулировала его. Школа?! Нет, это не для него! Ночи во время дежурства в фирме он проводил, обложившись книгами и конспектами, в свободное от практики и работы время не вылезал из библиотеки. Лаврова почти отошла в разряд фантомов, готовясь занять место рядом с образами Мешковской, Тенитиловой, Ильиной и «проч.», и «дыр». Но вот однажды, это было уже в ноябре, когда Мирошкин, просидевший в библиотеке вплоть до ее закрытия, возвращался домой, он встретил Лаврову. Точнее, Лаврову и тощего парня в черном длинном пальто и с большой сумкой через плечо. Они шли от метро впереди Мирошкина, тот — в черном пальто — обнимал Ирину, ее голова демонстративно-доверчиво покоилась на его плече, а сзади по спине молодого человека болтался хвост темных длинных волос, стянутых резинкой. Пара громко, даже слишком, обсуждала какие-то проблемы на работе. Андрей сразу понял, это — художник. Лаврова была одета в такое же длинное, но белое пальто. Кашемировое. Мирошкин подумал, что эта дорогая вещь сильно контрастирует с одетой через плечо старой сумкой девушки. На ногах у Ирины были туфли, совсем не по погоде, что еще более усиливало ощущение инородности подарка Самсонова по отношению ко всему остальному гардеробу секретаря издательства «Задруга».

Они не заметили Мирошкина — он остановился, не доходя до своего дома, дождался возвращения художника, проводившего Ирину до подъезда и потащившегося обратно к метро. Сердце у Мирошкина стучало, ноги дрожали. Зато бегло оглядевший его новый возлюбленный Лавровой был счастлив, он улыбался и, казалось, слабо соображал. «Действительно, не от мира сего, — подумал Андрей. — И на кого променяла? Мозгляк. Педик какой-то. Хвост, волосы сальные!» Но к своему сопернику он не испытывал ненависти: «Такой же наивный дурак, как и я». При воспоминании же о Лавровой все в нем клокотало. «Не могла просто сказать, что разлюбила. Сволочь! Да он, наверное, не единственный, который был у нее за это время. Путалась, с кем попало. А я-то! Жениться хотел. На этой бл…и из подвала. Похудела, коротко постриглась. Ничего интересного. Почему я считал ее красавицей? Хорошо, что все кончилось. Главное, чтобы ничем не заразила». Но «хорошо» ему не было. Хотелось как-нибудь отомстить, уязвить Ирину, хотя у Мирошкина и не было доказательств того, что она ему изменяла. По крайней мере в то время, когда они были по-настоящему вместе.

Два дня Андрей продумывал планы мщения и наконец начал всерьез склоняться к идее ночью подойти под ее окна и спилить одну из берез, посаженных «Заболотским дедушкой Гришей». Именно одну, чтобы ей было понятно! Этот план нравился тем, что он был вроде бы лишен уголовщины и действительно позволял задеть Лаврову. Сидя на унитазе, Андрей присмотрел пилу, лежавшую под ванной. Он не знал, в каком состоянии находится инструмент, не представлял, как сможет спилить толстое дерево, не задумывался о том, удастся ли совершить «злодейство» незаметно, и как так получится, что береза упадет не на окна дома и не на стоявшие во дворе автомобили. Зато он представлял себе утро, Лаврову, выходящую из подъезда и обнаруживающую спиленное дерево — ее березу. Ох как ей будет больно, как она будет смотреть глазами, полными слез, на его окна, а он… Он будет, обязательно будет стоять в это время у окна и презрительно улыбаться…

Нина Ивановна легла спать в одиннадцать вечера. Андрей сходил в туалет и, вынеся в коридор пилу, положил ее в полиэтиленовый пакет. Теперь нужно выждать пару-тройку часов, пока угомонятся жильцы его и лавровского домов, и «пойти на дело». Андрей попытался заняться дипломом — бесполезно, нервы. Он включил телевизор и начал блуждать по каналам в поисках чего-нибудь интересного. По большей части каналов шли программы и фильмы для взрослых, и, учитывая, что Нина Ивановна спала за тонкой стенкой, Андрей постеснялся тревожить ее сон звуками, которые издавали телевизионные бабы с огромными, как бы надувными сиськами. «У них у всех силикон», — с высоты обладательницы красивого бюста как-то поставила диагноз Лаврова. Ох, эта Лаврова! Наконец Андрей остановил свой выбор на хит-параде отечественных клипов. «Я не буду тебя больше жда-а-ать и надеяться робко на чу-у-до», — дрыгал телом Влад Сташевский — явный фаворит программы. «Как он похож на этого… На Иркиного хахаля», — подумал Андрей. На улице раздался истошный женский крик. Мирошкин подошел к окну и увидел, что во дворе собирается толпа народа. «У ее подъезда», — сообразил он. Из своей комнаты появилась Нина Ивановна, уже одетая: «Не спишь, Андрюша? Чего-то кричат, народ собрался. Пойду посмотрю». Она надела пальто и вышла. Во двор въехали «скорая помощь», милиция. Андрей не мог понять, что происходит, — сбежавшиеся люди мешали рассмотреть, да и угол обзора из окна был не тот. Наконец «скорая» задом выкатилась на Волгоградку и понеслась прочь. Жильцы окрестных домов начали разбредаться по квартирам. Вернулась Нина Ивановна: «Девушку ограбили из дома напротив. Поздно возвращалась. Когда подошла к подъезду, сзади ударили по голове. Видно, от метро вели. Голова пробита, лицо в крови — попала об угол двери, все зубы вылетели. Мать заволновалась, что ее долго нет, выглянула в окно, а она там лежит. Пальто сняли, говорят дорогое — небось все в крови вымазали. Сумку забрали. Но вроде бы жива. Да, страшное время…» Нина Ивановна ушла к себе. Андрей выбрался в коридор и вернул пилу под ванну. «Как же хорошо, что я никуда не пошел, — думал он. — Как же хорошо, что хозяйка была дома. Еще меня бы обвинили, а так — железное алиби. Нет, надо кончать с сантиментами. Закрыли тему и забыли».

И он правда с «сантиментами» покончил, но «забыть» и «закрыть» Мирошкину так до конца и не удалось. Нет, дело было вовсе не в том, что Лаврова оказалась его лучшей любовницей (по прошествии времени он вполне отдавал себе отчет — это было именно так). С этой стороны она его как раз совсем не волновала, он даже и вспоминал-то их былые утехи с некоторой долей брезгливости. В основном старался не вспоминать. Оттого-то и книжка Эккехарда Клюга относилась в его библиотеке к разряду редко раскрываемых. Вся та палитра чувств, которыми когда-то переливались их отношения — от восхищения до примитивного вожделения, — давно уже потускнела. На память о себе Лаврова оставила ему только одно чувство — чувство страха. Непонятно, почему оно не закралось в душу Андрея после общения с предыдущими девками. Возможно, Мирошкин был тогда моложе, легкомысленнее, или Лаврова единственная порассказала ему ужасов про гонорею, но страх заболеть поселился в нем именно после расставания с Ириной. «Нет, теперь только в презервативах и никак иначе», — твердо решил он для себя. Но тут же появилось раскаяние в том, что не следовал этому правилу раньше. Какой дурак! Пользовался презервативами только во время занятий «кровавым» сексом на кухонном полу, в месячные! Так ей доверял! Первые несколько недель после того, как Мирошкин встретил Лаврову с художником и у него «окончательно открылись на нее глаза», Андрей при каждом удобном случае придирчиво рассматривал свой пенис, высматривая на нем признаки неблагополучия. Любая потертость, любое раздражение, вызванные несвежим или неудобным бельем, или многочасовым сидением за письменным столом — работа над дипломом, надо сказать, несмотря на все душевные переживания молодого историка, шла бойко, — все это сразу погружало бывшего любовника Ирины Лавровой в состояние шока. Потом вроде бы страхи отступили — внимательно изучив медицинскую энциклопедию Нины Ивановны по интересовавшим его темам, Андрей установил, что прошли все установленные врачами сроки. Затем накатила новая волна паники — Мирошкин задумался о СПИДе. А потом он прочитал пару статей о загадочном хламидиозе… Можно было, конечно, сходить и сдать анализы, разом покончив с фобиями, но Мирошкин считал это глупым — ведь никаких признаков ухудшения своего состояния он не обнаруживал. Так страх превратился в многолетний и не проходящий стресс…

Именно этим и объясняется то облегчение, которое испытал спустя годы Андрей Иванович, обнаружив в глянцевом журнале фотографию живой и, наверное, здоровой Лавровой, улыбающейся фотографу новыми зубами.

* * *

«Станция «Китай-город», — объявил диктор. Мирошкин оглядел вагон. Русский мальчик — любимец пассажиров — наводил на их лица красную точку, напоминавшую луч винтовки с оптическим прицелом. Воссоединившаяся армянская семья двинулась к двери, возле которой стоял учитель. Ему показалось, что отец семейства вполне может переехать его своей детской коляской — так стремительно он катил ее в направлении Андрея Ивановича. «Я выхожу», — заблаговременно объявил Мирошкин и повернулся к армянам спиной. Двери перед ним открылись. Мужчина дошел до эскалатора и поднялся в город.

В подземном переходе было шумно — переговаривались спускающиеся в метро и поднимающиеся наверх, ворковала большая стая грязных голубей, а из двух музыкальных ларьков, как бы соревнуясь друг с другом, кто кого переорет, звучали «Белый орел» и Таня Буланова. «Танечка больше не плачет», — вспомнилась Андрею Ивановичу фраза из рекламы концерта певицы, навязчиво передававшейся по телевизору. Его взгляд привычно уперся в табло обменного пункта. Доллар — 17 рублей 06 копеек. А ведь месяца полтора-два назад он стоил какие-то шесть рублей. «Все-таки хорошо, что мы успели сделать запасы круп», — подумал Мирошкин, поднявшись на улицу. Эти несколько лишних пакетов гречки и риса, купленные в июне, Андрей Иванович теперь считал своим главным профессиональным достижением. Как это он почувствовал нечто страшное, неуклонно надвигающееся?! Вот что значит — историк! Шахтеры, в начале лета перекрывшие движение на железных дорогах, особенно его взволновали. Андрею Ивановичу показалось — страна стоит на пороге социального взрыва, хаоса. И пусть произошедшее в итоге оказалось совсем не похоже на те картины ужасов, что рисовались им перед женой, но факт остается фактом — запасы были сделаны не зря.

Они вернулись из Термополя как раз семнадцатого августа — доллар начало лихорадить, и страна следила, затаив дыхание, за его курсом: десять утра — семь с половиной рублей, двенадцать дня — уже девять рублей, через день — целых десять рублей, а в кое-каких обменниках выставили даже пятнадцать рублей. Народ бросился скупать все подряд. Сразу же закрылись магазины мебели и бытовой техники. Телевидение радостно рапортовало, что запасов мяса в Москве осталось на десять дней, масла — около того, соли — на сорок, сахара — на двадцать, муки — еще на сколько-то. Телезрителям теперь втолковывали: в Подмосковье рекордный урожай грибов, так что, в случае чего… Поддавшись общей панике, Мирошкины надумали тоже закупать продукты. Денег у них особенно не было, но решили потратить все — без остатка. На продуктовом рынке возле «Пражской» творилось безумие — давно забытые очереди, возбужденные люди, разве что не дравшиеся за еду. Большинство ларьков было вообще закрыто. Покупатели хватали заветренную «Докторскую» колбасу аж по тридцати рублей за батон вместо прежних десяти за свежую. Накупали хлеб на сухари, запасались водкой. Андрея Ивановича поразил мужик, тащивший под мышками две здоровые упаковки подсолнечного масла и выглядевший абсолютно счастливым человеком. Мирошкины поняли, что опоздали. По старым ценам уже практически ничего не было, а новые «кусались». Правда, повезло — удалось купить несколько баночек красной икры, все остальное из приобретенного — шариковые ручки, десяток банок килек в томатном соусе, горсть суповых кубиков — пришлось выбросить. Ручки не писали, кубики оказались сильно просроченными, а килькой Андрей Иванович отравился и, просидев сутки на унитазе, отправил консервы в помойное ведро — следом за кубиками и ручками. Удачей стала покупка еще через несколько дней десяти килограммов сахарного песка.

В сентябре в Москве началась эпидемия самоубийств. Открыл движение Игорь Сорин, в День знаний выпавший из окошка. Ну, с этим «Иванушкой» Андрею Ивановичу было все, в общем, понятно. Но затем в каждом номере «МК» он читал уже о людях вполне ординарных, у которых с Сориным не было ничего общего, зато их, ординарных, между собой объединяло одно — они все стали жертвами обвала рубля. И так из номера в номер: вот — старушка повесилась, 90 лет, а вот молодой парень — 25 лет, хотел жениться, но из-за кризиса свадьба накрылась, с невестой он поругался, сел в машину, вывел шланг от выхлопной трубы в салон и закрыл все окна… «У него хотя бы машина была», — подумал тогда, прочитав заметку, Андрей Иванович. Его поразила мысль: у него нет даже этого. Мирошкина все чаще охватывал страх, что жизнь пройдет мимо. Кругом столько всего — холодильники, стиральные машины, мебель. А многие по-прежнему живут, как будто не заметив изменений в технологиях, со стиральными машинами, купленными четверть века назад, старыми шторами, «застойными» цветными телевизорами… А у него-то у самого какой телевизор?! А стиральной машины и вовсе нет, приходится жене стирать на руках, а постельное белье он возит в Заболотск к родителям. И на фоне всей этой нищеты Андрея Ивановича выводили из равновесия сообщения в «Новостях» то о свадьбе дочери Кобзона, на которой резвилось около тысячи гостей, то о том, что внук Ельцина отказался учиться в МГИМО, предпочтя получать образование в Англии, то о том, как поживает фармацевтический магнат Брынцалов, то еще о ком-то «успешном». Андрею Ивановичу казалось, что все эти люди, преуспевшие в 90-х, будто запрыгнули в последний вагон отъезжающего поезда, оставив всех прочих прозябать в Богом забытом месте. А поезд, который они захватили, раньше ходил регулярно, может быть, не так быстро, но он позволял худо-бедно тащиться по жизни всем желающим. И вот теперь, угнав состав, кто-то поехал с комфортом, захватив вместо полки целый вагон и ничего не оставив тем, у кого были менее грубые манеры, кто не лез по головам остальных…

В середине сентября картина апокалипсиса перестала дополняться новыми мазками происходивших событий. Закончилось наконец бодание президента с Думой, премьером стал Примаков, доллар сбили с двадцати двух до десяти рублей, и он опять начал расти, но медленнее. Цены на продукты стабилизировались, хотя и не упали вслед за долларом. Теперь «Докторская» стоила 150 рублей за килограмм.

Летом Мирошкин получал в школе семьсот пятьдесят рублей в месяц, ему платили аспирантскую стипендию (500 рублей (!) — повышенную, спасибо Ирке) плюс полставки ассистента в Институте права и экономики (250 рублей), у Ирки зарплата лаборантки на кафедре (Андрей Иванович точно не знал, сколько получала его жена — что-то около 300 рублей) — всего с мелкими подработками выходило около двух тысяч на двоих. С осени их положение резко изменилось — зарплата Андрея Ивановича в школе, после потери статуса «молодого специалиста», упала до четырехсот пятидесяти рублей, стипендию с октября он получать перестал — закончился срок обучения в аспирантуре. И все это на фоне финансового кризиса! Они с женой, мягко говоря, не дотягивали даже до черты бедности, которая в октябре была определена в 1250 рублей на человека. А ведь оставались долги. Долги в долларах. И вот, на тебе — семнадцать рублей курс! Теперь их доход — менее шестидесяти долларов в месяц. «Да, хорошую свинью мне подложил Ароныч с разрядами. За квартиру у нас уходит рублей двести пятьдесят в месяц, проездные — сто восемь рублей, питались мы и так впроголодь — ох эти долги! — а что теперь будет — и представить страшно. Ирка, похоже, останется без зимних сапог. Кровь, что ли, пойти сдать, говорят, сто семьдесят рублей плюс пятьдесят — на обед? Но это один раз в два месяца. Не выход», — размышляя таким образом Андрей Иванович свернул в Старосадский переулок.

Вдалеке показалось кирпичное здание Исторической библиотеки. Выкрашенный в желтый цвет фасад давно требовал ремонта, но деньги у государства нашлись только на то, чтобы подправить пролет лестницы на третьем этаже — здесь весной обвалился потолок. Андрей Иванович тогда радовался, что он как аспирант занимается на втором — в научном зале. Потолок, правда, подлатали быстро, но главным изменением, произошедшим в библиотеке в ходе ремонта, было исчезновение огромных портретов Маркса и Ленина, дотоле висевших на лестнице и в читальном зале для студентов. Из открытого доступа в общем зале исчезло и пылившееся там «По-Са-Си» Ленина. Произошедшее таким образом «захоронение вождя» не помогло — библиотека едва выживала, ходили разговоры о введении платы за посещение, постоянные читатели нервничали. Попытка установить символическую оплату за пользование гардеробом и камерой хранения сразу вызвала гневную реакцию завсегдатаев — кто-то сообщил налоговикам, что «Историчка» получает необлагаемые налогами доходы. Раздеваться вновь можно было бесплатно, но начались перебои в работе раздевалки. Теперь читателей обслуживал только гардероб, камера хранения периодически закрывалась, и гардеробщица начинала выполнять еще и эту функцию. Работавшая здесь бабушка быстро выбивалась из сил, увольнялась, как раз тогда, когда находился сотрудник в камеру хранения. Его (новую бабушку) ставили сразу на гардероб, и все повторялось заново. Ежемесячно «Историчка» проводила распродажу списанной литературы, и среди читателей ходили слухи, будто в категорию ненужных попадают ценнейшие фолианты, которые, правда, не выставляются для покупки в открытую. Их по символическим ценам приобретают сотрудники библиотеки, а потом, вымарав библиотечные штампы, отправляют в букинистические магазины… Да что там эти игры с распродажей списанных фондов! Библиотека неоднократно испытала на себе и откровенное воровство хранителей…

«Так стекла и не вставили», — отметил Андрей Иванович, входя в здание. Около месяца назад возле библиотеки убили человека — расстреляли из автомата. Машина с киллерами промчалась мимо своей жертвы, стоявшей на тротуаре. Очередью скосило очередного банкира или криминального авторитета и выбило стекла в окнах первого этажа ни в чем не повинной «Исторички». Так она и стояла, кое-где вставив в старые рамы картонки, а где можно, заклеив трещины листами бумаги. «Как в войну», — Мирошкину и правда иногда казалось, что в Москве идет война. Весь последний год в столице кого-то постоянно «заказывали», потом взрывали, расстреливали, резали, пытали и даже травили.

Воспользовавшись своей привилегией читателя научного зала, Андрей Иванович обошел очередь, в общем-то, не очень большую, из студентов и получил на входе читательский листок, на котором сотрудниками зала должна была быть отмечена полученная им литература. Он перевернул листок — ему достался кусочек с декабрем месяцем. В последнее время из-за бедности библиотека печатала листки и требования на литературу на оборотной стороне старых календарей, выпущенных «Историчкой» к какому-то своему юбилею, да так и не разошедшихся. Мирошкин посмотрел в сторону буфета — хвост очереди торчал аж в коридоре. «Жаль все-таки, что здесь очередь для читателей общая. Надо перекусить, а потом уж думать, чем заняться», — решил учитель. В общем-то, решать было нечего, времени у него оставалось мало — только заказать книги из хранилища. Сотрудников в библиотеке не хватало, книги заказывались на следующий день и не всегда приходили даже в этот срок. «А теперь небось вообще работать будет некому. У них зарплата меньше даже, чем у меня. После кризиса выгоднее дома сидеть, не тратиться на проезд», — от этой мысли Мирошкину вдруг стало легче. Уж если у него ничего не вышло с диссертацией, так пусть тогда вообще все кругом валится. Кризис! Но эту мысль он не стал формулировать так откровенно. Между тем заказывать на другой день было глупо — приехать сможешь только в понедельник, а к чему ездить? Никакого смысла нет. В общем, было ясно, что после перекуса он поднимется минут на десять в периодику и полистает там обтрепанные подшивки «Крокодила», стабильно лежавшие в открытом доступе.

Когда минут через пять очередь Андрея Ивановича преодолела входную дверь буфета, Мирошкин, оглядев зал, обнаружил Куприянова, уминавшего пироги с чаем. В буфете стоял волнующий запах свежей выпечки, на подносах лежали три вида пиццы, пироги с яблоками, капустой, картошкой, брусникой и еще чем-то. В кастрюльках дымилось первое и второе нескольких видов. Андрей Иванович сглотнул слюну. Перемены в рационе библиотечного буфета, произошедшие года два назад, были, пожалуй, единственными безусловно приятными изменениями, которые пережили читатели Исторической библиотеки за последнее смутное время. Те мрачного вида тетки (маленькая худая и огромная толстая), которые заправляли буфетом и травили читателей последние два советских десятилетия, куда-то исчезли, и после пары лет «безвременья» «точку» взяли в аренду бойкие предприниматели. Последние привнесли в местное меню приятное разнообразие и подняли качество пищи на достойный уровень. Теперь человек со скромным вкусом мог даже получать удовольствие от обеда. Этим и занимался Куприянов, чей вид свидетельствовал о довольстве жизнью вообще. Глядя на него, Андрей Иванович удивлялся: «И что это за внутренний свет успеха такой — вроде человек как человек, той же человечьей породы, а вот поди ж ты — светится какой-то ореол вокруг него, что ли? Прическу поменял, теперь волосы не набок, а назад укладывает… Вроде все то же — джинсы, свитер, ботинки — все как на тебе, — а эффект другой. Нет, ну, конечно, видно, что все это дороже стоит, чем на мне, но все-таки… Все-таки есть еще что-то. И девкам он по-прежнему нравится». Последнее замечание точно не являлось фантазией Андрея Ивановича — стоявшая в очереди первой высокая брюнетка в длинном черном платье и тяжелых ботинках, получив свой пирожок и пластмассовый стаканчик с чайным пакетиком, оглядела зал и, встретившись глазами с Куприяновым, заняла ближайший к нему свободный столик. Мирошкин не сомневался, что между девицей и его однокурсником «проскочила искра». Уложив пирожок на столе на салфетку, девушка повернулась и направилась к самовару налить в стаканчик кипяток. Ее проход от стола к самовару и обратно привлек внимание практически всех присутствующих. Причиной тому было платье девушки — спереди все в горизонтальных разрезах, при этом получившиеся полосы материи смелый модельер стянул посредине, так что в образовавшихся ромбах глазам окружающих открывалось голое девичье тело. В области бедер, правда, материя осталась сплошной, но выше был виден пупок, частично грудь девушки, не защищенная бельем (фасон платья не предполагал его наличия), а ниже — также в разрезах, но уже вертикальных — стройные ноги в блестящих чулках. Рассыпавшиеся по плечам длинные кудрявые волосы дополняли образ. «И какого черта в таком виде являться в библиотеку? — думал Андрей Иванович, разглядывая девицу, принявшуюся за пирожок. — Хотя, кто знает, может быть, у нее вечером свидание, она из института поехала в библиотеку, а потом уж и… Черт, переглядывается с Куприяновым!» Мирошкин испытывал ревность — ведь были времена, когда он, как ему казалось, привлекал девиц никак не меньше Куприянова.

О личной жизни Сани после расставания с Сыроежкиной никто ничего толком не знал. Куприянов как-то заявил Андрею, что после истории с Галей он принял твердое решение не знакомиться с девушками ни в институте, ни в библиотеке — слишком хлопотно. Как мы знаем, Мирошкин был с ним в этом вопросе солидарен, и только в этом они и сходились. Куприянов продолжал активно заниматься политикой — аккуратно ходил на митинги оппозиции, участвовал практически во всех демонстрациях. Распад СССР, который Мирошкин почти не заметил, Куприянов воспринимал как личную трагедию. Общество «Память» он покинул, примерно тогда же, когда сбрил свои юношеские усы, зато вступил во Фронт патриотической молодежи. При такой общественной активности у Сани, казалось, могло вовсе не быть личной жизни, уж больно он выглядел нервным и напряженным. Какое-то время Мирошкин даже думал, что разговорами о нежелании сближаться с девушками по месту учебы Куприянов пытается обмануть однокурсников, создав иллюзию наличия хоть какой-то половой жизни вдали от института. Эта мысль, судя по всему, тешила самолюбие Сыроежкиной и питала надежды учившейся в их группе некрасивой армянки Махмурян, которая изо всех сил старалась подружиться со старостой. Куприянов и Махмурян часто ездили вместе из института в библиотеку, и Саня никогда не позволял себе называть девушку обидным для нее прозвищем Хмуря, придуманным, кстати, ее лучшей подругой Сыроежкиной.

Поведение Куприянова на сыроежкинской свадьбе смутило и невесту, и ее свидетельницу Махмурян, и Мирошкина, и прочих гостей. Правда, как потом выяснилось, обжимания на лестнице с подругой Галины продолжения не имели. Второго свидания девушке Куприянов не назначил, чем, надо сказать, разочаровал Сыроежкину. Ей очень хотелось, чтобы староста остановил свой выбор на той девице в лосинах, — она явно уступала Галине внешне. Не случилось. Хотя со свадьбы девушка ушла с Куприяновым…

Участие в политической жизни, кстати, не отвлекало Саню от учебы и библиотеки, где он всегда сидел в окружении жаждавших познакомиться с ним девушек, которых буквально завораживал этот атлетического сложения высокий брюнет с умными глазами, погруженный в чтение литературы, которой было завалено все близлежащее от него пространство. Политика в сравнении с наукой была все-таки вторичной, но эта ее роль в жизни старосты не помешала молодому человеку поучаствовать в приднестровских событиях, а после майского побоища 93-го года — в Москве Куприянов явился в институт с фингалом. Хмуря рассказывала Сыроежкиной (так все по привычке называли новоиспеченную Лещеву), что Куприянова даже «вызывали», но предъявить ему ничего конкретного не смогли и отпустили. Андрей тогда решил, что Саня плохо кончит, и эта мысль в какой-то мере успокоила его — «не жилец» Куприянов стал казаться менее интригующим. Но еще через какое-то время, уже летом, ближе к окончанию учебного года, ошеломленные сокурсники, покидая после пары учебную аудиторию, стали свидетелями бурной встречи Куприянова с некой девушкой, которая заявилась в институт и повисла на шее у старосты. Тот вел себя вполне спокойно, было видно, что подобные девичьи эмоции ему не в новинку. Девицы из группы, критически оценив внешние данные куприяновской избранницы, отметили ее «нехилый» наряд — шелковую белую рубашку, твидовый пиджак бирюзового цвета, юбку-шотландку и замшевые туфли — последние особенно их взволновали. Мирошкин решил, что девочка и правда средненькая, с такими ногами можно было бы надеть юбку подлиннее, но в целом ничего: мордашка симпатичная, глазки голубенькие, мокрая химия ей идет. Хмуря не ограничилась визуальным осмотром, но на правах друга подошла к паре, прервавшей наконец поцелуи, и познакомилась с пассией Куприянова. На другой день по линии Махмурян — Сыроежкина — Лещев вся группа знала подробности: девушку зовут Надя, она из крутых, папа у нее замминистра чего-то. К удивлению Мирошкина, появление в жизни Куприянова Нади не только не отвратило от него Махмурян, напротив, еще более стимулировало желание армянки общаться со старостой, а через полгода, ближе к зиме — когда ветреный националист расстался с дочерью замминистра, — и с оставленной им Надеждой. Кстати, связь с девушкой, отец которой служил «антинародному режиму», не изменила мировоззрение Куприянова — осенний кризис власти он встретил на баррикадах, а после расстрела Белого дома неделю не появлялся на занятиях.

В последующие три года Махмурян, которая, опять-таки на правах друга, была в курсе всех новых любовных похождений старосты, прилагала титанические усилия, направленные на примирение молодых людей, и, надо сказать, небезуспешно. Узнав о наступившей в половой жизни Надежды паузе и почувствовав, что Куприянов с кем-то там опять расстался, Хмуря сразу начинала усиленно «капать на мозги» молодым людям, внушая, что они созданы только друг для друга. Несколько раз она терпела неудачу — встретившись и даже позанимавшись сексом, Куприянов и Надежда расставались, пускаясь на поиски новых приключений. Но неутомимая армянка, кстати, при активной поддержке замминистра и его жены, не сдавалась и, как только вновь ощущала благоприятную конъюнктуру, заново принималась обхаживать своих ветреных друзей, так что в конце концов преуспела. После первого курса аспирантуры Куприянов окончательно сошелся с Надеждой, закончившей одновременно с ним какой-то факультет МГУ и служившей где-то во властных структурах. Они (или им?) сняли квартиру, а через год молодые люди поженились. Усилия Хмури были вознаграждены свежеиспеченным свекром — Махмурян пристроили на работу в Совет Федерации.

Ко времени свадьбы произошло окончательное перерождение Сани Куприянова. Он перестал заниматься политикой. Еще осенью 93-го года, вскоре после расстрела парламента, уцелев, Куприянов как-то, презрительно улыбаясь, заявил Мирошкину и Лещеву: «Теперь я твердо убежден, что наш народ — быдло». Он перестал бегать на митинги, благо Фронт патриотической молодежи попал под запрет властей, и, оказавшегося вне какой бы то ни было организации Куприянова некому было вовлекать в деятельность, интереса к которой он теперь не испытывал. С такой же презрительной усмешкой он молчал и когда все вокруг бурно обсуждали войну в Чечне. Нет, ему было не все равно — Саня считал, что «хороший чеченец — это мертвый чеченец», и его взгляды на чеченский вопрос в целом не шли в разрез с проводившейся властями политикой на Кавказе. Он занял позицию наблюдателя, и лишь весной-летом 1996-го, когда страна жила президентскими выборами, Куприянов вдруг оживился и принял активное участие в избирательной кампании Зюганова. Он даже явился на лекции по философии для аспирантов с подписными листами в поддержку выдвижения в президенты лидера КПРФ. Как хорошо помнил Мирошкин, ни одной подписи Куприянов тогда не получил. Сам-то Мирошкин голосовал за Явлинского, и потуги бывшего члена общества «Память» и бывшего антикоммуниста Куприянова были ему смешны. Но ради любопытства он согласился сходить на съезд некого общества «Возрождение», в котором теперь состоял Куприянов.

В начале лета Куприянов передал Мирошкину пригласительный билет, в котором было написано:

«ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ

Уважаемый Андрей Иванович!

Центральный совет

Всероссийского общественно-политического движения

«ВОЗРОЖДЕНИЕ»

приглашает Вас принять участие

в работе первого съезда движения.

В программе съезда намечено проведение широкой политической дискуссии по анализу ситуации в стране, деятельности оппозиции в современных политических условиях и консолидации самых широких общественных сил на основе идеи

ГОСУДАРСТВЕННОГО ПАТРИОТИЗМА.

В качестве гостей на съезд приглашены государственные, политические и общественные деятели, военнослужащие, предприниматели, деятели науки, культуры и образования, журналисты.

Съезд состоится 4 июня (вторник) в 10.00 в Парламентском центре

По адресу: г. Москва, Цветной бульвар, д. 2.

Начало регистрации в 9.00».

Мирошкин пошел на съезд главным образом для того, чтобы увидеть тех «деятелей науки, культуры и образования», которые решили поддержать на выборах не «интеллигентнейшего и умнейшего» Григория Явлинского, а «краснорожего и недалекого» Геннадия Зюганова. Последнего, кстати, он действительно увидел, как только, встречавший Андрея у входа в Парламентский центр Куприянов провел однокурсника в холл, записал у симпатичной девушки, сидевшей за специальным столиком регистрации, и проводил наконец в зал. Зюганов восседал в первом ряду и общался с каким-то полным молодым священником с жидкой козлиной бородкой. Присевший было в кресло рядом с Мирошкиным, Куприянов кому-то помахал рукой и отошел ненадолго, оставив Андрея рассматривать депутатов. Среди них действительно попадались знакомые лица — то были обещанные в приглашении деятели культуры. Почти никого из них он не знал по фамилиям — нельзя было упомнить всех актеров, игравших во времена его детства в картинах на производственные темы, а теперь, изрядно постарев, оказавшихся на обочине жизни. Куприянов вернулся с женщиной. Она была несколько старше их или казалась таковой — в отличие от одетых в джинсы и рубашки Мирошкина и Куприянова на ней был деловой брючный костюм. Впрочем, нет, не стиль одежды старил ее — было что-то — в глазах, в манере краситься или укладывать волосы, — что-то показывавшее, что она взрослее. «Это Татьяна Леонидовна Балакирева, — представил ее Куприянов, — художник, один из лидеров молодежного крыла «Возрождения». Она села рядом с Куприяновым, и Мирошкин подумал тогда, что между нею и Саней «что-то есть или по крайней мере было».

Съезд открывал лидер «Возрождения» Анатолий Боровиков — высокий тощий мужик лет пятидесяти, академического вида, в очках. Он начал зачитывать приветствия в адрес съезда, в основном поступившие почему-то от политических деятелей стран Азии и Южной Америки. Затем предложил избрать президиум. С подачи Боровикова туда ввели сначала Зюганова (бурные аплодисменты), затем какого-то старичка, проходившего по делу ГКЧП и занимавшего в те времена серьезную должность в аппарате ЦК КПСС, — Мирошкин пропустил мимо ушей его фамилию, для него советские лидеры и покрупнее, мелькавшие по телевидению рядом с Горбачевым, составляли некую безликую массу «зайковых, слюньковых, воротниковых и т. д.», регулярно перечислявшихся среди подписывавших газетные некрологи и в списках встречающих в аэропорту иностранные делегации высших лиц страны, следом за генсеком ЦК. Старичка, тут же после избрания и усаживания в президиуме начавшего что-то шептать на ухо лидеру КПРФ, также встретили аплодисментами, но пожиже. Еще меньше оваций досталось актрисе Анне Каборге, кандидатуру которой Боровиков предложил третьей, — люди устали хлопать. Каборгу Андрей вспомнил — она все время играла в кино роли второго плана — в основном каких-то погибающих на фронте комсомолок или оступившихся по молодости доярок. Последние лет десять он не видел актрису ни в одной ленте и даже забыл о ее существовании. Изрядно располневшая Каборга, щедро улыбаясь залу так, что ее маленькие глазки превратились в щелочки, тут же предложила в президиум еще и Анатолия Ивановича Боровикова, с чем зал также согласился, в четвертый раз дружно подняв вверх пригласительные билеты. Татьяна Леонидовна встала со своего места и, сказав Куприянову: «Увидимся в перерыве», начала пробираться в проход. Саня кивнул ей без всякого энтузиазма. Балакирева поднялась на сцену и, подойдя к Боровикову, усевшемуся, за стол между Зюгановым и старичком из ЦК, что-то прошептала ему на ухо. Тот кивнул и проводил уходившую за кулисы женщину задумчивым взглядом. «И с этим у нее чего-то происходит», — почему-то решил Мирошкин. Между тем Боровиков предложил присутствующим порядок работы, предоставил себе слово и вновь устремился к трибуне. Говорил он плохо, нудно, утомляя слушателей всевозможными отступлениями от темы и цитатами из Евангелия. Смысл его выступления сводился к тому, что Зюганов не может не победить — иного развития событий Бог не допустит! Особенно лидер «Возрождения» упирал на необходимость «мирного сценария». Было видно, что социальный взрыв в планы этого хорошо одетого человека не входит. Ему вторил выступавший далее Зюганов. Он также верил в победу «государственно-патриотических сил» мирным путем, в ходе предстоящих выборов, и авторитетно сообщал присутствующим, что «Россия исчерпала лимит революций».

— Правда, забавный тезис для коммуниста и марксиста вообще, — повернулся к Мирошкину Куприянов. — Это, кстати, главный тезис его докторской диссертации. Полный бред.

— Зачем же ты его поддерживаешь?

— А мне все равно кого, лишь бы Ельцин не остался.

— Но ведь есть же другие кандидаты… Лебедь, например…

— Хорошо, что хоть не за Явлинского хлопочешь.

— И чем тебе Явлинский не нравится?! Он, между прочим, всегда был в оппозиции к власти.

В ответ Куприянов только ядовито улыбнулся. На трибуне стали появляться представители с мест — коротко стриженные парни, которые, судя по всему, чувствовали себя не очень привычно в одетых на них костюмах. Многим из них костюмы и правда были малы — вероятно, хозяева не надевали их со времени выпускного в школе. Содержание их выступлений сводилось к убеждению присутствующих в том, что их-то город точно проголосует за Зюганова. Как пояснил присутствующим Боровиков, слово на съезде было предоставлено только тем «первичкам», которым удалось собрать больше всего подписей за лидера коммунистов. Не удержавшаяся Каборга подтянула к себе стоявший перед старичком из ЦК микрофон и своим пронзительно-бабьим голосом заявила залу: «Вы только посмотрите на эти лица! Какие молодые прекрасные лица! Как у нас много хорошей молодежи! И вся хорошая молодежь — за Зюганова!» Зал вяло похлопал.

В двенадцать дня объявили перерыв. Уставший от пустой говорильни выступавших Мирошкин попрощался и уехал в библиотеку. «Ну, конечно, езжай. Чего тебе тут делать. Я, может быть, попозже тоже подъеду», — в голосе Куприянова слышалась злая тоска — к ним подходила Татьяна Леонидовна. Члены «Возрождения» двинулись в сторону буфета, а Мирошкин — к метро. Саня приехал в библиотеку через три часа после Андрея. Съезд они не обсудили ни в тот день, и никогда позже. После победы Ельцина на вопрос Мирошкина, что теперь будет делать оппозиция, Куприянов скривил губы в уже знакомой Мирошкину ухмылке: «Что они будут делать, я не знаю. Мне кажется, что они не меньше Ельцина рады его победе. По крайней мере вожди. Что же касается меня… Мы пойдем другой дорогой». Весь следующий год Куприянов упорно занимался диссертацией. Ему удалось завершить свое исследование о славянофилах задолго до окончания срока аспирантуры и защитить его еще весной 98-го года. По факультету шептались, что работа получилась сырая, можно было бы так не спешить, и Меркурий Кузьмич недоволен прытью ученика (М.К. Еремин — научный руководитель Куприянова, профессор, когда-то испортивший себе карьеру антисионистскими статьями и имевший в научных кругах репутацию горячего русского патриота). Говорили, что Еремин был окончательно сбит с толку, когда, предложив новоиспеченному кандидату наук места работы, сначала в отделе рукописей Ленинки, потом в Институте истории РАН, оба раза натолкнулся на отказ ученика, который даже не утруждал себя сколько-нибудь внятными объяснениями. В конце концов между Ереминым и Куприяновым состоялся крупный разговор, в ходе которого профессор, надо сказать изрядно выпивший в тот день, послал своего ученика куда подальше. Ранний разрыв с научным руководителем — всегда крупная неприятность для ученого. Но Куприянова она совсем не смутила. У Андрея сложилось стойкое убеждение, что его однокурсник не горит желанием служить в каких-либо учебных или научных заведениях, а равно и заниматься наукой.

Его недоумение по поводу поведения Куприянова разрешила всезнающая Махмурян. Она также училась в аспирантуре, правда, на кафедре педагогики — в тот год конкурса не было, и в аспирантуру зачислили практически всех желающих. «А зачем ему наш педун?! — в словах Хмури чувствовалась некая обида за своего приятеля. — У него и так все отлично. Петр Иванович (так звали замминистра) им с Надей пробил двушку, у них дача на Рублевке. Слышал про такой поселок? Нет?! Ну, ладно. В общем, Саше незачем глупостями заниматься. Кстати, знаешь, зачем он так рано защитился? Только это тайна. Отец его пропихнул учиться на разведчика. Мне Надя сказала. Так что он теперь года два будет, как они говорят, «в лесу», а потом, может быть, вообще уедут за границу жить. Саша еще генералом станет».

Стоя в очереди в библиотечный буфет, Андрей Иванович представлял себе Саню Куприянова в генеральском мундире. Все-таки как странно устроен мир! Почему этому «фашисту» улыбнулась удача? Почему в него вцепились Надежда с ее папой? И почему так не получилось у него, у Мирошкина? Ведь в отличие от этого сытого сынка кагэбэшника, который себя даже работой не утруждал во все годы учебы и витал пять лет в своих националистических грезах, он, Андрей Мирошкин, сын кадрового военного, жил с какими-то курами и рассадой на Волгоградке, несколько раз в неделю ночевал в душном подвале и мечтал, мечтал закрепиться в Москве, вырваться куда-то наверх. И не просто мечтал, а прикидывал варианты, в том числе и варианты с выгодной женитьбой. И почему все так вышло?!. Куприянов оторвал взгляд от дырок на откровенном платье своей соседки и оглядел очередь, заметил Мирошкина и приветливо помахал ему рукой. «Теперь будет расспрашивать, что да как. Сочувствовать. И чего его сюда принесло?! Ведь защитился же! Ну и валил бы в свои леса?» — подумал Андрей Иванович, радостно помахав рукой в ответ. Еще минуту назад он надеялся, что Куприянов заметит его, только выходя из буфета, и общение с ним ограничится, таким образом, одним приветствием. Теперь не отвертишься от разговора. Ладно, в конце концов ведь именно благодаря этому человеку он получил работу в Институте права и экономики.

* * *

Зависть нельзя всерьез испытывать к тому, кто далек от тебя. Вот, например, его, недосягаемого, показывают по телевизору, он швыряет деньгами, его любят красивейшие женщины. И что же?! Он может вызывать неприятные чувства, раздражать, но одновременно и успокаивать своим зачастую узким кругозором, незначительным багажом прочитанных книг, убогой речью. «Ну что же, — скажешь, натыкаясь на подобный персонаж в глянцевом журнале, — у нас так. Дураки, как и говно, всегда наверху». А если он умен, талантлив и фонтанирует идеями — тоже не обидно. У нас мало таких! И откуда он только взялся, среди бездарей, этот непонятный небожитель?! И все! Два варианта хода мыслей — и ты, в общем, спокоен. Ты абсолютно спокоен. Настоящую зависть, это мучительное, выжигающее изнутри человека чувство, он испытывает только к своему ближнему, к тому, с кем рядом рос, учился и кто вдруг оказался где-то там, куда уже не прорвешься никогда. Ведь он такой же, как ты! В один садик ходили, родители на общественной лестнице примерно вровень стояли. И почему?! В какой момент жизни была совершена тобой системная ошибка?! Неудачник — даже не всегда неудачник — завистник мучает себя, изводит близких. Особенно страшны его мучения, когда он прилагал хоть какие-то усилия к успеху, шел именно по той тропке, по которой сумел-таки пройти счастливчик.

Андрей Иванович завидовал Куприянову. Нельзя сказать, чтобы он постоянно жил с этим чувством. Нет, зависть просыпалась в нем, когда он слышал о своем однокурснике от Хмури или встречал его в библиотеке. Бывало это нечасто и продолжались его мучения недолго — день-два, не более. В общем, сильно не изматывали. Да и завидовать Мирошкин начал сравнительно недавно — когда рухнули его надежды на защиту диссертации. Но были все предпосылки того, что зависть со временем вырастет во что-то всепоглощающее, — времени действительно пока прошло немного, и жил Андрей Иванович на положении неудачника всего-то несколько месяцев. Но уже ясно он осознавал, что малосимпатичный ему и, как оказалось, умный и циничный Куприянов его «обскакал», сделал шаги, которые Мирошкину не дались — защитился, выгодно женился и, совершив решительный поворот в своей жизни, начал делать карьеру. Ну, положим, такую карьеру Андрей Иванович сделать не хотел. Его бы вполне устроила скудная зарплата ведущего научного сотрудника Института истории или профессора его исторического факультета, с беготней по подработкам и осознанием, что для одного-двух десятков специалистов по его тематике имя Андрея Ивановича Мирошкина что-то да значит. Неудачу с защитой он тоже пережил — в конце концов тут вторглась стихия. С женитьбой все было сложнее, здесь каждый был сам кузнец своего счастья, и то, что сковал себе Мирошкин, его не устраивало.

И когда он только начал рассматривать женщин с точки зрения возможной выгоды от общения с ними?! Ясно, что во время знакомства с Мешковской, Тенитиловой и Ильиной он еще этим подходом не руководствовался. Вернее, Тенитилова смутила его своим стремлением выйти замуж за офицера госбезопасности, но он-то тогда даже осудил ее как хищницу. Впрочем, осознание того, что жениться желательно на москвичке, к нему пришло рано, это качество он уже точно записывал в пользу Лавровой, с которой у него все было «по-настоящему серьезно». Но взгляд на женитьбу, как на способ решения большинства бытовых проблем, пришел к нему только после знакомства с Настей Костюк, когда Мирошкин впервые получил возможность лицезреть несколько более высокий класс жизни. Семьи девушек, с которыми он общался ранее, были примерно одного уровня с его семьей, разве что жили в Москве. Костюк была дочерью генерала, выведенного в составе наших войск из Германии и успешно осевшего в столице со своей женой и симпатичными дочками в трехкомнатной свежеотремонтированной квартире в новом доме недалеко от станции метро «Кунцевская».

Андрей познакомился с Настей летом, после окончания пятого — последнего — курса университета. В прошлом остались страдания по поводу отношений с Лавровой, изматывающее писание диплома, с непродолжительным переездом на жительство в Заболотск и печатанием его на пишущей машинке, которую после ее списания на помойку притащила домой из библиотеки Ольга Михайловна. В институте занятия он тогда практически перестал посещать — история Востока новейшего периода была неинтересна, да к тому же какой-то сумасшедший, на протяжении двух месяцев сообщавший по телефону в деканат о заложенной бомбе, столь регулярно срывал занятия, что поездки на Юго-Запад Москвы стали казаться пустой тратой времени. Переезд в родной город вновь сблизил Андрея с родителями, которые уже начали воспринимать сына как «отрезанный ломоть». После разрыва с Лавровой возвращение в семью, к чистым и родным людям, согрело ему душу. Но сидение за машинкой изматывало младшего Мирошкина еще больше, чем процесс написания. Печатание двумя пальцами давало в день не более пяти страниц. А ему надо было еще и два-три раза в неделю ездить дежурить в фирму. В итоге, наблюдая метания сына, родители посоветовались и предложили Андрею воспользоваться услугами знакомой машинистки. Сын решил сам оплатить расходы — так ему надоело, не разгибаясь, клацать клавишами «Ятрани». Зинаида Константиновна — машинистка — оказалась женщиной за семьдесят, но довольно крепкой на вид: «Я с одного удара пробиваю шесть листов», — гордо заявила она. Поругав компьютеры, которые она никогда в глаза не видела, обладательница мощного удара пальцами запросила по восемьсот рублей (дело происходило за несколько лет до деноминации) за напечатанную страницу — в общем, по-божески. То, что часть диплома Андрей уже напечатал сам, позволило ему ограничить расходы на машинистку тремястами тысячами рублей — месячной зарплатой в фирме.

Работа получилась большая — страниц четыреста. Плещеева гордо показывала ее коллегам по кафедре, неизменно подчеркивая, что «у Андрюши в списке пятьсот наименований работ и три публикации уже есть». Однокурсники побаивались защищаться с ним в один день, опасаясь, что их халтура будет бледно выглядеть рядом с творением Мирошкина. Андрей чувствовал себя признанным гением и готовился брать новые высоты. Получив на защите «отлично», он не успел и оглянуться, как стал дипломированным специалистом. Наконец подошло к концу уже порядком поднадоевшее ученичество. Мирошкины отметили красный диплом сына в узком семейном кругу. А через несколько дней Андрей подал заявление, необходимые документы в аспирантуру и занялся подготовкой к вступительным испытаниям — философии, специальности и иностранному языку. Получив вопросы, он понял, что самое простое будет сдать философию — вполне хватит материала учебника Спиркина. Со специальностью все казалось сложнее — тридцать вопросов были разделены на периоды: до начала девятнадцатого века, девятнадцатый век, советское время. По всем этим периодам истории Мирошкин имел полноценные пятерки, но сдавать теперь предстояло не историю, а историографию — не событийную сторону, а то, что было написано про эти события учеными. Задача казалась неподъемной, но на помощь пришел всезнающий Куприянов.

— Я тут проконсультировался, — сообщил он Андрею, — спрашивать будут только два ближайших к теме периода. У тебя, положим, семнадцатый век, значит, готовить надо первые десять вопросов и вопросы по девятнадцатому веку — следующие десять. Давай поделим. Мне нужен девятнадцатый — я его и буду готовить, а ты возьмешь от образования Древнерусского государства до Екатерины — то, что тебе интереснее. А потом сделаем ксерокс со своих конспектов и поменяемся.

— А с чего ты взял, что тебя будут спрашивать первые десять вопросов, а не советский период? Ведь девятнадцатый век посередине? — спросил Мирошкин на всякий случай, все еще не веря в возможность упрощения задачи.

— Знаю, — улыбнулся Куприянов многозначительно.

Их договоренность поначалу показалась Андрею каким-то жульничеством, но он согласился, решив, если успеет, приготовить все вопросы. Однако первый же день занятий в библиотеке показал, что предложение Куприянова было спасением, — за неделю Мирошкин, со своими дежурствами, сумел пройти только один вопрос.

Больше всего Андрей боялся английского языка, который он, как и на первом курсе, практически не знал. Помогла однокурсница, Ирина Завьялова, работавшая лаборанткой на кафедре методики преподавания истории, — еще в мае свела с преподавательницей английского, которая согласилась за пять занятий натаскать Мирошкина. Задача не казалась англичанке нереальной — она ведь участвовала во вступительных испытаниях. Уже на первом занятии репетитор потребовала внести всю плату вперед (сто долларов), а при последней встрече попросту отдала Мирошкину текст, который ему предстояло перевести на экзамене. «Андрюша, — добавила она, — во время сдачи смело садитесь ко мне — и все получится». Мирошкин за четыре занятия изрядно загруженный чужой грамматикой и испуганный тем, как чудовищно звучат произносимые им вслух английские фразы из учебника, воспрял духом. Эти сто долларов были практически последними из накопленных им денег — кроме машинистки и англичанки много съело его обмундирование к последнему звонку. Он не поскупился и купил в ГУМе, в галерее «Карштадт», стильный шерстяной пиджак в клетку, отдав за него сто восемьдесят долларов, еще в восемьдесят стали ему брюки. Ботинки у него были, но долларов тридцать пришлось потратить на ремень, галстук и рубашку. Последняя была куплена зря — явно сгоряча Андрей ухватился за произведение итальянской промышленности в модную разноцветную полоску. Куприянов, первым встретившийся ему в институте в день последнего звонка, одетый в старомодный, как показалось Мирошкину, серый однобортный костюм, заметил, что рубашка в полоску не сочетается с пиджаком в клетку, да и галстук к такому пиджаку, в общем, не нужен. Так что на защиту дипломной работы Мирошкин пошел уже в своей старой белой рубашке и без галстука. Стремление красиво выглядеть обошлось Андрею в миллион триста с лишним тысяч рублей по тогдашнему курсу — не дурно для студента, получавшего стипендию семьдесят тысяч в месяц.

Все эти траты привели к тому, что к концу июня деньги у Андрея были практически на исходе, а ведь еще следовало подумать о квартире. Он окончил вуз, стал взрослым — надо было возвращаться в Заболотск или продолжать снимать комнату у Игнатовой, но только теперь уже самому. Разговор об этом у него с родителями пока не возникал, но должен был рано или поздно иметь место. И что тогда? Во сколько обойдется самостоятельность? В пятьдесят? А может быть, в сто долларов? Подсчеты угнетали Мирошкина и мешали ему начать очередной «сезон охоты». Кроме того, горячее желание стать аспирантом и колоссальный объем предстоящей летом работы в библиотеке привели к тому, что Андрей подумывал даже о том, чтобы не открывать «сезон» вовсе. То давали о себе знать месяцы воздержания — возникали нездоровые мысли о том, что нужно себя целиком посвятить науке до поступления, по крайней мере отказаться от плотских удовольствий. Но потребность мастурбировать (в его-то годы!) унижала. А когда он увидел в метро Костюк, идеал ученого-подвижника как-то моментально потерял свою притягательность.

Она была чуть ниже его ростом, но такая худенькая и хрупкая, что казалась совсем невысокой. Тонкие руки, небольшая грудь, стройные ноги. Лицо, в общем-то, нельзя было назвать очень красивым, но симпатичным, несомненно. Главное, что сразу привлекало к ней внимание, — это великолепные волосы. Пышные, светло-золотистого цвета, распущенные и почти достигавшие в длину бедер девушки, они закрывали всю ее спину, казалось, занимая больше пространства, чем само тело их хозяйки. На ней было надето темное короткое платье в мелкий светлый цветочек из какой-то тонкой ткани. Андрей стоял на станции метро «Фрунзенская» — он ехал из главного институтского корпуса на «Юго-Западную». Поезд остановился так, что прямо перед ним в окне оказалась Настя. Они взглянули друг на друга и улыбнулись непроизвольно, настолько их потянуло в тот момент друг к другу. Мирошкин вошел в вагон и завязал с девушкой разговор так, как будто встретил старую знакомую. Они проболтали все пятнадцать минут — время пути от «Фрунзенской» до конечной станции ветки. Андрей не пошел в институт, а отправился за девушкой в Олимпийскую деревню, в «Люкс», она выбирала одежду, он носил ее сумку и какие-то пакеты. Потом, хватился — надо было все-таки зайти на кафедру, забрать вышедший сборник тезисов с его публикацией. Теперь уже Настя отправилась за ним. Она согласилась подождать его на автобусной остановке, а он ринулся в институт. Лишь возле кафедры Андрей сообразил, что он как был, с сумкой и пакетами Насти, так и вошел в здание… Потом оба смеялись — как это она сразу доверила первому встречному сумку с деньгами и документами, пакет с конспектами и учебниками.

Настя училась на переводчика в неком секретном военном университете. Позади остались непродолжительные скитания по гарнизонам, жизнь в Германии. Никакого интереса к иностранным языкам Настя не испытывала и никогда ни одного толком не учила, но после окончания музыкальной школы она поработала недолго музыкальным руководителем в детском саду и решила, что учиться в ее молодом возрасте лучше, чем трудиться. А дальше — папа поспособствовал. В день знакомства Андрей проводил ее к дому. Номер телефона она ему не дала — они только-только переехали, и телефон ей просто не успели установить. Так она ему объяснила, сама взяла телефон его квартиры на Волгоградке и обещала позвонить. Весь следующий день Андрей сидел у телефонного аппарата. С ним творилось что-то непонятное — ни одна девушка так не волновала Андрея и не казалась никогда такой желанной, как Настя. Он не мог ни читать, ни есть. О поездке в библиотеку и говорить не приходилось. Просмотр кабельного со стонущими голыми бабами казался кощунственным. Все происходящее было странно и… приятно. Она позвонила часа в четыре, как видно из автомата, по дороге из института домой, и назначила свидание в воскресенье, на Поклонной горе.

Утром в день свидания Мирошкин вернулся с дежурства и начал готовиться. До трех часов, на которые была назначена встреча, было полно времени, молодой человек сделал гантельную гимнастику, помылся и сел смотреть телевизор. В какой-то момент он почувствовал на лице теплую каплю воды, поднял голову и обнаружил, что с потолка льет. Выше жила семья алкоголиков, которые регулярно проделывали с Андреем и Ниной Ивановной такие штуки. Мирошкин бросился по лестнице и принялся звонить в дверь, моля Бога о том, чтобы «эти сволочи» оказались дома. Ему повезло. Дурно пахнущий хозяин квартиры открыл ему дверь. Оказалось, он «устал» и заснул, забыл выключить воду на кухне, и та перелилась через край раковины. Проклиная «алкашню», Андрей вернулся к себе и принялся собирать воду с пола. Ее набралось порядочно. За всеми этими хлопотами он опоздал на свидание, незначительно конечно, но все-таки. Настя ждала его, сидя на скамейке метро. В светлом платье она показалась еще прекраснее, чем в первую встречу. Девушка была страшно недовольна его опозданием, но, узнав в чем дело, смягчилась. Молодые люди провели прекрасный день, гуляли и разговаривали о пустяках. Когда Андрей уже возвратился на Волгоградку, он вдруг сообразил, что за весь день даже не сделал попытки обнять девушку. И не потому, что она не была ему интересна. Напротив, он страстно желал сближения, но было в ней что-то, ставящее на такую высоту, что плотские устремления отступали перед этим «чем-то» на второй план. Удовольствием казалось просто быть с ней рядом. В тот день, снимая с себя одежду, Мирошкин обнаружил на рукаве ее длинный золотой волос. Он бережно подхватил его, положил в полиэтиленовый пакетик и поднял к свету. Волос горел в свете люстры, и этот свет грел душу.

Весь следующий день Андрей провел в состоянии эйфории. Ему было так хорошо, что даже стало немного страшно — не к добру так много счастья. Спорилась работа в библиотеке, с удовлетворением он отметил, что завершил проработку проблемы возвышения Москвы. Но к вечеру Мирошкин ощутил и первые минусы положения влюбленного. Настя не позвонила, не позвонила она и через день, и через два. Она снилась ему каждую ночь, а на третий день у молодого человека даже стало тянуть сердце. Ему было без нее физически дурно, и Андрей удивлялся этому своему состоянию. Наконец Костюк позвонила и была приятно ошарашена состоянием экстаза, в который поверг ее собеседника простой телефонный звонок. Оказалось, родители просто увезли девушку на несколько дней на дачу.

— А как же учеба? — с шутливой укоризной осведомился Мирошкин.

— А мне справку сделали по болезни! — в девичьем голосе было полно энтузиазма.

Они встретились на следующий день, Андрей повел Настю в кино. Смотрели новый фильм Никиты Михалкова «Утомленные солнцем», в конце сеанса дочь генерала даже немного поплакала о судьбе репрессированных комдива и его семьи, чем весьма растрогала своего кавалера. Вечером Мирошкин подсчитал расходы: билеты по пятнадцать тысяч, потом — Макдоналдс, купил ей розу. Всего вышло семьдесят тысяч. Недурно! Но вложения того стояли — они целовались. Это произошло на прощание, у ее подъезда, с продолжением на лестнице. Обнаруженный у девушки темперамент приятно поразил молодого человека. Настя целовалась страстно и, надо сказать, весьма умело — прошедший хорошую школу еще у Ильиной, Мирошкин смог это оценить. Настин порыв был столь неожиданным, что наутро Андрею даже не верилось, что между ними произошло что-то подобное. Но нет! Было, было, конечно! Он помнил вкус ее помады, ее приведенную его руками в беспорядок одежду и эти жадные, голодные поцелуи. Надо сказать, произошедшее событие вернуло Мирошкина с небес на землю. Настя оказалась такой же женщиной из мяса и костей, как и все прочие. И хотя Андрей бережно собрал со своей одежды свежеприобретенные золотые волоски и сложил их в заветный пакетик, он вполне ясно осознавал, что в скором времени, возможно, даже на следующем свидании, уложит Настю в постель. Он ждал ее звонка, чтобы пригласить в гости. Но Настя не позвонила ни на следующий день, ни… В общем, выходные прошли впустую. Мирошкин не верил, что его бросили. Это было бы слишком странно. Он ходил на дежурства, аккуратно ездил в библиотеку.

Терпение лопнуло в понедельник. С утра Андрей поехал в читальный зал, но не работалось. Решение съездить к Насте пришло неожиданно, когда Боря Винокуров, однокурсник, учившийся в параллельной группе и также поступавший в аспирантуру, после буфета затащил их с Куприяновым и еще одним парнем — Кирычем, известным Мирошкину только под этим прозвищем (всех троих некурящих), в курилку «постоять-поговорить». Мирошкин слушал спор однокурсников о декабристах и чувствовал — то, чем они сейчас занимаются, — пустая трата времени. Вот так стоять и трепаться, когда наверху, в зале у них горой навалены книги, которые они планировали прочесть за сегодняшний день! Но сама мысль о возвращении в зал показалась ему неприятной. Как осточертел ему уже этот любимый когда-то общий зал, осточертел происходившей в нем уже несколько недель каторжной работой по перелопачиванию всего написанного давно умершими людьми по какой-нибудь проблеме закрепощения крестьян или опричнине Ивана Грозного! Сколько это уже может продолжаться! Жара, вторая половина июля, лето в самом разгаре! Девушки по улицам ходят! Девушки?! Зачем ему все эти девушки, когда ему нужна только одна — Настя Костюк?! «Нет, надо ехать! Вот досижу до четырех часов и уеду…»

Андрей досидел до половины четвертого и сорвался из «Исторички». Скорей на «Кунцевскую»! По дороге он купил смешную игрушку — белого пухлого зайца с красными щеками. Насте он должен понравиться. Нашел ее дом, поднялся на этаж и позвонил в дверь. Потом еще и еще. Никто не открывал. Никого не было дома. Сжимая в руке пакет с игрушкой, Андрей пошел к лифту. Что же, так и уйти? Может быть, она еще из института не пришла. Он решил ждать. Сначала ходил около лифта, но какая-то женщина, из соседней с Костюк квартиры, вывела гулять собаку и с подозрением оглядела Андрея. «Пойдет обратно, а я все стою, — соображал Мирошкин. — Глупо и странно. Еще милицию вызовет. Небось тоже какая-нибудь генеральша. Но уйдешь от лифта — пропустишь. Спуститься вниз? А если Настя в этот момент поднимется наверх?» Андрей вышел на балкон у лестницы. Хорошо, что в этом доме были устроены такие балконы. Он глянул вниз — с высоты двенадцатого этажа просматривался вход в подъезд. Очень удобно.

Мирошкин прождал до половины восьмого. Ныли шея, от постоянно наклоненного вниз состояния, и ноги — Андрей простоял, почти не шевелясь, больше двух часов. Наконец у подъезда остановился газик, и из него в сопровождении солдата выскочила Настя. Андрей вернулся к лифту и встал напротив дверей. Они открылись, и Настя, по-дачному посвежевшая, загоревшая и ненакрашенная, что, в общем, ее не портило, даже придавало облику больше домашней мягкости, увидела Мирошкина. Солдатик передал генеральской дочке вещи, недоброжелательно посмотрел на свободного, ухаживающего за девушками Андрея и исчез за закрывшимися дверями лифта.

— Что ты здесь делаешь? — девушка была явно заинтригована.

— Жду тебя. Ты ведь не позвонила…

— О Господи! Прости! У меня началась сессия. Нас отпустили готовиться, и мама увезла меня на дачу. А ты давно стоишь?

— Давно. Уже часов пять.

— Какой ты глупый. Тебе же надо готовиться. Я могла совсем сегодня не приехать. Мне в институт завтра к одиннадцати. Мама уговаривала остаться и ехать сразу с утра на консультацию перед экзаменом. А я не захотела мыться в бане, хочется в ванной полежать. Вот и приехала. Ну, пойдем ко мне. Я тебя чаем напою.

Вошли в квартиру. Увидев мягкую игрушку, Настя как маленькая прижала зайца к груди и унесла куда-то в комнаты. Андрей снял кроссовки и принялся осматривать генеральское гнездо. В таких квартирах ему еще не доводилось бывать — большая кухня, холл, кладовая. «Берем!» — почему-то подумал он тогда. Комнат было три — зал, спальня родителей и детская. Некоторые детали особенно заинтересовали Андрея. Он до приезда в Москву жил в комнате с сестрой, и все детство мечтал об отдельном помещении. Наличие зала, притом что сестры Костюк жили вместе, его удивило. Ему казалось более логичным сделать из двух «маленьких» комнат девичьи, а «большую» занять генералу с супругой. И к черту зал, в котором стояли один большой стол со стульями и два шкафа с посудой — все из какого-то дорогого дерева. Есть можно и на кухне, а для гостей иметь раскладывающийся стол. Так было у него в Заболотске. В детской у девушек стояла одна большая кровать с тумбочками по краям и большой шкаф с одеждой. Письменного стола не было. Примерно такой же набор мебели был и в спальне у родителей Насти. Там, правда, обстановка дополнялась трюмо, возле которого красилась Раиса Григорьевна — мать семейства. Да, в этой семье явно не утруждали себя писаниной. Впрочем, чтением тоже. Ни одного книжного шкафа в квартире не было. К чему? Книг в доме генерала не держали. Это была вторая деталь, поразившая молодого ученого. Мирошкин начал прикидывать, куда было бы можно поставить шкаф, женись он на Насте и живи здесь. Самым удобным местом ему показался небольшой закуток между гостиной и спальней сестер — там Костюки разместили имитацию камина и два больших кресла.

— А удобно вам с сестрой спать на одной кровати, — поинтересовался Мирошкин.

— Удобно, — ответствовала Настя, — мы с Оксанкой худенькие. Так можно посекретничать, пошептаться перед сном. А потом, чего тут обживаться? Мне двадцать один год. Я рассчитываю по окончании института выйти замуж, родить ребенка и жить с мужем. У него…

Последнее желание несколько смутило Мирошкина. Ему рисовались другие перспективы. Именно во время того визита, как отчетливо понял Андрей Иванович много позднее, он впервые ясно подумал о выгодной женитьбе как о способе решения большинства бытовых проблем.

Чай пили все-таки на кухне. Накрывавшая на стол Настя ловко избегала его объятий, хотя раз пять промелькнула в непосредственной близости от рук Андрея. Наконец девушка сдалась. «Я грязная и пахну костром», — смущенно прошептала она, откликаясь на поцелуи Мирошкина. Всеми своими последующими действиями Андрей постарался доказать Насте, что в этом ничего страшного нет. Он усадил ее к себе на колени, прижав спиной к своей груди, и повернул лицо Костюк к своему. Такая поза оставляла его рукам полную свободу действий — через считанные минуты на девушке были расстегнуты рубашка и ширинка на джинсах. Он обладал ее телом, но прежде всего — небольшими грудями с торчащими сосками. Они целовались, Настя, казалось, совсем потеряла контроль над собой, но когда Мирошкин встал и попытался взять девушку на руки, чтобы отнести туда, где было бы удобнее продолжать любовные игры, доведя их до логического завершения, она вдруг вывернулась и отскочила от Андрея, быстро заправила грудки в красивый черный бюстгальтер и застегнулась: «Не сейчас! Не надо сейчас. Я не готова, мне надо вымыться. А потом, сейчас уже девятый час. Через минут десять отец приедет с работы. Тебе лучше уйти. Мы встретимся в субботу. Все будут на даче, а я останусь дома. У меня в понедельник экзамен. Приходи хоть с утра». Мирошкин стоя допил остывший чай — это немного успокоило. Настя проводила его до двери, и здесь они задержались еще минут на пять, так, что Мирошкин едва не кончил. Выходя из лифта, он столкнулся с невысоким плотным мужчиной, по волевому начальственному лицу которого Андрей угадал, что это и есть генерал-майор Костюк. «Добрый вечер», — приветствовал он своего предполагаемого тестя. Тот удивленно поздоровался и прошел в лифт. Всю дорогу домой Мирошкин представлял себе, как они будут жить с Настей, ее сестрой и родителями в этой квартире, какие там предстоят большие перестановки. «Главное — чтобы она меня не бросила», — заклинал Андрей судьбу. Но почему она должна была его бросить? Вроде бы все развивалось как в сказке. Правда, она ничего про него не знала. Он сообщил ей, что поступает в аспирантуру, отец у него полковник в отставке (тут он на всякий случай прибавил Ивану Николаевичу звание), бизнесмен. «Скажу ей, что живу с бабушкой, — Нина Ивановна все равно на даче сидит безвылазно», — о том, как он потом урегулирует отношения с Настей, Мирошкин старался не думать. Объяснится как-нибудь. «Уж и они-то какие москвичи?! Мать откуда-то из Белоруссии, отец из Харькова, полжизни протаскались по СССР». Ситуация казалась ему даже где-то забавной, напоминала фильм «Москва слезам не верит».

Началась уже привычная рутина: библиотека — работа, работа — библиотека. В промежутках между ними дома почти не было — Андрей уговорил Поляничко подежурить за него с субботы на воскресенье. Он думал, что останется спать у Насти и они проведут незабываемые выходные. За это пришлось дежурить за Сергея ночь в офисе. На Волгоградке он не появлялся, кочуя между двумя подвалами «Роситала» всю неделю. Бродя по складу среди тюков с итальянскими тканями и прислушиваясь к шуму, поднимаемому хозяйничавшими где-то в дальнем углу крысами, Мирошкин повторял философию и мечтал о своей будущей счастливой жизни. Он ведь обязательно пробьется, поступит, начнет работать, будет заниматься репетиторством, еще что-нибудь придумает. Они не пожалеют, он ведь будет любить Настю.

В субботу Андрей купил букет роз, коробку конфет, шампанское и пакет сока. «Будто свататься собрался», — подумал он, поднимаясь в лифте на этаж, где жили Костюки. Настя действительно была дома одна, не по-домашнему разодетая — очередное красивое платье, туфли и… огромная копна душистых волос. Целоваться начали еще у двери. Тут же принялись раздеваться. У Андрея мелькнула мысль, что надо бы поставить шампанское в холодильник, его смущало и то, с какой скоростью он приводил в беспорядок одежду и прическу девушки: «Она ведь готовилась, еще подумает, что не оценил». Но устоять сил не было. Молодые люди переместились в детскую, Настя, оставшаяся в туфлях и белом кружевном белье, сама откинула покрывало с ее половины кровати и вдруг остановилась как бы в нерешительности. «А ты знаешь, у меня еще не было мужчины», — смущенно произнесла она. Андрей растерялся. Девственница в двадцать один год! С такой внешностью! Ему вспомнилась далекая уже дефлорация Мешковской… На тумбочке у кровати сидел подаренный Мирошкиным заяц. «Надо сделать так, чтобы у нее осталось как можно меньше неприятных ощущений», — промелькнуло в мозгу. Андрей подошел к девушке, обнял ее и начал бормотать о том, что ей не следует волноваться, он обойдется с ней «очень бережно и ласково». В глаза бросилась белоснежная простыня кровати. «Может быть, лучше пойдем в ванную, — неуверенно произнес Андрей, — запачкаем». Он потянул девушку за руку из комнаты. «Нет, — вдруг решительно остановилась Настя, — невинности лишаешься всего раз в жизни. Пусть все произойдет в постели». Она расстегнула бюстгальтер. Андрей не думал, что небольшая женская грудь может быть так красива. Он ведь толком не рассмотрел ее тогда — на кухне. У всех его предыдущих девиц, за исключением Тенитиловой с нулевым размером, была как минимум «троечка». Правда, выделялась еще «отличница» Ильина. Но у той был просто большой бюст, без особых достоинств, хотя он и не висел, как у Крыловой — девушки № 2 «сезона» 1993 года. Те странно обвислые для двадцатилетней девицы груди, с какими-то растяжками на коже и большими кругами сосков предопределили тогда разрыв Андрея со студенткой «Открытого университета». А вот грудь Костюк была изящной и на фоне хрупкой фигурки ее «единичка» (ну, от силы «двоечка») вовсе не казалась плоской. «Сорок четыре килограмма веса при ста шестидесяти четырех сантиметрах роста», — вспомнилось, как со смехом Настя описывала свои параметры во время прогулки на Поклонной горе.

Девушка легла на постель, ее волосы рассыпались по подушке, казалось, она лежит вся в золоте. Мирошкину это показалось бесподобно красивым. Он начал стягивать с себя джинсы и рубашку, перед глазами Насти показались его длинные белые трусы, в которых спереди туго выпирала крайняя плоть. «А что, если она испугается его», — вдруг подумал Андрей. Но Настя не испугалась. Когда Андрей остался абсолютно голым, она прижала колени к животу и стянула с себя маленькие трусики. Андрей как зачарованный глядел на небольшой золотой пушок, оставленный девушкой на свежеподбритом лобке, — сказывались месяцы воздержания. «Как странно, — думал Андрей. — Никого-никого и вдруг сразу такая королева». Он помнил, как болезненно перенесла лишение девственности Мешковская, и решил уделить прелюдии как можно больше времени. Настя вдруг отстранилась: «Нет, не надо, я боюсь забеременеть». Мирошкин потянулся к стулу и достал из большого нагрудного кармана своей «левайсовской» рубахи упаковку презервативов. Их количество рассмешило Настю и смутило Андрея — он-то, дурак, думал устроить ей суточный секс-марафон, а тут… Придется, видно, сегодня ограничиться одним разом.

И этот «раз» дался им непросто. Хотя Мирошкин, используя весь накопленный им по сексуальной части опыт, «разогревал» свою возлюбленную не менее получаса, войти в нее ему не удавалось довольно долго. «Черт знает что, — думал он, — она такая маленькая, я такой большой, что ли?» Его охватывало отчаяние. Вспомнился рассказ всезнающей Махмурян о том, как Лещев целый месяц после свадьбы не мог лишить невинности Сыроежкину — той «было больно» так, что робкий молодожен, сам девственник, каждый раз отступал. Над ним тогда посмеивались и Мирошкин, и Куприянов, и… в общем все, кому об этом стало известно. «Сыроежкина, выходя замуж за Лещева, продолжала сохнуть по Куприянову. Так что же, выходит, и я этой златовласке не нравлюсь? Тогда зачем?..» Наверное, надо было действовать решительнее, но Андрей боялся порвать презерватив и причинить боль лежавшей перед ним девушке-цветку. В голове пронеслось: «Что же теперь? Неужели завязывать? Не могу же я над ней биться весь день». Он ласково поцеловал Настю и спросил: «Ты совсем измучилась, любимая? Хочешь, давай отложим?» Настя едва не вскочила с кровати: «Ты что, с ума сошел?! Я стану женщиной именно сейчас! Давай попробуй еще раз! Нечего церемониться». Она потащила его на себя… На этот раз попытка увенчалась успехом. Презерватив уцелел, что очень обрадовало и Андрея, и его любовницу. Он сходил выбросить «резинку», а когда вернулся, обнаружил в постели рыдающую Настю. Этого он совсем не ожидал, бросился успокаивать: «Ну что ты, Настенька, ведь все это естественно. Ты ведь большая уже девочка. Не переживай, в первый раз всегда трудно. Дальше будет лучше, а с каждым разом все лучше и лучше». Проходя из кухни в детскую, Андрей заглянул в гостиную и обнаружил там накрытый на две персоны стол, бутылку красного вина, фужеры. Его явно ждали и готовились, хотя, как видно, сценарий был несколько другой. Мирошкин бросился в коридор, принес забытое шампанское, прихватил из гостиной фужеры и попытался подбодрить Настю алкоголем. Бутылка была не холодная, но пробку он сумел удержать, хотя полностью справиться с теплым шампанским не удалось — оно вырвалось и облило Настю, лежавшую на кровати. Костюк поднялась и с улыбкой оглядела свою мокрую от шампанского простыню с расплывающимся кровавым пятном посередине. «Все равно стирать», — утирая слезы, произнесла молодая женщина. «Действительно, как много крови из нее вышло, — прикидывал Мирошкин. — У Мешковской было меньше. Хотя, кто знает? Там среди тряпья в грязной палатке толком и не разглядеть было. Да и не помню я уже. Спьяну ведь все произошло… Четыре года назад». Воспоминание о его первой женщине было неприятно. К чему? Что общего между пышной брюнеткой Мешковской, с ее покрытыми красными язвами руками, и Настенькой? Но воспоминания лезли в голову. «Промурыжила меня тогда столько месяцев, стерва, а эта отдалась сразу. Ну, с той понятно — семнадцать лет и тэ-дэ. А ведь Насте двадцать один, и она себя сберегла до этого возраста! Для меня? И так просто уступила. Что же, выходит, любит?»

Алкоголь не улучшил состояние девушки. Да и чего можно было ждать от теплого шампанского! Андрей предложил ей сходить вымыться. Пошли вместе. В большой ванной, путем сноса стен совмещенной с туалетом с последующим приращением ее площади за счет холла, кроме обычной ванны, стояла впервые увиденная Мирошкиным душевая кабина. Настя повела его в ванну, закрыла за ними раздвижную стеклянную дверь и позволила Андрею намылить ее тело. Эта процедура возбудила его. Заметив произошедшие с мужчиной изменения, Настя вдруг усмехнулась и спросила:

— Хочешь меня еще?

— Да, но я думаю, сейчас этого делать не стоит…

— Я тебе помогу.

Она встала на колени, согнула руку в локте и взяла в ладонь его член. На фоне возбужденного «органа» ее сжатая ладошка казалась крошечной, а ручка совсем тоненькой, да и сама она стала как будто меньше — падавшая сверху вода намочила волосы, они облепили тело девушки, и Костюк казалась Мирошкину совсем махонькой. Она не взяла его в рот, и вообще ее движения были грубы и резки. Опыта такой деятельности у девушки было, сразу видно, мало, но и растерянности от трепещущего в ее руках мужского естества, она не испытывала. Мирошкина несколько озадачило лицо девушки — отрешенное от происходящего. Она и смотрела-то в сторону. «С таким лицом коров доят, наверное, — подумалось Андрею. — Сексом это назвать нельзя». Но кончил он быстро — Настя возилась с ним не больше пары десятков секунд.

Выйдя из-под воды, она постелила на пол полотенце и встала на него, протянула Мирошкину другое, завернулась в третье, а себе на голову завязала четвертое. Такая расточительность поразила молодого человека. «Ведь все это ей придется потом стирать». На Насте уже был надет короткий махровый халатик белого цвета. «А я подумал, ты испугаешься его, — Мирошкин сделал на этом местоимении ударение, он как раз вытирал полотенцем там. — Я где-то слышал, что девушки в первый раз очень боятся, что не смогут принять его в себя, он кажется им огромным. А ты не дрогнула». Настя улыбнулась:

— Ты, конечно, мой первый мужчина, но голых мужиков я уже видела.

— И уже кому-то «помогала», как мне?

— Как это делается, в любом порно показывают.

— Ушла от ответа! А ты не такая уж и девушка-ромашка, как кажешься.

— Тебя это смущает?

— Нет.

— Это хорошо. Ты ведь далеко не девственник. У меня, предупреждаю, тоже есть прошлое. Я как-нибудь потом расскажу.

Этими словами Настя, казалось, завершила свидание. Мирошкин вдруг ощутил, что делать ему здесь больше нечего. «Знаешь, Андрюша, — сказала девушка, — ты, как обсушишься, иди домой. Что-то я устала совсем после сегодняшнего. Шампанское, горячая вода. Спать хочется. Мне еще тут все убрать и выстирать надо, а сил нет. Я тебе завтра позвоню».

Через пятнадцать минут Мирошкин уже ехал в лифте вниз. Он был в восторге от Насти, хотя некоторые детали прошедшего дня его озадачивали. «Что это значит: «есть прошлое», «видела мужиков»? Уж не «соска» ли она?» — ему вспомнилась история, рассказанная когда-то Ильиной: некая девушка решила беречь свою девственность до свадьбы, а встречающимся на ее жизненном пути мужикам делать минет. Андрею вспомнилось лицо Насти под душем. «Нет, она не «соска», она и в рот-то не взяла. А все это ее «прошлое» — максимум кого-то до меня также «подоила». Мирошкина по-прежнему обуревала гордость от ощущения того, что именно его Настенька выбрала на роль своего первого мужчины. Но в памяти вновь возникала «опытная» Ильина. Она считала, что потеря невинности у девушки должна происходить с мужчиной, который не является «мужчиной всей жизни»: «Это, скорее, хирургическая операция по освобождению от ненужного. После этого начинается одно удовольствие. Вот его-то и надо получать с мужиком, которого по-настоящему хочешь. Когда уже точно знаешь, что это такое — хотеть мужика». «Что же, я выбран Настей на роль «дефлоратора»? — мысль эта была Мирошкину неприятна. Перед глазами на мгновение встала Костюк, в кровати, утопающая в собственных волосах, ожидающая его… Нет, она не такая. «А какая? — сидя в вагоне метро, Андрей вспомнил детали прелестного тела девушки и ощутил возбуждение. — Какая, какая?! Разберемся. Вот она мне позвонит, встретимся — поговорим. Не все сразу».

Но ни завтра, ни в последующие два дня Настя не позвонила. И к концу этого третьего дня Мирошкин весь извелся. Опять тянуло сердце. «Что с ней? Я ведь оставил ее в таком состоянии. Надо было еще как-нибудь успокоить. Но как? Она ведь меня почти выставила, — приходили и другие мысли. — Может быть, она решила меня бросить? Бред! После того как я стал ее первым мужчиной?! Бред! А что если ей не удалось скрыть следы? И ее родители знают, что я лишил ее невинности?! Она, конечно, не девочка, но все же… Как я покажусь перед ними?» То, что ему придется показаться перед ними, к вечеру вторника уже казалось несомненным — Мирошкин решил нанести визит Насте. В среду к шести часам вечера молодой человек стоял у дверей квартиры Костюк. Открыла ему невысокая полная женщина в халате. «Ее мать — Раиса Григорьевна», — сообразил Андрей.

— Добрый вечер, а Настя дома?

— Здравствуйте, она дома. Проходите.

Женщина с интересом рассматривала Андрея. В ее лице не было недоброжелательного выражения — одно любопытство. «Они ничего не знают», — обрадовался Мирошкин. Он уже собирался пройти, но возле дверей возникла Настя, в уже знакомом халатике. «А, привет, — Мирошкину показалось, что ему рады, но ему или его настойчивости, — было непонятно. — Подожди, я сейчас сама выйду. Мама, я схожу с Реттом погулять?» Перед ногами Андрея возник старый колли. Молодого человека с интересом обнюхали. Настя с улыбкой закрыла перед ним дверь. До Андрея донеслось что-то неразборчивое — кажется, удаляясь от двери, Раиса Григорьевна пожурила дочь за то, что она оставила гостя за дверью. Настя выскочила в коридор через десять минут. Она была не накрашена, одета в спортивные брюки и в некое подобие водолазки, правда, без рукавов. На поводке она вела уже знакомого Андрею Ретта.

Оказалось, активная застройка пощадила в этом районе остатки леса. Неподалеку даже протекала небольшая речушка. Молодые люди пошли вдоль нее.

— Почему ты мне не позвонила? Мне было без тебя плохо.

— Я звонила тебе. Два раза.

— Когда?!

— Первый раз на следующий день, в воскресенье. И мы говорили.

— Ты не звонила!

— Нет, звонила. Хотя мне, конечно, показалось, что ты какой-то странный и отвечаешь односложно, хотя и веселишься вовсю. Я подумала, ты пьяный. Выходит, я не туда попала. Потом вечером во вторник. Ты не взял трубку.

Возразить было нечего — вечером во вторник он дежурил в подвале. Мирошкин остановился и притянул Настю к себе. После поцелуя она задумчиво произнесла:

— Все-таки странно, что мы начали встречаться. Мне нравились мальчики твоего типа очень давно — лет в шестнадцать-девятнадцать. Думала, что вкус поменялся окончательно.

— А какие теперь тебе нравятся мужчины?

— Более взрослые.

— Взрослые насколько?

— Примерно тридцати пяти лет.

— Ого! И что в них хорошего?

— Как тебе сказать… Когда любишь, об этом не думаешь.

— И ты любила такого человека?

— Может быть, я и сейчас его люблю… Не обижайся. Мне иногда кажется, что ты послан мне богами. Поможешь перевернуть страницу, что ли. Жить-то как-то надо. Вот и маме ты понравился. Ты славный…

— Я не обиделся. А что это был за человек?

— Ну, почему был. Он жив-здоров. Мы вместе отдыхали в доме отдыха в Подмосковье. Родители мне купили путевку после первой зимней сессии. Он — бизнесмен. Отдыхал там с дочерью.

— Он женат?!

— Да.

— И что же?

— Ничего. Я знала, что ему понравилась. Подружилась с его дочкой — на меня клюют маленькие, все-таки какой-никакой педагогический опыт. Узнала их московский телефон. Стала звонить, искать с ним встречи. Так и пробегала полтора года впустую.

— И ничего не было?

— Ничего. Если не считать того, что я пару раз думала выпрыгнуть из окна.

Помолчали.

«А у тебя много было женщин до меня?» — в голосе девушки послышались веселые нотки.

Андрей растерялся и начал загибать пальцы, считая про себя: «Мешковская, Тенитилова…» Когда пальцы на правой руке закончились, он остановился, вспомнив, что не посчитал Веру, и задумался — это считается или нет? Настя, следя за движением пальцев, засмеялась: «Можешь не продолжать. Все уже понятно — богатое прошлое». Мирошкин смутился, ему послышалось в голосе девушки что-то вроде досады. «И чего я в самом деле попался?! Я-то у нее первый. Идиот», — подумал он, но вслух задал совершенно дурацкий вопрос, о котором тут же пожалел:

— Послушай, а вот ты тогда, в душе, не стала брать в рот. Я тебе был неприятен?

Настя смутилась, даже покраснела.

— Нет. Просто мне девчонки еще на первом курсе рассказали одну историю… Страшную. Одна девушка брала в рот, а потом зачем-то ей понадобилось сдавать анализы. Оказалось, у нее СПИД. Он, оказывается, так тоже передается. А она была девственницей. Вот я и подумала, что так — вообще глупо. Я тогда только-только поступила, а перед этим прошла серьезную медкомиссию — все у меня хорошо. Подумала: я рисковать не хочу. Поэтому в рот не беру. Извини.

По спине Андрея пробежал холодок. «Страшилка», рассказанная Настей, направила ход мыслей в неприятную сторону — он задумался о состоянии собственного здоровья. Мирошкин даже не понял тогда, что из рассказа Костюк логически следует — ему не доверяют. Настя, взглянув на его изменившееся лицо, наконец нарушила молчание.

— А я в понедельник уезжаю на дачу. На две недели.

— Как уезжаешь?!

— Ну, вот так. У меня сессия закончилась. Почти. Завтра последний экзамен. Теперь каникулы начинаются.

— Я буду по тебе очень скучать. — Мирошкину самому стало противно — настолько банальна была эта его последняя фраза, но ничего другого он в тот момент придумать был не всостоянии. — Но мы ведь увидимся еще?

— Конечно, мы увидимся до моего отъезда. Я тебе позвоню.

— Позвони. Только уж убедись, что это я.

Она улыбнулась, и Андрей увидел, как на ее лице возле не накрашенных ресниц собрались маленькие морщинки. «А ведь она не девочка уже. В окно хотела два раза выйти… Кошмар. Совсем ее извел этот…» — Андрей не стал подбирать название для «этого». Он привлек Настю к себе, обнял и стал нежно гладить по голове. Девушка подняла голову, в глазах у нее стояли слезы. И Мирошкин потянулся к ее губам своими… Они еще какое-то время гуляли, целовались, ее тело было в полном его распоряжении, разумеется, в рамках возможного в полупустом, почти прозрачном из-за скудной растительности леске, когда под ногами путается собака.

На это раз она позвонила. В пятницу утром — он едва успел войти в квартиру. В голосе ее слышалось торжество: «А нам телефон наконец поставили! Запиши номер». Андрей записал. Поговорили о ее сессии. Она была троечница, но это почему-то даже вызвало у Андрея умиление. Ему в ней нравилось абсолютно все: «Завтра! Завтра я ее увижу. Она дала мне свой номер телефона! Завтра!» И действительно, в субботу они ходили в Третьяковку. Мирошкин был там всего однажды — выводила Лаврова, — но его исторического образования вполне хватило на то, чтобы устроить для Насти целую экскурсию, — девушка даже заскучала. Она была, как всегда, прелестна в очередном коротком платьице. Потом зашли в Макдоналдс, посидели в Александровском саду. У Мирошкина не было сомнений — он нравится Насте. И кажется, очень. «Ничего, ничего, — думал он. — Забудешь ты своего женатого бизнесмена как страшный сон. Ой какая же она красивая!» Они простились у ее дома. «Мне очень хорошо с тобой, Андрюша, — сказала девушка, — жаль, что придется ненадолго расстаться. Кажется, я могла бы с тобой вот так гулять целую вечность». Они зашли в подъезд, где и предались прощальным поцелуям. Мирошкин не пустил ее в лифт, заставил подниматься пешком до двенадцатого этажа, притормаживая почти на каждой ступеньке…

На дежурство он опоздал на целых четыре часа. Впрочем, Мирошкин не очень волновался по этому поводу. Маша и Виктор — хозяева фирмы уехали отдыхать, по субботам на складе практически нечего было делать, а потому, зная, что никто его не будет проверять, кладовщик вешал замок и уходил с работы часов в шесть вечера, не дожидаясь сторожа. У охраны, заступавшей в семь вечера, были свои ключи, и, по мнению кладовщика, за час со складом ничего не могло произойти. Зная об этом, Мирошкин надеялся, что и за четыре-пять часов, пока он будет отсутствовать, с тканями ничего не случится. И правда, все обошлось наилучшим образом. Никто даже не подумал, что ответственный Андрей решится проделать такую штуку. Радость портила мысль, что он бегает за девушкой уже почти месяц, а у них «было всего один раз». Осознание этого угнетало Мирошкина: «А ведь послезавтра она уезжает на дачу. В этом, конечно, есть свои плюсы. Я совсем запустил подготовку — только и сижу у телефона, работаю и мечтаю о Насте. За две недели я наверстаю. Надо с ней еще раз встретиться до отъезда. Закрепить отношения».

На следующее утро Андрей позвонил Насте в одиннадцатом часу.

— Привет, Настенька, чего делаешь?

— Сплю, — голос у нее был недовольный.

— Я хочу тебя увидеть.

— Зачем? Мы же вчера виделись. Я буду собираться…

— И все-таки я приеду. Как подумаю, что не увижу тебя целых две недели…

— Ну, что ты! Славный мой! — девушка постепенно просыпалась. — Это же время быстро пролетит. Мы ведь и так виделись с тобой не больше раза в неделю. Я как приеду — сразу позвоню. Всего одно свидание пропустим. Я тоже буду скучать.

— Я приеду к двенадцати.

— Не надо к двенадцати. Папа с мамой утром уехали на дачу. Мы с Оксанкой поедем завтра. За нами машина придет. У нее сегодня прощание с одноклассниками. Она в два, может быть, только уйдет из дома.

— Тогда — в два!

Мирошкина не очень устраивало это время — в пять нужно вновь заступать в подвал, утром сменщик неожиданно попросил подменить его на вечер и ночь, что-то у него случилось, кого-то надо провожать на вокзал, что ли? Выходит, в его распоряжении не более двух часов. Да и вообще возмутил тон, которым с ним говорила Настя. «Как будто одолжение мне делает. Посчитала периодичность, с которой мы встречаемся — раз в неделю. Чаще, значит, видеть меня не стремится». Ему вспомнилось, с какой одержимостью искала с ним встреч Лаврова. По крайней мере поначалу. «Но чего я всяких шлюх вспоминаю? Она небось одновременно искала свиданий еще с десятком мужиков. А Настенька — это сокровище. Поэтому за нее надо побороться», — так он думал. И Мирошкину нравилось даже про себя называть девушку вот так ласково — Настенька. Делал он это сознательно — ему представлялось, что именно так должен называть Костюк влюбленный мужчина. Очень хотелось быть влюбленным! Но мысль о том, что Настя с ним, в общем, холодна, крепко засела в голове. За пять минут до назначенного времени Андрей уже звонил в квартиру Костюк.

Дверь открыла Настя. Она была в неизменном халатике, но накрашенная.

— Проходи, — с улыбкой сказала девушка, утопив носик в бутоне огромной розы, которую ей вручил Мирошкин, — чай будешь?

— Ты одна?

— Да, Оксанка уже часа три как уехала.

Андрея охватила досада. Три часа! И она еще собирается потратить время на какой-то чай! «Чай подождет, — он поцеловал ее, — мне просто плохо от мысли, что я тебя не увижу две недели. Вот я и приехал… Можно на тебя посмотреть на прощание?» Она вяло улыбнулась: «Смотри». Мирошкин потянул узел пояса и распахнул халат. Да, хороша! Под халатом не было ничего, кроме маленьких черных трусиков… Через несколько минут Настя попыталась вырваться из его объятий.

— Ты с ума сошел! Просил только посмотреть! Сейчас Оксанка вернется.

— Как Оксанка?!

— Ну да, она узнала, что ты приедешь, и решила вернуться пораньше, чтобы тебя увидеть. Ее очень интересует, кого все-таки выбрала ее драгоценная сестрица.

— Тогда нам тем более надо поспешить.

И он решительно засунул руку в кружево девичьих трусов. Действия его опытных пальцев заставили Настю капитулировать. Андрей подхватил «разомлевшую» девушку и отнес в детскую, на кровать…

Когда через полчаса в дверь позвонили, они уже были одеты и пили чай на кухне. Оксана оказалась одного роста с Настей, но более плотной комплекции. «Как интересно, — подумал Мирошкин, — очень похожа на сестру, но масть другая, волосы хуже и — никакого вида». Младшая сестра была темноволосая — видно, в маму. Сестры вообще отличались. Андрей не мог представить Настю в таких вот коротеньких голубых шортах, черной футболке с надетым поверх нее большим, усыпанным какими-то кристаллами крестом. Оксана с любопытством рассматривала Андрея и с особым интересом всматривалась в лицо сестры. «А ведь она все понимает, — подумал Мирошкин, — ищет на наших лицах следы страсти». Многое в манерах Оксаны и в ее облике говорило, что родители с ней еще, что называется, «поплачут». «Вот они теперь какие зрелые, эти пятнадцатилетние школьницы. Это, конечно, не Лаврова в белой маечке, — оценил про себя Оксану Андрей, а вслух произнес: — Ну что же, я, пожалуй, пойду». — «Ну что же, если вы больше ничего не хотите, идите», — в голосе младшей Костюк слышался сарказм. «Оксана!» — гневно выдохнула Настя и повела Андрея к выходу. Страстного прощального поцелуя не вышло, младшая сестра выкатилась из кухни следом за ними и с самым невинным видом уставилась на старшую и ее любовника, стоявших у двери. Андрей сдержанно лобызнул Настю. Когда дверь за ним закрылась, послышался смех Оксаны. «Мерзкая хохлушка», — решил Мирошкин, как будто милая его сердцу Настенька была представительницей другой национальности.

* * *

— Что вам? — буфетчица выжидательно смотрела на Мирошкина.

Он еще раз окинул взглядом знакомый ассортимент.

— Пиццу с грибами. И чай.

— Чай с лимоном?

— Нет, просто с сахаром.

Расплатившись, Андрей Иванович поднес картонную тарелочку с пиццей к столику, за которым сидел Куприянов, пожал однокурснику руку и возвратился к стойке за пластмассовым стаканчиком, в котором уже лежали чайный пакетик и пара ложек сахара. Прихватив стаканчик, Мирошкин, подобно остальным посетителям буфета, направился к самовару, а затем, обжигая пальцы налитым в пластмассу кипятком, вернулся к Куприянову.

— Рискуешь, — Куприянов многозначительно посмотрел на содержимое картонной тарелочки, стоявшей перед Мирошкиным.

— Что ты имеешь в виду?

— Пиццу с грибами. Я тут на прошлой неделе ее взял, потом несло всю ночь. Даже температура утром поднялась. Хотя я точно не знаю… Может, чем другим отравился.

— А ты, я смотрю, часто здесь сидишь? Чего делаешь? Ты ведь защитился? — Мирошкин извлек из стаканчика чайный пакетик и положил его на тарелочку рядом с подозрительной пиццей.

— Раз в неделю всего и удается выбраться… Я книжку делаю. Довожу, так сказать, научную карьеру до логического завершения. Аты? Скоро защищаешься?

Мирошкин проигнорировал вопрос Куприянова и спросил сам:

— Книжку? А где планируешь издавать?

— Не знаю. Сейчас это не проблема. Макет мне сделают, я договорился, где-нибудь в провинции напечатают — там дешевле. Думаю, долларов в пятьсот мне это дело обойдется.

Судя по всему, у Куприянова имелись эти пятьсот долларов.

— Ого! А какой тираж? — Мирошкин забыл про еду.

— Пятьсот экземпляров. По доллару за штуку. Буду продавать через магазины — может быть, и деньги верну.

Помолчали. Андрей принялся за пиццу. Известие о том, что у Куприянова будет книга, его задело: «И тут он в шоколаде!»

— Ну, что? Как у кого дела? А то я с Махмурян уже месяц не говорил, — Куприянов спросил это безразлично, просто потому, что подобными вещами принято интересоваться при встрече с однокурсниками.

— Сегодня телевизор смотрел?

— Ты про Лещева, что ли? Смотрел! Да, нелепо как-то у него все вышло. Последнее, что я о них слышал, — Сыроежкина сделала в начале сентября аборт. Они решили, что после кризиса второго ребенка точно не потянут. Галька-то его изначально не хотела — получилась незапланированная беременность, а Димка, напротив… Видно пытался таким образом заработать на роды. Знаешь, сколько сейчас стоит родить ребенка? Тысячу долларов! Обвал рубля им все планы поломал. Точнее, Лещеву. А теперь его еще и посадят… Не выкарабкается потом. А как там Поляничко?

— Да нормально. Все еще работает в охране цементного завода. Правда, говорит, нашел новый способ подзаработать — моет трупы в морге.

— Трупы?!

— Ну, да обмывает покойников. Он мне об этом рассказывал с юмором. Поливает их из шланга — «вверх, вниз, наискосок». Платят хорошо.

— М-да-а, стоило пять лет учиться на историка, чтобы потом работать в морге. Впрочем, может, он и прав. Как там у эпикурейцев? «Живи незаметно»? Вот он так и живет и всем доволен. Если вдуматься, подобное философское отношение к действительности — один из главных выводов, который может сделать всякий, кто мало-мальски знает отечественную историю. А те, кто лезет куда-то — быстро сгорают.

— Как Сарибекян?

— Не только.

Они опять замолчали, задумавшись. Армен Сарибекян стал их вторым однокурсником, с момента окончания университета расставшимся с жизнью. Первым был Витя Васильев — погиб в нелепой автомобильной катастрофе. Судьба Сарибекяна, бежавшего на излете советской эпохи в Москву из Баку, успешно занимавшегося бизнесом чуть ли не с первого курса, была страшнее. Его нашли в собственной квартире с тридцатью ножевыми ранами. О причинах его смерти говорили разное. Одни предполагали, что он был кому-то должен. Другие думали, что, владея несколькими магазинами, Армен не имел финансовых проблем. Им казалось, что Сарибекяна устранили конкуренты. Самым экзотическим было предположение, что бизнесмена убил любовник. И почему-то именно эту, гомосексуальную, самую неправдоподобную, как казалось Мирошкину, версию поддерживал Куприянов.

— А я тебе, Андрюш, не говорил — весной Ходзицкого видел?

— Нет, не говорил. Мы с тобой сами-то давно не виделись.

— Да, это верно… Так вот, представляешь — он был в милицейской форме!

— Как в форме?

— Да, причем с погонами капитана на плечах!

— Когда же это он успел дослужиться?! Ходзицкий в милиции! Наш-то анархист! А ты с ним говорил? Я его с вручения дипломов не видел.

Куприянову, надо признать, удалось заинтриговать Мирошкина.

— Нет, не говорил. Мы ехали в разных вагонах метро, я его в окно углядел. Хотел перейти к нему на остановке, да его и след простыл, — Куприянов улыбнулся и развел руками, как бы показывая, как он упустил Ходзицкого.

— А чего ему от тебя бегать? Может, не он это был? Скажешь тоже — «в милицейской форме»!

— Нет, это был точно он. А милицейская форма… Я с ним диплом в один день защищал. Знаешь, какая у него была тема?

— Нет.

— «Практика индивидуального террора в деятельности русских анархических групп начала XX века»!

— И что? — Мирошкину и правда не было ясно, что такого в этой теме.

— А то… Ну, как тебе сказать, Андрюша. Знаешь о том, что около года назад в Подольске и еще где-то взорвали памятники Николаю Второму?

— Конечно, «МК» об этом много писал.

— Вот, как хорошо, оказывается, читать «Московский комсомолец». А я об этом узнал совсем недавно. От одного знакомого из ФСБ. Так вот, те взрывы организовала одна террористическая группа. Их совсем недавно арестовали. У них и поддельные документы были, и конспиративные квартиры. Мне когда рассказывали, я временами думал, что речь о царской России идет. А как деньги они добывали на революцию! Целый детектив! М-да-а… Так вот, два человека в этой организации имели милицейскую форму и соответствующие документы.

— И ты, Саня, думаешь, что Ходзицкий…

— Я ничего не думаю. Я знаю, что он на последних двух курсах сильно озлился, все рассуждал о социальной справедливости, о необходимости новой революции. Люди меняются. Был анархист-демократ, стал социалист-террорист. С людьми бывают метаморфозы и покруче. Я тут в последнее время подсел на чтение мемуаров о революции и Гражданской войне. Попался интересный факт: оказывается, встречалось тогда такое явление — некоторые рабочие и мещане, даже чиновники и офицеры, ходившие до революции в ярых черносотенцах, после Октября вдруг сделались не менее отпетыми большевиками. А это, я тебе, Андрюша, скажу, дистанция огромного размера. Хотя у кого-то из них это диктовалось карьерными соображениями… И я не понимаю, чего тебя вообще удивляет?! Ситуация в стране хуже некуда. Слышал, как шахтеры у Белого дома кричали: «Черномырдин — жирный зад! Разорил Россию — гад!» Народ звереет, а этот урод — Ельцин — уже почти год как «работает с документами».

— А ты считаешь, Ельцин может что-то изменить?

— Да нет, ничего «дедушка» изменить не может. К лучшему по крайней мере, точно. Я вообще думаю, пусть лучше над этими «документами» работает, чем взаправду руководит. Мне тут про него такую байку рассказали. Точнее, не байку, а реальную историю.

— Тот же человек из ФСБ? — «подковырнул» однокурсника Мирошкин.

— Все смеешься? Нет, другой. У моей семьи вообще таких знакомых много. Ты ведь знаешь, у меня отец служит в «конторе». Так вот человек из охраны Ельцина рассказал это отцу, а тот уже мне. Место действия — дача президента Российской Федерации. Время — то ли до, то ли после операции на сердце. Мне кажется, до. В общем, Ельцин в запое, «болеет», и к нему за город приезжают министры, которым нужно получить его факсимиле на документах. Они ждут президента, тот появляется вдребезги пьяный, выходит с ними на воздух и так лукаво спрашивает: «Ну, кто хочет получить мое факсимиле?» И всех с хитрецой в глазах оглядывает. Те, конечно, зашумели: «Мне, мне, мне». Тогда Ельцин снимает с головы свою шапку — здоровый такой вязаный блин, он в ней часто на фотографиях изображается — и бросает в пруд. «Вот, — говорит, — кто достанет — получит. Апорт!» Как тебе?

— Кошмар! Неужели правда?

— Не сомневайся, правда. Первоисточник.

— И что же, они полезли в воду?

— Вот этого я не знаю. Как говорится, за что купил…

— Но это же ужасно. Господи, куда мы идем?! И народ, действительно, доведен до крайности. Те же шахтеры. А когда все начнется, такие, как Ходзицкий, будут рулить процессом. — Мирошкина явно взволновала яркая картина, представшая вдруг перед его глазами — Стас Ходзицкий на броневике.

— Ну, если он на это всерьез рассчитывает, то мне его жаль. Ничего у нас такого не будет. — Куприянов степенно отхлебнул из стаканчика остывший чай.

— Почему? — удивился Андрей Иванович.

— Ну, вернее сказать, сейчас не будет. Лет через двадцать — может быть. А сейчас… Я после выборов девяносто шестого года никакой революции от нашего народа не жду. «Все, что мог, он уже совершил…» Ты, кстати, заметил — мы с тобой сейчас занимаемся тем, чем в России уже почти никто не занимается? Мы говорим на политические темы. Никого политика теперь не интересует. Никто не верит в возможность что-то изменить в своей жизни таким образом. Не до жиру. Восьмидесятые годы в прошлом. Ельцин уже год как неизвестно где, и всем плевать. Его, поди, и на третий срок выберут. Мне иногда кажется, умри он завтра, народу можно будет еще пару лет показывать его фотографию и рассказывать, что он вот-вот поправится, и все будут молчать. Так что Ходзицкий состарится к тому времени, когда у нас опять начнет что-то закипать. И жизнь его пройдет впустую.

— А что это за период такой ты определил — двадцать лет?

— Точнее, от двадцати до тридцати. Это смена поколений. У нас ведь всегда идет борьба поколений — большевики разрушают царскую Россию, большевиков расстреливают сталинцы, сталинистов ругают дети «оттепели», над их романтизмом посмеиваются прагматичные дети застоя, а застой ненавидят дети перестройки — и так будет всегда. Мы — наше поколение — пассивно выживаем, устали от потрясений, но на что решатся наши дети — одному Богу известно. Каждое новое поколение стремится разрушить то, что создало прежнее, а если оно ничего не создало — растоптать его идеалы. Если таковые, конечно, имеются. В общем, нужно новым что-то обязательно растоптать… Недовольство накапливается постепенно, по мере взросления, но когда новое поколение входит в силу — тогда держись. И если бы власть умела правильно выявлять признаки этого недовольства и вовремя реагировала — многое можно было бы предотвратить. Я несколько лет назад писал статейки для исторических энциклопедий и познакомился с одним старым редактором — он еще Большую советскую энциклопедию выпускал. Ну, ту, последнюю, которая в семидесятые годы выходила, помнишь?

Мирошкин понимающе кивнул. В квартире его родителей это издание по-прежнему стояло на видном месте. Куприянов продолжал:

— Так вот. Мне этот дед рассказал одну занятную историю про Б-С-Э. Они выпускали том, где была такая важная статья, как «КПСС». И допустили досадную опечатку. Статья большая, и где-то в самом конце имелась фраза о том, что ныне-де благодаря деятельности компартии в нашей стране невозможна реставрация «капиталистических порядков». А они ошиблись и напечатали — «социалистических порядков». Представляешь, какая крамола! Том уже вышел колоссальным тиражом, поступил в продажу, и тут только этот редактор и обнаружил страшную опечатку. Побежал к директору издательства. Что делать?! Надо изымать том! Всем дадут по шапке! Директор его выслушал и говорит: «Если сейчас начать изымать — точно дадут. Так что мы ничего делать не будем. Все равно никто ничего не заметит». И правда — ни одной жалобы издательство не получило! Он когда рассказал, я, придя домой, специально открыл тот том и нашел все, о чем старик мне говорил. И был поражен. Ведь я эту статью перечитывал раз пять — сначала, когда в школе вступал в комсомол, готовил доклады, потом перед вступительными экзаменами в вуз, затем когда сдавали «совок», тоже пролистал. И ни разу не обратил внимания. Мне, как и всем остальным читателям, было все равно. Люди выбирали факты, а всякую такую дребедень идеологическую пропускали. Том вышел лет за пятнадцать-двадцать до распада СССР! Представляешь, никому уже это было неинтересно, никто в это не верил! Социалистические порядки — капиталистические порядки… А что за такую опечатку было бы при Сталине?! Или, вот помнишь, в эпоху застоя все упивались декабристами? «Кавалергардов век недолог» и так далее? Тоже интересный момент! Советскую интеллигенцию волновали судьбы людей, бросивших вызов системе, при этом без малейшей надежды победить! Вот с кем себя человек того поколения ассоциировал, вот кому он сочувствовал! А при Сталине какая любимая историческая тема? Петр Первый! Если бы власть только могла все это просчитывать…

— А что ты думаешь о нынешних литературных предпочтениях наших людей?

— Да ничего я не думаю. У нас мало читают, и с каждым годом будут читать все меньше и меньше. Быть начитанным не в моде. Люди заняты зарабатыванием денег, мечтать некогда и незачем. Ну а те, кто интересуется историей, часто читают всякую дрянь — какого-нибудь Гумилева, или, того хуже — Фоменко, или какое-нибудь фэнтези. Это, кстати, тоже показатель нынешнего времени, точнее — безвременья. Человеку хочется уйти от реальности. Так что только лет через двадцать у нас будет поколение, которому вновь захочется острых ощущений, — завершив свою мысль, Куприянов вновь попил чайку.

— Забавная теория. Только, Саня, боюсь, мы не дотянем. Уж больно быстро Россия вымирает и деградирует. Неужели ты думаешь, что нам позволят падать еще столько времени?

— А кто это нам может не позволить?

— Соседи, Китай, например.

Мирошкин решил выложить Куприянову свой прогноз на будущее — то, что он обдумывал давно, но пока не имел слушателей, которым бы это было интересно. Жена не в счет. И Куприянов поощрил его вопросом:

— Китай? И что ты думаешь про Китай?

— Не столько про Китай, сколько про Россию, Европу и Америку в целом. С нами, русскими, все понятно — любая большая империя рано или поздно разрушается и исчезает. России и осталось-то, может, несколько месяцев. Вон Лебедь победил на выборах в Красноярске, в соседней Хакассии его брат заправляет — вместе это одна пятая территории России, почти посередке. Вот возьмут и расколят нас на три части — как минимум. Все уже готово к распаду, губернаторы всякие «уральские» и «сибирские» соглашения заключают, торопятся. И ничего не изменишь… На вещи надо смотреть шире. Мне кажется, вся наша нынешняя цивилизация обречена. Заметил, скатываемся к большей простоте, примитивизму? Музыка становится примитивнее, одежда — оголеннее и проще, безвкуснее, живопись катится к чему-то пещерному. Где гениальные пейзажисты, портретисты? Один абстракционизм! Точно — как в пещере. Все ухудшается, деградирует. И происходят эти изменения от пресыщения и нас, и европейцев, и американцев. Наша цивилизация подходит к концу. Все идет по кругу! Рим — варвары, варвары — Рим. А в Европе, как в Риме, — пресыщение, разврат, паразитизм. И падение рождаемости. Я перестал верить в прогресс. Точнее, в бесконечность прогресса!

— Печально. И по-твоему, китайцы — это те варвары, которые нас всех накроют? — Куприянов улыбался, и Мирошкину было это неприятно, начинало раздражать. К тому же та горячность, с которой он произнес свою речь, не пошла Андрею Ивановичу на пользу — он вдруг ощутил какие-то неприятные потуги в желудке. Подумалось: «Газы, что ли?» Стараясь отвлечься от беспокоившего дискомфорта, он ответил Куприянову немного нервно:

— Да. Проглотят и не подавятся. Так что гибель России станет только одним из частных случаев надвигающейся глобальной драмы. Растворимся в потоке китайцев совсем и будем жить только на страницах учебников, как римляне и египтяне, или останемся в реальности, как курды и евреи до середины двадцатого века.

— Как ты интересно смотришь на нашу страну… «Частный случай» всего лишь, «курды», «евреи»… — Куприянов продолжал чему-то улыбаться.

— Ну, уж извини! В обществе «Память» я не состоял, — Мирошкин огляделся, желая определить, не слишком ли громко они говорят.

Буфет привычно гудел голосами. Никому до них не было дела. За соседним столиком худой, небритый студент в обтрепанном джемпере, одетом поверх клетчатой несвежей рубашки, веселил рассказами двух страшненьких девиц. Все трое громко смеялись. Андрей Иванович не видел, но был уверен — брюки и ботинки на парне такие же обтрепанные, как и свитер. «Сменяются поколения историков, а ничего не меняется, — подумал он, — ребята черти как одеты, девки убогие…»

— Ладно, ладно, к чему это ты начал мое почти детство вспоминать? — голос Куприянова звучал примиряюще, ему, видно, было интересно. — А что ты скажешь про американцев? Они-то далеко от Китая.

— И там тоже пресыщение. Вот я одно время смотрел много американского кино. В их фантастике обязательно присутствует образ разрушения существующего вокруг них мира. Неважно, из-за чего это разрушение происходит — от инопланетян, монстров или терминаторов. Они на подсознательном уровне мечтают увидеть то, чего мы боимся, поскольку в русской истории подобные катаклизмы происходили неоднократно. А варвары… В США все держится на рабочих с других континентов. Кроме того, в Америке есть негры. Чем не варвары, которых становится все больше и больше и которые размывают их цивилизацию изнутри? Необязательно разрушителями должны выступать внешние силы.

— Тебе не кажется, что судить о перспективах США по продукции Голливуда не совсем правильно?

— Мне кажется, это также верно, как и предрекать крушение СССР по опечатке в энциклопедии.

Мирошкин был доволен тем, что «уел» однокурсника. Даже желудок отпустило! Куприянов молчал. Губы его кривились в знакомой усмешке, взгляд уперся в грудь девицы в смелом наряде, которая сидела за столиком позади Мирошкина. Но Андрей видел — его собеседник смотрит сквозь девичью плоть куда-то вдаль. Наконец Куприянов заговорил:

— Нет, меня такой прогноз не устраивает. И я не верю в то, что Россия обречена.

— Верю — не верю. Это, извини, Саня, из другой оперы. Твой прогноз о том, что нынешний режим продержится еще двадцать, если не тридцать, лет вообще ни в какие ворота…

— А я и не говорил, что он продержится двадцать лет. Я сказал, что революции не стоит ждать раньше, чем в следующем поколении. И это самое раннее — можем ведь и лет на семьдесят зависнуть! Глобальная смута при смене поколений не всегда случается. Но это не значит, что все так у нас и будет, как сейчас, еще двадцать лет.

— Так! У нас сегодня вечер прогнозов! И что же с нами будет в ближайшее десятилетие? — Происходящее Мирошкина забавляло.

— Все как обычно. Произойдет вытеснение детей перестройки новым поколением. Ну, назовем этот процесс «контрреволюцией», — тон Куприянова был серьезен, он произнес эту фразу, будучи, как видно, абсолютно уверен в том, о чем говорит.

— И кто же осуществит эту «контрреволюцию»?

— Ты не торопишься?

— Нет, минут двадцать у меня еще есть точно, — сказав это, Андрей Иванович прислушался к организму, подумав: «Не погорячился ли?» Но нет, газы не давили.

— Ну, что же, если тебе интересно, я расскажу, что думаю по этому поводу. У меня есть примерно столько же времени.

Сказав это, Куприянов отодвинул пустой стаканчик, посмотрел на часы, висевшие над входом в буфет, потом перевел взгляд на девицу в черном платье. Мирошкин понял, что на этот раз его собеседник смотрит именно на девушку. Судя по всему, она также смотрела на него. Затем он опять посмотрел на часы и обратился к Андрею Ивановичу. По первым услышанным фразам тому показалось, что речь Куприянова не дебют, где-то и кому-то он уже все это говорил. Уж больно четко Саня начал излагать.

— Ты, Андрюш, прекрасно знаешь, что я всегда ненавидел те изменения, которые происходят в нашей стране последние лет десять. И я долгое время ждал чего-то такого, к чему теперь стремятся Ходзицкий и ему подобные. Но несколько лет назад окончательно утвердился в мысли, что никакой революции у нас не будет. Лидеров нет, народ разложен и пассивен, у него нет иммунитета против мрази. Коммунисты к власти не придут, националисты — тоже. Да это и к лучшему. Распад России нам не нужен. Так что же дальше? Чем больше я наблюдал то, что творили с Россией Ельцин и компания, тем более устойчивая у меня возникала параллель между ними и большевиками 1917 года. По своей тяге к разрушению они действительно большевики. Мне иногда кажется, что независимо от того, под какими лозунгами подобные люди ставят свои общественные эксперименты, им всем присуща одна общая черта — в них сидит ген беспокойства, разрушения. Родись нынешние Чубайс, Немцов, Собчак, Старовойтова и прочие в начале века, они обязательно стали бы под красные знамена. Есть такой автор Григорий Климов, он считает людей подобного сорта одержимыми — бесами. Этим людям всегда хочется что-то разрушать. Часто это наследственное — ведь у всяких Лацисов и Гайдаров предки были ярые большевики. Говорят, и у Немцова дед — чекист. Действительно, что-то генетическое… И вот в семнадцатом году такие же большевики пришли к власти, разрушили государство, армию, флот, экономику, свели престиж России к нулю, превратили русских в людей второго сорта. Благородные белогвардейцы выступили против них, многие их поддержали, но они все равно проиграли — большинство пошло за большевиками. Они же обещали рай земной. И все погубили. Свалить большевиков наш народ не смог. Но после смерти Ленина и перерождения большевиков к власти пришел Сталин и под слегка скорректированными лозунгами восстановил страну и выполнил программу царской власти, победив немцев и японцев. И многие бывшие белогвардейцы примирились с Советской Россией. И сейчас, как ни крути, но большинство в силу разных причин поддерживает режим Ельцина. Психология у народа такая же, как и в семнадцатом, — вера в светлое, только теперь капиталистическое, будущее. И при этом до многих пока не дошло, что их обманули, так же как обманули народ большевики в Октябре 17-го.

В голосе Куприянова появилась «поясняющая» интонация:

— Да-да. Именно обманули. Перестройка началась под призывом поднять экономику, за мир, бороться с привилегиями, за законность. Где все это теперь?! Чего мы добились?! Экономика? Еще хуже. Ее просто нет! Мир? Даже говорить неохота. Мы проиграли холодную войну из-за своей глупости. А Чечня?! Что там еще? Привилегии! Теперь их еще больше. Власти больше и беззащитности больше. Законность? Люди в милицию-то обращаться боятся. Ни одна революция в истории, ни одно восстание ничего хорошего народу не дали. Многих сейчас все по большому счету устраивает — они боятся худшего, а потому возврата к старому не будет. И они уверены, что живут при демократии! Конечно, демократия, если их мнение совпадает с государственным и с ними не спорят. И при большевиках была такая же демократия выражать мнение власти, диктатуры пролетариата. На самом деле демократии сейчас нет никакой, у оппозиции — ни одного канала на ТВ, Ельцин спокойно может делать все, что угодно. Ясно: цивилизованным путем оппозиция в 2000 году к власти не придет. Выборы сфальсифицируют, а на организацию народного восстания КПРФ не пойдет. Значит, мы останемся с демократами до тех пор, пока Ельцин сам не умрет. Но любой его ближайший преемник, не первый, так второй президент после него, поймет — для того чтобы выжить, нужно восстановление. Вокруг Ельцина сейчас много таких. Время «климовских пациентов» — бесноватых — прошло. Пришло время Лужковых, Примаковых и Куликовых. Мне, например, очень симпатичен Лукашенко… Так вот: постепенно, вынужденный восстанавливать страну этот преемник станет Сталиным-Два. Будет такая же метаморфоза, что и после Октябрьской революции, в тридцатые. Этот Сталин-Два (все равно кто — Лужков, Куликов или еще кто-то, пока нам неизвестный, незаметный, как Сталин поначалу — сам бывший большевик и разрушитель) станет прикрываться идеями демократии, хотя демократом будет не большим, чем Сталин большевиком.

Мирошкин чувствовал, что газообразование в желудке возобновилось. Он даже поелозил на стуле — так его теперь распирало. Но встать и уйти было неудобно — ведь Куприянов ему в какой-то степени исповедовался. Надеясь перебороть неприятные физиологические процессы сменой деятельности — хватит сидеть молча, — Андрей Иванович попытался вклиниться:

— Маловероятно, что идеи нашей демократии смогут так долго обслуживать политический режим. Все-таки идеи большевиков продолжали оставаться популярными гораздо позднее революции, а то, что вдохновляло народ в августе 1991 года, теперь мало кого греет, — сказав, он слегка привстал с места и снова сел — давление газов усилилось настолько, что сидя сжимать руки в кулаки было мало — уже не помогало.

— Ну, что же, возможно, придется придумать новую идеологию, которая будет способна сплотить весь многонациональный народ России, — Куприянов откинулся на спинку стула, чем напугал Андрея Ивановича — казалось, собеседник приготовился к долгому разговору.

— Неужели такая идея возможна?! Надеюсь, это не марксизм?! — Мирошкин нервничал по одному ему известной причине, но Куприянову могло казаться, что тема всерьез волнует однокурсника.

— Нет, конечно, — у Сани как будто на все вопросы были готовы ответы, — зачем так повторяться. Хотя ты напрасно недооцениваешь коммунистическую идею. Она, как и всякая мечта о социальной справедливости, очень близка нам, русским. Как вспомогательная она еще может послужить. Такую же вспомогательную роль может сыграть популярное ныне евразийство. Но на роль суперидеи, способной сплотить и мобилизовать нацию, которая касалась бы всех рас, вероисповеданий, систем и убеждений, они не подходят. Это должна быть идея, которая бы волновала человека не на уровне потребности порассуждать о ней за праздничным столом. Она должна волновать постоянно, не давать спокойно спать, будоражить его воображение страшными картинами, сидеть в мозгу на уровне животного страха за свою жизнь и жизнь близких. Дать народу такую идею несложно. Да, да, несложно! Вот, например, экология! Точнее — идея неуклонно надвигающейся на человечество экологической катастрофы. Начать говорить об этом постоянно, везде и всюду. Два-три дня зомбирования по телевизору, и все — готово! «У человечества иссякают природные ресурсы, все покушаются на наши богатства, кто так не считает — враг». А раз все хотят захватить наши земли — необходимо мощное государство, враги те, кто вывозит сырье и капитал за границу. Так давайте вернем все, что они украли у народа! Самое главное — идея эта и безопасная, и привлекательная. Мало кто догадается, что из борьбы за зеленые листочки может вырасти нечто подобное.

Куприянов выдохнул и завершил:

— Ты знаешь, я даже рад, что Зюганов не победил тогда на выборах, — коммунисту пришлось бы все время оглядываться на Запад, комплексуя по поводу своего прошлого, доказывать, что он «хороший», с их точки зрения. А Сталину-Два не надо будет этого делать. У него развязаны руки, и он сможет творить все что угодно.

Он тоже выглядел возбужденным. «Какой бред», — думал, слушая его, страдающий Мирошкин. Собеседник прочел в глазах Андрея Ивановича что-то такое, что заставило его несколько смягчиться:

— Но это все так — на крайний случай. Я думаю, мы сумеем обойтись без такой экологической мобилизации. Начнутся восстановление промышленности, повторная индустриализация, и люди, получившие работу и надежду на будущее для своих детей, не будут требовать, чтобы их еще как-то идеологически развлекали. Так что, может быть, достаточно будет продолжать махать перед ними демократическими трехцветными тряпками.

— Ты сказал: «враги». Значит, репрессии при втором Сталине будут? — Этот вопрос Андрей Иванович задал почти спокойно, волнение в животе вдруг стихло — наверное, ненадолго. «Надо говорить, говорить, не молчать, может быть, совсем полегчает», — решил он.

— Неизбежно, как еще один способ мобилизации населения, — веско произнес Куприянов. — Надо удовлетворить желание людей увидеть на скамье подсудимых прорабов перестройки, политиков и дельцов периода приватизации. При этом осудить их будет несложно по чисто уголовным статьям. Кое-кому можно будет добавить и «политику». Ты, я думаю, со мной согласишься, у большинства россиян не возникнет сомнений в том, что Чубайс и ему подобные — американские шпионы?

— И ты думаешь, эти люди так легко сдадутся?

— Им ничего не остается делать. Как и большевикам-ленинцам после крушения идеи мировой революции, демократам нечего предложить стране. Нынешнее время по развалу экономики и коррупции напоминает мне НЭП. Демократы так же разложились, как и большевики в 20-е. Помнишь, мы изучали письмо Бухарина к другу за границу, написанное после смерти Ленина? Как там: «все полюбили особняки», «жены носят бриллианты» и, главное, — «мы в пустыне и без вождя».

— И тебе будет не жалко этих людей вот так, просто, пустить под нож?

— Смеешься? Ты еще расскажи, как у нас принято говорить, что это все энергичные молодцы, «не усидевшие на печке». Мне тут в одной статье попалось любопытное сравнение. Во время блокады в Ленинграде были такие подлецы, которые за кусок хлеба выменивали у голодающих ценности, картины, вещи. Наверное, они тоже считали, что «не сидят на печке». Вон какие энергичные! Я согласен с автором, нынешние дельцы — такие же гады, как и те — блокадные суки. Так же все отняли у слабых и беззащитных.

— Я с тобой не спорю. Мне славословия в адрес этих… — Мирошкин пару секунд подбирал для этих определение, — отказавшихся от печного тепла, тоже надоели. Но ведь речь не только о них. При пересмотре итогов приватизации — ты ведь об этом говоришь? — пострадает куча людей ни в чем не повинных — клерки, охранники, юристы…

— И бандиты. А еще проститутки и официанты. Ладно, я не буду утрировать. Нет, и этих мне тоже не жаль. У всей этой обслуги — халдеев в широком смысле — какая психология? Крутись, и будешь получать! Так? Так! Но ведь есть еще и сферы некоммерческие — учителя, военные, врачи, ученые. Это мы с тобой, Андрюша! Их, то есть нас, куда девать, по мнению клерков-юристов? Мы обывателю не нужны. Лишние люди. Что же, всех некоммерческих уничтожать, что ли? Нет, клерки-юристы не столь кровожадны. Нас достаточно морить голодом. Обыватель жесток в отношении ученого и врача. Почему же мы должны быть гуманны в отношении обывателя? Мы нужнее нормальному государству! А отсюда следует, что ученый — союзник государства в деле уничтожения обывателя. И нам выбора не оставляют — государство должно уничтожать обывателя, чтобы прокормить ученого. Я тебе больше скажу! Для восстановления страны придется взять под контроль внешнюю торговлю, а всех челноков направить работать на вновь открывающиеся предприятия. Представляешь, какую они продукцию поначалу дадут?! Так, чтобы лучше работали, придется ввести репрессии за брак на производстве. Так тоже было и дало свои результаты. Так что пострадавших будет больше, чем ты думаешь! Надо же кому-то БАМ восстанавливать.

— Сколько же это народу?!

— Ну, и не очень много, с другой стороны! Я тут заинтересовался, сколько сидело при Сталине в лагерях? Оказалось, в тридцать седьмом — всего миллион двести тысяч человек.

— Всего?! — в голосе Мирошкина слышался сарказм.

— Да, всего! Из них, кстати, политических — несколько процентов! Так вот, сейчас в Российской Федерации сидит тоже миллион двести тысяч! То есть столько же. А мы и по численности населения, и по размерам территории меньше СССР. Так что при желании можно доказать, что и сейчас — репрессии. А вымирает у нас в год по миллиону! И кстати, только такие, как мы с тобой, сидим и ужасаемся! Миллион двести тысяч! Да наш народ сейчас готов к большему! Людям десять лет втолковывали — Сталин плохой, он сажал. И приводили фантастические цифры посаженных — десять миллионов, двадцать миллионов, тридцать миллионов. Наконец: все сидели! И что в результате? Сегодня обычный среднестатистический человек готов посадить и тридцать миллионов, если у него при этом будет стабильная работа, бесплатная медицина, а у его детей — бесплатное образование! А реально при Сталине по политическим делам было осуждено три с половиной миллиона…

— Значит, ты, Санечка, будешь служить новому Сталину?

— Буду. Как известно, свобода — это осознанная необходимость. Диалектика, Андрюша! То, о чем я говорю, мне кажется неизбежным. В дураках окажутся те, кто, как тогда, в начале века, ждал возвращения прежних порядков, эдакие новые «белогвардейцы». Они, как и белогвардейцы времен Гражданской войны, свою задачу выполнили. Удержали большевиков от крайностей, а то тех совсем неизвестно куда занесло бы с их мечтами о мировой революции. Знаешь, что сказал Врангель, покидая Крым, захваченный красными? Он сказал: «Я теперь спокоен за Россию, раз у нее есть такая армия». Вот так. Впрочем, это, возможно, миф. Я думаю, что те, кто был убит в октябре 1993 года, сыграли роль, подобную белогвардейцам — напугали и отрезвили «демократов». И в этом их высокая историческая миссия. И она уже выполнена. Большего не сделать. И мне не хочется быть таким же дураком, как белоэмигранты, прожившие на чемоданах в Париже десятки лет, ожидая падения большевиков. Режим не свалить. Прошло слишком много времени. Старого не воротишь. Дети, которые сейчас учатся в школе, уже не помнят прошлого. Это все равно, что в 1930-м грезить о 1913-м. Все! Поезд ушел. Надо приноравливаться, стараясь по максимуму помогать Сталину-Два. Пройдут еще несколько десятков лет, и, когда страна будет восстановлена, это будет сделано с сохранением лозунгов сегодняшней демократии, хотя демократии никакой не будет. И я буду восхвалять демократию нового образца. Ты не представляешь, как это тяжело — лет десять прожить без веры в настоящее и будущее, — в словах Куприянова чувствовалась горечь, — устал. Устал мечтать, что какие-нибудь идиоты, подобные Руцкому или Зюганову, придут к власти. Все заканчивается диктатурой и восстановлением. И в этом смысле я согласен с тобой — прогресс сомнителен.

— А что ты предлагаешь делать при той, новой власти таким, как я? — Мирошкин опять начинал «нервничать». Последние рассуждения Куприянова заставили Андрея Ивановича довольно долго сидеть молча, отсюда, как результат, его состояние ухудшилось.

— Ничего. Работать — заниматься наукой.

«Каменная жопа», — подумал про собеседника Мирошкин.

— Сомневаюсь, что в обществе, которое ты мне тут описал, это будет возможно. При таком идеологическом прессинге недолго и загреметь в места не столь отдаленные. Да ты сам вспомни историков времен Сталина — Тарле побывал в ссылке, Черепнин — в каменоломнях. А Греков — всю жизнь прожил в страхе, — это Андрей Иванович произнес уже вслух.

— Ну, этому не нужно было Деникина встречать хлебом-солью. И все трое в конце концов неплохо себя чувствовали. А потом — подобные меры к ним были применены только потому, что их деятельность являлась общественно значимой, а книги выходили стотысячными тиражами. Вряд ли продукция, которая ныне выходит из-под пера историков, сохранит какую-то значимость в будущем. Историки сейчас выпускают книжки тиражом в пятьсот экземпляров. Перед тобой сидит яркий пример. Узок наш круг, страшно далеки мы от народа, читающего всякую чушь. И в последующем, если так пойдет, историческая правда не будет никому мешать. Кстати, то, что тенденция к уменьшению числа читающих серьезную литературу в России будет сохраняться, даже к лучшему. Если бы в СССР имелось меньше образованных людей, то было бы меньше и отвлеченных от хлеба насущного мечтаний. Глядишь, Советский Союз и по сей день стоял.

— И ты считаешь, что режим, который ты мне только что описал, продержится долго? — у Мирошкина скривилось лицо, и Куприянов, наверное, принял его мимику за проявление недоверия к своим словам.

— По крайней мере до очередной смены поколений точно, — определил он тоном, не допускающим возражений.

— А потом?

— Потом, как я уже говорил, будет новая смута. Если, конечно, не удастся Россию вовремя «подморозить»… Наш человек иначе не может. Русским надо периодически все разрушать. Это, в общем, закономерно. Нестабильные мы. Все идет от отношения к государству, к закону, к частной собственности, наконец. Нет у нас к ним уважения. Западный человек другой. Он собственность холит и лелеет, воспевает ее даже. Я тут недавно к родителям заехал в гости, полистал свои старые детские книжки — интересные сделал наблюдения. Как Андерсен поэтизировал обычные вещи, стоящие в комнате! А немецкая сказка о трех медведях! Там девочка, забравшаяся в дом к медведям и все загадившая, — отрицательный персонаж. А медведи — добрые бюргеры — будят ее не для того, чтобы сожрать. Нет, они хотят отдать ей корзинку и показать дорогу! А у нас?! Маша — молодец, медведи, возмущенные вторжением к ним в дом, — злые! Кстати, о медведях! Винни-Пух! Помнишь, что с ним сталось после того, как Кристофер Робин перестал с ним играть? Нет?! Так вот, этого плюшевого медведя посвятили в рыцари и отправили на пенсию! Каково! Даже об игрушках заботятся! Отношение к собственности закладывается с детства! А наш человек! Он ценит только то, что принадлежит ему, да и тем распорядиться зачастую не умеет. И нет у него уважения ни к чужой собственности, ни к чужой жизни, ни к закону, их защищающему, а как следствие, к государству также нет у него симпатии. И, надо сказать, государство человека тоже не любит. А потому оно его всегда душит, а русские в ответ периодически разрушают это государство до основания! Потому и Октябрь 17-го у нас был! Так что я не обольщаюсь. Но помнишь, чем окончилась Смута в начале семнадцатого века? Пришли Минин и Пожарский и сказали: «Пусть все будет по-старому». Пожарский, кстати, служил всем, кто сидел на царстве в те времена, а потом вдруг опомнился. Да чего я тебе-то рассказываю! Ты о Смуте и сам все знаешь. Минин и Пожарский предложили вернуться к системе Ивана Грозного, и все согласились! Так?! Так! Не будем спорить о деталях! А потом многие чувствовали себя некомфортно и ныли, вспоминая, как они были свободны во времена самозванцев. И сейчас, даже если все наладить и восстановить, таких будет много. А если представить только, сколько мути накопилось в головах у людей за последние годы! Это тоже естественно для любой смуты. Вот в годы Октябрьской революции и Гражданской войны — чего только не было. И красные, и белые, и зеленые, и всякие местечковые националисты. И свободная любовь! А потом опомнились, порядка захотелось, и до времени затаились — лет на семьдесят, чтобы все это могло вновь вылезти наружу в перестройку. Зато сколько всего прибавилось к этому багажу в наши дни! Потом опять затаятся до нового кризиса, и если самим не удастся дотянуть до него — детей и внуков научат, если не сами, то посредством книжек — будь они прокляты. А там пошло-поехало! Так что любая стабильность у нас временная. От ловкости правительства зависит только, насколько временная. Вот такой у меня прогноз.

Он наконец замолчал. Мирошкин уже, кажется, был не в состоянии спорить, разговор ему хотелось поскорее свернуть или хотя бы прервать, чтобы удалиться в туалет. Кроме того, услышанное требовало осмысления. И все-таки соглашаться Андрей Иванович не собирался:

— Не знаю, Саня, что и сказать? Чего-то ты меня не убедил. И этот Сталин-2… История, конечно, повторяется как фарс, но все-таки… Ты, кстати, мне о Смуте напомнил, и я тебе хочу сказать, что твои рассуждения о неизвестном человеке, который спасет Россию, мне напомнили веру в доброго царя у крестьян России в семнадцатом-восемнадцатом веках. Народ имел некий абстрактный идеал правителя и ассоциировал его с умершими — возможными претендентами на престол. Получалось, действующий монарх — плохой, а претендент — хороший. Борис Годунов — плохой, а царевич Дмитрий — хороший и жаль, что он не может править, царь Алексей Михайлович — плохой, а его безвременно скончавшийся сын Алексей — хороший, Петр Первый плохой, а убитый им сын Алексей Петрович — хороший, Екатерина Вторая — плохая, а Петр Третий — хороший. И роль этих, так сказать, «хороших» выполняли многочисленные самозванцы, которыми наводнены те два века. Своеобразный массовый психоз. Так вот, твои грезы о неком представителе правящей элиты, который «хороший» и ждет своего часа, чтобы спасти Россию, — извини, из той же оперы. Наивно это. И с чего этому твоему «серому человеку» выступать радетелем за Россию, восстанавливать промышленность, если он из той же тусовки?

— Я знаю, о чем ты говоришь, — читал монографию Чистова о народных утопиях в России. Кстати, если помнишь, ожидания такого «сказочного принца» продолжались и в девятнадцатом веке вплоть до отмены крепостного права. И мне представляется, что кое-какие рецидивы подобного, как ты говоришь, «психоза» имеют место и в наши дни. Вспомнить хотя бы Ельцина. Есть плохой ЦК, погрязший в коррупции и привилегиях, а есть хороший Борис Николаевич, который готов и порядок навести, и в обычную поликлинику ходит, и на автобусе на работу ездит. Получили в итоге самозванца. Что же касается моих, как ты выразился, «грез»… Есть исторический опыт двадцатого века, и то, о чем я говорю, — явление несколько другого порядка. Так что посмотрим. Тем более осталось немного — умрет Ельцин, и все станет ясно.

— Ну что же — подождем.

Они замолчали, пришла пора расходиться. «Ладно, Андрюх, давай, — Куприянов встал со своего места. — Пойду. Материалы я все необходимые посмотрел, теперь надо будет текст до ума доводить. Не скоро увидимся». Девица в черном платье встала из-за стола одновременно с Куприяновым и направилась к выходу. Андрей Иванович пожал однокурснику руку. Оба улыбнулись. Куприянов не сомневался, что Махмурян донесла до Мирошкина информацию о том, что их бывший староста «уходит в лес», а Мирошкин понимал — у Куприянова нет иллюзий насчет умения Хмури держать язык за зубами. «Наверное, в последний раз видимся вообще», — без тени грусти подумал Андрей Иванович.

— Ах, да, — Куприянов коснулся рукой лба, — чуть было не забыл. А тебе привет от Ларисы Плотниковой.

— От Ларисы Плотниковой? А кто это?

— Плотниковой она совсем недавно стала, после замужества. Раньше она была Вязинина. Не помнишь?! Лариса Вязинина! Вот странно! А она говорит, что тебя хорошо знает. Я бы такую женщину не забыл. Она часто ездила в «Историчку» — красивая такая блондинка, сразу в глаза бросалась в читальном зале. Она с моей женой училась на одном курсе, только моя не часто здесь появлялась — ей хватало университетской библиотеки. А Лариса, наоборот, любила «Историчку». Мы тут недавно попали в одну компанию. Она была вместе с мужем. Вспоминали, оказалось, ты с ней знаком был. Ну, не помнишь — не напрягайся. Может быть, я что-то перепутал и она вовсе не тебя имела в виду. Хотя она ясно сказала: «Андрей, из МПГУ» и описала тебя. Ну, все, я пошел.

Из буфета они вышли вместе. Куприянов еще раз пожал Мирошкину руку и направился в гардероб. Едва он повернулся спиной, Мирошкин, с каждой секундой слегка ускоряя шаг, направился в направлении уборной. Закрывшись в кабинке, Андрей Иванович какое-то время сотрясал воздух, а затем, когда состояние нормализовалось, задумался. «У Сани явно крыша едет, — Мирошкин покачал головой. — М-да-а! Сколько всего наворотил. Второй Сталин, экология, индустриализация, БАМ… Впрочем, неудивительно, у него всегда в башке было полно мути. Как его только в разведку взяли? Впрочем, по блату все можно. А Сыроежкина аборт сделала — вот как! От скудости жизни, или от нелюбимого мужа не захотела второго рожать? И в конце я что-то не понял, кто это такая — Лариса Вязинина?» И тут вдруг до него дошло: «Да ведь это Лариса!» Андрей Иванович — к этому моменту он уже покинул кабинку — даже выпрямился (в последнее время Мирошкин начал сутулиться), по телу пронеслась неприятная нервная дрожь, спина мгновенно вспотела. Он ведь не знал ее фамилии! «Лариса! Как я сразу не сообразил! Это она! Значит, замуж вышла. Ну, что ж — все правильно. Не оставаться же ей в девках… А все-таки как нелепо тогда вышло…»

* * *

Несмотря на редкость встреч и скудные сексуальные радости, которыми одаривала молодого человека Настя Костюк до своего отъезда в Подмосковье, Андрей, проводив ее на дачу, в целом остался доволен тем, как развивались их отношения. Не смущала его и неуверенность в чувствах девушки. «У нас было слишком мало времени. Она каждый день училась, сейчас из Москвы уехала. Вот вернется, тогда… Тогда все будет совсем хорошо», — так он размышлял, расхаживая по подвалу в ночь после прощания с Настей. Его даже не беспокоило чувство голода — а ведь сразу после посещения квартиры Костюк он помчался на «Шаболовскую» и ничего не купил поесть на время дежурства. В понедельник Мирошкин уже сидел в библиотеке в компании с Куприяновым. На повестке дня у Андрея стояла историография любимой Смуты, и с этим вопросом справиться было несложно — его тема. Потом оставались еще «крестьянские восстания», «развитие капитализма в России» и «проблема абсолютизма» — много для двух недель. Андрею хотелось сделать все именно за эти две недели, чтобы полностью освободиться к возвращению Насти. Был август месяц, по улицам по-прежнему ходили красивые девушки, но Мирошкину не приходило в голову возобновить «сезон». Как же можно так обмануть ожидания Настеньки?! А раньше его подобные сантименты не смущали. Всего за два года до этого он при таких же обстоятельствах довольно-таки цинично «задвинул» Риту Сергееву… Ну, ту, косую, из «Мориса Терезы». А ведь виделись они чаще, да и сексом она с ним занималась с большим интересом. Но то Рита, а это Настенька — тепличное существо, девушка-восторг. И забыл он Риту сразу, а вот Настю вспоминал с неизменным удовольствием, мысленно пробегая глазами по ее изящному телу. Он даже пакетик с волосами девушки, изрядно распухший со дня знакомства от неизменно пополняемого содержимого, носил теперь в нагрудном кармане… Было, правда, еще одно обстоятельство, стимулировавшее верность Мирошкина, хотя о нем ему думать было стыдно, но — думалось. Ему очень нравилось, что Настя была дочерью генерала, со всеми вытекающими для ее будущего мужа последствиями. Что это за последствия, Андрей не детализировал, но не сомневался, что они будут недурными. А между тем жизнь подбрасывала ему искушения. Правда, с первым из них — явлением в библиотеку Ирины Завьяловой — он справился легко.

Завьялова была та лаборантка с кафедры методики, которая помогла ему с преподавателем по английскому. Они учились на одном курсе, но Ирина возникла в их группе только со второго курса, после зимней сессии, перевелась с вечернего отделения. В год их поступления она не добрала одного балла, и девушке предложили «вечерку». Так везло не всякому, и всезнающая Махмурян, сама неудачно поступавшая на истфак два раза, выудила у Завьяловой объяснения — за нее ходил хлопотать папа.

— А кто у нее папа? — поинтересовался Мирошкин, двигаясь с Куприяновым и Хмурей к метро и разглядывая шедшую впереди них в том же направлении новенькую.

— А папа у нее, — с каким-то торжеством в голосе, верно от осознания собственной информированности, возвестила Хмуря, — работал в ЦеКа!

Эти подробности биографии Завьяловой, несомненно, заинтересовали тогда всех присутствующих. По крайней мере получили объяснение недешевые, хотя и не новые, наряды, которые носила в институте Завьялова. «В общем ничего, — отметил тогда про себя Мирошкин. — Крепенькая, мордашка симпатичная, волосы светлые — крашенные, грудь большая, попа… Ну, попа толстовата малость. Нет, ничего, ничего».

— И что она в нашем гадюшнике делает? — удивился Куприянов. — Что, папа не мог ее куда-нибудь в МГИМО пропихнуть?

— О, это отдельная история, — с еще большим азартом откликнулась Хмуря. Она положительно знала все обо всех, и, самое забавное, окружающие, прекрасно осознавая, что у нее ничего не держится на языке, рассказывали Махмурян о себе подчас довольно интимные вещи.

«Отдельная история» Завьяловой была и грустной, и смешной. Так по крайней мере показалось Мирошкину, когда он узнал ее во всех подробностях. Завьялова поступила на истфак из-за любви. Воспитанная родителями в соответствии с идеалом советской девушки серьезной и цельной личностью, она познакомилась на дне рождения у подруги с каким-то парнем, несколько старше ее, который великолепно играл на гитаре, и влюбилась в него сразу и без памяти. Когда гости крепко выпили и начались танцы, харизматичный гитарист пригласил Ирину и принялся рассказывать ей о том, что он мечтает о большой семье, детях, вообще любит детей и даже хочет создать «кооперативный» детский сад-школу, где будут формироваться гармонично развитые личности. «Я ведь, Ирочка, учусь в педагогическом, на математическом, — выдыхал он ей в нос слова, пахнущие водкой, — я естественник и мечтаю встретить девушку, такую же красивую, как вы, но с гуманитарным образованием. Мы бы с ней вместе могли создать такой детский сад». Вечер закончился, гитарист проводил Ирину домой, поцеловал зардевшуюся ученицу выпускного класса в щечку и исчез. Но Завьялова решила соответствовать его идеалу. Она хотела встретить его уже студенткой истфака или филфака пединститута и дальше пойти по жизни рука об руку. Пробившись на «вечерку», девушка, полная самых радужных надежд, заявилась к той же самой подруге на день рождения.

— А где же Сережа? — недоуменно поинтересовалась она у именинницы уже ближе к концу вечера.

— А Сережу я уже полгода не видела, — ответила подруга. — Он, как женился, перестал посещать нашу компанию. Жена у него строгая.

— Женился?! На ком?

— Не знаю, на какой-то однокурснице, — в голосе хозяйки праздника ощущалась злость. «Она вообще какая-то стала странная последнее время, — грустно подумала про подругу Ира. — Взяла и зачем-то поступила на филфак, хотя всегда по физике хорошо успевала».

Любовная неудача подкосила Завьялову. История ее мало интересовала, выбор института теперь казался страшной ошибкой, девушка спала, ела, аккуратно посещала пары, ехала домой, опять ела и спала. Все это происходило в каком-то тумане. Постепенно она стала замечать, что ест и спит с каждым днем все больше и больше. На весы ей было просто страшно вставать. Наблюдая расползавшуюся вширь дочь, родители решили ее взбодрить и зимой направили в санаторий. Это пошло ей на пользу — там оказалось много мужчин, в основном, правда, немолодых, которые все как один принялись добиваться расположения пышной первокурсницы. Ирина ожила, повеселела, увлеклась лыжными прогулками, встала на коньки. Вес начал стремительно падать. Девушка ощущала себя королевой, никому не ответившей взаимностью. Позитивное настроение не смогло испортить даже открытие причин ее феноменального успеха, сделанное соседкой по комнате в санатории — сорокалетней некрасивой, но довольно игривой теткой: «Тут основной контингент мужиков — это те, кто лечится от простатита, им врачи в качестве укрепления даже рекомендуют активный секс. Вот они и носятся за тобой как одержимые. А ты, смотрю, момент не ловишь. Я сюда третий год езжу. За две недели оттягиваюсь на год». Вернувшись в Москву, Завьялова устроилась работать на кафедру. Платили мало, но ей важно было стимулировать себя пораньше выбираться из кровати, и, потом, так было проще перевестись на дневное отделение, которое казалось престижнее. А еще какая-никакая, но стипендия.

История ее первой любви в пересказе Хмури не вызвала у однокурсников сочувствия. Более того, она даже подпортила ей репутацию. Мальчики посмеялись над «этой дурой», а девочки… Тут все было сложнее. Мешковская, которая, исходя из личного горького опыта, вроде бы могла посочувствовать новенькой, ее, напротив, возненавидела — у Завьяловой оказались весьма патриотические взгляды, она убивалась по поводу крушения СССР, что в совокупности позволяло Мешковской сделать вывод: ее тезка «такая же фашистка, как этот Куприянов». Кстати, на Куприянова Завьялова, кажется, поначалу положила глаз, что породило к ней неприязнь другой страдающей «брошенки» — Сыроежкиной. Ее чувства обязан был разделить Лещев. Они даже не пригласили Завьялову на свою свадьбу, сославшись на то, что «недостаточно ее знают». Куприянов же остался равнодушным к знакам внимания со стороны «аппетитного пончика», как он за глаза называл иногда Ирину. «Зря ты так, — поучала его Махмурян, — у девушки положение, трехкомнатная квартира у родителей на «Октябрьской», в одном доме с академиком Поморцевым». Это заинтересовало случайно услышавшего их разговор Мирошкина. Борис Сергеевич Поморцев был постепенно угасающим в Новейшее время советским историческим светилом — факт его соседства с Завьяловыми Мирошкин крепко запомнил. Единственный, кто начал проявлять к Завьяловой вполне определенный интерес, был Поляничко, но без всякой взаимности с ее стороны — его грубые манеры вызывали раздражение у строгой девушки из интеллигентной московской семьи. Зато с Мирошкиным у нее сложились ровные дружеские отношения, без всякого, казалось, намека на возможность их любовного продолжения. Они жили параллельной жизнью. Андрей знал, что с кем-то Завьялова встречается, он заметил к середине третьего курса, что девушка вдруг «расцвела». «У нее большая любовь», — пояснила Махмурян. Зато в сентябре следующего учебного года Ирина явилась на учебу совсем «потухшая» — «большая любовь», судя по всему, закончилась. Мирошкину показалось, будто в манерах Завьяловой что-то поменялось. «Трахнули ее, что ли, наконец?» — предположил он. На какое-то время Завьялова ушла в себя, но по весне приободрилась и, к удивлению Андрея, стала проявлять к нему больший интерес. «Чего это она вдруг? После стольких лет знакомства?» — уж ее-то он точно в качестве сексуального объекта не рассматривал никогда, а потому потуги девушки встретил, внутренне над ней посмеиваясь. А она явно искала пути к сближению — записалась на один с ним спецкурс, на практику в школу, предлагала вместе ходить на курсы английского языка, по пустым поводам звонила домой и увязывалась за молодым человеком после занятий, благо чаще всего он ехал в библиотеку — и так весь пятый курс. Иногда она срывала на него раздражение, говорила колкости — ее явно злило то, что Мирошкин не обращает на нее внимание. Незадолго до конца обучения Ирина даже помогла ему выбрать ремень на брюки, а по ходу представления, которое устроили студенты во время последнего звонка, Мирошкин и Завьялова должны были восседать на сцене, в картонных коронах, изображая неких царственных особ, одобрявших происходившее действо. «А вы хорошая пара с Ирочкой», — сообщила своему ученику после окончания представления Плещеева. Стоявшая неподалеку Завьялова поглядела на профессора с благодарностью. «Ну что, Ириш, после благословения учителя мне остается только на тебе жениться», — Мирошкин был слегка навеселе и не подумал о возможных последствиях своих слов.

Завьялова притащилась на его защиту диплома и «поддерживала» Андрея в коридоре, раздражая своим присутствием до крайности. Но ее помощь в деле поиска англичанки он принял с благодарностью, а на вручении дипломов дал новый повод девушке на что-то надеяться. Надо сказать, что она там прекрасно выглядела — длинное летнее платье, светло-желтое со вставками полос с ярким цветочным узором, красиво облегало ее фигуру, подчеркивая волнующую округлость бедер и аппетитные ягодицы. Сшитое с широким низким воротом, платье открывало взору мужчин большие груди хозяйки, поддерживаемые удачно подобранным бюстгальтером, все это — в дополнение к распущенным волосам, полным обнаженным рукам, декоративной шнуровке, стянутой у пояса и постепенно расходящейся к бюсту, — все вместе придавало девушке несколько порочный, но, несомненно, сексуальный вид. Декан, вручая ей диплом, громко вздохнул, демонстрируя всем свое восхищение лаборанткой кафедры методики и одновременно свою грусть по тому, что она «ему не встретилась юная, нежная». «Какая-то мамаша Кураж в молодости», — сострил Куприянов на ухо Мирошкину, но тот не отреагировал. Неожиданный облик Завьяловой подействовал на него возбуждающе: «Как это я раньше ее не замечал. Бегала за мной. Я все удивлялся. Может быть, так же, как и я сегодня, она меня однажды «разглядела»?

По окончании процедуры вручения он подошел к Ирине, вокруг которой в этот момент теснилось необычно много однокурсников.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо. Я рада, что тебе нравится.

— А я вдруг подумал, что мы вот учились, учились вместе, а теперь все — конец. Одно меня радует — ты работаешь в институте, поэтому мы хотя бы изредка будем видеться. Наверное, теперь только осенью.

Ирина подняла на него свое необычно ярко накрашенное лицо. В душе у нее боролись радость триумфа и обида на то, что он столько времени ее не замечал. И то и другое чувства ничем хорошим для Мирошкина кончиться не могли. «Пошлет», — решил он. Но Завьялова, видно, преодолела это искушение. «Ну, зачем же так далеко откладывать? У тебя есть телефон. Позвони. Что-нибудь придумаем. Ты знаешь, очень хочется поехать куда-нибудь за город. Я знаю одно замечательное место в Валентиновке. Там… — она явно подбирала эпитет поярче, но не нашла, — там такая зелень».

Андрей поехал домой переодеваться, ему надо было еще поспеть в подвал на дежурство. А ночью он подумал, что зря все это наговорил Завьяловой: «Конечно, сезон теперь можно начать. Но Ирка не тот вариант. Не будет же она всегда расхаживать в костюме куртизанки. А если вспомнить ее… Ну, такую, всегдашнюю… Ничего особенного и нет. Ведь не зацепляла же она меня все эти годы. Да и сейчас… Чего, собственно, у нас получится? Съездим в эту Валентиновку, трахну я ее, а дальше? А дальше она работает в институте, и никуда ты от нее не денешься. Будет как с Мешковской. Интересно, а что у нее в Валентиновке? Дача, что ли?» Его еще какое-то время мучила совесть, особенно когда иногда в квартире на Волгоградке раздавался телефонный звонок и некто звонивший молчал в трубку. А потом он встретил Настю, и Завьялова была прочно забыта, так, как будто ее не было никогда. И вот в августе она заявилась в библиотеку.

— Ба, кого мы видим, ты тут откуда? — Куприянов встал, приветствуя Ирину.

— Привет, Саша. Здравствуй, Андрей. Вот проходила мимо, дай, думаю, зайду, посмотрю, как вы тут пропадаете в такую жару.

«Куда это она тут мимо проходила, по мертвому московскому центру?» — раздраженно думал Мирошкин. Он отметил, что Завьялова похудела, укоротила волосы и ей в целом идет это яркое платье длиной чуть ниже колен. Куприянов предложил пойти в буфет. Андрей чувствовал себя отвратительно, он теперь особенно отчетливо представлял себе, как появится в сентябре в институте и вновь увидит Ирину. А потом будет видеть ее еще и еще… Как бы она ему чем-нибудь не навредила! Она ведь всех на факультете знает. Надо объясниться! Обязательно! Но как?! А в следующий раз девушка и слушать его не станет. Ясно же, что она приехала к нему. И в буфете Завьялова села напротив Мирошкина с таким расчетом, чтобы ему в глаза бросались ее груди, которые она выкатила на всеобщее обозрение, используя низкий вырез у платья и корректирующий лифчик. Вдобавок, желая усилить эффект, девушка несколько раз вставала с места, за чем-то наклонялась под стол, так что Андрею стало казаться, будто Ирина вообще готова вылезти из платья.

Когда ребята покинули буфет и начали подниматься по лестнице в читальный зал, Завьялова вдруг остановилась и принялась прощаться: «Ладно, вы идите, занимайтесь, а я уж поеду. Андрей, ты не уделишь мне несколько минут тет-а-тет». У Мирошкина похолодело в груди. Они остались вдвоем.

— Ты прости меня, Ира, — начал было бормотать он. — Я, честно, хотел тебе позвонить, но тут навалилась работа, подготовка эта. Совсем закрутился…

Ирина с улыбкой рассматривала его лицо. Он понимал, что говорит не то и выглядит жалко. Господи, когда же она уберется?!

— Ладно, Андрюша, я поняла, не напрягайся. Я, в общем, чего приехала… Тебе работа не нужна?

Мирошкин тупо посмотрел на нее.

— Какая работа?

— Ну, какая? Обыкновенная, в школе. Мне тут на кафедре предложили подработать. К нам обратился директор, им позарез нужен учитель истории. Школа хорошая. Всякие доплаты. Их историк под машину попал. Такая вот трагедия. Мне это место не нужно, я и школа — вещи несовместные. Я уж лучше на кафедре посижу. Зарабатывать в семье должен мужчина.

— А что, у тебя кто-то есть на примете?

«Зачем я это спросил?! Идиот! Мне-то теперь какое дело?!» — Мирошкин нервно сжал руку в кулак.

— А тебе-то что? Есть хороший человек. Ухаживает. Получает в месяц восемьсот долларов. Ну, так что, идешь в школу?

— Я подумаю. Позвоню.

— Ну, подумай, подумай. Только уж позвони обязательно. Если не согласишься, я Лещеву предложу. Они будут ждать до конца августа.

Она ушла. «Какого черта, — думал, поднимаясь по лестнице, Мирошкин. — Приехала работу предложить! Миллионер на ней женится! Тьфу! Ко мне она приехала. А работу можно было и по телефону предложить. Все лучше, чем молчать в трубку». Но работа ему и правда могла понадобиться. За день до встречи с Завьяловой Мирошкину позвонил Поляничко.

— Андрюха, я в офисе видел расписание наших дежурств…

— И чего?

— Оно до 20 августа. Сечешь?

— Нет.

— Ну, ты совсем заучился, — в голосе Сереги послышались покровительственные нотки. Он явно был доволен тем, что покончил со школярством, — неужели непонятно? Сократят нас всех.

— Да ну! А кто же их охранять будет?

— То-то и оно, что никто. Я Машу прямо спросил, что, мол, будет после двадцатого. А она мне: «Ой, не знаю, Сережа. Мы сняли новые помещения. Это не подвал. Это на бывшем заводе «Энергостройпроммаш». Там теперь много офисов, а охрана общая, централизованная. Так что с вами, ребята, нам придется расстаться». Я ей говорю, что нельзя так, надо все-таки за пару недель предупредить, а она: «Да, я вот как раз и собиралась. Но сама не знаю. Мы планируем после двадцатого, а там, может, все затянется до конца сентября. Это такое непростое дело — станки, мебель, тюки — все нужно перевезти. А Витя как раз в конце августа должен лететь в Италию». Ну, еще чего-то там говорила о том, как ей с нами хорошо работалось, как она нас будет вспоминать и тэ-дэ, и тэ-пэ. В общем, кончается наша лафа, Андрюха!»

Мирошкину стало грустно. Он так ярко представлял себе, как будет продолжать дежурить в этом крысином подвале и писать ночами диссертацию, как разложит по койке стопки книг, конспекты и листы бумаги… А потом, спустя годы, будет рассказывать своим ученикам, в каких экстремальных условиях и в какое страшное время создавалась его знаменитая монография о принце Густаве. И вот теперь все эти мечты пошли прахом… Да, поневоле схватишься за «завьяловскую» школу. Но тут надо подумать. «Время еще есть, Ирке можно позвонить и после двадцатого, когда будет ясность», — решив так, он выбросил лаборантку кафедры методики из головы, подумав: «И как это здорово, что я не польстился на ту поездку за город. А то бы… Ох, где ты, Настенька?! Девочка моя милая». Окончание мысли смутило Андрея — точнее, не все целиком, а отдельные его нюансы. Ведь он, когда произнес про себя это самое: «Ох, где ты…» — не сразу поставил затем: «Настенька». Почему? А потому, что не захотел назвать ее по имени. Достаточно было этого «ты», чтобы понять, о ком идет речь. Но сказав «ты», Мирошкин как бы испугался этого «ты» — без имени — и поспешил дополнить местоимение «Настенькой». И при этом ясно осознал всю искусственность своего ласкового обращения к ней, а само «Настенька» показалось крайней пошлостью. И он разволновался от мысли, что не любит Костюк, — а иначе, почему ему не понравилась «Настенька»? Да и нравилось ли ему так ее называть хоть когда-нибудь, или он каждый раз делал над собой усилие? Терять «ощущение любви» не хотелось, и он подкрепил «Настеньку» «девочкой моей милой» — получилось еще более натужно и пошло. Настроение испортилось окончательно. «И что я за моральный урод?» — размышлял Андрей.

Следующая неделя принесла еще более серьезное испытание его верности Костюк. Как-то к вечеру в библиотеку явилась Лариса! Да, да, мечта первого, второго и далее курсов. Правда, со времени романа с Лавровой ему уже и в голову не приходило мечтать о ней, но Лариса присутствовала в библиотеке и неизменно привлекала к себе его взгляды как самая интересная достопримечательность книгохранилища. И вот теперь она возникла в читальном зале, хотя делать ей здесь было нечего — лето, сессия осталась далеко позади. Да что там сессия! Лариса, по расчетам Мирошкина, должна была в один год с ним закончить свой институт! Чего ее-то сюда принесло?! Девушка взяла книгу из шкафа открытого доступа и села за стол напротив Андрея. На ней был строгий темный костюм — пиджак и юбка, длина которой не позволяла утаить от глаз Мирошкина стройные ноги Ларисы. Очки, в которых она читала в библиотеке уже не первый год, девушка не надела. «Чего-то она сегодня невнимательно читает? И выглядит так… Как будто из какого-то офиса вышла». Куприянов к тому времени уже уехал из библиотеки — ему порядком осточертела проблема отмены крепостного права, над которой он корпел третий день. Зал был почти пустой, Лариса вдруг подняла голову и, глядя прямо в глаза, улыбнулась Андрею. Мирошкина стала бить нервная дрожь. После такого взгляда ему следовало заговорить с ней. Но зачем? А Настенька? Лариса с шумом закрыла книгу, засунула ее на полку и покинула зал. Мирошкин остался сидеть, но читать не было никакой возможности. Ему захотелось еще раз увидеть ее, проверить ощущения. Сдав книги, молодой человек пошел к выходу. «Да она уже давно ушла. Вон как полетела на своих длинных!» — уговаривал себя Андрей. Но у выхода на улицу он увидел Ларису. Она не торопясь укладывала в сумку сигареты и зажигалку. «Вот что ее задержало. Курила в туалете. Но почему она не сделала этого, уже выйдя на улицу, по дороге к метро? Или…» — он выскочил за ней из библиотеки. Лариса вдруг резко остановилась.

— Я думаю, нам все-таки нужно познакомиться. А то так и останется что-то недосказанное. Вас зовут Андрей?

— А вас Лариса?

Оба рассмеялись.

— Видите, как все оказывается просто. Предлагаю вместе пройти до метро.

— Согласен.

«Господи, а на что я согласен? Сегодня пятница. Настенька приезжает в воскресенье. А я тут…» Некоторое время шли молча.

— Что вы закончили?

— МПГУ. А вы?

— МГУ. Давайте перейдем на «ты».

— Давай. Мы ведь столько лет почти знакомы.

«И что? К чему я это сказал? Ох какая идиотская ситуация! Если бы она вот так подошла ко мне хотя бы полгода назад. Я был бы, наверное, самым счастливым человеком. А теперь… Господи, когда же метро?»

— Ларис, как-то ты не по-летнему одета… Строго.

— Да я с работы заехала. Посмотреть кое-что.

Мирошкин не стал уточнять, что она хотела посмотреть.

— А где ты работаешь?

— В одном совместном предприятии. Наши — с французами. Я там уже несколько лет работаю. У меня после спецшколы хороший французский.

— И чего ты делаешь?

— Вещи, совершенно не имеющие отношения к тому, чему училась пять лет. А ты чем сейчас занимаешься в библиотеке?

— Готовлюсь в аспирантуру. А ты откуда узнала, что я буду в библиотеке?

«Идиот! И ей, и мне, конечно, ясно, что она приехала специально ради меня. Но зачем я это спросил?»

Лариса, казалось, не заметила неприличного вопроса.

— Меня тоже звали в аспирантуру. Я ведь окончила с красным дипломом, но… Надо что-то кушать. Не всю же жизнь сидеть у родителей на шее. А великого ученого из меня все равно не выйдет. Я не такая талантливая, как некоторые, — она с улыбкой взглянула на Мирошкина.

Впереди появился подземный переход. «Метро», — с облегчением подумал Андрей. Лариса молчала, казалось, она чего-то ждала. Они прошли сквозь стеклянные двери.

— Тебе куда?

— Направо, — Лариса смотрела на него с удивлением.

— А мне налево. — Мирошкин сейчас не мог точно сообразить, куда ему лучше, кажется, туда же, куда и ей, ведь он ехал в подвал, но он твердо решил, что ему в другую сторону. У Ларисы что-то изменилось в лице, и она повернула в указанном ею самой направлении: «Ну, пока».

В тот вечер Андрей купил по дороге в подвал два литра пива и напился на дежурстве. Раньше он никогда такого себе не позволял, не то что другие охранники (особенно экс-супруг Тамары Геннадьевны Петя). Но сейчас был повод, да и в свете грядущего увольнения ему все равно было нечего терять. И все-таки, нагружаясь пивом, Мирошкин понимал — то, что он в данный момент делает, наигранное. Не был он настолько потрясен появлением Ларисы, чтобы напиваться. Просто решил: после такой встречи полагается напиться, повспоминать свои студенческие годы, то, как мечтал о Ларисе, может быть, даже пустить скупую мужскую слезу. Ах, как странно, что Лариса появилась именно сейчас, когда он впервые за пять лет встретил девушку, которая могла с ней конкурировать. «Если бы я ее действительно любил, — думал Мирошкин, — я, несомненно, взял бы у нее телефон и назначил свидание. Нет, видно — проехали». Он лег на койку, достал из кармана порядком истрепавшийся пакетик с золотыми волосами и посмотрел через него на свет. «Скоро моя Настенька приедет. А Лариса? Проехали». Но в голове вдруг возникла новая мысль: «Как будто уговариваю себя. Отказываюсь от чего-то долгожданного ради неизвестного, сиюминутного, что ли… И опять от «Настеньки» чуть не стошнило». В голове промелькнуло, что и этот его жест с волосами Настеньки — та же работа на публику. Но где эта публика? А публика ему была не нужна, Мирошкин был сам себе публика… Через мгновение-другое Андрей уснул. В ту ночь ему почему-то приснилась Завьялова. Они занимались сексом в некой латиноамериканской стране — такое жаркое там было солнце — во сне она была грудастее и толще обычного и по ее телу лил пот…

На следующий день, в субботу, он вновь сидел в «Историчке». Было невесело. Ему так и не удалось пройти за эти две недели все вопросы. Куприянова в библиотеке не было — Сане оставалось проработать сущие пустяки, а потому он начал часто устраивать себе выходные. Андрей сидел в зале практически один, силясь после ночных возлияний сосредоточиться на тексте монографии. «Господи, какое же дерьмо продают населению», — с пива его мутило, и это было второй причиной его плохого настроения. Дверь зала хлопнула, он поднял глаза. К его столу подошла Лариса. На этот раз на ней были джинсы и футболка. «Не устал еще? Пойдем кофе выпьем. Мне нужно тебе кое-что сказать», — она взяла его за руку. Так они и спустились вниз, держась за руки. Мирошкин потом часто вспоминал эти мгновения — «три этажа ненужной сбычи мечт». В буфете молодые люди уселись за тот же столик, за которым недавно Мирошкин и Куприянов пили чай с Завьяловой.

— Андрей, я заехала ненадолго. Просто ты как-то странно вчера себя вел… Или чего-то не понял, или… В общем, не знаю. Я приехала, чтобы ты записал мой телефон и дал мне свой. На всякий случай. Вдруг что… Дело в том, что я через две недели уезжаю во Францию на стажировку.

— Надолго?

— На год. Правда, меня могут там оставить поработать еще на полгода. Как пойдет. Не знаю. В общем, давай обменяемся телефонами.

Она положила на стол два незаполненных библиотечных требования и ручку. Андрей записал номер телефона на Волгоградке, Лариса свой номер. «Где-то на Юго-Западе девушка живет», — определил Мирошкин, заметив сходство цифр с номером деканата истфака.

— Ну, я пошла, — Лариса не спешила.

— Возвращайся. Я буду тебя ждать.

«Зачем я это сказал? Выгляжу как идиот! «Буду ждать». А чего ждать?! Если бы я мог, я бы устроил ей такие две недели до отъезда! А потом у нас был бы незабываемый международный роман. А потом… Я выгляжу как полный кретин. Любимая — предположим, любимая — девушка, которой столько лет строил глазки, уезжает на чужбину, а молодой человек сидит спокойно и… Ох какой маразм! Неужели она не понимает? Я жду Настю, я жду Настю, я жду Настю», — заклинал про себя Мирошкин, как бы отгоняя соблазн и смотря вслед удалявшейся Ларисе. Она оглянулась и исчезла в дверях буфета. Посидев еще какое-то время, Мирошкин побрел в читальный зал.

В воскресенье Настя не позвонила. «Наверное, поздно приехали с дачи», — решил Мирошкин. На следующий день он уже звонил Костюк. Настя была довольно спокойна, хотя ей явно польстило то, что ее так ждали две недели.

— Давай увидимся!

— Ой, Андрюш, а когда?

— Завтра.

— Я не знаю… У меня все дома. У папы отпуск до середины сентября.

— Ну а почему нужно встречаться только у тебя. Москва большая. Или ты не хочешь меня видеть?

— Нет, я, конечно, хочу. Я тоже соскучилась, но дел много — мы ведь послезавтра улетаем в Крым.

— Как в Крым? Куда?

— В дом отдыха. Надо же по-человечески отдохнуть.

— А на даче ты чем занималась?

— Дача не считается. Отдых — это у моря!

Повисла пауза.

— И надолго ты уезжаешь?

— На десять дней. А потом сразу поедем на дачу.

— А я?!

— Ну, хороший мой, потерпи. Ведь это не я определяю. Я у тебя послушная, домашняя девочка, что родители говорят — то и делаю.

— Сомневаюсь.

— Что-что?! — в ее голосе был вызов.

— Ладно, ничего. И что же, мы так за два дня и не увидимся?

— Мне собраться нужно, — теперь голос у Насти был виноватый.

— Собраться можно и сегодня, и завтра вечером. Вообще одного дня вполне достаточно. А завтрашний день посвяти мне.

— Ну, хорошо. Посвящу. Во сколько и где?

— У меня. Ты у меня еще не была. Я так давно тебя не видел, что хочу быть только с тобой, чтобы никого рядом не было.

— А где ты живешь?

Мирошкин объяснил. Определили: в «Кузьминках» в два. Повесив трубку, Андрей принялся убираться в квартире и вдруг задумался. Он представил, как Настя входит в его страшный, прокуренный, вонючий подъезд, со стенами, испещренными остротами аборигенов… Тут еще, как назло, какой-то идиот написал прямо около его двери глубокомысленное:

«Томатный сок — здоровье,

Здоровье — спорт,

Спорт — деньги,

Деньги — любовь,

Любовь — секс,

Секс — СПИД,

СПИД — смерть,

Не пейте томатный сок!»

Эта изначально позабавившая его надпись теперь вызывала злость: «Одно быдло кругом!» Ну, это ладно, допустим, они быстро поднимутся по лестнице, а дальше? Андрей окинул взглядом убогую обстановку. Что тут думать — «бабушкина квартира», и все. Главное, чтоб было чисто! Если любит, то… В конце концов эта квартира никого до нее не смущала. Андрей вспомнил девок, которых он перетаскал сюда за годы студенчества… Нет, Настя из другого теста.

На другой день его жилище горело чистотой, под пледом на диване было застелено свежее постельное белье. «Ну, старик, сегодня ты попробуешь, как это с генеральскими дочками делается», — мысленно обратился Андрей к своему ложу. Утром, возвращаясь домой с дежурства, Мирошкин зашел за шампанским и конфетами. В два часа он был у метро. Когда Настя появилась из подземки, Мирошкин сразу решил, что сделал правильный выбор, не поддавшись на «провокацию» Ларисы. На этот раз платье девушки уже было знакомо Андрею, но сама Настя как-то посвежела, выглядела веселой. Нет, девушкам, определенно, идут на пользу каникулы! Она шла ему навстречу — маленькая, на высоченных каблуках, позади ветер развевал пышный хвост ее волос, и на нее как зачарованные оборачивались почти все встречные мужчины.

— Привет, солнышко!

— Привет!

— Как ты загорела. Всеми днями, наверное, на грядках убивалась, — сострил Мирошкин, но с юмором у Костюк видно было плохо. Она даже слегка обиделась.

— Мы сажаем только цветы…

— Ну-ну, я пошутил. Что ты… Я ужасно рад тебе.

— Я тоже.

Молча пошли рядом. Когда они преодолели Волгоградку и оказались у его подъезда, Настя остановилась как вкопанная и, водя пальчиком по воздуху, принялась читать первую настенную надпись — справа от входа:

«Мой адрес:

Город ожиданий,

Улица свиданий,

Дом любви,

Если хочешь — заходи!»

«Красота!» — прокомментировала она, смеясь. Настроение у нее явно улучшилось. Мирошкин смутился. Его вдруг стала разбирать злость: «И чего она тут строит из себя! Полжизни по военным городкам протаскалась! Там еще и не такие надписи попадаются!» Но вслух он весело произнес: «Ты в подъезд зайди, там поинтересней есть». Девушка вошла в подъезд и начала медленно подниматься по ступенькам, старательно изучая граффити. «Вот, смотри, Андрюш, как тонко подмечено:

«Красивые розы,

Красивый букет,

Красивые парни,

А толку в них нет».

Андрей думал, что их подъем на четвертый этаж будет бесконечным. Навстречу попались немолодые мужчина и женщина, которые, спускаясь, смущенно разглядывали хорошо одетую Костюк, неизвестно каким ветром занесенную в их хрущобы и помиравшую от смеха. «А ведь здесь меня наблюдают уже не первый год. Кто-нибудь обязательно доложит Нине Ивановне, как я девку водил домой. Старуха ведь живет в подъезде уже лет тридцать», — Мирошкину почему-то казалось, что прежних своих любовниц ему удалось утаить от общественности. «Ой, Андрюш, — опять рассмеялась Настя, — еще про розы. И тем же почерком:

«Когда ты берешь розу,

Смотри, не уколись.

Когда полюбишь мальчика,

Смотри, не ошибись» — ха-ха-ха!»

Наконец они вошли в квартиру. Настя, оставив в прихожей сумку, проследовала в комнату.

— Фортепиано! — воскликнула она. — А кто играет?

«Вот это вопрос», — подумал Мирошкин, но нашелся:

— Это мама когда-то играла, когда здесь с бабушкой жила. Еще девчонкой.

— Надо же, вот не думала, что такие и тогда уже выпускали, — она села и открыла клавиши. — Расстроено, видно, давно никто им не занимался. Жаль!

Настя перевела взгляд на дверь в комнату Нины Ивановны. Андрей не стал дожидаться продолжения осмотра квартиры. Он взял Настю за руку, привлек к себе, обнял и начал покрывать ее лицо и шею поцелуями. Девушка скрестила руки на его затылке… Через несколько минут они уже были в постели. «Судя по всему, на даче она загорает без верха», — промелькнуло в голове у Андрея, когда он освободил Настю от лифчика. «А до этого наша раскрепощенность еще не дошла», — решил он, стянув с нее трусики и обнаружив белую попу…

Два раза получив долгожданное удовольствие, но все равно ощущая «подъем жизненных сил», Мирошкин решил не быть эгоистом и поэкспериментировать — выбрать позу, в которой Насте будет максимально комфортно. Ему очень хотелось, чтобы и она «кончила». Девушка, возбужденная его ласками, с энтузиазмом поддержала изыскания любовника. В результате, с час проскрипев диваном, они установили, что ей нравится быть сверху. Девушку даже не нужно было учить правильно двигаться — она интуитивно почувствовала, как все надо делать. В какой-то момент Мирошкину показалось, что партнерша близка к достижению оргазма — лицо у Насти стало сосредоточенным, она закрыла глаза, а движения начала производить во все более ускоряющемся темпе — еще несколько мгновений и… И тут вдруг у Костюк из носа пошла кровь. Такого Андрей никак не ожидал. Соскочив на пол, Настя, высоко закинув голову и прижимая к носу тыльную сторону ладони, устремилась в ванную. Мирошкин поспешил за ней. Встав за склонившейся к крану девушкой, он попытался было давать советы, но Настя энергичными движениями руки велела Андрею удалиться. Вскоре она, с красным после умывания лицом, появилась в комнате. Теперь уже успокоенный Мирошкин, убедившись, что все в порядке, направился в душ. Сексуальная жизнь на сегодня была таким образом прервана.

Выйдя из ванной, Андрей сразу пошел на кухню за шампанским, а когда появился в комнате с бутылкой, фужерами и вопросом «Ну, как ты?», обнаружил, что Насти не было. Он сначала подумал, что она ушла, метнулся к двери, но вовремя заметил ее одежду, брошенную на стул. Не голая же она выскочила! «Ты где?» — услышал Андрей и с ужасом обнаружил, что дверь в комнату Нины Ивановны открыта. Настя оказалась там. Она сидела на хозяйкином диване, завернувшись в простыню, и листала какую-то книгу. «Вот черт, — сообразил Мирошкин, — эта старая дура уехала на дачу, а дверь в комнату забыла запереть. А я даже за все месяцы не подошел и не подергал. Думал — закрыто. Да мне и ни к чему. Ну, все к лучшему — было бы странно, что бабушка запирает дверь от внука». Он с любопытством огляделся. Действительно интересно — за все годы он толком не рассмотрел здешнюю обстановку — пока Нина Ивановна жила в Москве, они в основном общались на кухне, повода заходить в ее комнату у него не было. «А что ты взяла посмотреть», — Мирошкин протянул руку к книге, которую листала Настя, и похолодел. Это было «Княжество Тверское» Эккехарда Клюга. В глазах у девушки он прочел смущение.

— Извини, Андрюша, тебя долго не было, я решила посмотреть твои книжки. А эта такая толстая и красивая. Я ее взяла, а потом пошла поглядеть, что у вас во второй комнате. Я книгу только-только открыла. Еще ничего не успела прочитать. А что это за стихи?

— Их написала одна девушка.

— Можно я почитаю?

— Читай, — отказывать было глупо, да и не такая это ценность, чтобы таить. Он открыл шампанское, разлил по фужерам, повернулся к Насте и увидел, как крупные слезы катятся по девичьим щекам. В голове мелькнуло: «Опять кровь и сопли. У нее теперь, что же, войдет в привычку рыдать после каждого траха?»

— Настенька, что с тобой, милая?

— Кто эта девушка?

— Господи, да никто. Так, одна…

— Что у тебя с ней было?

— Ничего серьезного… В общем, непродолжительный роман. Ну, что тебя еще интересует? Это моя последняя…

«Каждый раз я бью рекорды по сказанным глупостям. Что это со мной. Наверное, одичал за время написания диплома».

— «Последняя»!!! — в голосе Костюк послышалось раздражение. — И это все, что ты можешь о ней сказать? С тобой встречалась замечательная девушка, писала стихи. А ты?! Ты не оценил ее. И долго вы встречались? Наверное, долго — сколько она тебе успела написать!

— Несколько месяцев. И она была нехорошая девушка.

Последнее замечание Костюк пропустила мимо ушей.

— Несколько месяцев. А потом? Что с ней стало потом?

Мирошкин вспомнил, как несколько дней назад видел из окна Лаврову, возвращавшуюся домой в сопровождении очередного молодого человека, уже третьего с момента их расставания. «Вишь какая, — подумал он тогда. — И отсутствие зубов не помеха. Вставила небось. А может, и так… Без зубов у мужиков отсасывать удобнее». «Эх, ничего-то ты, Настенька, не понимаешь, вот Лаврова, найди она твои стихи, не стала бы проявлять чувство женской солидарности», — это Мирошкин подумал теперь, глядя на Костюк.

— С ней все в порядке, — сказал он вслух.

— Конечно, в порядке! Попользовался и бросил. Все вы так! — слезы потекли сильнее, и Настя опять удалилась в ванную, прихватив по дороге свое платье.

Вернулась она скоро и одетая. Полезла в сумку.

— Я пойду покурить.

— Ты куришь?

— Иногда. Балуюсь. Но сейчас хочется.

— Кури на балконе.

— Нет, я хочу выйти на лестницу.

Хлопнула дверь. Мирошкин бросился одеваться. Он нашел Настю на площадке между четвертым и пятым этажами. Она курила под очередным глубокомысленным выводом, начертанным на стене тем же философом, что исписал стены у входа в квартиру Игнатовой:

«Курение — смерть,

Смерть — это сон,

Сон — это здоровье,

Вывод: курите на здоровье!»

Костюк плакала. «А она истеричная», — Мирошкин неодобрительно покосился на дрожавшую между пальцами девушки сигарету. Он обнял Настю, и она смогла выплакаться в его грудь. «Да, местные надолго запомнят ее посещение этого дома», — думал Андрей, мечтая о том, чтобы никто не вышел из своей квартиры. Пронесло. Настя наконец подняла на него свои красные, оставшиеся без туши глаза с белесыми ресницами и вытерла их руками. «Ой, какой кошмар, — произнесла девушка (она явно приходила в себя). — Прости, пожалуйста, я не знаю, что это вдруг на меня нашло». Облегченно вздохнув, Мирошкин увел ее в квартиру. Здесь они выпили шампанского, и Настя заторопилась домой. Мирошкин взглянул на часы — почти шесть. Да, время быстро пролетело. Проводив Костюк домой, он вернулся только к девяти. Его одолевали тяжелые думы: «Неужели все? Но почему? Чем я ее обидел? Или дело вообще не во мне, а в ней самой?» Внезапно осенило: «Все из-за этого старого хрена из дома отдыха, за которым она бегала». Он набрал ее номер.

— Добрый вечер, а Настю можно попросить?

— Настенька, — в голосе генерала послышались задорные нотки, — тебя. Молодой человек.

— Алло?

— Настя, это опять я. Ты завтра уезжаешь, и я хочу пожелать тебе счастливого пути. И еще… Я знаю, что тебе тяжело, а потому не буду тебе надоедать сейчас. Я все понимаю. Наверное, я слишком ускорил развитие наших отношений. Но я хочу, чтобы ты дала мне шанс и время. Я постараюсь сделать так, чтобы ты не пожалела. Я люблю тебя.

Настя молчала. Мирошкин робко поинтересовался:

— Ну, что ты мне скажешь?

— Скажу, что ты самый лучший. Прости меня. Спасибо, что понял… Не волнуйся. Я вернусь к тебе.

Это было началом конца. Хотя она, конечно, вернулась. У Насти началась учеба, он успешно сдавал экзамены в аспирантуру, их отношения тянулись почти до конца сентября. Встречались молодые люди за это время четыре раза и дважды трахались у нее дома. Оба чувствовали, что все это не имеет перспектив. А отчего? Что-то сломалось, но в какой момент, Андрей понять не мог. Он сам и спровоцировал окончательный разрыв, задав во время четвертого их свидания в осеннем парке культуры вопрос, а любит ли она его? «Нет, не люблю, но ты мне нравишься», — таков был ответ Насти. Мирошкина он раздосадовал. Ему казалось, что трех месяцев вполне достаточно, чтобы почувствовать к человеку нечто большее, чем это убогое «ты мне нравишься». А если так, то зачем тогда?.. Этого вопроса он перед Настей не поставил. Но она, наверное, сама задала его себе и ответила. Поэтому, когда через день Андрей позвонил по телефону, она сказала, что им не нужно больше встречаться.

— Почему?

— Это ни к чему не приведет. Ты хороший, но я тебя не люблю. И мучить тебя не хочу.

— Я не мучаюсь.

— И я тоже не хочу мучиться. Я люблю другого человека. И буду, наверное, любить его всегда. Мне трудно продолжать с тобой отношения. Прости меня. Мне очень жаль.

У Мирошкина запершило в горле.

— А я люблю тебя, — нашелся он, что сказать. — И я буду ждать тебя столько, сколько тебе понадобится. Если ты вдруг передумаешь, позвони мне.

— Прости.

Она зарыдала и повесила трубку. «Как в дурной пьесе», — подумал Мирошкин, хотя никогда таких пьес не видел. У него был очень небогатый театральный опыт, но он знал, что примерно так выражались в подобных случаях герои фильмов…

* * *

Когда Андрей Иванович выбрался из Исторической библиотеки, октябрьский день уже «догорал», если, конечно, можно назвать горением это тусклое пасмурное мерцание, которое не могла расцветить даже пестрота осенней листвы. Заметно похолодало. Температура все еще держалась «в плюсе», но было ясно, что стабильные дневные «+1, +3», о которых сообщал прогноз погоды, скоро превратятся в «ноль», далее в «—1, +1», затем перейдут в «минус», при котором закружится в небе первый снег. Мирошкин застегнул куртку и направился к метро «Лубянка». Теперь путь его лежал в Институт права и экономики, сокращенно ИПЭ, где раз в неделю он вел семинары по русской истории для будущих юристов и экономистов, которым, как прекрасно осознавал Андрей Иванович, его предмет был совсем не нужен. Но стандарт обязывал их сдавать по истории экзамен, поэтому Мирошкина терпели те, кто посещал институт, мечтая о красном дипломе, а те, кто к таким высотам не стремился, также ему не мешали, так как попросту не ходили на занятия.

Когда-то Институт права и экономики не имел столь звучного имени, а назывался… Впрочем, Андрей Иванович так за два года работы и не удосужился уточнить, как он раньше назывался. Что-то там было «заочное» и еще какое-то. После падения власти коммунистов обучение в нем сделалось платным, институт оброс факультетами и сменил название. Ему прочили скорое превращение в университет, и многих удивляло, что он еще не стал таковым. Название изменила и станция метро, на которой располагался ИПЭ. Прежде она называлась именем некого Андреева — государственного деятеля времен то ли Сталина, то ли Брежнева, о котором в годы перестройки стало известно что-то нехорошее, а потому в девяностые станция была переименована в «Глухино», по имени некогда располагавшейся здесь деревни. Мирошкин впервые ступил на ее платформу уже много позднее переименования, и только от москвича Куприянова, на первый раз встречавшего однокурсника, узнал, что «Глухино» когда-то была «Андреевской». В тот далекий осенний день девяносто шестого года Мирошкин, еще холостой и убежденный в собственном великом научном будущем, с некоторой долей снисходительности внимал Куприянову, который вел его через окружавшие станцию метро ларьки в направлении массивного серого здания. Мирошкин переживал, что ему не светит место на кафедре родного вуза. Педун влачил жалкое существование — в корпусах периодически отключали за неуплату свет и телефоны, на истфаке сократили всех полставочников, оставшиеся на факультете преподаватели бедствовали — зарплаты даже у профессоров и доцентов казались смехотворными, и при этом ходили упорные слухи, будто сокращение дойдет и до них. Даже при всем могуществе Плещеевой она не могла оставить ученика при себе…

— Ты понимаешь, Андрюха, место неплохое, — на ходу давал рекламу Куприянов, — у них зарплаты относительно нормальные, положение стабильное — не новодел какой-нибудь — вузу уже пятьдесят лет. Бывшая кафедра исторического коммунизма теперь — истории и политологии. Я туда тоже по знакомству попал.

— А как там возникла вакансия для меня?

— Да анекдот! У них работал один восьмидесятилетний дед-профессор, Карпов его фамилия. Он как-то ехал на работу в институт, и в метро с ним сделалось дурно, он упал в обморок — старый, а все туда же — работать. Ну, ничего, люди окружили, подняли, посадили на скамейку, пришел старик в себя и двинул дальше — к студентам. Только вот незадача, он как в обморок повалился, так тут же и обосрался. И самое интересное — ничего не заметил — возраст. Ни тепло ему, ни холодно, а нос у него отчего-то был забит — простудился, что ли? В общем, дошел он до кафедры. Коллеги видят — дело совсем плохо. Вонь стоит такая, что люди даже в коридоре думали: где-то канализацию прорвало. И никто ему не решился сказать. Даже завкафедрой Краснощеков и тот не смог. «А как я к нему, — говорит, — подойду и скажу: «Знаете, Иван Иванович, мне очень жаль, но вы обосрались». Так, что ли, предлагаете сделать? Я не могу». И никто ничего Карпову не сказал. Так он и лекцию читал. Еще зашел после пары к Краснощекову и пожаловался, что мало студентов на занятии присутствовало. Краснощеков, бедный, во время этого прощального разговора чуть было совсем не задохнулся, но виду не подал — проводил до дверей, посочувствовал. Только старик, видно, как домой приехал и брюки снял, понял свою оплошность и к преподаванию не вернулся — уволился. Так вот и вакансия открылась. Правда, Краснощеков хотел, чтобы человек был — как минимум кандидат наук, но я тебя расписал — чуть ли не доктор, гений, кандидатская — почти формальность…

Судя по тому, как Мирошкина рассматривал Краснощеков, было заметно — Куприянов действительно дал ему хорошую рекомендацию. Егор Андреевич, так звали завкафедрой, здоровый как дуб, шестидесятилетний, обладающий трубным голосом, красномордый мужик с руками, которыми можно было давить волков, даже постарался заручиться от Андрея Ивановича обещанием «не передумать». Взамен он посулил увлекательно быстрый рост от ассистента до доцента за какие-то «жалкие» лет пять. «Ты, главное, — внушал он Мирошкину, — защитись, а то у меня остепененных мало, одни уволились, другие поумирали, набрал молодых, навроде вот вас с Александром Анатольевичем. Рискую. Ты мне обещаешь, что вы через пару лет защититесь?» Этот вопрос Краснощеков адресовал уже Александру Анатольевичу — Куприянову. Тот горячо заверил шефа в том, что все его ожидания будут исполнены в срок.

Когда Куприянов скоропалительно, без объяснений, уволился из Института права и экономики, Егор Андреевич насел на Мирошкина и стал чуть ли не еженедельно справляться у молодого, теперь уже преподавателя о его планах и перпективах скорой защиты. Андрею Ивановичу ничего не оставалось, как кормить завкафедрой обещаниями, в которые он, впрочем, тогда еще очень верил сам. Теперь, конечно, когда диссертации не было, он избегал встреч с шефом, благо появлялся в институте раз в неделю, вечером, а от посещения сентябрьского заседания кафедры уклонился под предлогом нездоровья. Мирошкин понимал, что бегать от разговора вечно не удастся, — сроки предполагаемой защиты подходили, но, казалось, Краснощеков сам оставил его на какое-то время в покое. Причиной стал скандал, разразившийся в институте минувшим летом. Связан он был с распоряжением ректора о введении штрафов для студентов за порчу институтского имущества. Действительно, будущие юристы и экономисты с таким азартом ломали столы и стулья в аудиториях, что, казалось, в вузе скоро не на чем будет сидеть. И тогда-то Надрага — такова была фамилия ректора — принял решение бить по вандалам рублем. Меры были приняты драконовские — за сломанную парту студент должен был платить сумму, в десятки раз превышавшую ее самую что ни на есть рыночную стоимость. Это возымело результат — крушить мебель в институте стали меньше. Но приободрившаяся администрация перешла в наступление и, что называется, «пережала». Студенты возмутились, когда по всему институту были развешаны объявления, сообщавшие: отныне штраф за курение в неустановленном месте составляет двести пятьдесят рублей, за неубранную за собой в столовой посуду — двести, за попытку пообедать в преподавательском зале этой столовой — также двести рублей и так далее в том же духе. Как и в случае с Исторической библиотекой, нашлись активные недовольные, в дело вмешались налоговики. В ходе проверки вскрылись такие финансовые злоупотребления, что Надрага пустился в бега вместе с главным бухгалтером вуза. Против них возбудили уголовное дело, а репутации ИПЭ нанесли страшный удар. И вот теперь Краснощеков был полон самых пессимистических предчувствий относительно и своего будущего, и будущего учебного заведения вообще в связи с ожидавшимся приходом нового руководства. Так что ему было пока не до Мирошкина…

Двигаясь к «Лубянке» по маленьким улочкам центра Москвы, Андрей Иванович увидел, как впереди, в метрах двадцати по направлению его движения, из арки вышла пара. Хотя они и шли в метре друг от друга, но по совершаемым ими движениям и по тому воодушевлению, которое исходило от мужчины и женщины, особенно от женщины, было понятно — они вместе. «Видно целовались», — определил Мирошкин и к своему удивлению узнал в мужчине Куприянова. Женщина ему также показалась знакомой. Приблизившись к бывшему однокурснику и его спутнице, Андрей Иванович узнал ту девицу из библиотеки — в платье с дырками. «Так вот для кого был маскарад в буфете — для него. Куприянов, значит, библиотеку использует как место свиданий. Это он перед тем, как в свой «лес» уйти, отрывается. Партизан хренов», — решил Мирошкин, проходя между Куприяновым и его спутницей и игнорируя факт своего давнишнего знакомства с Александром Анатольевичем. «Плевать, — думал Мирошкин, — плевать. Ему самому небось неудобно, а если я с ним заговорю — тем более выйдет конфуз. Плевать. Вишь ты какой, девок молоденьких любит, а все туда же — предлагает народу пройти через страдания и вынести нового Сталина. Интересно, на какую должность Куприянов нацелился при этом Сталине. Еще посадит, чтобы не оставлять свидетелей того, каким был его моральный облик в молодости». Потуги и мечтания Куприянова теперь показались Мирошкину еще более несбыточными и смешными, но весело Андрею Ивановичу не было. «Навеял Куприянов — черт!» — Вновь, как и в библиотечном туалете, Мирошкину теперь, у входа в метро, вспоминалась их последняя встреча с Ларисой.

Случилось им увидеться вскоре после мирошкинской свадьбы. Хотя почему «случилось»? Та встреча отнюдь не была случайна — Лариса искала с ним свидания и приехала в библиотеку специально. Где же ей было его увидеть? Даже позвонить она теперь ему не могла — Андрей еще осенью, за несколько месяцев до бракосочетания, переехал с Волгоградки на «Пражскую». Лариса вошла в научный зал, где аспирант Мирошкин занимался практически ежедневно, и устремилась к нему. Андрей встал, двинулся навстречу и одновременно сжал руку в кулак — ему не хотелось, чтобы девушка увидела обручальное кольцо.

— Здравствуй, Андрей.

— Здравствуй.

Молодые люди вышли в коридор и сели на банкетку.

— Как у тебя дела? Я вернулась неделю назад. Звонила…

Лариса смотрела ему прямо в лицо. Андрей избегал ее глаз.

— Я там больше не живу, — пояснил он.

— Вот как… Как твоя диссертация?

— Идет помаленьку. А как у тебя? Работаешь?

— Знаешь, поняла, что зря бросила заниматься историей! Еще в Париже решила уволиться из фирмы и осенью поступать в аспирантуру. Так что теперь будем часто видеться — мне надо будет готовиться к экзаменам, — в голосе девушке слышалось какое-то наигранное воодушевление.

— Тебе придется платить за обучение. Из-за разрыва по времени после окончания университета, — Мирошкин перевел дело в практическую плоскость.

— Ну, не страшно. Я кое-что отложила. А потом — найду работу.

Андрей внимательно рассмотрел ее. Похудела, теперь очки не снимает вообще, волосы стали короче. Похужала как-то. Интересно, столько времени прожила за границей, а так не скажешь, что у нее изменилась манера общения.

— А зачем тебе увольняться, чтобы опять искать работу?

— Я не знаю. Мне кажется, что если я решила заниматься наукой, то и работать нужно там, где… В общем, ближе к тому, чем занимаешься. Вот ты где работаешь?

— Я? В школе.

— В школе… Ну что же, значит, и мне нужно в школу.

— Лариса, я не думаю, что тебе стоит так резко все менять.

— Нет, я думаю…

— Я хочу сказать, что я женился.

Лариса взглянула на его правую руку, Андрей разжал кулак. Девушка отвела глаза в сторону. Лицо у нее заметно побледнело. Помолчали.

— Как ты это сказал: «Женился»! Давно?

— Пару месяцев назад. После Нового года.

— Надо же, как все… Как все стало просто. Вот ты сказал так — и все.

Девушка нервно рассмеялась.

— Ой, Андрей, если бы ты знал, как я мучилась. Я ведь буквально пропадала — страдала по тебе столько лет. Как только увидела тебя впервые в библиотеке на втором курсе — такого увлеченного наукой, не обращавшего внимания ни на что вокруг, скромно одетого, отрешенного от бытовых мелочей, — сразу влюбилась. Хотелось пообщаться с тобой, думала, ты знаешь какие-то такие вещи, которые недоступны пониманию обычного человека. Мне казалось, я тоже тебе понравилась. Ждала, ждала целых два года, что ты ко мне подойдешь, познакомишься. Ни с кем не встречалась. А ты не подошел. Я даже подумала, что ты — голубой. Убеждала себя в этом… Почти убедила. Стала реже ездить в «Историчку». Но что-то все равно сидело внутри… А потом встретила тебя на улице с девушкой — так себе, ничего особенного, стрижка короткая, и поняла, что зря сдалась — девушки тебя интересуют, ты нормальный. Опять стала приезжать, правда, все равно не так часто, как раньше — работать пошла. Но теперь и ты стал здесь редким гостем, а когда появлялся, казался очень несчастным. Я понимала, что у тебя не все ладится с той девушкой. Наверное, ты тогда впервые полюбил. Ее полюбил. И я ждала, что ты обратишь на меня внимание…

Мирошкин лихорадочно соображал: «С кем же это она меня могла видеть. По описанию внешности и времени — Лаврова. Тоже мне — «первая любовь»! А в библиотеку, я и правда на пятом курсе редко ездил. Больше в архиве сидел, и потом — надо было текст диплома писать — не до библиотеки мне было. Эх, если бы знать!»

— А летом, перед отъездом во Францию, решила сама с тобой познакомиться. Знала, что ты будешь готовиться в аспирантуру. У меня даже сомнений не было, что ты решил наукой заниматься. Вот и приехала тогда… А ты на меня как будто ушат холодной воды вылил. Я разозлилась ужасно. «Годы, — подумала, — проходят, любви даже не было». Потом в Париже познакомилась с одним… Сербом. Ох и редкая оказалась сволочь! Но зато он помог мне на какое-то время забыть тебя. А потом, когда мы с ним расстались, все заново началось. Я ведь разрыв с ним тоже переживала — все-таки первый мужчина. Представляешь, какой для этого международного еб… ря был сюрприз — блондинка из России с университетским дипломом и — «девочка»… Вспоминать противно его умиление по этому поводу… «Что же, — думала, — я делаю? Ведь в России есть человек, которого я столько времени люблю, а то, что он на меня тогда летом не бросился, так это даже его хорошо характеризует — он, наверное, еще свою любовь переживал». Это я по себе мерила, дура. А ты, видишь, женился. Теперь все просто… И как долго ты встречался со своей будущей женой?

— Чуть больше года.

Лариса молчала и смотрела в пол. Она казалась опустошенной. «И зачем она мне все так откровенно рассказывает? — думал Андрей. — Как в бреду. Выговориться ей, видно, надо. А потом — ничем она не рискует. Я для нее теперь «случайный попутчик». Выплеснула из себя и забыла. И не увидимся-то небось никогда. В Париж свой уедет».

— Ну что же, я пойду. — Девушка поднялась.

— Прости меня.

— Тебя? За что?! Ни в чем ты передо мной не виноват. Это я сама…

Она резко повернулась и быстро пошла, почти побежала к выходу. Андрей посидел еще немного на месте и пошел в зал. Он запомнил, что в тот вечер ему не работалось. Но особых переживаний не было. Честно говоря, за полтора года, которые Лариса была во Франции, он ее даже и не вспоминал почти. Так, иногда разве. Не сравнить с Костюк, которую не отпускала память Андрея Ивановича и теперь, спустя три года…

Даже перебравшись на ветку, конечной станцией на которой было «Глухино», Андрей Иванович продолжал вспоминать последний разговор с Ларисой: «А может быть, стоило тогда все бросить и… Ведь только женился, еще и не завяз совсем. Но в том-то и дело, что только женился. Жена, семья и все такое… Даже слово дал не изменять Ирке никогда! А вот Куприянов, я смотрю, такого слова не давал. А Лариса? Как там ее? Вязинина! Ну что же — выходит, не любил. И при встрече ни на секунду не усомнился, что не надо ничего менять. Она мне теперь приветы передает. Может быть, до сих пор любит?» Мирошкину эта мысль была приятна. Он сложил руки на груди, закрыл глаза и начал вспоминать Ларису, представлять себе, как она его до сих пор любит. «Все по-дурацки получилось. Мне нравились две чем-то похожие полоумные девственницы — Костюк и эта Вязинина. Костюк сходила с ума по человеку, который ее и не замечал вовсе. Или замечал, но не мог решиться изменить жене, и Настя в отчаянии легла под меня. Интересно, а я в ее глазах такой же еб… рь и сволочь, как тот серб, который освободил Ларису от девственности? Все-таки странно — ничем они друг на друга не похожи — разная внешность, уровень интеллекта, жизненные установки — а все равно одинаковые. Неудивительно: патология какая-то — с такой внешностью столько лет жить без любви. Вернее — жить безответной любовью… И без секса! Одна бросила меня, другую отверг я. Выходит, мы в расчете с засидевшимися в девках красавицами. А все-таки любопытно, если бы Лариса решилась на что-нибудь пораньше, до того как я встретился с Настей, что бы у нас получилось?»

И сладостные картины начали заполнять воображение Андрея Ивановича. Постепенно представлявшаяся ему женщина стала обрастать чертами Костюк. «Интересно, — думал Мирошкин, — как она мне тогда не понравилась при последней встрече, а сейчас ничего — вижу ее той, летней, в коротких платьицах. Златовлаской. Сейчас, наверное, волосы тоже обрезала, как Лариса. Эта почему-то вспоминается не столь красивой. Да что у меня и было-то с Ларисой, чтобы ее так вспоминать?!» Представлять себя в обществе голого гибрида Костюк — Вязининой было увлекательно. Наверное, Андрей Иванович даже задремал — по крайней мере как проехал пять остановок, он не помнил…

Из страны грез его вывел звон разбитого стекла. Андрей Иванович открыл глаза и увидел — стоявшие перед ним люди почему-то расступились, образовав между сиденьями пустую площадку. Некоторые из них стягивали с себя куртки и что-то вытряхивали, один мужчина аккуратно выбирал нечто в своих волосах, тоже самое делала женщина с волосами стоявшего рядом с ней мальчика. Казалось, люди решили поиграть в обезьян и поискать на себе насекомых. Однако забавным это не казалось, особенно учитывая вид одной из дам — из-под волос по ее лицу текла капля крови. Сиденье напротив Мирошкина пустовало, но его коричневый дерматин и пространство пола перед ним были усыпаны битыми стеклами. В вагон врывался сильный холодный ветер из окна, прежде защищенного стеклом с привычной надписью: «Места для инвалидов, лиц пожилого возраста и пассажиров с детьми». Откуда-то сбоку Андрей Иванович услышал, как невидимый за сгрудившимися пассажирами мужчина волевым голосом, видно гордясь выпавшей ему миссией, рапортовал по связи «пассажир-машинист»: «Стекло в вагоне разбилось. Да, видно, опять камнем бросили». За окнами вагона замелькали светлые стены станции. «Одной остановки не доехал», — с досадой подумал Мирошкин. Весь поезд высадили.

— Седьмой случай за последние три месяца, — слушал Андрей Иванович пояснения, которые давал стоявшей рядом с ним женщине какой-то словоохотливый старичок. — В Москве сколько таких открытых перегонов между станциями? Четыре? Пять? Больше? Не знаете? Вот нашему и не повезло. Говорят, какие-то мальчишки балуются — набирают камней и закидывают окна вагонов. Вон сколько в этот раз набили!

Мирошкин вслед за старичком и его слушательницей обратил внимание на пустой поезд, который, набирая скорость, уходил в тоннель. Действительно, окно в их вагоне было не единственным разбитым — Андрей Иванович успел насчитать еще два.

— А говорят — это какой-то сумасшедший! — к разговору подключился мужчина, продолжавший выбирать из своих подернутых сединой кудрявых волос стеклышки. Его внимание, как и внимание всех окружающих, после ухода состава было обращено на сидевшую на скамейке женщину с окровавленной головой, возле которой суетились медсестра и милиционер. — Две недели назад такой же случай был на выезде в сторону «Выхино». Поезд вышел из тоннеля на открытый участок, а одному мужику показалось, что вокруг война, орудия стреляют и всякое такое. Он вытащил из сумки молоток — вот с чем по метро ездят — и давай бить стекла. «МК» писал — расколотил несколько дверных, пару боковых. Еле скрутили.

— Так ведь скрутили же… — решил постоять за свою версию старичок.

— И что? Сейчас осень — у этих обострение. Плюс экономический кризис их провоцирует. Один — на «Выхино», другой у нас.

— Да ладно! Как бы один человек успел в проносящемся мимо поезде столько окон разбить?! Это мальчишки. И не только в Москве. В Подмосковье тоже. В электрички камнями кидаются. Совсем озверели люди.

Свое слово решила сказать и дама, слушавшая старичка, — пережитое сроднило людей, сделало общительнее:

— Правда, правда — мальчишки. Вы только посмотрите, что они творят — лишь бы покидаться. Заметили, новая забава — пускают монетки вдоль поручней эскалатора?

— Ну, это естественно — деноминация. Меди стало много. Как эти говорили: «Возвращается копейка!» А теперь куда эти копейки после августа?

Эта фраза, сказанная старичком, заставила споривших замолчать — каждый задумался о своем. Подали новый состав, пассажиры прекратили беседу и устремились к и без того полным вагонам. «Вдохнули», — с азартом обратился к проезжающим кудрявый седовласый. Андрея Ивановича, пробившегося в середину, сдавили со всех сторон. «Не последний поезд», — капризно, ни к кому специально не обращаясь, но нарочито громко проговорил женский голос позади Мирошкина. На станции остались немногие, в том числе дама с перевязанной головой, которая, несмотря на сильные порезы, отказалась от госпитализации, решив все-таки доехать последнюю остановку, отделявшую ее от дома. «Впереди выходные, — подумал, равнодушно глядя на нее, Андрей Иванович, — оклемается». Его начало беспокоить неприятное ощущение, возникшее в желудке еще на платформе, — как видно, пережитый стресс вновь активизировал там некие процессы. «Неужели пицца с грибами? Вряд ли — полтора часа еще не прошло — не переварилась. И чего мне в библиотеке было в туалет по-человечески не сходить, раз уж все равно в кабинке закрывался?.. Да ничего не будет — ехать осталось минут пять, потом идти минут десять, меня еще в школе пронесло — ничего там не осталось. Пара рюмок водки и бутерброд не в счет. Водка! Ну, конечно! Меня же с водки слабит. Ну, ладно, доеду. Все будет хорошо. Ой!» — Мирошкин ощутил, что внутренние процессы начали принимать опасный характер. В голову полезли всякие мысли. Вспомнилось, как однажды он ехал на свидание с Иркой — будущей женой, — и вот также началась в желудке карусель. В результате он тогда выскочил из вагона совершенно побелевший, потный и промчался с выпученными глазами к выходу мимо ожидавшей его девушки, крикнув ей что-то нечленораздельное. Она устремилась за ним. Молодые люди взбежали по эскалатору за какие-нибудь пару минут. Где же это было? На «Тульской»? А чего они собирались делать на «Тульской»? Бог его знает. Только, выскочив из-под земли, Андрей обнаружил, что никаких туалетов вокруг нет, и бросился к вагончикам — там что-то строили, что-то большое, какой-то офисный центр. У крыльца одного из вагончиков он и навалил кучу, а Ирка стояла, повернувшись к нему лицом, и, расстегнув свою «Чебурашку» (шубу из искусственного меха), закрывала беззащитного Мирошкина от возможных прохожих. Ах, как они смеялись потом, когда все кончилось, особенно увидев, что буквально через минуту после того, как Андрей «вспорхнул» со своего места, из вагончика вышел какой-то человек и закурил! Это был прекрасный вечер! Андрей тогда шутил, что, как честный человек, он теперь обязан жениться…

«Вот и женился! Интересно, а Лариса или Костюк смогли бы так же, как Ирка, загораживать меня от людей? Вряд ли. А впрочем, кто знает?… По крайней мере Лариса, наверное, была на многое для меня готова. И чего я к ней сразу не подошел в библиотеке, как только впервые увидел? Комплексовал чего-то. В результате упустил. Впрочем, все к лучшему — подойди я к ней тогда, на втором курсе, еще бы увлекся, женился сразу, и никого бы у меня не было, кроме нее и Мешковской. А так, хоть есть чего вспомнить. Хотя все равно — рано женился!» Новый спазм вернул Андрея Ивановича к суровой реальности: «Нет, лучше не становится!» Самым ужасным было то, что он даже положение не мог переменить — так на него давили окружающие. «Вот сейчас обосрусь, как тот старик-профессор, и все!» Что собственно «все», было неясно — Андрей Иванович гнал от себя такие натуралистические картины, зная, что они могут только спровоцировать начало необратимого процесса. Возникла мысль ослабить напряжение, пустив «злого духа»: «Плевать, что начнут морды воротить, потерпят — немного осталось. Принюхаются — доедут! Господи, что же это у меня с желудком?» Но и от мысли ненадолго отравить окружающим жизнь Андрей Иванович отказался — побоялся не удержать то существенное, что могло неожиданно вырваться на волю вслед за тяжелым воздухом…

Наконец в вагоне предупредительно мигнуло электричество, и через несколько секунд состав остановился на «Глухино». Как же все-таки хорошо, что эта станция была открытой — сразу возникло ощущение близости спасения. Мирошкин почти побежал мимо ларьков — на зубах навязшая композиция группы «Белый орел» «Как упоительны в России вечера», разносившаяся по округе, показалась ему нестерпимой вдвойне. Впрочем, смена температуры сделала свое дело — спазмы прекратились, Андрей Иванович сбавил темп.

На самом входе в ИПЭ возникло неожиданное препятствие в лице пожилого вахтера, усугубившее ситуацию. Перед Мирошкиным в институт вошли двое кавказцев самого что ни на есть неприятного вида — такого рода субъекты приезжают в Москву, как на вечный праздник, и при этом вовсю пытаются демонстрировать местным собственные, первозданные представления о том, как здесь следует вести себя таким красавцам, как эти… «Зверьки», — почему-то пронеслось в мозгу у Андрея Ивановича, который, как мы знаем, вовсе не был националистом. В голове у вахтера, судя по всему, возникла сходная мысль, и он поступил совершенно неожиданным образом — не решаясь спросить у опасных гостей пропуск, вдруг наклонился, как бы завязывая шнурок. Разогнулся старик только, когда те двое миновали турникеты. А вот у Мирошкина он решил проверить документы, которые, как назло, оказались в самом дальнем кармане. Во время поисков пропуска преподавателя чуть было не разорвало — такая революция началась у него в животе. «Правильно, правильно, надо проверять, а то ходят тут всякие…» — это с неприятным акцентом сказал один из кавказцев уже около лифта, повернув голову в направлении проходной. Парни радостно заржали. Вахтер покраснел, но принял от Мирошкина в свои дрожащие руки документ и даже несколько секунд сличал фотографию на нем с оригиналом. «Черные скоты и наши русские трусы кругом», — думал Андрей Иванович, взбегая по лестнице. С лифтом он решил не связываться — опять замкнутое пространство. Едва сдерживаемые внутренние позывы и так делали его мысли чересчур радикальными.

Зато, когда он наконец уединился в туалетной кабинке и почувствовал, что спасен, к Андрею Ивановичу вернулся весь его интеллигентский лоск. Лариса и Настя казались замечательными, пусть даже они и не стали бы возиться с ним во время приступа поноса, жена умиляла своим героизмом, а кавказцы не представлялись такими уж отвратительными, и даже охрана… «А что охрана?! Так везде. Бывает и хуже. Вообще интересно, сколько в нашей стране охранных агентств? Ощущение такое, что одни вахтеры кругом. Больше, чем в СССР, в разы. Никто ничего не производит, все только охраняют. А бандитов сколько, от которых они вроде бы должны защищать?! Эти охранники — чаще всего такие же бандиты, если не на деле, то по существу. Тот дед на входе еще безобидный. Вот в нашем педуне охрана! Набрали из отчисленных или двоечников — люди, ни на что не способные, без будущего, в результате они объединились, сорганизовались. И что же?! Чего-то где-то крышуют, институт вроде как для прикрытия. Коля Романенко, который за два года до нас учился, толком не умевший двух слов связать, если, они конечно, не матерные, пошел тогда в охрану и поднялся до руководства — теперь диссертацию защитил, ездит на иномарке, говорят, разжирел до безобразия, по институту ходит — сигару покуривает, профессора с ним за руку опасливо здороваются, а он им ее небрежно подает — боятся как бы не осерчал. Правильно боятся — ходили слухи, недавно забил студента после дискотеки. Не понравилось ему, как тот себя вел. Дело темное, но труп, действительно, нашли на истфаке. М-да-а! И самое главное, что охрану он никакую не обеспечивает. Чего только стоило то еженедельное телефонное хулиганство о заложенной якобы бомбе?! Тогда, на пятом курсе, сколько месяцев звонил какой-то полоумный, которого отчислили… Документы проверяют только у студентов и преподавателей, как и здесь. А хачики и бомжи проходят свободно. И таких охранников по стране, наверное, сотни тысяч. Действительно, криминальная революция. И сколько же нужно посадить, если начать наводить порядок, как предлагает Куприянов? Больше, чем в 30-е. А если в результате кризиса лопнут все банки, коммерческие структуры и все эти — клерки, охранники, оставшиеся без работы, плюс бандиты выйдут на улицу? И челноки все разорятся? Тогда вообще будет гражданская война. Как в Смуту, когда помещики во время голода повыгоняли на улицу лишних холопов. С этого тогда все началось…»

Апокалиптические мысли такого рода привычно подействовали на Мирошкина умиротворяюще — «все вообще летит в тартарары». На этом фоне его личная неудача, связанная с несостоявшейся защитой, должна была как-то затеряться. Можно было даже помечтать, как в условиях грядущего всеобщего хаоса он, Андрей Иванович, вдруг сможет разорвать все те путы, которые пока сдерживают его — прежде всего семейные, — и тогда… А что тогда? На ум приходили завлекательные картинки: он, свободный и потому сильный, находит на обломках теперешней жизни опустившуюся, голодную Костюк, правда, по-прежнему хорошо выглядящую даже в залатанных легких платьицах… Нет, стоп! Это же будет глобальная катастрофа! Лучше, он находит ее вовсе без всякого платьица, на руинах ее дома на «Кунцевской» — и тогда…

Андрей Иванович почувствовал, что у него затекли ноги. Тяжело столько стоять на корточках! Процесс испражнения завершился — пора и на занятия, а то так опоздать недолго. Он разогнулся. «А Костюк?! Ну что же! Все в прошлом. Ларису из-за нее упустил». Эта мысль показалась ему интересной. «Ну да, конечно! И вообще из-за нее все так и сложилось, как сложилось». Андрей Иванович продолжал стоять со спущенными штанами — ему казалось странным, что все это ему раньше не приходило в голову. Следовало хорошенько подумать, почетче сформулировать откровение, но Мирошкину помешали — в туалете хлопнула дверь, раздался смех, а потом шумное журчание — как минимум двое справляли нужду в писсуары. Преподаватель поморщился. Андрей Иванович писсуаром пользоваться не любил — слишком публично. Он даже в детстве редко посещал школьный туалет — все при свидетелях, ведь замки в кабинках сломаны, а иногда дверей и вовсе не было. Так что, если особенно приперало, он стремился или выйти на уроке, когда в туалете не было народу, или сбегать в спортзал. Там в раздевалке был закрывающийся туалет-кабинка — им реже пользовались…

Диалог студентов у писсуара совершенно отвратил мысли Андрея Ивановича от той роковой роли, которую сыграла в его судьбе Настя Костюк.

— А чего Гарика давно не видно?

— У него сейчас настроения нет ходить в институт. Он недавно с пацанами поехал в баню, там все напились, а Гарика и еще одного его дружбана потянуло на приключения. Они заказали девчонок, им привезли на выбор нескольких — все страшные, а одна, наоборот, королева красоты. Они и решили отыметь ее вдвоем. Бросили монетку — Гарик получил право отодрать телку первым, а его другу она одновременно должна была делать минет. Потом думали поменяться — но на продолжение у обоих сил не хватило, пьяные были. Телку отпустили. Так что теперь у Гарика триппер, а у его друга — ничего.

Посмеялись. Закурили. Андрею Ивановичу было уже совсем пора идти на пару, но теперь выйти из кабинки он считал неприличным. А вдруг те двое — его студенты? Еще подумают — подслушивал?

— И сколько сейчас девчонки стоят?

— Летом стоили сто пятьдесят, даже двести долларов за два часа. Сейчас, говорят, цены упали раза в два. Но я после истории с Гариком чего-то не решаюсь…

— Да ладно тебе, Дэн! Гарик известный рас… дяй, с ним всегда что-нибудь случается. А уж если выпьет — вообще караул. Знаешь, как он в прошлом году отмечал свой день рождения? Напился и поехал с ребятами кататься на машине. Дело где-то в Подмосковье было, гуляли на даче. Едут, едут — гаишники их тормозят. Гарик, вместо того чтобы остановиться и сразу денег дать, попытался уехать. Те за ними. Гарик — пьяный — давай стрелять в ментов из пневмата — хорошо, хоть настоящего ствола с собой не было…

— А у него есть?

— Не знаю. Думаю, есть… В общем, катались, катались, пока в памятник не врезались возле какой-то деревни.

— В памятник?! Пиз… ц!

— Ну да! Небольшой такой — в честь победы… Они его, в общем, опрокинули. Сами остались живы чудом — подушки безопасности сработали. Тачка — в хлам. И менты подъехали. В общем, еле-еле за пятьсот баксов отделались от них.

— Да, недешево.

Дверь хлопнула — парни покинули уборную. Андрей Иванович спустил воду и вышел из своего убежища. Он чувствовал себя униженным: «Господи, и на что я трачу свою жизнь?! Да разве можно их чему-то научить? Тупые, грубые! И черные, и белые — без разницы, независимо от пола. Студенты ругаются при студентках матом, те спокойно слушают. Для них это уже нормальная лексика. С пистолетами ходят, как этот Гарик. Коллеги рассказывали, как у кого-то был случай на экзамене — вошли трое… Наши или кавказцы — не помню… Один стал у двери, двое — к преподавателю, показали пистолет, получили «тройку». Хорошо, хоть тройкой удовлетворились! Бандиты! Девок снимают. И проститутки здесь учатся! Экономистки! Тьфу! Интересно, Гречишникова пришла сегодня?»

Понимая, что он опоздал, Мирошкин решил не подниматься на кафедру, а идти сразу в аудиторию. Пара уже началась, но коридоры были полны студентов — никто не спешил занять учебное место. «Какие все одинаковые, — рассматривал окружающих Андрей Иванович. — В восьмидесятых человек, идя по улице, мог встретить с десяток людей, одетых в такую же рубашку, как у него! Но тогда это объяснялось дефицитом, плановым производством. А теперь! Все опять похожи друг на друга, но уже по своей воле. И дело даже не в оттенках, и не в том, что девки ходят в одинаковых облегающих штанах и кофтах, и не в том, что они все, как по команде, прекратили носить лифчики и оголили пупки. Тут как раз, может быть, кризис повлиял. Хотят выглядеть модно, а денег нет — шляются по рынкам, а там все однотипное. Но ведь у них и фигуры стали какие-то стандартные. Тощие, с большими сиськами. Откуда все это выросло?! Лет десять назад не было столько таких, наоборот, казалось, кругом или «крепенькие» — по нынешним стандартам, толстые, — но с бюстом, или тощие, но плоские — выбрать некого… И все нынешние молодые люди хотят быть только юристами или экономистами — как раньше инженерами. Интересно, что будет делать эта масса лишних людей лет через десять? Выйдет на улицу? А куда их денет второй Сталин, если пройдет куприяновский сценарий? На лесоповал бросит, или землю копать, или БАМ восстанавливать — так, кажется, Куприянов говорил? Как все-таки Саня меня зацепил — всерьез представляю, что это может стать реальностью. Вот до чего кризис доводит! Так фашисты и приходят к власти — кто-то во все это поверил, сильно этого захотел, кто-то испугался и проголосовал — считай, тоже поверил, и понеслось…»

В аудитории сидело шесть человек — это из двадцати пяти имеющихся в списке. Старшие коллеги по кафедре когда-то, давно уже, успокоили Мирошкина: такая посещаемость, к сожалению, норма. А после обвала августа многие из преподавателей были убеждены — те, кто в этих условиях ходят на занятия, — герои. «Кого-то после кризиса уволили, у кого-то своя фирма лопнула — и такие учатся — им не до лекций, а кто-то боится сокращения — вот и работает день и ночь. Какая уж тут учеба? Пришел — уже зачет!» — так видел ситуацию известный кафедральный добряк доцент Ланин, но этот полупарализованный бедняга вообще казался Мирошкину блаженным. Андрей Иванович поморщился — в аудитории пахло какой-то мерзкой кислятиной. «У кого-то кроссовки воняют, что ли? Или тряпка грязная скисла?» Проверить наличие людей не представлялось возможным — староста также отсутствовала, а следовательно, не было и журнала. «Совсем Дашка распустилась», — подумал Андрей Иванович.

Дарья Купина была лаборанткой на кафедре, а по совместительству старостой в группе экономистов, у которых Мирошкин вел занятия. Кроме Купиной он хорошо запомнил фамилию только одной студентки — Зинаиды Гречишниковой — и не потому, что этому могли способствовать редкое имя девушки или ее броская внешность — Гречишникова была высокая, рыжеволосая, довольно интересная девица. Несмотря на всю ее яркость, Мирошкин вряд ли сумел бы так запомнить студентку, которая всего один раз побывала на его занятиях. Нет, он просто знал ее раньше — Гречишникова была гражданской женой друга мужа подруги Ирины Мирошкиной (жены Андрея Ивановича). Как-то Мирошкины были приглашены на день рождения этой подруги — ее звали Кира, — где собралась шумная и пестрая компания — еврейские «девочки» из дачного кооператива врачей с мужьями со стороны именинницы и толстые, сильно пьющие «мальчики» с женами или без таковых со стороны Олега — мужа Киры. Мирошкину — одноклассницу хозяйки дома — пригласили скорее постольку-поскольку. Они в последнее время мало общались. Олег, работавший водителем у какого-то солидного бизнесмена и прилично получавший, обращался к Андрею Мирошкину с иронией, превратившейся после произошедших в ходе застолья обильных возлияний в едва скрытое презрение. Учитель был для него не человек. Зато душой компании был друг Олега — Сергей, служивший милиционером. Сергей травил истории из милицейских будней, в которых речитативом звучало: «И тут мы выпили». Рядом с ним и сидела одетая в красное платье рыжеволосая Зина, фамилию которой Андрей Иванович узнал, когда встретил в качестве студентки Института права и экономики. На дне рождения их тандем с Сергеем привлек внимание Мирошкина еще и тем отношением, которое демонстрировал милиционер в отношении своей спутницы. Он громко требовал, чтобы Зинка то почесала ему спину, то сбегала в прихожую за сигаретами, и эта, в общем, красивая женщина безропотно выполняла все желания своего рано разжиревшего коротконогого повелителя.

Когда наутро, обсуждая гостей Киры, Андрей Иванович подивился столь скотскому обращению Сергея с Зиной, жена с презрительной миной на лице сообщила Мирошкину, что в этом как раз ничего удивительного нет, ведь Зинка бывшая проститутка. Андрей Иванович был потрясен. Нет, он, конечно, знал о существовании такого сорта женщин и даже был сторонником легализации проституции, хотя что лично ему могла дать эта легализация, вряд ли мог объяснить. Эти женщины существовали в каком-то параллельном пространстве — в качестве героинь «горячего» телевизионного сюжета об отлове «ночных бабочек» в результате милицейской операции, или как раздел в газете «Центр-плюс», которую регулярно засовывали в мирошкинский почтовый ящик. Там, сразу после предложений, исходящих от «потомственных» колдунов и колдуний, приворожить и заговорить помещались телефоны всех этих «Кисок», «Куколок-незабудок», «Дюймовочек», «Фей», «Студенток» и прочих «Моделей», суливших «Дешево» в течение 24 часов невнятные «Все», «Рай», «Досуг», «Выбор», «Массаж», «Развлечения» или вполне внятное «осущ. все фант. сост. дам и господ». Реальных проституток до встречи с Гречишниковой Андрей видел всего раз, когда они с Лавровой возвращались поздно вечером домой и в центре Москвы, недалеко от станции метро «Маяковская», натолкнулись на строй девиц, которых изучали мужики, сидевшие в нескольких автомобилях, припаркованных неподалеку. Андрея тогда охватило чувство гадливости. И вот у Киры такая же проститутка сидела с ними за одним столом. Тьфу!

— Как же Сергей с ней познакомился? — спросил Андрей Иванович жену.

— Да как?! Он ведь милиционер. Вообще часто услугами проституток пользовался. Слышал про «субботники» в отделениях милиции, когда проститутки бесплатно обслуживают милиционеров?

— Так он что же — на «субботнике» с ней встретился?

— Как романтично ты это назвал: «встретился». Нет, все было иначе. Только никому… Сергей рассказывал Олегу, Олег — Кире, а та — мне. Ты понял? Никому! Сергею приятели однажды предложили съездить на — как они сказали — «охоту». Их было четверо, каждому дали по такому специальному ружью, стреляющему шариками с краской, а охотиться они должны были на голых девок, которые в одних кроссовках с распущенными волосами бегали по лесу. Одна — Олег Кире рассказывал с такими подробностями, как будто сам там был, — так вот, одна здоровая с пятым размером — «лосиха», две другие мелкие — «зайчик» и «белочка», а Зинка — «лисичка», потому что рыжая. «Охотники» занимали места в кустах, а девицы бежали мимо по намеченному маршруту и собирали флажки. Это чтобы они не вздумали схитрить и сойти с дистанции. Вот «лисичку» Сергей и подстрелил. Потом они ужинали на трофеях — «подстреленные» девки, по-прежнему голые, изображали стол, на них положили круглую крышку, и они пару часов простояли на карачках, пока «охотники» ели. А потом каждый свой трофей трахнул. Говорят, такая «охота» — дорогое удовольствие… Уж не знаю, чем Сергея эта «лисичка» зацепила, вроде пожалел он ее — красивая девка, бегает по холодному осеннему лесу в чем мать родила, вся в синяках от шариков — в общем, он ее забрал. «Хозяева» с ментами спорить не стали. Теперь с ним живет. А сама приехала черти откуда. Из Сибири, что ли? Он ее одел, обул и куда-то собирается пристроить учиться…

Андрей Иванович был немало удивлен, когда обнаружил, что бывшую «дичь» пристроили учиться в институт, в котором он преподавал. Все-таки тесен мир! Он, правда, так и не понял — узнала его Зинаида или нет, — слишком стремительно она пропала. Ирка как-то рассказала мужу, что у Сергея с его «рыжей» — «ну, помнишь, на дне рождения у Киры, бывшая проститутка, ты еще на нее весь вечер пялился» — проблемы, «она опять запила». Жена клялась, будто не проговорилась о том, что Андрей Иванович учит Зинку, но Мирошкин боялся как бы на экзаменах за Гречишникову не стали просить. Это могло поставить его в неловкое положение из-за ее посещаемости. Но, с другой стороны, он был рад, что Зинаида не появлялась, — Мирошкин не знал бы, как себя вести со своей скандальной знакомой, сиди она на занятиях регулярно.

Вот и на этот раз Гречишниковой в аудитории не было. Зато те немногие, что здесь присутствовали, порадовали Андрея Ивановича своей тягой к знаниям — они все расселись на первых-вторых рядах. Даже Паша и Саша, торговавшие запчастями на рынке и, как всегда, явившиеся на пару выпивши, неожиданно заняли первую парту, отчего казались несколько смущенными. «С чего бы это? Неужели достучался? — сердце Андрея Ивановича сжалось. — Заинтересовал? Или их так привлекает только Иван Грозный?»

Внешняя и внутренняя политика первого русского царя была сегодняшней темой. Столкнувшись с тем, что студенты ничего не знают и не делают вплоть до самого экзамена, Андрей Иванович давно уже не практиковал опросов на семинарах. Он, по существу читал студентам еще одну лекцию, дополняя или иногда противопоставляя тому, что обучающиеся могли почерпнуть по этой теме из лекционного курса Ольги Сергеевны Богомоловой, за которой в этом году не кандидат наук Мирошкин вел семинарские занятия. Богомолова, читавшая лекции, практически не отступая от материала учебника, была неприятно удивлена, когда лаборантка Купина поведала ей: «Андрей Иванович рассказывает все по-другому, а когда я спросила его, кому верить — учебнику (считай — Ольге Сергеевне) или ему, — улыбнулся и сказал, что в науке по этому вопросу нет единства мнений, но он сам стоит на точке зрения, практически общепринятой в наши дни, а учебник — на представлениях, которые господствовали среди ученых не менее полувека назад». Такое заявление вполне сошло бы с рук Мирошкину, если бы он по-прежнему вел занятия за Ланиным, но Богомолова, к которой в качестве «подмастерья» (определение Краснощекова) его прикрепили в этом году, была, как многие старые девы, женщина нервная, а потому — обидчивая. Мирошкин знал, что она собирает на него «матерьяльчик», но ее потуги ему повредить казались смешными — слишком мизерной была зарплата преподавателя в ИПЭ. Богомолову он считал попросту сумасшедшей бабой, чему, кажется, имелись все основания — Ольга Сергеевна, судя по всему, комплексовавшая по поводу своего незамужества, еще задолго до появления на кафедре Куприянова и Мирошкина, в благословенные времена исторического коммунизма, придумала весьма оригинальный выход из положения — она вдруг сообщила коллегам, что давно состоит в браке и изобразила мифического мужа человеком, занимающим весьма ответственный пост, отчего рапространяться о нем более и не стоит. Ну, а далее она начала при каждом удобном случае самозабвенно врать, выдумывая семейную жизнь, в которой находилось место и походам в гости, и посещениям театров, и выездам к морю. Потом Богомолова «обзавелась» детьми, чем еще более развеселила коллег, с неослабным вниманием следивших за теми ляпами, которые регулярно допускала в своей «легенде» Ольга Сергеевна, периодически путавшая то имя своего мужа, то количество и пол их отпрысков. Приближаясь к пятидесяти, Богомолова, вероятно, уже собиралась добавить в свою картину мира внуков, и все ожидали, что после этого она окончательно «сбрендит»… «Нет, все я правильно сделал, решив дублировать лекции Богомоловой!» — в этом Мирошкин был твердо уверен.

Андрей Иванович собрался уже приступить к изложению своего взгляда на историю России XVI века, как вдруг один из постоянно посещавших его занятия студентов — коротко стриженный блондин в черной рубашке по имени Дмитрий — член РНЕ, как понял по значку со знакомой видоизмененной свастикой на груди молодого человека Мирошкин — поднял руку.

— Да, Дима, что вы хотели?

— Андрей Иванович, а можно мы перейдем в другую аудиторию? Напротив — свободно.

— А в чем, собственно, дело?

— Да вы сами посмотрите…

Мирошкин встал и подошел к столу, за которым сидел Дмитрий. Все пространство пола близ двух последних столов было покрыто блевотиной. Как столько дряни могло накопиться в одном человеке, было решительно непонятно! Андрей Иванович понял теперь, откуда исходил тот мерзко-кислый запах, который ударил ему в нос при входе в аудиторию, который он принял за запах тухлой половой тряпки. Наивный, кто же здесь моет полы?! Весь за минуту до того выстроенный в его сознании мирок, в котором обитали интересовавшиеся историей студенты, рухнул. Причина, заставившая их пересесть ближе к преподавательскому столу, была безобразно прозаичной…

Аудитория напротив действительно оказалась пустой. Собравшись, студенты и преподаватель заняли ее, написав на доске в оставленном помещении информацию для опаздывавших. Пока Дмитрий, Паша, Саша, Катя — постоянно посещавшая его занятия девушка, не скрывавшая, что она хочет получить за это «автомат», — и еще две девицы (Мирошкину мало знакомые из-за нечастого появления) рассаживались по местам, Андрей Иванович бросил взгляд по сторонам. Аудитория мало чем отличалась от прежней, вот только на преподавательском столе какой-то остряк нацарапал с ужасающими ошибками: «У французов — прекрасный коньяк, у немцев — хорошие машины, у русских — красивые женщины, так выпьем же за маленькую Армению, которая пьет французский коньяк, гоняет на немецких машинах и спит с русскими женщинами». Взглянув на Дмитрия с его партийным значком, Андрей Иванович подумал о том, что «черные» во многом сами заставляют себя ненавидеть: «Вот, например, и сегодня на входе…»

Наконец воцарилось спокойствие, и Андрей Иванович смог приступить к доказательству того, что опричнина Ивана Грозного не могла привести к большему объединению страны, не была она направлена и против бояр, а породила политику кровавого царя исключительно его тяга к самовластию. На тридцатой минуте дверь открылась и вошла растерянная Купина с журналом.

— Ой, Андрей Иванович, а где вы были? — бесцеремонно перебила она Мирошкина.

— Мы-то, Даша, были здесь. А вот вы, опаздывая на столько, могли бы вести себя тише.

— Я опоздала, так как не знала, что вы поменяли аудиторию.

— Мы оставили запись на доске. Если приходить вовремя — будете в курсе.

Глаза девушки метнули молнии, но она молча села на свое место. Когда пара завершилась, лаборантка, решив сменить гнев на милость, подошла к преподавателю. Судя по всему, страх получить низкую оценку оказался сильнее гордости.

— Андрей Иванович, простите меня, пожалуйста! Я сидела на кафедре, ждала вас, а потом, когда пара началась, пошла уже сама. Прихожу — никого нет, я обратно. Думаю, вас нет. А тут Ольга Сергеевна…

— Богомолова?

— Ну да! Я немного расстроилась из-за того, что пробегала туда-сюда по коридорам… В общем, сказала Ольге Сергеевне. А она начала волноваться: «Не пришел — сорвал занятие!» Домой вам звонила, спрашивала у жены, где вы, сказала, что на работе вас нет.

Теперь пришла очередь «метать молнии» Мирошкину. Он с трудом погасил в себе желание сказать Купиной все, что он о ней думает, — лаборантка была в фаворе не только у Богомоловой, но и у Краснощекова — конфликтом с ней преподаватель мог только повредить себе. Вздохнув, Андрей Иванович пошел на кафедру, чтобы позвонить домой и, если получится, объясниться с Богомоловой, пока она не начала названивать Краснощекову. «Вот так, тратишь время на всякую бессмыслицу, — думал Мирошкин, — а дело стоит. Одна молодая дура сказала другой дуре — старой, та позвонила третьей — моей жене. Та начнет нервничать, и, пока я доеду до дома, Ирка уже будет биться в психозе, я получу очередную истерику. Придется позвонить — успокоить. Нет, так положительно ничего невозможно делать — одни идиоты кругом. Приходится распутывать еще и то, что они напутали. А тут… Какая-то у меня была мысль интересная до пары?.. Да, в туалете… И я ее не додумал. Что-то по Густаву? Нет, нет, другое… Ах да! Во всем Костюк виновата». Продолжения мысль опять не имела — Андрей Иванович подошел к кафедре.

* * *

За то время, пока сходил на нет их роман с Костюк, в жизни Андрея произошли серьезные изменения — его зачислили в аспирантуру, сократили из «Роситала», и он по протекции Завьяловой поступил работать в школу Гордона. Как и обещала Маша, переезд фирмы на новое место затянулся до середины сентября. «Ребята, — сказала она Мирошкину и Поляничко, — нет ли у вас кого на примете, помочь переехать? Лучше, если перевозить будут свои, так спокойнее». Помолчав секунду-другую, Серега предложил Куприянова, и в назначенный день они вчетвером (к делу привлекли еще Андрея — сменщика Мирошкина) принялись забрасывать в крытый грузовик тюки с тканями. Когда машина совершила уже две ездки до завода и обратно, Куприянов поинтересовался у крутившейся вокруг машины Маши, сколько она намерена им платить.

— Ну, не знаю. Я, честно говоря, пока еще не думала, — замялась хозяйка.

— Я тут вчера уточнил расценки. Грузчики получают шестьдесят тысяч за один час работы.

Маша посерела лицом — была половина третьего дня, ребята трудились уже более пяти часов, а еще оставалось перевозить часть склада, станки и офис. За один день они явно не управятся. Она взглянула на Поляничко и Мирошкина. Те были смущены наглостью Куприянова, но молчали. Сменщик Андрей стоял, открыв рот. Маша отчаянно кивнула головой: «Хорошо, будем исходить из этих расценок. Только сегодня нужно обязательно перевезти станки и тюки. Коробки с документацией оставим на завтра». Куприянов понимающе улыбнулся: «Как скажете». Они корячились до восьми вечера, а потом хмурая Тамара Геннадьевна выдала им на троих шестьсот тысяч рублей — грустный Андрей, под строгим взглядом тетки, отказался от денег, пролепетав, что он-де «просто приехал помочь, «Роситал» — это почти семья» и так далее. «Ну, как знаешь, — спокойно произнес Куприянов, — семья так семья».

Когда они делили деньги, Поляничко с уважением сказал Куприянову: «Ну, Саня, не знал я, что ты сможешь вот так с ней… Надо же, за один день половину обычной месячной зарплаты получил. А Машка небось нам ничего вообще платить не хотела. То-то я смотрю, когда рассчитывала нас, накинула лишних пятьдесят тысяч. А Андрей этот — хитрая жопа, ему пообещали место экспедитора, вот он и запел: «семья», «просто так». Она и девок из цеха заставит на халяву пахать — они уже неделю как с работы на два часа позже обычного уходят. А завтра еще и коробки будут из офиса таскать — нас-то вряд ли позовут».

— Куда ты теперь, Серега? — Мирошкина мучил вполне шкурный интерес.

— Предложили место в охране на цементном заводе. — Поляничко поглядел на Андрея и с особым выражением в голосе добавил: — Одно.

Так Мирошкин остался безработным, имея в кармане чуть более миллиона. Впереди была бедность. Во время собеседования в конце августа в школе ему посулили для начала девятый разряд, что давало чуть более двухсот тысяч за восемь уроков в неделю — по средам и пятницам. В общем, негусто, и даже с учетом стипендии аспиранта выходило меньше его доходов в студенческие годы. Но директор пообещал ему скорое повышение до одиннадцатого разряда и предложил с будущего года взять в школе полную ставку. Мирошкин, не очень веря в возможность этого, все же обещал подумать и тут же выторговал себе отпуск в первые три недели сентября и справку о том, что работает в школе с июля. Последнюю его надоумила взять все та же Завьялова:

— Если получится, когда тебя зачислят на учебу, подадим в отдел аспирантуры, там у меня знакомые. Получишь стипендию за три месяца.

— Почему?

— Потому, что получишь. Ты не спрашивай, принеси справку, а дальше уж я сама схожу куда надо…

Кстати, идея с учебным отпуском также принадлежала ей. Теперь общение с Завьяловой стало казаться Мирошкину очень полезным. А еще после вступительных экзаменов в аспирантуру она поила его чаем у себя на кафедре и ни на что, казалось, уже не претендовала, хотя никогда не упускала возможности проходя мимо коснуться мирошкинского плеча или во время чаепития как бы невзначай положить руку на его колено. «Хорошо иметь такого советчика, — подумал Андрей о Завьяловой, когда прочел в глазах подписывавшего ему требуемую справку Гордона восхищение наглостью молодого коллеги. — Даже этого жука поразил». То, что Гордон — жук, Мирошкину открыла тоже Завьялова: «Да он взяточник! Об этом у нас на кафедре говорили. Пару лет назад взял с одного родителя два миллиона за то, чтобы его дочурку из школы не выгнали. У той сорвало крышу… В общем — «бойз, бойз, бойз». Она целую четверть прогуляла, вот и пришлось ее папе раскошелиться. Правда, говорят, если Гордону попадется действительно талантливый ребенок, то его в школе и холят, и лелеют, и причем совершенно бесплатно. Он считает, что платить должны богатые дураки». Ну, что ж, эта позиция даже вызвала тогда у Мирошкина невольное уважение. Два миллиона за такой пустяк! Еще два года назад! Сейчас это, в общем, не так чтобы и очень много.

Свой миллион Андрей почти потратил за одну неделю — купил новый свитер, осенние ботинки на тяжелой подошве и еще одну пару левайсовских джинсов — надо же приодеться к началу карьеры учителя. Осталась какая-то мелочь — хорошо, родители подарили Андрею пару сотен тысяч в честь зачисления в аспирантуру. Никакого послабления Мирошкины-старшие после окончания их сыном университета в итоге не ощутили. Они знали, что зарплата учителя низкая, стипендия аспиранта тем более, а жить Андрей будет в Москве, — в общем, все осталось по-прежнему: они оплачивали комнату в квартире Игнатовой и изредка подкидывали сыну денег на питание. Впрочем, финансовое положение родителей к тому времени стабилизировалось. С сахаром, правда, было покончено — теперь Иван Николаевич занялся издательским бизнесом, они с компаньонами открыли типографию, нашли парня, который мог делать макеты… Слегка помучившись по поводу своего «паразитарного существования», Андрей Иванович, так теперь звали вчерашнего студента его ученики в школе, успокоился, решив, что он обязательно найдет дополнительные источники дохода и наконец слезет с родительской шеи. Учительствовать он тогда планировал максимум год.

Стремление зарабатывать стимулировалось еще и желанием вернуть Костюк. Она не выходила у него из головы. Проезжая в метро, Мирошкин высматривал Настю среди пассажиров, мечтал случайно встретить на улице, один раз даже приезжал к ее дому и допоздна сидел у подъезда. А еще пару раз она ему снилась, и это только были те два раза, когда он смог запомнить сны, и потом под впечатлением увиденного грезил о ней уже наяву, перебирая в памяти подробности приснившегося еще несколько дней. Думал он о Костюк, казалось, беспрестанно: «Где же она? Что с ней? Не передумала ли? Почему она меня бросила? Потому что я беден и бесперспективен? Потому что у меня были бабы до нее и я ей рассказал про Лаврову? Ох, какой дурак! Или потому, что она до сих пор любит другого, того, который обращался с ней по-свински? Ах да, она же сама сказала. Ну, почему по-свински? Просто не замечал ее, и все! Еще один дурак! Нет, не бывает такой любви. Не может она его так долго любить! Возможно, я ей просто надоел! А вдруг она передумала и теперь боится позвонить? Стесняется. Вчера по телевизору показали «Утомленные солнцем», а мы его смотрели в кинотеатре вместе. Может быть, она вспомнила обо мне? Позвонит ли? Каждый борется за свое счастье, и если человек по-настоящему этого желает, он обязательно позвонит. Тем более что она сама виновата. А может быть, она этого не делает из гордости? Но почему тогда я еще больше должен унижаться и звонить ей сам? Господи, как же было бы хорошо, если бы она позвонила! А может быть, она ищет повод? Мой день рождения? Она знает, когда он. Но до него еще так долго. А так ли она мне нужна? Нет, нужна, нужна! Она — лучшая! Как жаль, что она сегодня не со мной! Как жаль! Почти как у «Браво»? «Как жаль, что ты сегодня не со мной». Как жаль! Как жаль! Как жаль! Как я был счастлив с ней! Как плохо без нее!»

Решив повысить свое благосостояние, Андрей надумал заняться репетиторством, съездил в Заболотск и на родительской «Ятрани» набил объявления: «Квалифицированная подготовка к вступительным экзаменам в высшие учебные заведения по предметам: «история» и «основы современной (мировой) цивилизации». Обращаться по телефону…» Вернувшись в Москву, отправился расклеивать, но полил дождь, и пришлось возвратиться на Волгоградку. Только через несколько дней Мирошкину удалось облепить своими обращениями заборы и остановки общественного транспорта близ метро «Кропоткинская», «Парк культуры», «Фрунзенская», «Университет», «Проспект Вернадского» и «Юго-Западная». Выбор станций метро объяснялся двумя факторами — через них Мирошкин возвращался из педуна, где ему теперь приходилось слушать лекции по философии, и, самое главное, он слышал, что районы близ них относятся к категории престижных. В мечтах Андрей рисовал, как он носится по Москве от ученика к ученику, собирая с них по двадцать долларов за занятие — как англичанка. Он даже задумался над тем, где ему при таком напряженном ритме жизни стоит обедать, ведь заезжать на Волгоградку будет не всегда удобно. Макдоналдс представлялся наиболее подходящим местом для быстрого принятия пищи, и не только потому, что эти закусочные были единственным подобием ресторана, с которым Мирошкин познакомился за годы студенчества. Нет, главным было то, что жующими гамбургеры и потягивающими на ходу из больших стаканов газированные напитки ему виделись все занятые и деловые люди. Так по крайней мере было в американских фильмах.

Не желая предаваться пассивному ожиданию, он принялся читать газеты с предложениями работы и даже съездил в гостиницу «Космос» на собеседование в некое турагентство, проводившее отбор персонала. Его устроила бы предложенная зарплата в сто пятьдесят долларов, но работать предлагалось ежедневно с часу до девяти. «А как же писать? — думал Мирошкин. — Когда собирать материал? Да что же, я из-за сотни баксов науку задвину?! Я же аспирант! Учитель!» В конце концов за место в турагентстве еще предлагалось побороться и результат борьбы был весьма и весьма призрачным. Так что от ее продолжения Андрей Иванович отказался достаточно спокойно. Он ждал реакции на свои объявления, но звонок был всего один — узнав, что Мирошкин собирается готовить абитуриентов в педагогический университет и намеревается брать за свои услуги пятнадцать долларов (желая привлечь клиента, Андрей сразу назвал меньшую сумму), звонивший мужчина вежливо обещал подумать и распрощался, чтобы больше не позвонить никогда. А проехав через неделю по местам расклейки объявлений, Андрей не обнаружил ни одного — все они уже были сорваны дворниками…

Выпал и растаял первый снег, с дачи вернулась Игнатова, и Мирошкин вдруг остро ощутил, что «сезон» прошел, а он, в общем, остался ни с чем. Вроде бы ничего ужасного — к этому времени он обычно даже планировал оставаться «ни с чем». Но тут речь шла о другом, о том, что пропало лето. «Все время убил на ожидание, — думал Андрей, — даже не потрахался толком». Он начал опять знакомиться с девушками в метро, но все было не то и не так, да и, в общем-то, смысла в этом не было — куда их теперь приводить? Что-то изменилось и в нем самом, подходя к очередной незнакомке, он не искрил остроумием и не стремился поразить интеллектом при поддержке неплохо развитых бицепсов, которыми молодой человек раньше неизменно играл под свитером. Андрей не чувствовал куража, а это уж было совсем плохо. Девушке казалось, что, подступая к ней, он делает над собой усилие, оказывает ей одолжение, что ли. И если разобраться, это было действительно так — Мирошкиным владела скука, он не искал любви. В голове у него по-прежнему царила Костюк. Все встречавшиеся девицы рассматривались им в качестве претенденток на роль некого сексуального тренажера — не более. При этом полового голода у него тоже отчего-то не было. При той душевной вялости, которая им владела, Мирошкина вполне удовлетворял онанизм, где героиней его грез неизменно выступала нагая и осыпанная золотом волос генеральская дочка. А новая девушка ему была теперь нужна скорее для «галочки», для успокоения по поводу того, что лето не пропало. И потому после общения с ним у девиц оставалось чувство недоумения. Пару раз его «отшили», и Андрей лениво решил, что теперь он будет знакомиться только с теми, которые первыми дадут ему повод. В условиях подступавшего безденежья такие «активистки» казались ему «выгоднее». То, что таким образом он «сокращает количество» и «ухудшает ассортимент», не смущало — ведь в глубине души Мирошкину вообще ничего не хотелось. «Знакомство наверняка произойдет тогда, — думал теперь Андрей, — когда ты этого не ждешь. Ты сам поймешь, что эта женщина предназначена для тебя. Она даст тебе это понять. Так было всегда».

Наконец Мирошкину попался «подходящий экземпляр». Это произошло на «Лубянке» — Андрей собирался выходить из метро, чтобы, изучив новинки в «Книжном мире», далее направить свои стопы к Исторической библиотеке. В вестибюле станции он встретился глазами с девушкой, довольно симпатичной, но несколько ярко, не по-московски, накрашенной и одетой не по погоде — в плащ, который изначально и привлек внимание молодого человека, — в таком же ходила в незабвенную осень 90-го года Мешковская. «Или небогата — донашивает старую одежду, или провинциалка, — решил Мирошкин, — у них в моде всегда такой же раскрас и одежда, которую в Москве не носят уже несколько лет». Девушка ему улыбнулась, и Андрей решил попытать счастье. Она зашла в поезд, который отъезжал в сторону, откуда Мирошкин прибыл только что, — в сторону «Юго-Западной». Никуда не спешивший аспирант направился следом за ней в вагон и, не теряя времени на «игру в гляделки», подступил к незнакомке: «Здравствуйте, может быть, познакомимся?» За секунды, которые прошли между тем, как девица заняла свое место в вагоне, взявшись рукой за поручень, а Мирошкин обратился к ней, ему стало ясно, что отказа не будет. Это читалось в напряженной фигуре девушки, во взгляде, которым она следила за ним все с той же улыбкой на лице. Так же он познакомился с Костюк, может быть, и на этот раз повезет? Да, отказа не последовало. Ее зовут Саша. Чем она занимается? Учится, но на вечернем отделении. Что сейчас намеревается делать? Ничего. У нее случилось несчастье — только что в метро вытащили из сумки кошелек и ключи. Как быть? Она не знает. Сейчас у нее дома никого нет, так что два часа ей предстоит гулять по метро, пока там кто-нибудь не появится. И еще ей страшно — будут ругать. Он предлагает провести эти два часа вместе? Развлечь ее? О, она, право, не знает… Может быть. А куда они пойдут? Да, она голодна.

Он повел ее в Макдоналдс. Там за большими стаканами колы, парой «Биг-Маков» и картошкой фри — «Хорошо, что хоть деньги с собой были» — беседа продолжилась. Откуда она? Из Тувы. А как он догадался, что она не москвичка? Андрей окинул взглядом ее лицо, в котором читалось пусть отдаленное, но присутствие восточных черт, темные, распущенные по плечам волосы и подумал: «Вот попал!» Но вслух он только заметил, что не знает, как понял, что она приезжая. Давно ли она в Москве? Уже два месяца. Снимает квартиру. Ходит на курсы менеджеров-референтов. Как называется столица Тувы? Кызыл, но она не оттуда, а из городка неподалеку — Саша назвала странное нерусское название, которое совсем не отложилось в памяти у Андрея. Что? А, нет, она не тувинка. Ее фамилия Серкова. Сколько ей лет? Двадцать. Чем занималась дома? Училась. В школе и училище. Она, между прочим, закончила курсы массажистов и вышла в финал республиканского конкурса красоты. «Хороший набор, — подумал Мирошкин, — как раз для покорения Москвы». Саша, в свою очередь, перешла в наступление. Что это они все о ней и о ней?! А он чем занимается? А он, оказывается, потомственный москвич, закончил исторический факультет МГУ, сейчас учится в аспирантуре. Работает? Нет, пока не работает. Правда, во время учебы работал в совместной российско-итальянской фирме менеджером. Его даже хотели направить на годовую стажировку в Италию, но это означало бросить науку, а он без нее не может. Поэтому, поступив в аспирантуру, он решил вообще уволиться. Жалеет? Нет, не жалеет. А сейчас тем более. Ведь он бы уже месяца три как жил в Риме, и тогда они точно не познакомились. Саша смущенно потупила глаза. Андрей подумал, что он в жизни никогда так самозабвенно не врал, но останавливаться не собирался. Он решил, что знакомство с финалисткой тувинского конкурса красоты закончится сегодня же, причем там же, где и началось, — в метро. Поэтому можно было не смущаться и дальше. Чем там она интересуется? Ах, да… Что он собирается делать потом? Ну, он видит себя в политике. Уже сейчас является руководителем молодежного крыла общества «Обновление» и по совместительству — помощником Зюганова. Как к его увольнению отнеслись родители? Спокойно. Папа у Андрея вообще считает, что надо заниматься в жизни тем, к чему лежит душа. Недаром он генерал-майор. А мама… Тут Саша пришла ему на помощь:

— Ну, мама есть мама.

— Да, именно так. У нас все в семье решают мужчины. А потом, я от родителей уже давно мало завишу. С первого курса живу, можно сказать, самостоятельно — с бабушкой. А бабушка предпочитает проводить время на даче — там у нас домик.

— Представляю, какой там домик…

— Ну, у соседей круче… Так что приходится самому себя обслуживать и поддерживать нашу с бабушкой двухкомнатную квартиру.

Саша смотрела на него во все глаза.

— Ну что, пойдем? У тебя, наверное, дома кто-то уже появился, — Мирошкин решил, что пришло время прощаться.

Она посмотрела на часы.

— Да, наверное. Ох, как не хочется с тобой расставаться. Спасибо тебе. Сейчас приду, и мне устроят… Даже страшно возвращаться.

— Кто устроит? Ты снимаешь комнату? — Андрей про себя считал, сколько раз за время их разговора его собеседница впала в противоречие. Получалось, не менее двух: не «вечерка», а какие-то «курсы», не «квартира», а «комната». Наверное, как он у Игнатовой. На секунду ему стало стыдно перед девушкой. Ведь она такая же, как и он. Но он быстро взял себя в руки. Она кивнула.

— Да, комнату. Можно так сказать.

— Давай я тебя провожу. Не так страшно будет возвращаться.

— Проводи.

Дорога от «Пушкинской» до «Кропоткинской» заняла немного времени. «А неплохой она райончик выбрала», — подумал Андрей, когда увидел, что в вестибюле станции Саша повернула в сторону Гоголевского бульвара. Они вышли на улицу и некоторое время шли молча. Лицо девушки с каждым шагом становилось напряженнее. «Не бойся, — Андрей взял ее за руку, — ничего она тебе не сделает». Девушка ответила вялой улыбкой, но руку у него не отняла. «Почему именно «она ничего не сделает», а не «он», — промелькнуло в голове у молодого человека. У поворота в Сивцев Вражек она остановилась.

— Ну, Андрюша, вот мы и пришли. Дальше меня провожать не нужно. Дашь мне свой телефон? Я позвоню. Свой я пока дать не могу. Не хочу смущать хозяев, — она выжидательно смотрела на него, Мирошкин хотел было уже надиктовать какую-то абракадабру из цифр, по которым Серкова могла звонить до посинения, но тут у него возник новый план. Ему захотелось посмотреть, в каких условиях обитает девушка.

— Я провожу тебя до дверей. Если надо, объясню хозяйке про ключи и деньги. Скажешь, что мы вместе ходим на курсы и все такое.

Он вновь взял девушку за руку и повлек в переулок. Нехотя, как показалось Андрею, она поддалась.

— Вот здесь я живу, — Саша указала на открытую дверь подъезда. Дом был старый, как, впрочем, и все дома в этом районе. Андрей чего-то ждал, но чего, он не мог сформулировать. В первый день знакомства ждать прощального поцелуя глупо, но Саша вдруг улыбнулась и потянулась к его щеке. Наверное, она бы его чмокнула, но подъездная дверь открылась, и девушка отстранилась. На улицу вышла женщина лет пятидесяти с сигаретой руках. «А, Саша, ну, наконец-то, — услышал Андрей. — Где ты ходишь? Я прихожу, все закрыто. Владимира Николаевича тоже нет. Я даже в туалет отлучиться из магазина не могу. Здравствуйте, молодой человек». Мирошкин поздоровался, он не понимал, что происходит. Серкова стояла с лицом белее бумаги. Закурив, ее знакомая продолжала: «Что же ты стоишь, пригласи молодого человека в лавку. Пусть посмотрит нашу продукцию, может быть, что-нибудь и приобретет». Саша взяла руку Андрея в свою ледяную ладонь и повела в подъезд. Женщина осталась на улице. Молодые люди поднялись по подъездным ступенькам и вошли в первую квартирную дверь.

— Вот здесь я и живу, — глаза девушки буравили лицо Андрея.

— Что это?

— Это детский развивающий клуб «Носорог». Там — помещение для обучения игре на гитаре и балалайке, дальше комната театрального кружка, потом — изостудия, а тут — книжная лавка. Книжки любишь? Вот, можешь что-то у нас купить. Дальше по этой стене — кабинет директора Владимира Николаевича, комната для отдыха сотрудников, кухня, ванная и туалет.

— Так ты здесь и живешь?

— Живу.

— Где?

— А везде, — в голосе Саши появилась злость, — тебя детали интересуют?

Она потащила его по обшарпанному коридору, со стенами, покрашенными зеленой краской. «А линолеум какой истертый», — пришло в голову Андрею.

— Вот здесь живу, и здесь, — Саша открывала двери в помещения и указывала на стоявшие в них диваны, — а иногда еще и здесь.

В кухне она вынула из-за холодильника раскладушку с засунутым в нее постельным бельем: «Тоже показать?! Да, я здесь живу. Мою полы, торгую в лавке, охраняю — за ночлег и еду». Андрей растерянно забормотал: «Ну, что ты, Сашенька? Зачем ты так? Чем я тебя обидел?» — «Прости меня. Конечно, ничем. Ты мне так понравился. Ты такой классный. Ну, не могла я тебе всей правды сказать. Боялась, ты со мной и разговаривать-то дальше не станешь…» Она стояла перед ним, опустив голову. Мирошкин подошел к ней и взял руками за плечи: «Ну, зачем ты так? Лучше было всю правду сразу сказать. Неужели ты думаешь, что главное в человеке — московская прописка. Ты ведь такая красивая. Я как увидел тебя в метро — обомлел. А все остальное — неважно». Он прижал девушку к груди и, вдохнув запах недорогого парфюма, поцеловал в голову. Она подняла к нему свое заплаканное лицо и потянулась к лицу Андрея губами. И он поцеловал ее…

В коридоре хлопнула дверь. Саша отстранила его и с какой-то покровительственной истомой в голосе прошептала: «Ох, мужики, мужики… Посиди здесь. Я постараюсь эту старую мегеру уговорить». Она выбежала из кухни. «Что я делаю? — Мирошкин тупо уставился на торчавшую из раскладушки простенькую ночную рубашку. — Надо бежать, бежать. О, Господи! У нее еще и веснушки». В дверях возникла Саша: «Пойдем. Я сказала, что мы вместе учимся и ты зашел мне кое-что объяснить по курсам. У нас есть минут двадцать, пока директор не пришел». Лицо у нее было торжествующее. Они прошли в комнату отдыха. Усаживаясь на драный на подлокотниках диван, Мирошкин спросил: «А директор — это кто?» — «Ну, Владимир Николаевич. Алексеев его фамилия. Прекрасный человек. Он знаком с моей старшей сестрой, она теперь живет в Петербурге и работает моделью. А я решила в Москву ехать. Вот она меня к нему и направила. Он меня и на курсы устроил, и деньги заплатил. А здесь поселил с условием — работай и живи, но чтобы никаких парней. А я вот, видишь, как поступила. Главное, чтобы Валентина ему ничего не рассказала», — Саша кивнула головой по направлению книжной лавки. Она сняла с себя плащ, под которым оказалось желтое вязаное платье — фактически чуть удлиненный шерстяной свитер, он едва прикрывал попу девушки. «Самодельный», — оценил Андрей. Нет, ничего не скажешь, эта самоделка, не скрывая длинные красивые ноги своей хозяйки, в то же время удачно подчеркивала симпатичные округлости ее тела. «Троечка», как минимум! Мой размерчик», — определил молодой человек размер девичьей груди. Увиденное заставило Андрея изменить свои планы в отношении девушки. Он встал с дивана и подошел к Саше: «Только давай договоримся — впредь говорить друг другу только правду». Он потянул ее за руку к себе и попытался поцеловать. На этот раз она вывернулась, вновь произнеся это свое игриво-бабье: «Ох, мужики!» Андрей засмеялся и сел на место.

— Так зачем же ты приехала в Москву? Чего ты хочешь добиться?

— Пока не знаю… Владимир Николаевич сказал, чтобы я думала и присматривалась.

— А почему он запрещает тебе встречаться с молодыми людьми? Может быть — ха-ха — ты ему самому нравишься. Для себя бережет?

— Ты что! Ему лет шестьдесят. Он очень хороший человек…

Когда Саша пресекла вторую попытку Мирошкина поближе изучить ее тело, он засобирался домой.

— Ты обиделся?

— Нет, что ты. Просто у меня тоже есть дела. Давай встретимся завтра. Когда ты сможешь освободиться?

— Завтра… Завтра у меня курсы в шесть вечера… Я думаю, что смогу отпроситься где-нибудь в два. Приходи в книжную лавку и будь там. Я оденусь, зайду попрощаться с продавцом — завтра Валентины не будет — а ты иди за мной на улицу.

— Хорошо. Только я приду в половине третьего. — Мирошкин прикинул время, необходимое ему на дорогу от школы, и заложил в него небольшой запас.

Остаток дня Андрей убеждал себя не связываться с этой «шалашовкой» — так он почему-то называл Сашу — пугал себя хваткими провинциалками (в сравнении с Серковой он казался себе москвичом), но в половине третьего следующего дня уже копался в скудном книжном развале клуба «Носорог». «В конце концов, — думал молодой человек, — мне ничего не грозит. Ничего она про меня не знает, а если не буду дураком, то и не узнает. А в остальном… Личико, конечно, простенькое — девушка, видно, «из народа», но фигурка точеная, ножки… Чего я?! Ищу какую-то безумную страсть. Вот Поляничко сколько баб за эти годы в подвал перетаскал! А я все в мечтах витаю. Надо проще подходить к вопросу. Главное, всегда носить при себе презервативы». Презервативы, кстати, лежали в боковом кармане куртки. Из дальних комнат клуба слышалось треньканье на балалайке.

— Андрей, пойдем со мной.

Он оглянулся. Перед ним стояла Саша, одетая в белую футболку, старые джинсы и тапочки. «Точно, «троечка», — определил Мирошкин, ощупав ее глазами. — Ой какое лицо колхозное». Волосы девушки были убраны в хвостик, и теперь в глаза особенно бросались ее полуазиатский разрез глаз и курносый нос в веснушках. Такая прическа ее явно простила и портила.

— Куда пойдем? — Андрей был удивлен тем, что девушка не одета для уличной прогулки.

— Владимир Николаевич хочет с тобой поговорить.

«О, Господи, — подумал Мирошкин, — только этого мне еще не хватало». Они двинулись на звук балалайки. Владимир Николаевич оказался атлетически сложенным мужчиной — стариком его нельзя было назвать, слишком он был крепок — со строгим лицом и большой седой шевелюрой. «Чем-то похож на сердитого льва», — определил Андрей. Директор клуба восседал на стуле, а перед ним терзал балалайку сидевший на табурете мальчик лет десяти. «Вот-вот, — сурово ободрял его страдания Владимир Николаевич, — уже лучше». Появившимся в дверях молодым людям он бросил только: «Обождите», — и Саша повела Андрея на уже знакомую кухню. На его вопросы о содержании предстоящей беседы с директором она отвечала незнанием и с таким напряженным вниманием всматривалась в лицо Мирошкина, как будто ждала от него по меньшей мере внезапного обращения в упыря. Наконец балалайка смолкла, и раздался громкий призыв благодетеля Серковой: «Зайдите». Владимир Николаевич усадил Андрея на ту же ученическую табуретку и выставил из комнаты Сашу, которая с перекошенным от волнения лицом и со скрещенными на груди руками встала было около дверей.

— Ну-с, молодой человек, давайте знакомиться: Алексеев Владимир Николаевич — директор клуба, человек, на которого волей случая возложена ответственность за судьбу Саши. А вы…

— Андрей Мирошкин, историк…

— А также политик, аспирант, предприниматель и сын генерала. Видите, как всего у вас много. Зачем вам еще и Саша?

— Это странный вопрос…

— Я поясню. Вы довольно привлекательный молодой человек с хорошими возможностями. Вижу, спортом занимаетесь. Чем, если не секрет?

— Ничем специально я не занимаюсь. Так, гантели кидаю. А Саша…

— А я вот долго занимался самбо. Даже сейчас иногда приходится использовать старые навыки. Разные люди попадаются… Но мы отвлеклись. Ну и для чего вам понадобилась девушка, приехавшая в Москву издалека, без прописки и… В общем, девушка не вашего круга?

— А почему вы мне задаете эти вопросы? Как для чего? Она мне понравилась!

— Нет, это как раз понятно. У Саши есть все данные, чтобы нравиться. Ну а что вам в ней особенно понравилось?

— Господи, как что?

— Вот вы спросили у Саши, не собираюсь ли я сделать ее своей любовницей. Не отпирайтесь, она мне подробно передала содержание вашего с ней разговора. Когда интересуются подобными вещами, ясно, что целью является затянуть девушку в постель. Она вам в таком качестве понравилась?

— Я, Владимир Николаевич, задал ей этот неприятный для вас вопрос потому, что мне также небезразлично ее будущее и я хочу уберечь ее от злых людей. А вас я до сегодняшнего дня не знал.

— Ну, вот теперь мы познакомились, и я хочу у вас спросить о ваших намерениях в отношении Саши?

— Позвольте, какие же у меня могут быть намерения, если мы только вчера познакомились?

— Положение Саши настолько непросто, что ей нельзя рисковать и ввязываться в сомнительные знакомства. А вам, как мне кажется, лучше оставить ее в покое и обратить внимание на москвичек. Я думаю, для вас не составит трудностей познакомиться с другой девушкой.

— Послушайте, Владимир Николаевич, я прекрасно представляю ситуацию, в которой находится Саша. И я вовсе не хочу причинить ей зло. Что касается прописки… Что тут сказать? Саша мне так понравилась, что мне, в общем, все равно. Не знаю, может быть, это любовь с первого взгляда… В общем, поскольку вы выступаете в роли ее опекуна, могу сказать, что у меня самые честные намерения в отношении этой девушки.

«Ну что? Вывернулся? — Андрей чувствовал на своем лице пристальный взгляд Алексеева. — Сколько я тут всякой высокопарной ерунды наговорил. А каким ископаемым идиотом выгляжу! Интересно, этот старый дурак верит в любовь с первого взгляда? Дурак-то он дурак, а все четко угадал. Хотел я ее трахнуть — это точно. Трахнуть, и все. А эта матрешка ему все рассказала… Поверит или нет? А что я, собственно, теряю?» Но, положа руку на сердце, ему почему-то хотелось выйти победителем из этого словесного поединка с директором клуба. Андрей выпрямился и с вызовом взглянул в лицо Владимиру Николаевичу. Тот позвал: «Саша, ты можешь войти». Появилась Серкова с лицом преступника, готового услышать решение суда. Алексеев поднялся со своего стула и, обращаясь к девушке, торжественно произнес: «Считай, что тебе повезло. Тебе попался достойный человек. Я разрешаю вам погулять. Надеюсь, Андрей, вы покажете Сашеньке Москву, а то я как-то не успел. У нее сегодня занятия. Так что не увлекайтесь. Помните о времени». Алексеев с чувством пожал руку молодому человеку и вышел из комнаты. Глядя на повеселевшее лицо девушки, Мирошкин подумал, что она не так проста, как думает этот старый болван, — ничего не рассказала про то, что Андрей с ней целовался. «Подожди меня на улице», — Саша скрылась из комнаты. Андрей вышел наружу и втянул в себя холодный осенний воздух. «И что мне теперь с ней делать? Продолжать строить из себя лопуха с честными намерениями? А что остается? Не бежать же прямо сейчас. Надо уж ломать комедию до конца, — он оглянулся на подъездную дверь. — Или, правда, взять прямо сейчас и уйти? Представляю, какие у них будут с Владимиром Николаевичем рожи… Допрос мне устроил! Никогда не был в более глупом положении». Из дверей появилась Саша. На ней был вчерашний плащ, и, Андрей был готов поклясться, что под ним одето все то же вязаное платье. «Как ей только не холодно, — думал он. — А может, у нее больше ничего нет? Или такая погода в Туве — лето? Интересно, там холоднее или теплее, чем у нас? Забыл посмотреть атлас, где эта Тува точно находится. Где-то на юге. Значит, там должно быть теплее. И зачем она так красится?» Мирошкин взглянул на часы — половина четвертого. Этот Владимир Николаевич сожрал кучу времени. Ей на курсы в шесть, пока доедет — минус один час, итого на все про все — полтора. Куда же ее отвести?

— Ты не голодна?

— Нет, я пообедала.

У Саши было, судя по всему, великолепное настроение. Мирошкин решил сводить девушку в проверенное место — Александровский сад. Это недалеко, а там есть скамейки, как раз у них будет время посидеть, поговорить. По дороге молчали. У выхода из метро им попался навстречу Лещев. Он поздоровался с Андреем и с недоумением посмотрел на Серкову. «И чего он тут делает? Как посмотрел! А с ней и правда ходить рядом неприлично. В таком виде и с такой раскраской. Сразу видно — лимита», — Андрей неодобрительно посмотрел на свою спутницу. Та истолковала его взгляд по-своему.

— Не обижайся. Я должна была ему все рассказать. Мне ведь даже посоветоваться не с кем. Зато теперь я точно знаю, что могу тебе доверять. И ничего-ничего от тебя больше скрывать не буду.

— Это тебе Владимир Николаевич разрешил?

— Да! Знаешь, как он обо мне заботится! Недавно чуть не подрался из-за меня.

— Как это?

Они дошли до места, сели на скамейку, и Саша пояснила:

— У нас в клубе работал художник. Женя. Как только я поселилась, он тут же начал меня приглашать на всякие выставки, презентации. Ну, я и повелась. Как же — только вчера жила дома, в… («Опять не разобрал название города», — подумал Андрей), а тут — Москва, столько всего, и люди какие кругом! Потом Женя решил мой портрет писать. Все уходили из клуба, а мы работали… В общем, он со мной переспал. А оказалось — у него жена и ребенок. Владимир Николаевич, как узнал, тут же устроил Жене разнос, я думала: подерутся, а потом Женя написал заявление об увольнении. Я как узнала, что он женат, решила, что теперь Владимиру Николаевичу буду всегда все-все-все рассказывать.

— А художник?

— Первые две недели приходил. Подкарауливал меня и говорил, что любит. Да только я ни в какую. Последнее время перестал появляться. Может быть, успокоился.

— Этот Женя… Ну, в общем… Он твой первый мужчина?

— Нет. У меня были до него отношения с мальчиками.

— А сколько у тебя было всего «мальчиков»?

— Вместе с Женей — пять. А что ты так удивился? Ну да, у меня было мало мужчин.

— Послушай, а Владимир Николаевич женат? — после сообщения Сашей количества ее половых партнеров Мирошкина еще более начала забавлять роль, которую Алексеев избрал для себя при Серковой.

— Ой, да! Людмила Владимировна. Она меня терпеть не может. Очень злая. И как с ней Владимир Николаевич прожил всю жизнь — не знаю. У них даже детей нет. А он так их любит.

— А ты?

— Что я?

— Ну, ты любишь детей?

— Я не знаю. У меня два брата и две сестры. Я у родителей вторая. Отец всегда говорил, что семья — это семеро. Я бы столько точно не хотела. Может быть, двоих — не больше.

Она с улыбкой посмотрела в глаза молодого человека, как бы давая понять, что детей она завести не против, было бы от кого, а вот он — Андрей Мирошкин — вполне подходящая кандидатура на роль отца. Андрей постарался вложить в ответный взгляд как можно больше тепла и провел рукой по жестким волосам девушки.

— Что ты делаешь? — задала она глупый вопрос.

— Ничего. Любуюсь тобой. Я ведь даже сегодня тебя толком не видел.

— Ну что же — любуйся!

Но Андрей уже не хотел только любоваться. Он взял девушку за руку и привлек к своей груди. Рука была холодная. Мирошкин только сейчас заметил, что нос у Саши красный. Ей, видно, было совсем нежарко. «Что ты делаешь?» — повторила Саша, когда он поцеловал ее в замерзший носик. Мирошкин отстранил девушку от себя, но только для того, чтобы тут же поцеловать в губы. Следующий час сидения на скамейке прошел гораздо интереснее. Потом он повел совершенно продрогшую и слегка ошалевшую от поцелуев девушку к метро. Ехать предстояло на «Аэропорт» — там, недалеко от метро, в старой школе с колоннами, по вечерам располагались компьютерные курсы (!), которые посещала Серкова. Появление Андрея вызвало интерес среди обучающихся — в большинстве своем таких же ярко раскрашенных девиц, как и Саша. Ей это явно льстило — завидуют! Какого охмурила! «Подождешь меня? А то мне страшно будет возвращаться. В прошлый раз в метро какие-то пьяные пристали», — это было сказано тоном, не допускающим возражений. Девушке было важно показать, что вот он — этот видный из себя москвич — будет сидеть и ждать ее три часа. Он — «ее». В перерыве она стимулировала его поцелуями, ради которых они удалились на задний двор школы. Там рукам Андрея было позволено гораздо большее, чем на скамейке в Александровском саду. С неба падали редкие снежинки. Саша пребывала в состоянии эйфории…

Когда он привел ее на Сивцев Вражек, было десять вечера. К ночи сильно похолодало, а «снежные мухи», летавшие когда он тискал ее у школьного черного хода, превратились в настоящую метель. На Сашу в туфлях и плаще было больно смотреть. Снег облепил ее волосы. Девушку била дрожь. Она так замерзла, так спешила попасть в свой «Носорог» поскорее, что не могла отказать Мирошкину в просьбе напоить его чаем. Ведь, во-первых, после того что между ними уже произошло сегодня, он имел полное право на как минимум получасовое прощание со страстными поцелуями в подъезде, на которые у промерзшей, голодной, перегруженной впечатлениями и знаниями девушки уже не было сил. Во-вторых, он также замерз, и было бы жестоко сразу отправить его к метро. А в-третьих, Мирошкин — какая предусмотрительность — во время ее второй пары сгонял в близлежащий магазин и купил все необходимое — пирожные, тортик и даже бутылку мартини с соком. Таким образом, Андрей освоил сумму, которую сам себе выделил на сегодняшнее свидание. Будь у них больше времени, чем им оставил Владимир Николаевич со своими нравоучениями, не позволившими — Мирошкин был в этом уверен — Саше прогулять дурацкие курсы, и эти деньги ушли бы на цветы, кино, перекус в неизменном Макдоналдсе и, возможно, на покупку девушке Cosmopolitan’a — ведь нельзя же допустить, чтобы она не была чем-нибудь занята, пока с ней рядом нет ее молодого человека. Пусть хоть журнальчик полистает!

Пройдя в комнату отдыха, Саша стянула плащ, села на диван и, не стесняясь, поджала под себя красные замерзшие ноги, заодно подложив под них такие же красные кисти рук. «Здорово ее скрутило, — подумал Андрей, — наверняка заболеет». Короткое платье сбилось, и глазам Андрея были видны голые бедра девушки, а между ними — белые трусики, слегка затемненные цветом колготок. Он опустился перед ней на колени и принялся покрывать холодные девичьи ноги поцелуями. Наверное, она думала сопротивляться, но вынимать рук из-под коленок так не хотелось. Андрей встал, скинул с себя куртку и накинул на плечи девушки. Потом он вышел в коридор, зайдя на кухню, поставил чайник и нашел старое стеганое одеяло, которым, как видно, Саша укрывалась во время сна. Вернувшись, на руках перенес Сашу в кресло, а сам принялся раскладывать диван.

— Осторожно, он сломан! А что ты делаешь? — к Саше, разомлевшей от тепла, начала возращаться жизнь.

— Спасаю тебя от простуды. В твоем состоянии нужно или принять горячий душ, или полежать в тепле. Что здесь с душем, я не знаю, поэтому пытаюсь отогреть тебя другим способом.

Он уложил девушку на диван, как она была — в его куртке, лег с ней рядом и накрыл себя и ее одеялом. Оба когда-то видели нечто подобное в кино, поэтому Саша, которой нравилось, что о ней заботились, была не прочь поиграть в это. Лежа, прижавшись к девушке, Мирошкин нашел ее губы и поцеловал. Она не сразу, но откликнулась на его призыв. Водя рукой по своей куртке, внутри которой трепетало желанное девичье тело, Андрей наткнулся на что-то твердое, лежавшее в его кармане. «Упаковки презервативов», — сообразил он и улыбнулся про себя. С этого мгновения его действия носили уже вполне целенаправленный характер. Через полчаса он овладел Сашей…

На кухне бился на плите давно вскипевший чайник. Андрей встал, надел трусы и джинсы, удержавшиеся на одной ноге своего хозяина в районе щиколотки, и пошел его выключить. В дверях он оглянулся. Саша лежала на боку уже без куртки, колготок и трусиков, шерстяное платье, безжалостно растянутое, сбилось выше пупа, отчего ее ноги казались еще длиннее. Она вяло улыбнулась ему и скинула ноги с дивана. Когда Андрей вернулся в комнату с чайником и двумя найденными в кухне чашками, Саша, в трусах и знакомой белой футболке, колдовала над своим платьем — слегка намочив, раскладывала его на журнальном столике, надеясь, видно, что шерсть сядет и примет первоначальную форму. Уцелевшие колготки были аккуратно развешены на стуле, рядом с которым стояли туфли. Увидев своего любовника, Саша завернулась в одеяло, Андрей налил себе и ей в чашки мартини, она добавила в свою сок, после чего молодые люди чокнулись и выпили «за нас». Когда девушка напилась чаю, закусив его пирожным, Мирошкин решительно подошел к ней и поставил на ноги. Одеяло упало на пол. После долгого поцелуя, во время которого рука молодого человека мяла ягодицы девушки, она принесла из кухни свой набор постельного белья и застелила им диван.

— Подушка одна. Потерпишь?

— Я не собираюсь сегодня спать, — Андрей выглядел очень решительным.

Они и вправду не уснули, если не считать состояния полузабытья, в которое оба впадали ненадолго, после каждого «раза». Саша предупредила Андрея, что в десять она должна открыть клуб, а перед этим ликвидировать «следы ночного преступления». Поэтому оба боялись разоспаться и проспать. До семи часов утра Мирошкин реабилитировался в своих глазах за «бездарно проведенное лето». Надо сказать, что идти к вершинам, когда-то достигаемым вместе с Лавровой, ему было несложно — Саша была великолепно сложена, что было ожидаемо, и явно получала удовольствие от процесса. Теперь, когда они были одни, голые в постели, налет провинциальности, бывший на ней, как будто исчез — Мирошкин, ни о чем не задумываясь, занимался сексом с красивой страстной брюнеткой, а ласковые слова, которыми она его награждала, в иное время показавшиеся бы ему деревенской чушью, теперь звучали как-то трогательно и даже стимулировали обладать девушкой еще и еще.

В семь утра у них кончились презервативы и, сходив в старый, покрытый плесенью душ, Андрей и Саша сели завтракать.

— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — лицо девушки, лишенное косметики, съеденной за ночь Мирошкиным, выглядело просто и мило.

— Покажи.

Она отодвинула от стены диван и вытащила из-за оторвавшейся обивки большой конверт.

— Этого никто еще в Москве не видел, кроме тебя и…

— Жени?

— Да, Жени.

В конверте лежали фотографии большого формата, на которых была запечатлена голая Саша в разнообразных завлекательнострастных позах.

— Это я перед отъездом сфотографировалась.

— А кто снимал?

— Один фотограф.

— У тебя с ним были отношения?

— Нет, он очень страшный, но я ему нравилась. Он предложил меня красиво снять на профессиональной технике. Я думала: в Москве это пригодится.

— Для чего?

— Ну, так… Мечты, мечты… Думала, стану моделью. А Москва такая огромная… Получилось, что для… я слишком умная, а для Москвы, как оказалось, глупая.

«Опять этот город — непонятное слово, — то ли Чанадур, то ли Шайгенгур — белиберда какая-то. Переспросить, что ли?» — но переспросить Мирошкин постеснялся.

— А почему ты к сестре не поехала в Питер? Ведь у нее получилось.

— Я всего о ней не знаю, получилось или нет, но ей, видно, не хотелось, чтобы я приезжала, если она меня к Владимиру Николаевичу направила.

— А он с ней как познакомился?

— Спонсор, который поддерживает «Носорог», хороший знакомый Любки. Моей сестры.

— Понятно… Интересно, а если бы… В общем, если вдруг у тебя не получится… Что будешь делать?

— Не знаю. Но домой не поеду.

— Почему? Там же — дом, родители?

Саша на секунду задумалась, как будто что-то вспоминая, и то, что она вспомнила, заставило ее с какой-то злостью проговорить:

— Нет, обратно — никогда! Ты даже не представляешь, что там! Маленький город, дома двухэтажные, все друг друга знают. И все много пьют. Особенно тувинцы. А пьяный тувинец — это вообще кошмар! Что за жизнь в таком городе?! Я, когда в Москву приехала, первые дни просто по улицам ходила, смотрела на людей. Какие у всех лица умные, какие женщины красивые. А родители… Родители у меня нищие. Отец работал на шахте… Нет, домой ни за что! Лучше здесь побираться. А тувинцы над русскими издеваются. Оттуда все, кто может уехать, уезжают, пока не убили. Я буду жить в Москве! А все-таки, как ты понял, что я не москвичка? Ведь выговор у меня московский. Я это точно знаю.

— Да, выговор у тебя наш. Но есть еще что-то в манерах… Я даже не знаю, как сказать…

— Чтобы не обидеть?

— Я не это имел в виду…

— Ладно, я не обижаюсь. Ты ведь мне поможешь измениться, правда? Я после истории с Женей совсем пала духом. А когда ты появился, поняла — все у меня будет хорошо. У нас все будет хорошо. Я обещаю, ты не пожалеешь.

«Где-то я это уже слышал, насчет не пожалеешь», — Мирошкин силился вспомнить и не мог.

Он встал из-за стола и нерешительно посмотрел на Сашу. Пора было уходить, часы показывали начало девятого, а ей еще предстояло убрать последствия ночного разврата в детском клубе. Мирошкин с грустью взглянул на едва початую бутылку мартини — оказалось, напрасная трата денег. И чего он так вчера разошелся?! Саша смотрела куда-то вдаль, перед ней стояла полная чашка остывшего чая.

— Ты чего совсем не ешь ничего?

Девушка улыбнулась. Ей, видно, страшно хотелось спать.

— Я мало ем. В этом смысле я — выгодная.

Она встала и подошла к Андрею. А он вдруг почувствовал, что тоже хочет спать и вообще устал от общества этой малознакомой молодой женщины, к проблемам которой был совершенно равнодушен. Но она искала с его стороны ласки и поддержки. Или простого поцелуя. Мирошкин собрался с силами и поцеловал ее как можно более страстно.

— Когда мы увидимся? — спросила она. Ее вопрос показался Андрею удобным поводом прервать «телячьи нежности» и даже отступить от Саши на шаг.

— Можем сегодня. Ты едешь вечером на курсы? — произнося это, Мирошкин натянул на себя куртку.

— Нет занятия у меня только завтра. Я же тебе говорила — два раза в неделю.

— Извини. Я что-то туго соображаю. Ну, это еще лучше. Давай встретимся днем и куда-нибудь сходим.

— Днем? Не знаю. Владимир Николаевич собирался сводить меня в «Лужники». Мне нужен пуховик. Только я не знаю, когда я освобожусь.

— Тогда завтра?

— Знаешь, приходи сегодня вечером сюда… Мне очень понравилось заниматься с тобой любовью.

Мирошкин был польщен.

— Я приду обязательно. Жди меня к десяти часам.

Он еще раз поцеловал ее и вышел на улицу. За ночь выпал снег, и молодой человек подумал, что на этот раз он не растает. «Скоро зима, — думал Андрей, двигаясь к «Кропоткинской», — а Саше, кроме зимней куртки, еще хорошо бы купить сапоги. Интересно, это ее Владимир Николаевич спонсирует? А может, родители прислали трудовую копейку, или загадочная сестра из Питера подбросила денежку?» Этого он уже не узнает. Мирошкин твердо решил, что встречаться с Сашей больше не будет. К чему ему ее проблемы? Ни образования, ни иностранного языка, ни прописки, ни связей — ничего у нее нет. Кроме фигуры — ничего. Зачем приехала? На что надеется? Пойдет по рукам, и все. За два месяца уже два мужика было! А дальше что? Потаскается, потаскается и вернется домой несолоно хлебавши. И на что рассчитывает?! Принца встретить? Мирошкину вдруг стало смешно: «Мало ест, но раскатала губы на московскую прописку и генеральского сына с двухкомнатной квартирой. Что-то есть знакомое в этой ситуации. Тенитилова? Нет, та просто хотела замуж за москвича-кагэбэшника. Кто же это из моих знакомых хотел примерно так же породниться с генералом? И это ее: «не пожалеешь»? Где же я это уже слышал?» И тут Андрей встал как вкопанный: «Да ведь это же я! Я и Костюк. Только у Серковой не получилось так врать, как получилось у меня. Хотя, что получилось? Даже имей я бабушкину квартиру в Москве, все равно мы с Настей — не пара. А если завтра Игнатова выставит меня на улицу, то я точно буду как Серкова. И в Заболотск тоже не поеду». Это неожиданное сходство между ним и Сашей вовсе не вызвало у него теплых чувств к девушке, с которой провел ночь. Напротив, решение бросить Сашу представлялось единственно возможным: «Как же низко я пал, если думал удовлетвориться этой дешевкой! После того как у меня была Настя. Все! Прощай, Саша! Переспали — не убудет от нее. Не девочка уже». Но, подходя к своему дому, он вдруг подумал, что глупо отказываться от секса. По крайней мере мог сегодня еще раз переспать с ней! Куда могли завести подобные мысли так и осталось неизвестным — предел его исканиям положила мрачная Нина Ивановна, сообщив, что, пока он «шляется неизвестно где» — «Нина Ивановна, я отмечал день рождения друга» — ну так вот, пока он «напивается неизвестно с кем», ему тут звонят девушки.

— Какие девушки?

— Ну, не девушки, а девушка. Не представилась. Сказала, что сама позвонит.

Мир расцвел красками, и в этом мире больше не было места для Саши Серковой. Правда, это разноцветье слегка поблекло, поскольку никто Мирошкину в тот день не перезвонил, и около девяти вечера, дождавшись ухода хозяйки в ванную, Андрей сам набрал телефон Костюк. Подошла ее мать, а потом он услышал в трубке голос, от которого ощутил явно обозначившее себя сексуальное возбуждение.

— Я слушаю.

— Настя, привет. Это я, Андрей. Ты мне звонила?

— Здравствуй. Я тебя узнала. И я тебе не звонила.

— Странно. А мне хоз… э-э-э, бабушка сказала, что звонила какая-то девушка, я и решил, что это ты.

— Нет, это была не я.

— Ну ладно. Раз уж я все равно тебе позвонил, можно с тобой поговорить? Как дела?

— Нормально.

— Давай встретимся.

— Нет.

— Ну и зря. Ты, я вижу, все охотишься за призраками, а я здесь — вполне реальный и…

— Почему же за призраками? У меня, между прочим, было свидание с ним.

— И что? Ты счастлива?

— Нет.

Мирошкин приободрился и пустил в ход все свое красноречие. Как может тот человек не дорожить расположением такой девушки?! Умницы-красавицы! Да он просто дурак! Ну, хорошо-хорошо, не будем его так называть. Но подумала ли Настя о себе?! В какое унизительное положение она себя поставила? Умница-красавица! А время идет, годы проходят, а счастья нет. Нельзя быть несчастной. В конце концов что она теряет, встретившись с ним — Андреем Мирошкиным? Вот именно — ничего! Наоборот, будет возможность развеяться… Андрей чувствовал, как под напором его аргументов сопротивление девушки слабеет. Она согласилась подумать и попросила его позвонить завтра. Андрей остался доволен. Он был уверен, что его предложение получит поддержку со стороны ее родителей, измученных исканиями дочери. А такая домашняя девочка не может не посоветоваться с мамой! Он спокойно лег спать, даже не вспомнив о другой девушке, которая, наверное, промерзнув до костей и устав до полусмерти от долгих рысканий по вещевому рынку в поисках китайского пуховика подешевле-посимпатичнее, ждала его в это время в клубе со смешным названием «Носорог»…

Поработав в школе, получив зарплату и вооружившись газетой «Досуг в Москве», Андрей вечером следующего дня звонил Насте. Как он и ожидал, отказа не последовало. Они даже проговорили не меньше получаса, хотя Андрею и очень мешала Нина Ивановна, явно любопытствовавшая и потому постоянно метавшаяся между кухней и своей комнатой. Молодые люди договорились встретиться во вторник на следующей неделе и пойти в кино. Нет, никакого поощрения в голосе Насти Андрей не уловил. Она даже сказала, что если бы он позвонил ей несколькими днями раньше, то у него точно не было бы ни единого шанса. И этот странный срок до вторника, который девушка явно оставила себе на размышление! «И все-таки шанс есть», — эта мысль питала надежды Мирошкина. В день накануне свидания ему чудесно работалось в библиотеке, а начитавшись, он еще и сходил на встречу читателей с академиком Поморцевым, которую устраивала «Историчка». Легендарный историк, которого Мирошкин почему-то представлял себе красавцем сталинских времен с орлиным профилем — так он по крайней мере выглядел на своих портретах полувековой давности, — оказался довольно живым дедом, плохо слышавшим, но в целом недурно сохранившимся для своих девяноста. Нос у него, кстати, оказался, картошкой. Слушая его рассказы о жизни в науке, Андрей вдруг вспомнил о Завьяловой, которую он не видел уже около месяца, и подумал, что если бы он только мог увлечься Ириной, то, наверное, получил возможность лицезреть академика, жившего в одном с ней доме, довольно часто…

На свидание с Костюк Мирошкин собирался не меньше двух часов, так что даже опоздал на занятия по философии, которые у него еще продолжались. Зато он был доволен своим видом — черное длинное пальто, кепка в тон, новые джинсы, новый свитер, новые ботинки. Высидев философию и сделав вид, что он не заметил Завьялову, возникшую в другом конце коридора, Андрей выскочил из института и полетел на свидание с девушкой своей мечты. Она уже ждала — молодой человек опоздал всего на минуту. Смотрели в Доме Ханжонкова новый фильм Данелии «Орел и решка». Фильм Андрею в целом понравился, а вот Костюк его неожиданно разочаровала. Она как-то посерела и стала казаться менее интересной. Возможно, все дело было в смене времен года, а может быть, она просто раньше казалась ему ярче. Так же сер и безрадостен был мир, в котором она жила последний месяц, скучными историями о котором она потчевала Мирошкина после сеанса, когда они сидели в неизменном Макдоналдсе на «Пушкинской». Нет, Мирошкина она не любит. Она по-прежнему любит того человека. Вскоре после расставания с Андреем Настя узнала, что у объекта ее вожделения начались проблемы с бизнесом и его предупредительно, хотя и болезненно побили по заказу конкурентов. Он даже отправил семью подальше от Москвы отдохнуть. А Настя тут же узнала об этом — как, неважно, — явилась на дом и предложила разделить все тяготы и опасности жизни… Ну, хотя бы на период, пока его жена далеко. А он почему-то отказался. Вот, собственно, и все.

Когда она выкладывала ему свою историю, Андрей вдруг ощутил чувство непреодолимой тоски. Именно тоски. И зачем она все это рассказывает? Видно, хочется выговориться, и лучше всего это сделать с человеком, которого не рассчитываешь больше увидеть. Глядя на осунувшуюся, исхудавшую девушку с синевой под глазами, одержимую страстью к зрелому, перегруженному жизненными заботами мужчине, Мирошкин тщетно искал в себе те радость и удовольствие от встречи с ней, которые испытывал летом и испытать которые надеялся вновь. Нет ничего. Скука беспросветная. И увидеться вновь, в общем-то, тоже не хочется. Зачем? Какую роль ему придется играть при этой девушке? Унизительную — до него снизошли, пережив крах надежды на счастье с другим человеком! И это при самом благоприятном исходе! Такую роль играл или даже продолжает играть Лещев при Сыроежкиной. Ему позволяют себя трахать, не скрывая, что особого удовольствия от процесса не испытывают. Но ведь и Костюк не горит желанием заниматься с Андреем сексом. Сравнение себя с Лещевым, которого он к тому же недавно встретил, показалось Мирошкину унизительным. Как его Сыроежкина скрутила! И чего бы собой представляла! Да и эта-то что из себя строит!

Его забавляла неожиданная смена отношения к Насте. Но эта забава, казалось, не стоила той сотни тысяч, которую Мирошкин угрохал за этот вечер. Нет, страдать больше по этой «куриной жопке» он не будет. Почему именно это определение он придумал для Костюк, Мирошкин вряд ли мог пояснить. Даже волос у нее как-то меньше стало! Настя почувствовала в нем перемену, это ее удивило и раздосадовало. Ах, даже если она разочаруется в том мужике, то все равно не захочет возвращаться к нему, Мирошкину?! Ну и черт с ней! Проводив Костюк домой, Андрей помчался к метро. Нет, избавление от иллюзий стоит ста тысяч и убитого вечера. Хотя почему убитого? Вот их сколько кругом симпатичных — с нормальной психикой и пропиской. Андрей даже «на пробу» познакомился в метро с красивой, как ему показалось, девушкой Леной, проводил домой по каким-то мрачным улицам близ «Водного стадиона», и хотя от продолжения общения она отказалась, вдруг вспомнив, что у нее есть жених, настроение у Мирошкина еще более улучшилось. Какая эта Лена хитрюга! Ей просто страшно было идти от метро! Ну, да ладно! Будут у него еще такие Лены.

Но все-таки, когда вечером следующего дня Нина Ивановна позвала его к телефону, сообщив, что ему звонит «та же девушка», Андрей, схватив трубку, почему-то произнес в нее: «Алло! Настя? Привет».

— Привет, привет. Только это не Настя, а Ира, — в голосе Завьяловой слышался горький сарказм.

— Ой, Ир, извини, привет. Давно не виделись.

— Да уж. Совсем перестал заходить. Насти какие-то появились?

— Заработался, замотался.

— Да-да… Как на работе? Дети не достают?

— Да нет, ничего. Спасибо.

— Не за что! Кстати, на следующей неделе в среду можешь зайти в главный корпус и получить деньги за летние месяцы.

— Ой, спасибо. Как раз вовремя. А то у меня совсем…

— Конечно, «совсем»! Всякие Насти стоят недешево.

Они попрощались. Андрей был смущен: «И почему я такой дурак? Сразу Настю начал звать. Что она подумает?» В голову пришло, что, как и Костюк, Завьялова — выгодная невеста и опять же соседка академика Поморцева. И, самое интересное, зная его реальное положение, все равно атакует! Значит, не надо будет перед ней «пыжиться», она готова довольствоваться малым. И чего он в самом деле? Андрей вспомнил Завьялову на вручении дипломов и вдруг остро понял, что нет у него теперь ни Костюк, ни Ларисы, ни даже Серковой. Одна Завьялова! Ну, Серкову, положим, можно и вернуть. Генеральский сын может позволить себе такое свинство, она проглотит, но к чему? Мирошкин вспомнил убожество условий, в которых выживала приехавшая покорять Москву девушка. «Еще неизвестно, что у нее там в Туве было. А этот урод-фотограф… Бросила все, в Москву примчалась. Тут же под художника легла. На очереди явно Владимир Николаевич. Шалашовка. Еще заразит чем-нибудь». Страх, почти забытый за время напряженной подготовки в аспирантуру и на сто процентов «безопасного» секса с Костюк, вылез откуда-то из глубин подсознания. «Ох, Лаврова, Лаврова! Зачем я связался с ней!» Телефонный звонок прервал его страшные фантазии.

— Это опять я! Если тебе и вправду очень нужны деньги, я могу позвонить — получишь в понедельник.

— Да нет, Ир, спасибо, обойдусь. Все не так плохо.

— Ну, как знаешь.

Она замолчала. Мирошкин лихорадочно соображал: «Чего она ждет? Она уже давно ждет этого… Попрощаться? Но почему не попробовать? Папа из ЦК, академик Поморцев, те же сиськи и ляжки… Ну, будет у меня третья Ира, что же теперь… Любви, что ли, какой-то неземной дожидаться? Это, похоже, не про меня». Он принял решение.

— Я вот тут долго думал… Не знаю, как ты к этому отнесешься? Ну, после того случая. Летом… В общем, до понедельника еще долго, а впереди выходные. Что ты на них будешь делать?

— Еще не знаю. Особых планов пока не было, — в голосе девушки слышался нерв.

— А что если нам встретиться?

— Ты меня приглашаешь?

— Да.

— А куда?

— Можем сходить в кино. Я слышал в Доме Ханжонкова идет новый фильм Данелии.

— Ну что ж, давай сходим…

Так Андрей сделал шаг, определивший его последующую жизнь.

* * *

На кафедре Богомоловой уже не оказалось. Мирошкин застал только Виталия Александровича Ланина — того доцента, за которым в прошлом году вел семинары. У Ланина были какие-то серьезные проблемы с ногами, передвигался он с трудом, опираясь на костыль, и потому в дни занятий его приводила на работу утром и забирала вечером жена — женщина, внешне совершенно ему не подходившая, по лицу и фигуре которой явно читалось, что она всю жизнь занималась физическим трудом. Андрей Иванович почему-то думал, что она маляр, но почему, не мог объяснить. Ланин приветливо улыбнулся коллеге и, не вставая с места, пожал подошедшему Мирошкину руку. Он был занят — перед Виталием Александровичем восседал толстый армянин лет пятидесяти и со страстью убеждал в чем-то доцента.

— Вы понимаете, Нурик ходит на все занятия, старается, читает, но ничего не может запомнить, — все это было сказано с сильным акцентом.

— Значит, плохо старается! У вашего сына очень своеобразное отношение к учебе. Он действительно приходил ко мне на все лекции, и я его хорошо запомнил, потому что, посидев на них минут десять, он вставал, уходил в коридор и больше не возвращался. — Ланин, казалось, был сама благожелательность.

— Может быть, он в туалет хотел?! Ой, простите. Я с ним поговорю. Я вас прошу — ну, хотя бы тройку!

— Нет.

— А если так: вы ему дадите заранее вопросы, он их подготовит, придет и ответит?

— И этот вариант не подходит! У нас вуз, а не лесная школа. — Ланин начинал нервничать. — Для того чтобы получить «удовлетворительно», ваш сын должен знать что-то по каждому вопросу или хотя бы по большей части вопросов.

— Ну, пожалуйста! У него плохо с русским языком…

— Мне так не показалось. В коридоре он весьма разговорчив, и у него не возникает языкового барьера в общении, скажем, с девушками. Кроме того, вы знали, что обучение у нас ведется на русском языке. Вот если бы я поехал преподавать в Армению, я, наверное предварительно выучил бы армянский язык.

Ланин замолчал и устремил свой взгляд вдаль. Возможно, Виталий Александрович попытался представить себе эту невероятную картину — он читает лекции в Ереване. Отец Нурика то ли исчерпал запас красноречия, то ли его смутило появление Мирошкина, он решил оставить в покое собеседника, задав ему последний, но многозначительный вопрос: «Скажите, пожалуйста, а Игоря Анатольевича Дерунова сегодня нет?» Ланин и Мирошкин понимающе переглянулись — Дерунов был их преуспевающим коллегой, тридцатилетним доктором наук, подъезжавшим к институту на подержанном, но все еще недурном «вольво». В свое время, рассказывая Андрею Ивановичу о кафедре истории и политологии, Саня Куприянов посвятил Дерунову отдельный сюжет: «Ты понимаешь, Андрюха, вот уж на ком пробы ставить негде, так это на Дерунове — закончил МГУ, защитил диссертацию по губернской реформе Екатерины Второй, а через год нашел совет в каком-то заборостроительном институте и решил там докторскую защитить. Кое-что в кандидатской подправил и давай отзывы собирать. Говорят, кому-то деньги сулил, кого-то просил, рассказывал, что неизлечимо болен, умрет скоро и мечтает отойти на тот свет доктором наук. Уломал-таки трех докторов — написали или просто подписали ему отзывы, в совете у него уже все схвачено было — бац, и доктор наук в двадцать шесть лет! И все бы у него было хорошо, да только шум пошел — самый молодой доктор, раньше знаменитого Соловьева защитился и так далее. Поместили про него заметку, кажется в «МК»… Не видел? Ну, может быть, не там, не знаю. Я тоже сам не читал. В ВАКе это все дело прочитали, проявили к тексту деруновского изыскания более пристальное внимание и установили, что кандидатская и докторская практически идентичны. Скандал! В итоге его не утвердили. Он — в суд! Уж не знаю, как это у него получилось, но только сюда он пришел уже с дипломом доктора наук. Краснощеков, старый дурак, все носится со своей идеей набрать как можно больше докторов на кафедру — вот и подобрал это дерьмо! А теперь и рад бы отделаться, да не может. А этот, говорят, и взятки берет, и чего только не делает. Последний скандал был — с защитами кандидатских. Он подговорил еще двоих своих однокурсников из МГУ, правда, не таких успешных, писать диссертации на заказ. А чего? Ведь защита сейчас от армии освобождает и косить не нужно. Человек просидел три года в платной аспирантуре, а потом нашел такого Дерунова, и тот ему текст принес по нужной теме. Да и солидному человеку такой «довесок», как степень, не помешает. Когда дело пошло, они и сами дальше «пошли» — начали защиты «своих» проводить во все том же заборостроительном институте, там Дерунов с кем-то так скорифанился, что, говорят, даже для кворума записали в совет нескольких умерших профессоров, документы для этого покупали, трудовые книжки. Клиент, в зависимости от цены, мог получить или только текст диссера, или впридачу, всю папку документов с отзывами и авторефератом. Я слышал, даже подставные какие-то защищались, а заказчики только деньги платили и получали из ВАКа корочку кандидата».

На вопрос Мирошкина, откуда ему все это стало известно, Куприянов ответствовал, что слухами-де земля полнится: «А потом недавно скандал один случился… Ты не читал письмо Торопова в «Проблемах истории»? Зря! А вообще знаешь, кто такой Торопов? Правильно, специалист по отмене крепостного права. Так вот, он сейчас совсем старый, я думал, помер даже. Ан нет! Ему по рассылке в институты попался автореферат диссертации некого Горбунова — что-то там по выкупной операции и временнообязанным крестьянам. Торопов заинтересовался, ведь тема его, а в последнее время социальными вопросами мало кто занимается. В общем, стал искать публикации, указанные в списке автореферата, — ни одной в природе не существует. Кинулся в хранилище рукописей, дали ему текст, и что же профессор видит — первая глава диссертации списана из его монографии 53-го года, вторая из монографии Литвака 72-го года, а третья — опять из монографии Торопова, только уже 85-го года. И все так грубо сляпано, как будто и не вычитывал никто. Торопов — в ВАК, а там оказалось, что Горбунова уже утвердили и для того, чтобы лишить его степени кандидата, необходимо совету заборостроительного института об этом ходатайствовать. Но кто же это делать будет? Они же не дураки! В общем, так дело ничем и не кончилось, только Торопов письмо опубликовал в журнале. Но Горбунову от этого письма не жарко и не холодно — он такой пост занимает, что все эти научные игры… В общем, для него это — детские игры. Мне тут одна приятельница рассказывала, что свежеиспеченный кандидат наук — хороший знакомый ее родителей — сначала ее отцу, он тоже нехилый пост занимает, предлагал так же «защититься», весь механизм описал, с указанием института, хотя и без фамилий. А я незадолго перед горбуновской защитой видел у Дерунова в руках эту диссертацию, он ее текст на заседании кафедры правил. Но я тогда подумал, что он взялся отзыв писать, еще удивился, что не по своей теме».

Глядя вслед покидавшему кафедру родителю неизвестного ему Нурика, Мирошкин подумал, что, женившись, Куприянов перестал быть столь откровенным в рассказах о своих личных знакомых. «Небось та «приятельница» — теперь его жена, а ее отец — куприяновский тесть. Интересно, а он новой родне излагал свои взгляды на грядущие перспективы России?»

— Еле-еле отделался, — Ланин кивнул на закрывшуюся дверь. — Целый час меня изводил. А перед этим Краснощеков пристал — «поставь Оганесяну, да поставь». Этот старший Оганесян, видите ли, ему, Дерунову, и еще кому-то из наших машины бесплатно чинит…

— Виталь Саныч, а чего вы домой не идете? — спросив, Мирошкин сразу же понял всю бестактность своего вопроса, но Ланин не обиделся.

— Я мою Галю жду. Она чего-то не идет, а один — боюсь упаду. Темнеет уже ведь, да и дождь был — скользко, листвы много.

— Сильный дождь?

— Ну да, утром обещали. Целый час шел — только-только перестал.

— Н-да-а. Виталь Саныч, а вы Ольгу Сергеевну сегодня видели?

— Конечно, более того — я присутствовал при их разговоре с Дашкой. Ольга здорово ругалась.

— Да, вот я не понимаю, с чего?! Я ведь пришел вовремя. Правда, аудиторию мы поменяли — там нагадили, все в блевотине, но я же пару провел, а из-за этой дуры Дашки Богомолова на меня взъелась. Домой жене, говорят, звонила.

— Ну, ладно, не обращай внимания на несчастную женщину. У нее в жизни кроме института, ничего нет. А тут — она пришла после защиты, банкета, слегка под шофе, вот и начала горячиться… Обойдется. И с Дашки взятки гладки — она это не со зла сделала. С ней бывает. Знаешь, ее в этом году отправили поработать в приемную комиссию. Приходит подавать документы молодой кавказец. Начал было к Дашке кадриться, а та строго так его спрашивает, глядя на анкету: «А кто отец?» Он отчество не указал. Тот отвечает: «Хачик». А Дашка ему: «Вижу, что «хачик», зовут-то его как?» Ха-ха-ха! И все без всякой задней мысли — вот что значит молодость! А жене позвони — успокой.

Андрей Иванович принялся набирать номер, но было занято. «Опять с кем-нибудь из своих дур треплется, — подумал он. — Все жалуется на свою тяжелую жизнь. Уже дожаловалась однажды».

Последнее замечание относилось к случившемуся на праздновании Нового 1998 года. Тогда у Мирошкиных собралось несколько семейных пар и две-три незамужних подруги Ирины. Одна из этих подруг, весьма активная, успевшая побывать замужем, которую Мирошкина регулярно потчевала рассказами о своей трудной семейной жизни с человеком, «который ее не понимает и не любит», в третьем часу ночи вдруг, когда они ненароком оказались с Андреем Ивановичем на кухне одни, предложила как-нибудь на досуге заняться сексом. Сделано это предложение пьяной женщиной было достаточно громко, так что озабоченную разведенку, которая, кстати, Андрею Ивановичу категорически не нравилась, услышала и Ирка, и прочие гости, находившиеся в это время в комнате. В таком бешенстве Мирошкин не видел свою жену никогда. Подруга была выставлена за дверь, всякие отношения с ней прерваны, даже несмотря на то что она пыталась объясниться: «Ир, ну ты же сама мне говорила: нет жизни. Вот я тебе и решила помочь, раз все равно ничего не получается…»

Андрей Иванович набрал еще раз. Нет, безнадежно — все те же короткие гудки. Надо было возвращаться к преподаванию — начинался второй семинар. Зайдя в аудиторию, Мирошкин увидел, что студентов поубавилось — исчезли Саша и Паша. Одна из редко посещавших девиц сразу устремилась к преподавателю.

— Андрей Иванович, а можно мне уйти. Мне срочно надо.

— Можно. Я никого не задерживаю. В журнале я вас уже отметил. По мне, у студентов свободное посещение. Я и для одного заинтересованного человека могу читать. Так что, если надо — идите.

— Спасибо. Я просто не хочу, чтобы вы обиделись.

— Я не обижусь. Главное, на экзамене все знать. Там и поговорим. Вы ведь все равно редко ходите.

Услышав последнее, торопившаяся куда-то студентка моментально изменила планы — обещание Мирошкина «поговорить» на экзамене звучало двусмысленно.

— Вы знаете, я тогда лучше останусь.

— Как угодно.

Андрей Иванович окинул взглядом своих поредевших слушателей и объявил в качестве темы «Смуту». В следующие мгновения он ощутил, что ему совсем не хочется вести этот семинар. «Торопится она, — думал он о студентке. — Просто надоело слушать, и все. Потому и осталась, что на самом деле никуда ей уходить и не надо было». Но дело было даже не в студентах, хотя, конечно, ему порядком мешала необходимость периодически делать замечания «оставшейся» и ее подружке, между которыми с первых минут пары завязался живой диалог — они вели его, в общем, тихо, правда, учитывая количество присутствовавших студентов, их треп выводил Андрея Ивановича из себя. Даша Купина сидела, глядя перед собой каким-то остекленевшим взглядом. Судя по всему, ее мысли были далеко. Но здесь находились еще Катя и Дмитрий. Первая безостановочно записывала за преподавателем, вероятно, предвкушая, как в сессию за ней все будут бегать, выпрашивая конспект. Дмитрий ничего не записывал, но было видно — он внимательно слушает. По улыбке, которая играла у него на губах, было не совсем понятно, одобряет он или нет то, что ему сообщал Мирошкин. В одном месте рассказа член РНЕ оживился — Андрей Иванович сообщил, что, по одной из версий историков, Лжедмитрий Второй был евреем. Глядя на Катю и Дмитрия, Мирошкин чувствовал только растущее раздражение. Он вообще частенько, а не только сегодня, заявлял, что лекцию можно читать и для одного слушателя. Теперь ему не хотелось этого делать даже для двоих. Нет, все было не то — любимая когда-то тема не вызывала былого энтузиазма. «Что это со мной? Устал? Да, конечно, весь день как собака… Или… Неужели Смута совсем надоела?» — понимание этого не доставило Андрею Ивановичу огорчения, оно даже было приятно. Выходило, он не просто жертва обстоятельств, но человек, совершающий сознательный шаг, — надоела тема, он ее сам и бросил. Что-то такое было в старых советских фильмах про принципиальных ученых.

Когда до окончания семинара оставалось минут двадцать, Андрей Иванович благополучно подобрался в своем рассказе к воцарению Романовых и подвигу Сусанина. Быстрота, с которой Мирошкин давал сегодня материал, несколько его смущала. Раньше он не успевал за одно занятие охватить всю Смуту — Андрей Иванович увлекался, сыпал фактами так, что неизбежно заимствовал время от другого семинара. Нет, куража больше не было. Мирошкин сделал паузу, как бы давая студентам возможность записать последние его фразы, хотя никто ничего уже не собирался писать. Дмитрий перестал «подавать признаки жизни» уже минут пять, на сегодня он как студент умер, «остекленев» подобно Купиной. Катя еще пыталась конвульсивно что-то записывать. «Неужели и здесь все? — думал Андрей Иванович. — Чем же заниматься? Преподавать, получается, я не могу — надоело, бизнесмен из меня никакой, я даже себя в этой роли и не представляю. В чиновники идти? Я настолько презираю наш госаппарат, что и там мне не место — все равно карьеру не сделаю, а взятки брать я вряд ли решусь. М-да-а, кризис он и в Африке кризис». Вслух же он произнес: «Ну что же, тему мы прошли, начинать новую сегодня бессмысленно. У вас вопросы есть? Вопросов нет! До свидания». Мирошкин взглянул на Купину, и «вышедшая из летаргии» Дашка кивнула, как бы давая понять преподавателю, что полностью с ним согласна и не заложит его. Мир между Мирошкиным и лаборанткой был, таким образом, установлен. Закончить занятие раньше были согласны и Дмитрий, и Катя, в изнеможении отбросившая ручку в сторону. Всех позабавила реакция подружек, протрепавшихся всю пару, — увлеченные беседой, они поначалу даже не услышали, что семинар окончен, и с недоумением взглянули на соседей и Мирошкина, разом поднявшихся с мест и принявшихся укладывать в сумки вещи. Зато обе совсем не выглядели уставшими.

Андрею Ивановичу нужно было подняться на кафедру — в перерыв он занес туда куртку и пакет со школьными дарами. Кроме того, оставалась задача дозвониться до жены. У него не было сомнений, что в кафедральном кабинете никого не было — в тот день пара на «вечерке» была только у него. Однако Виталий Александрович по-прежнему восседал на своем месте. Жена так и не пришла за ним. «У моей Гали сегодня тяжелый день, — даже как-то виновато пояснил свое нахождение здесь Ланин. — Она заканчивает заказ, с ней должны рассчитаться. Это всегда долго. Ну, ничего страшного — посижу. У нас в семье главный кормилец — жена». Андрей Иванович не стал уточнять, какой такой «заказ» выполняет ланинская Галя, он подумал, что его предположение о профессии жены доцента подтвердились, — она скорее всего делает ремонт.

Дома у Мирошкина было по-прежнему занято. «И она еще жалуется на бездарно сложившуюся жизнь, — подумал он об Ирке. — Меньше бы трепалась по телефону — больше бы успевала». Мирошкин повесил трубку, надо было прощаться с Ланиным. Виталий Александрович сидел на стуле и грустно смотрел в пол, густая седая его борода закрывала старенький, замасленный, неизменный галстук и белую, видно, свеженадетую рубашку. Сочетание бороды, галстука и рубашки почему-то придавало Ланину еще более трагический вид. «А ведь у него утром были первая и вторая пары — я в расписании видел. Это он, выходит, здесь уже с девяти часов сидит. С его ногами даже в туалет нормально не сходишь. До аудитории «по стеночке» добирается. Как же он выдерживает?» — оценил положение коллеги Андрей Иванович.

— Виталь Саныч, а вам далеко ехать?

— Ехать? Идти! Двадцать минут. И это с моими темпами. Так-то вообще минут десять.

Решение было принято. «Все равно я мог закончить занятие на те же пятнадцать-двадцать минут позже. Не хватятся. Чем позже приеду, тем лучше. День все равно убит, а так меньше с тестем придется сидеть, — вспомнил Мирошкин утренний разговор с женой. — Как там поется? «Нелюбимая ждет меня у окна, вечерами длинными…» Так, кажется?»

Отказывался Ланин недолго, Мирошкин подал ему руку и помог подняться — у Виталия Александровича от долгого сидения на одном месте затекли ноги и спина. К счастью, лифты не были отключены, коллеги сравнительно быстро преодолели коридор, спустились вниз и вышли на улицу. Было темно, заметно похолодало, дождь давно прекратился, оставив после себя темные улицы, сплошь засыпанные мокрой листвой, еще более неуютными. Опираясь на руку Андрея Ивановича, благодарный Ланин развлекал коллегу историей своей жизни.

— Я, Андрюша, не всегда был таким. Увидел бы ты меня лет пятнадцать назад — не поверил, что я таким стану. И волейбол, и лыжи, и все такое… Да и бороды не было. Я ведь когда-то читал историю в Высшей школе КГБ. Теперь они — Академия.

— Вы работали в КГБ? — Мирошкин теперь понял, кто составил протекцию Куприянову в Институте права и экономики.

— А у тебя есть претензии к нашей «конторе»?

— Нет, просто вы не похожи… Ой, я не это имел в виду. Дело не в вашей физической форме…

— А, я понял! Да, действительно, на внешности людей из нашей системы лежит определенный налет… Я сам замечал. Ну, значит, на мне его больше нет. Хотя я, между прочим, ушел на пенсию полковником.

— Полковником?

— Что? Опять откровение? Сейчас многие отставники не любят вспоминать о своей принадлежности к системе. Это раньше у нас говорили, что бывших не бывает. А сейчас… Есть даже такие, которые сами работают против своих. Вот, например, Киселев с НТВ…

Ланин пустился в перечисление всех известных ему когда-либо «учившихся», «преподававших», «служивших» и «даже дослужившихся» «в системе» до высоких должностей и званий «предателей» — так он их называл. Указав отщепенцев, Виталий Александрович помолчал, а потом продолжил уже слегка смягчившись: «Нет, кого-то я понимаю. В начале девяностых все рухнуло, у всех жены, дети, как известно, есть-пить надо… Кто-то и сам пить начал. Я, например, много пил тогда. В общем-то, я ведь алкоголик. И курил я много. С работы не выходил по неделе. Бывало, придешь утром на кафедру, мужики собрались — по рюмке. Потом на лекции чувствую — надо выпить. Слушателям — это так у нас студентов называли — говорю: «Товарищи, одну секундочку — мне нужно свериться с первоисточником». И — под кафедру, к портфелю. Там налью водки в складной стаканчик — он у меня в джентльменском наборе всегда с собой был — выпью… И дальше читаю. Слушатели, конечно, все понимали, но молчали. Да и жаловаться смысла не было — такой развал, не то что нам — обычным офицерам вообще не сладко приходилось. А мальчишки-курсанты боялись по улице ходить в форме — их обязывали являться на занятия в таком виде. У нас хотя и невнятные были знаки различия, «связисты» и «связисты», а все равно. Могли и фуражку на улице с головы сбить и плюнуть… Больных много. Демократы! В общем, все настолько развалилось, что можно было и занятия пропускать, и пить, и чего только не делать… Так вот, лекцию прочитаю, а там и обед. Тут уж с мужиками бутылочку раздавим. У нас и компания подобралась. Если есть третья пара, ее уже как в тумане проведешь и снова — к своим. Засидишься часов до восьми, и в том состоянии, в каком к тому времени будешь, я предпочитал на улицу вообще не выходить. Это я так решил после того, как однажды осенью выбрался вот таким домой, ждал-ждал транспорта — ничего не идет. А у нашего здания на Пельше около автобусной остановки был спуск к прудам, я решил пройтись, сошел вниз к воде, а подняться обратно в горку не смог — развезло меня совсем. Несколько раз падал — весь перепачкался… В общем, лучше на работе было остаться. Еще и ограбить могли. А так: поспишь на кафедральном диване, утром побреешься — и снова рюмку! И дальше по кругу несколько дней. А у меня жена, двое детей… Взрослые, правда, уже были ребята. Старший даже в институт поступил. Н-да! Долго они меня терпели… Но однажды занесло нас с приятелями на Рижский вокзал в буфет. Почему туда — не знаю. У кого-то там знакомая работала, что ли? В общем, мы часто там пили. В какой-то момент пошел в туалет. И, главное, все четко помню — спустился куда-то вниз, прошел по коридору, сделал свои дела — и обратно, вышел по тому же коридору, длинным он мне показался… Вышел и оказался на Казанском вокзале. Стою, ничего понять не могу. Голова трещит. Как сюда попал?! Испугался очень — домой поехал. Жена на работе, мальчишки мои — старший на занятиях, младший в школе или гулять уже пошел — так я подумал — рано еще было. Мы после первой пары с коллегами на вокзал-то рванули. Сижу на кухне, соображаю, как это со мною приключилось. Голова не проходит. И так мне тут водки захотелось! «Вот, — думаю, — мои-то на вокзале пьют, а я тут впустую сижу». Нашел бутылку — от меня не прятали, знали, что я на работе напиваюсь. В общем, выпил ее и уснул. Разбудила меня сирена. Я решил, что пожар где-то. Глаза открыл, соображаю: нет, не сирена — в дверь звонят. Потом стучать начали ногами. Я взял в руку молоток, открываю. Женщина стоит какая-то. Я ей говорю: «Здравствуйте, девушка. Давайте познакомимся». А она меня по физиономии хрясь: «Я твоя жена!» И в квартиру проходит. Я продолжаю ей говорить: «Ой, Ниночка, как ты хорошо выглядишь. Я тебя даже не узнал. Какая-то у тебя шапочка новая». А она мне опять пощечину: «У меня эта шапка уже пять лет». Оказалось, меня два дня нигде не было — ни дома, ни на работе. Нина на кафедру звонила. «Нет, — говорят, — не появлялся». А занятий у меня в те дни и не было. Жена в милицию сходила, но те заявление не приняли. «Подождите, — сказали, — может, еще объявится». И точно, объявился я. Только жена сказала, что нам нужно развестись. Я ее отговаривать не стал, мы уже год как жили с ней параллельно, да и она, как я понял, все уже окончательно решила — даже младшего сына к своей маме отправила, чтобы он нам выяснять отношения не мешал. Ни в какой он школе в тот день не был — воскресенье, как оказалось, тогда было, когда я из «коридора» вышел. А старшему уже все равно — у него первая любовь закрутилась. В общем, я тут же собрался и на работу уехал. Прихожу на кафедру, смотрю — мой портфель, который я на вокзале оставил. Ребята про меня подумали — домой ушел — и его на работу переправили. В общем, где меня те дни носило, так и осталось непонятно. Но я решил: все, новую жизнь начинаю… Давай, Андрюшенька, тут немного постоим».

Ланин остановился передохнуть. Видно, рассказ подошел к какому-то важному месту и перед продолжением Виталий Александрович решил сделать паузу. Через пару минут он вздохнул и продолжил движение. Одновременно возобновилось повествование: «Когда Нина меня выгнала, жить сразу стало намного труднее. И так было непросто, а тут все совпало с обвалом 92-го года. Снимать квартиру я не мог — зарплаты у нас тогда стали совсем мизерные, а мне еще надо было алименты за младшего платить. Родители мои умерли, а родина далеко. Я ведь из Запорожья. Сейчас это другое государство. Первое время жил на кафедре и в сорок два года впервые узнал, что значит голодать. В иные дни заваривал суповой кубик в кастрюле и весь день пил бульон — вот и вся еда. Ну, коллеги, конечно, пропасть не давали — кое-что можно было найти в шкафу, где мы хранили сладости к чаю. Все понимали, чего ни оставь, Ланин сожрет, но все равно оставляли, хотя всем туго тогда приходилось. Это потом много открылось коммерческих вузов, и можно было где-то подхалтурить. А в 92-м… М-да! Но главная проблема все-таки возникла с жильем. Где-то надо было мыться. У нас, правда, была душевая в бассейне, но тут, как назло, его закрыли — что-то там протекать начало, изоляция нарушилась где-то… Да и нельзя же постоянно жить на кафедре. Люди приходят в преподавательскую отдохнуть, чаю попить или чего покрепче, назначают слушателям консультацию, да мало ли что еще собираются делать, а тут постоянно сидит Виталька Ланин — немытый, вонючий и голодный, и ты вроде как к нему в гости пришел. А со служебными квартирами у нас всегда было туго, время требовалось — там тоже очередь. Наконец решили жилищную проблему. У одного коллеги знакомая знакомых согласилась сдать мне дачу — сезон окончился, так что до мая месяца ее домик был в моем полном распоряжении, причем за символическую плату. Жилье оказалось далеко, за Солнцевом, печка — сходи в лес палок собери, воды там, конечно, не было — возил от колодца на санках ведра, голодал по-прежнему, но все равно легче стало — все-таки есть где жить. Как-то вышел утром на улицу — красота. Солнце, небо, снег, все белым-бело! И никого! Так мне хорошо на душе стало, легко. Никому я не нужен, и мне никто не нужен. Ты и природа! Даже тогда о Боге задумался, о смысле жизни и всей этой окружающей красоте. Ведь я в этом вопросе мало чего понимал. Так, читал кое-что — «Сказания евангелистов» Зенона Косидовского. А на даче нашел Новый Завет, изучил. И как-то приободрился. Ничего мне не надо было, кроме того ощущения удовольствия от жизни под этим небом, в пустом заваленном снегом дачном поселке. Вот тогда-то я действительно новую жизнь начал. О спиртном и не вспоминал, даже курить бросил. Для этих удовольствий нужны определенные условия — деньги, компания. Денег у меня особо не было. А компания… Кто-то, как совсем туго стало, уволился, кто-то бегать начал по подработкам. Да и мне не до того стало. Ехать встречаться — далеко, и ехать не хочется — так мне за городом хорошо было. Правда, через пару месяцев начал я маяться от скуки. Еще и в Высшей школе каникулы начались — незачем туда стало ездить, вот я и сидел всеми днями за городом. И тут моя Галя появилась. Она была хозяйкой дачи, где я жил, правда, я до того ее всего раз видел, толком не разглядел даже — обо всем за меня знакомые договаривались, и деньги я сразу за три месяца внес — так она захотела. А в конце января приехала посмотреть, чего у нее на даче делается. Сели чай попить. Вижу — интересная женщина. Ей всего тридцать семь и было, муж у нее погиб — прораб, на стройке плитой задавило — осталась она с дочкой. И я ей тоже понравился. Она мне потом рассказывала: «Смотрю — мужчинка пропадает. Надо подобрать». И подобрала. Начали с ней встречаться регулярно. Я ее ждал на остановке, и от автобуса вместе шли до дома. Такие мы счастливые были, все время смеялись, все нам было нипочем. Однажды идем так-то, а посреди поля стоят несколько машин, и люди стоят — ругаются. А мы идем — хохочем. Эти на нас воззрились, а мы мимо, я даже санки тогда тащил с ведром — решил заодно и воды принести. Это потом до нас дошло, что попали Галя и Виталя в бандитскую разборку — того и гляди, палить начнут, а сразу и не поняли ничего. А бандиты дождались, пока мы пройдем мимо, и опять принялись ругаться… Но только счастье наше безоблачное недолгим было — начались у меня проблемы с позвоночником. Врачи сказали — все на нервной почве и от неправильного питания. В общем, стали ноги плохо слушаться. В Высшей школе, тогда уже она, кажется, Академией стала, как узнали — сразу меня комиссовали. Галя с дачи к себе взяла, стали жить втроем в ее «однушке». Остался я с пенсией, правда, квартиру мне потом дали, тоже однокомнатную, как отставнику. Я Гале честно сказал, что перспектива у меня одна — через несколько лет сяду в инвалидное кресло. Зачем ей калека? Куда там! Настояла, чтобы мы с ней расписались. Первое время она между двумя квартирами металась — там у нее дочь взрослая, тут я. А потом все-таки ко мне переехала, дочь школу закончила, поступила. Она теперь в той квартире живет со своим молодым человеком, ей до нас дела нет. И это правильно! Молодые — к молодым, старые — к старым. Хотя какие мы старые?! Если бы не эта дрянь с позвоночником — еще жить и жить. А так счастлив я никогда не был, даже когда молодым за Ниной ухаживал. Потому что тут настоящая любовь ко мне пришла, пусть и поздняя. А если в человеке есть любовь, он все может преодолеть, все превозмочь… Ну вот, почти и пришли — через три подъезда».

Виталий Александрович кивнул по направлению вдоль длинного многоподъездного дома, возле которого они стояли: «Да, квартира мне досталась не новая, кто-то там умер, наследников не оставил, она и отошла государству. Мы с Галей потом ремонт сами делали. Я тогда еще ничего был — всего лишь с палочкой передвигался. Пытался даже удержаться в Академии по вольному найму. Но как на костыль перешел, понял — все, прощай, альма-матер. Ездить стало тяжело — далеко, а там еще и в автобус надо влезть на проспекте Вернадского, а куда мне, если ноги сами по себе, а я сам по себе. В общем, уже решил, что буду дома сидеть. Но тут подвернулся наш ИПЭ — близко от дома. Один мой приятель хорошо знаком с Краснощековым, он меня Егору Андреевичу и сосватал. Галя меня теперь, когда есть занятия, утром отводит на работу, дает с собой «сникерс» — больше я и сам не беру, чтобы желудок не перегружать, а вечером забирает. Пока жить можно. Пока вы меня на кафедре терпите».

Ланин лукаво улыбнулся Андрею Ивановичу, а Мирошкин попытался изобразить на лице ироническое удивление по поводу фразы своего старшего коллеги, дескать, «как же, как же, Виталь Саныч, здоровы вы шутить — «терпите» — как же мы без вас будем, ясно же, что никак не обойдемся». Они остановились у нужного подъезда. Ланин, продолжая улыбаться, смотрел Мирошкину прямо в глаза, и Андрею Ивановичу казалось, что все-то этот человек понимает и про себя, и про него; понимает, что, разговаривая с ним, коллеги по кафедре испытывают чувство брезгливой жалости, как бы наблюдая нечто неприятное, из числа того, что необходимо видеть в общеобразовательных целях, а потому скрывать свои подлинные эмоции, чтобы не выглядеть белой вороной. В глубине души Андрей Иванович считал, что Ланин долго в ИПЭ не протянет, — уж больно быстро он сдавал за последние месяцы. От чая Мирошкин вежливо отказался и, получив от благодарившего его Виталия Александровича заверения, что «дальше уж он как-нибудь сам», откланялся, и удалился в направлении станции метро.

Он успел вбежать в уже закрывающиеся двери поезда и плюхнулся на сиденье. Народу в вагоне было мало. Напротив Андрея Ивановича мирно дремал пьяный, как видно, совершавший за вечер уже не одну поездку по этой ветке метро из конца в конец. По какой-то причине милиционеры, осматривавшие вагоны после конечной остановки, то ли не заметили его, то ли пощадили его сон… Ничего интересного в этом пассажире не было. Гораздо большее внимание Мирошкина привлекли две странного вида девицы, сидешие от пьяного на другом конце сиденья. Андрей Иванович почему-то решил, что они студентки, как и он побывавшие сегодня в Институте права и экономики. Одна из них, с короткой стрижкой под мальчика, была, как ему показалось, то ли постарше, то ли поопытнее. Она не только острижена, но и одета-то была как мужик. Другая, чуть более женственная, почти подросток, с кудельками светлых волос, но также одетая мальчиком, прижималась плечом к своей мужеподобной подруге и млела от счастья. «Как парень с девушкой, — решил Андрей Иванович и тут же сообразил. — Да ведь это…» Как бы в подтверждение его слов девка-«мужик» извлекла из рюкзака бутерброд с колбасой и с трогательной заботой передала его своей соседке. И вроде бы ничего такого в этом жесте не было, но у Андрея Ивановича исчезли последние сомнения. Лесбиянки! Мирошкин начал разглядывать их с каким-то враждебным любопытством. Он впервые видел такого сорта женщин. Нет, конечно, в эротических фильмах, которые учитель регулярно смотрел по телевизору вечерами в компании жены, обязательно присутствовал сюжет про двух пышногрудых красоток, которые, постанывая, вылизывали друг другу интимные части тела, но ему было ясно — эти силиконовые куклы лишь имитируют страсть, вызывая у зрителя вполне определенную реакцию. А эти в метро были настоящими! Мирошкину показалось, что во внешности обеих была какая-то ущербность, некий скрытый изъян. Возможно, странность их отношений наложила на их облик такой отпечаток. Девочки — не девочки, мальчики — не мальчики. Почувствовав к себе его интерес, девушки, как бы демонстрируя Мирошкину готовность отстоять свое трудное однополое счастье, взялись за руки. Андрей Иванович отвел глаза. В конце концов это их личное дело.

Вагон остановился на очередной станции, и в него вошли два парня, один из которых был одет в расстегнутое длиннополое пальто. Оглядевшись, они подступили к пьяному. «Расстегнутый» встал перед ним, загородив спящего своим пальто от окружающих. Второй сел рядом и не стесняясь того, что его действия не остаются незамеченными со стороны других пассажиров, залез к пьяному в карман. Лесбиянки возмущенно переглянулись, а потом обратили свой взор на Мирошкина, ожидая от него какой-то реакции — мужик все-таки. Однако Андрей Иванович, еще за минуту до того буравивший их взглядом, теперь сидел с закрытыми глазами. Казалось, мужчина моментально погрузился в глубокий сон. «Вот после такого сумасшедшего дня мне еще на это приключение нарваться не хватает, — думал он. — Ну их к черту! Пусть обчистят этого дурака. В следующий раз не будет так нажираться. И так нынче — то школьники, то студенты, учителя, Куприянов, Вязинина, Ланин… Хватит с меня человечества на сегодня. Разбирайтесь без меня». Девицы тоже не стали вмешиваться.

Когда через пару остановок Андрей Иванович открыл глаза, парней в вагоне не было, пьяный, лишившийся содержимого карманов, по-прежнему спал, а лесбиянки дожевывали по второму бутерброду. В вагон влетело несколько пьяных молодых людей со спартаковскими шарфиками, что-то возбужденно кричавших о чемпионстве своей любимой команды. «Все-таки сколько идиотов вокруг, — оценил их воодушевление Андрей Иванович. — Напялить этот китч на шею, орать и считать себя крутыми. Опять никакой индивидуальности. И одни пьяные, куда ни глянь». Людей возбужденных спиртным, и правда становилось все больше и больше по мере того, как поезд двигался в направлении центра, вбирая в себя новые и новые массы трудящихся, стремящихся попасть домой после окончания трудового дня. На станции, где можно было осуществить переход на кольцевую линию, большую часть ехавшей в вагоне человеческой массы выплюнуло наружу — люди намеревались рассесться по веткам, выйдя на финишную прямую — к дому. Мирошкин выбрался из вагона следом за лесбиянками. Степенно продвигаясь в людском потоке к переходу на кольцо, он имел возможность еще раз оценить внешние данные державшихся за руки девушек: «Нет, незавидные — ноги короткие, вообще какие-то нескладные, может, и к лучшему, что они обрели друг друга, а то вообще ничего в жизни не светило. А так — у них любовь. Опять любовь и извращение… А почему опять? У кого еще отклонение от нормы? Ах да! Ланин и его Галя. Какой ей интерес возиться с инвалидом? Нет, понятно, она одинокая и немолодая, гегемон, а он — кандидат наук, полковник в отставке… Но все-таки… Все-таки! А может быть, у нее еще какой-то интерес? Квартира, например. Она свою площадь оставила дочке и переехала жить к Виталь Санычу. Решила жилищный вопрос — все равно в личной жизни ничего не светило. Что же, значит, и тут все из-за квартиры? Как и у меня…» Последняя мысль вызвала неприятные воспоминания, но избавиться от них уже было нельзя. Оставалось — вспоминать.

* * *

Отношения с Завьяловой с самого начала развивались стремительно, хотя Андрея менее всего можно было обвинить в желании стимулировать их развитие. Более того, даже в день первого свидания Мирошкина охватили сомнения, а затем в душу закралась такая смертная тоска, что он всерьез собирался позвонить Ирине и, сказавшись больным, отменить встречу. Причиной был потрясающий сон, который приснился Андрею накануне. Он увидел себя на дискотеке, которую проводили в актовом зале школы № 12… однако танцевали там не школьники, а студенты. То был вечер дружбы педагогического университета и загадочного военного института, в котором обучалась Костюк. Во сне Андрей встретился со своей златокудрой красоткой, они бросились навстречу друг другу, танцевали и при всех целовались. Затем в своей грезе Мирошкин фигурировал уже на положении мужа Насти, она родила ему ребенка, тот заболел, но его вылечили. Мирошкину было очень хорошо, как-то необычайно радостно. И тем безрадостнее показались ему пробуждение и понимание, что сегодня предстоит свидание с другой девушкой. А все-таки Андрей ничего не отменил! Посчитал неудобным. «Надо же быть человеком, — убеждал он себя, — нельзя второй раз ее бортануть… Нет, нет, надо идти. Посмотрим кино, провожу домой и все — прости-прощай, подруга».

Ирина была мила, а яркая вязаная шапка с большим помпоном придавала ей задорный и одновременно трогательный вид. Все шло по сценарию, намеченному Мирошкиным, вплоть до того момента, когда они вышли из Дома Ханжонкова и решили пройтись до Красной площади. Это был экспромт, и позднее молодой человек не мог вспомнить, кто из них предложил такую прогулку. Двигаясь по Тверской, им было о чем поговорить — учились вместе, и из Завьяловой можно было вытянуть массу любопытной информации о нравах факультета, о которых ей как лаборантке было известно гораздо больше, чем вчерашнему студенту, а ныне аспиранту Мирошкину. Андрей, в тот день менее чем когда бы то ни было, склонный придумывать новые ходы в отношениях с противоположным полом, планировал далее слегка поморозить Завьялову в Александровском саду и отправить восвояси. Но когда впереди замаячили знакомые садовые решетки, Ирина остановилась.

— А куда это мы идем?

— В Александровский сад. Там есть где посидеть-поговорить…

— Нет, я туда не хочу. Холодно сидеть, — девушка капризно мотнула помпоном туда-сюда, и Мирошкин подумал, что этот жест был ею придуман заранее и, возможно, даже несколько раз опробован перед зеркалом.

— Ну, тогда что же?.. А может быть, ты есть хочешь? — он начал корректировать намеченный сценарий, в то же время старательно продолжая воспроизводить уже опробованные на других «широкие» жесты.

— Поесть? Не знаю… А куда мы можем пойти?

— Могу предложить Макдоналдс, — Мирошкина начинало раздражать понимание, что ему придется выложить на Завьялову денег больше, чем было намечено. И главное, траты-то будут лишними — ничего ему от нее было не нужно!

— Нет, в Макдоналдс я не хочу. Скучно… Ну, что же, поскольку большее мне не светит, могу пригласить тебя домой — чаю попить.

Это предложение, надо сказать, несколько озадачило молодого человека — все-таки первое свидание. Но он подумал, что такое приглашение могло бы показаться провокационным, будь они с Ириной едва знакомы, а тут — несколько лет в одной аудитории просидели. Деваться все равно было некуда — ничего, кроме уже предложенного и отвергнутого Ириной, Мирошкин не заготовил, а расстаться тут же, отказавшись от приглашения, было невежливо — получалось, Завьялова и так пыталась вывернуться из неприятной ситуации, в которой они оказались из-за его безденежья и отсутствия фантазии. Андрей согласился. Он убеждал себя, что, выпив чаю, он сразу же покинет квартиру Завьяловых, но тут же непроизвольно думал и о том, что не зря сунул в карман презервативы, хотя, выходя из дому, посмеялся над кажущейся бессмысленностью своего поступка…

В квартире Завьяловых, располагавшейся недалеко от станции метро «Октябрьская», оказались мама Ирины — робкого вида высокая женщина, довольно полная, с одутловатым лицом, которой дочь сразу же велела поставить чайник, и большая овчарка, судя по оставленной шерсти, до появления девушки валявшаяся на диване в комнате молодой хозяйки. Животное было явно возмущено тем, что его выставили в коридор, закрыв перед носом дверь на щеколду. Андрей огляделся — просторная комната имела запущенный вид. На раскладном столике с колесиками стояли кружки, початый двухлитровый пакет яблочного сока, валялась открытая книга, на полу возвышалась стопка женских журналов, и всюду была раскидана одежда, в том числе нижнее белье. Судя по всему, отправляясь на свидание, приглашать молодого человека к себе Завьялова не планировала. Одежду Ирина смущенно сграбастала и с некоторыми усилиями запихнула в шкаф, прижимая коленом вещи, которые могли одновременно оттуда выпасть. На всем лежал налет неухоженности — старые, неаккуратно поклеенные обои, облупившаяся краска дверей, трещины вокруг дверных наличников, потертый паркет. Явно не генеральская квартира. Но Андрей сразу отметил и приличную площадь коридора, и высоту потолков «сталинского» дома.

— И кто здесь живет? — поинтересовался он у Ирины.

— Родители, я, мои два брата и Амир.

— Амир?

— Собака.

— A-а, понятно.

Этот Амир предпринял отчаянную попытку ворваться в комнату, когда Андрей вышел в туалет. Неудачно — Ирина была начеку. Для Мирошкина поход в уборную стал своеобразной экскурсией по квартире — три комнаты, большая кухня, кладовка, туалет и ванная также приличной площади — но все такое старое, требовавшее ремонта. «Странно, — думал он, сидя на унитазе, — а я слышал, ее отец занимается бизнесом, а в квартире — сарай. И еще два брата… Нет, не вариант. И мамаша такая странная». Завьяловскую мамашу Андрей успел еще раз увидеть, когда, подходя к уборной, не удержался и заглянул на кухню. «Уголок, деревянная мебель — светлая, газовая плита, сковородки», — промелькнуло в мозгу. Женщина что-то запихивала в мусоропровод. Они встретились глазами — вот тут Мирошкину почему-то и пришла в голову мысль, что Иркина мать не вполне в себе. Она смотрела на него каким-то мутным взглядом, и в сонном выражении ее лица не было жизни. «Как будто пыльным мешком тетку ударили, — решил Мирошкин, вытирая в ванной руки полотенцем, — Хотя, может быть, она просто плохо видит. Но все равно — не вариант».

Вернувшись в «девичью», как он почему-то стал про себя называть комнату Ирины, Мирошкин убедился, что сонная завьяловская мать способна проявлять расторопность, — на столике стояли чашки, домашние пироги, конфеты. Вновь заперев дверь, Ирина достала из книжного шкафа спрятанную там выпитую наполовину бутылку красного вина и посуду. «А у вас много книг», — заметил Мирошкин, разливая вино в фужеры. «Ну, у меня еще мало стоит, основная библиотека в большой комнате. Папа в свое время много книжек покупал», — ответствовала девушка, глядя на винные пятна, вследствие неловкости ее кавалера оставшиеся на полотенце, которым был теперь застелен столик. Андрей провозгласил тост: «За чудесный день». Выпили. Жуя пирожок, Мирошкин внимательно разглядывал и комнату, и ее хозяйку: «Да, симпатичная, но недостает в ней чего-то эдакого, что может вскружить голову. Нет какой-то рассеянной в атмосфере химии. И вроде все у нее есть… Вон сиськи какие из-под свитера выпирают, а все равно не то. Пресная какая-то она, без изюминки. И не худая». Он еще раз оглядел Ирину. Да, да, стандартный набор: карие глазки, прямой носик, бледненькая, желтоватые неровные зубы (один клык на верхней челюсти слегка выпирает), большая родинка на шее (не пикантная), осветленные волосы средней длины и пышности (не Костюк, конечно), наверное, изначально — темно-русые, прыщ на лбу — таких девиц в метро он ежедневно встречал сотнями… «И как это я раньше не замечал, что у нее зубы кривые?» — подивился про себя Андрей. Подобные незначительные дефекты внешности, обнаруженные им, скажем, у Лавровой или Костюк, вряд ли могли сильно уронить их в его глазах. Но в случае с Завьяловой они почему-то приковывали к себе повышенное внимание Андрея, чрезвычайно вредя зарождению хоть какой-то страсти к девушке, заставляя вновь и вновь соображать: «Не вариант».

Ирина включила музыку, зазвучала романтическая композиция, и неожиданно для себя Андрей пригласил Завьялову танцевать. Нелепое предложение, на которое он получил согласие, закончилось так же нелепо — они начали целоваться. В общем, такого результата следовало ожидать, Мирошкин не первый раз этим приемом добивался интимной близости, но, танцуя с Ириной и не исключая подобного развития событий, он бы вовсе не расстроился, пойди все иначе. Было какое-то странное равнодушие: «Даст — не даст, все равно… Скучно как-то». Дала…

И это скорое «падение» бывшей однокурсницы его не порадовало — внезапно свалившийся на голову секс не вызвал эмоционального подъема. Напротив, осталось ощущение, что совершена ошибка, на душе было противно так, что хотелось рыдать. В дверь рвалась собака, где-то на кухне, гремя кастрюлями и шумя водой, возилась Татьяна Кирилловна — мать очередной партнерши (теперь-то неизбежно!) Мирошкина. Ужимки Завьяловой-младшей казались неприятными: какое-то время она вежливо поддавалась ласкам Андрея, а потом вдруг накинулась на него с таким азартом, что заклепки на ширинке джинсов, которые девушка буквально содрала с молодого человека, только чудом уцелели. Когда она разложила диван, постелила белье и сняла с себя одежду, увиденное также не вызвало сильного волнения. Сиськи как сиськи (у Лавровой были лучше, а у Ильиной больше), и он, честно говоря, после завьяловского платья на вручении дипломов ожидал под ним чего-то более значительного и интересного. Мирошкину казалось, что его обманули: «Еще и волосок почему-то на правой груди торчит… Темный! И вообще — ноги толстоваты (конечно, не Серкова) и зад здоровый, и…» Да что там было говорить — все обыденно. И секс был обыденный. Рутина! Ничего выдающегося в Завьяловой не было, все он про нее знал, ничего открыть не мог. Мысль о том, чтобы повторить, ему даже и в голову не пришла. Проговорив не очень убедительные фразы о том, что ему-де все очень понравилось — признаваться в любви было в тех обстоятельствах даже глупо, — Андрей с облегчением покинул квартиру на «Октябрьской».

Он не сомневался, что «отношения» с Ириной следует прекратить как можно быстрее, и для начала решил ей не звонить. Впрочем, так просто от нее отделаться не удалось. Завьялова как бы взяла на себя поддержание «огня» их «страсти», и через день после первого свидания позвонила сама. Она предложила сходить в Театр сатиры, куда, как оказалось, взяла билеты. На сцене лицедействовали Гурченко и Ширвиндт, пытавшиеся донести до зрителя философский смысл, вроде бы заложенный в пошлой пьесе Радзинского, а Андрей думал о том, что будет после спектакля. В антракте он выпил в буфете немного коньяку и в результате слегка воодушевился, наговорил Ирине колкостей, а возвращаясь в зал, с интересом разглядывал всех попадавшихся навстречу женщин. Завьялова была печальна, имела оскорбленный вид, но выяснять отношения не стала — и, по мнению Мирошкина, зря, «можно было бы все это разом прекратить» — а после представления завела провожавшего ее молодого человека домой и оставила в своей комнате на ночь. Ее отец был в какой-то командировке, а матерью Ирина видно крутила, как хотела. Оставшись спать с Завьяловой, Мирошкин «рекордов» не бил — вяло удовлетворил себя посредством девушки пару раз за ночь, причем в последний раз с ним случилось что-то непонятное — молодой человек никак не мог «кончить», а в какой-то момент почувствовал, что «слабеет». Мог получиться неприятный конфуз, но Андрей догадался закрыть глаза и представить себе Костюк во всей красе, после чего благополучно довел дело до конца. Наутро Ирина подала ему завтрак в постель, и, поедая вкусные завьяловские пирожки, Андрей подумал, что «его нынешняя», в общем, не так плоха и раз уж теперь у него все равно никого нет и быть не может — в связи с окончанием дачного сезона у Нины Ивановны, — то, почему бы и не повстречаться какое-то время с Иркой, поскольку у девицы имелись для этого условия, а она, похоже, соглашалась довольствоваться малым.

В последующие несколько месяцев интерес Мирошкина к Ирине поддерживался убеждением молодого человека в том, что он в целом хорошо устроился — с Ириной они виделись раз в неделю, пару раз за семь дней Андрей ей звонил, вообще держал девушку в «черном теле», полностью освободив себя от таких глупостей, как покупка цветов и подарков. Взамен же Андрей получил готовую удовлетворить и накормить женщину. Пользуясь тем, что Ирина не отнимала у него много времени, Мирошкин два дня в неделю посещал работу, а в остальные просиживал в библиотеке или архиве, что Завьялова вполне одобряла. В результате он здорово продвигался в своих изысканиях. Ирина познакомила его с друзьями, и это Андрею тоже понравилось — кроме Ильиной, так не поступала больше ни одна из его предыдущих пассий, а в случае с Завьяловой это свидетельствовало, что к нему относились более чем серьезно. Начались походы на дни рождения и праздники — такого досуга у Мирошкина раньше не было. Молодого человека, правда, немного смутило одно обстоятельство — своим братьям-школьникам девушка объяснила периодические ночевки у нее Андрея тем, что он «ее будущий муж». Тогда, кстати, они впервые заговорили о замужестве и много, помнится, смеялись по этому поводу. Потом разговоры на данную тему возникали еще и еще, но казались Мирошкину несерьезными: «общение» с Завьяловой продолжалось всего ничего, какие тут могут быть обязательства? Он даже убедил девушку пока скрывать в институте их отношения, чтобы не порождать слухов, и не компрометировать ее. Ирина, судя по всему, была не прочь «скомпрометироваться», но согласилась — лишь только посмотрела в глаза Андрею тем, уже знакомым, будто неоднократно виденным, странно внимательным взглядом. Потом вспомнилось: «Как Мешковская и Лаврова».

Получив стабильный, хотя и малоинтересный секс с Завьяловой, Мирошкин относился-то к нему, как к полезной регулярной процедуре, которой в то же время не следует злоупотреблять. Поэтому, выведя Ирину в воскресенье на какую-нибудь выставку или в кино, молодой человек затем, проводив ее к дому, уверенно поднимался в квартиру «попить чаю», снимал накопившееся сексуальное напряжение, каждый раз ограничиваясь одним «разом». В дни же, когда молодые люди не виделись, Мирошкин при желании столь же уверенно прибегал к онанизму, не задумываясь над тем, почему, имея всегда готовую к услугам женщину, он продолжает самоудовлетворяться, уединившись от Нины Ивановны в ванной. Исканий не было, поскольку грезы, проносящиеся в его сознании во время посещения ванной, представлялись не менее интересными, чем возня с Завьяловой. И это Мирошкин понимал даже рассудочно.

И в том случае, если Валерий Петрович (так звали Завьялова-отца) находился в очередной командировке, а Андрея «оставляли» на целую ночь, он чаще всего не выходил за пределы дежурного «одного раза». Бывали, конечно, и «порывы страсти»… Как-то, заехав по делу в институт, Мирошкин встретил в коридоре Завьялову, по-дружески разговорился с ней и согласился зайти попить чаю на кафедру методики. Там не было никого из преподавателей, Андрей привлек к себе поставившую перед ним чашку девушку и страстно поцеловал. В этом поступке не было ничего удивительного — на календаре была пятница, приближался сексуальный уик-энд — молодой мужчина успел «проголодаться». Через минуту они закрыли дверь кафедрального кабинета, и Мирошкин, опрокинув безропотно отдавшуюся ему Ирину на заваленный какими-то бумажками стол, овладел ею. «Прямо как Александр Второй и княжна Долгорукая первого марта 1881 года», — подумал он через несколько минут, укладывая в штаны свою успокоившуюся крайнюю плоть. Ирина выглядела воодушевленной. Неожиданная пылкость всегда сдержанного возлюбленного девушке явно польстила. С этого дня они увлеклись «быстрым сексом», предпочитая «трахаться» в экстремальных условиях. Ранее этот глагол, который Мирошкин впервые услышал из уст Ильиной, всегда казался ему грубым, но теперь слово употреблялось легко, поскольку наиболее емко определяло то, что он один раз в неделю делал с Завьяловой. Андрею почему-то доставляло особенное удовольствие заставлять Ирину совокупляться с ним не в девичьей, где для этого были все условия, а, не дойдя до квартиры, на подъездной лестнице, прижавшись к решетке лифта, зная, что несколькими этажами выше мог курить ее отец или кто-нибудь из братьев, по лестнице же — подниматься кто-нибудь из соседей, знавших девушку с детства. А как забавно было после этого выбросить из окна на улицу использованный презерватив! Он как бы испытывал Ирину, и ни разу не встретил отказа. Кроме лестниц и кафедры методики, их излюбленными местами стали переулки старой Москвы, по которой пара с наступлением весны гуляла. В этих местах можно было, улучив удобный момент, поставить Ирину «раком» и «попользоваться ею» (тоже все новые слова!) прямо в арке неизвестного дома, радуясь тому, что буквально через минуту мимо них прошли какие-то мать с ребенком или старушка. Абсолютным «рекордом» Андрей считал секс в метро, который у них имел место в час ночи, когда молодые люди возвращались, побывав в гостях, у одной из многочисленных завьяловских подруг. Вагон попался пустой, но они проехали как минимум через две остановки, прежде чем Андрей сумел «с честью» выйти из авантюры, в которую втянул совсем обалдевшую от его фантазий девушку. Им повезло — лишь на последней остановке в вагон ввалился вдребезги пьяный мужик, который принялся им что-то дружелюбно кричать, видно, вполне одобряя происходящее…

Андрею казалось, что его партнерша также получала удовольствие от их «экспериментов», ведь призналась же она как-то смущенно: нравится ей «экстремальный секс». Вскоре Мирошкину представился случай прибавить в жизнь девушки еще «экстрима». Впрочем, она сама стала тому невольной виновницей — одна из подруг Ирины снимала с мужем квартиру, но, уехав на майские праздники на дачу, оставила ей ключи, разрешив Завьяловой с Мирошкиным пожить в чужой съемной двушке «по-семейному». Завьялова, разумеется, не упустила случая. Среди обстановки, имевшейся в квартире, оказались видеомагнитафон и большой запас порнофильмов, которые молодые люди посмотрели с большим интересом. По сложившемуся со временем у Андрея мнению, этот просмотр и был самым ярким событием в их тогдашней репетиции семейной жизни. Завьялова же, в результате получавшая вместо обычного одного три, а то и четыре «раза» за день, была очень довольна и в промежутках между просмотрами и плотскими утехами стряпала своему «сексуальному монстру» недурные завтраки, обеды и ужины из привезенных любовниками продуктов. После почти беспрерывного двухдневного штудирования порнухи в памяти вдруг всплыло, как за пару лет до того Мирошкин отверг «смелое» предложение Лавровой. Теперь тогдашний его отказ показался молодому человеку смешным и даже немного постыдным. Многое в полузабытых уже отношениях с секретарем издательства «Задруга» представлялось ныне в ином свете. Андрею, думалось, что, попадись Лаврова ему сейчас, он вел бы себя не так и вообще все было бы не так, как было. И одновременно его пробирал знакомый липкий страх по поводу собственного здоровья, думы о Лавровой сразу становились неприятными, и тогда неприятными казались и беспрерывно совокупляющиеся на телеэкране пары, тройки, четверки и т. д. Мирошкин мрачнел, выключал видак, раздражался на недоумевающую Ирину, обижал ее, потом справлялся с собой, успокаивался, ел, пил, вновь включал телевизор и через какое-то время набрасывался на завьяловские телеса…

Утром третьего дня «праздников» пара выбралась погулять, дошла до ближайшего метро, где наткнулась на секс-шоп. Впечатления, накопившиеся в Мирошкине, требовали выхода, и, насмотревшись в магазине на сексуальное белье, фаллосы всевозможных размеров и цветов, Андрей обратил внимание на витрину с мелкими приспособлениями, среди которых лежали и тюбики с мазями специфического назначения. Молодой человек сразу вспомнил рекомендации Лавровой, принял решение и купил один из тюбиков… Испытание не доставило Мирошкину никакого особенного удовольствия, а для Завьяловой, у которой, как выяснилось, был геморрой, оно вообще стало причиной физических страданий, в результате которых девушка даже слегла и весь последний день их «семейной жизни» провела в постели, изредка выбираясь из нее в душ. Эта ее неожиданная немощь не только не вызвала у Андрея сочувствия, напротив, молодому человеку вдруг стало ясно, что ему больше нечего делать с измученной им партнершей. Он, конечно, не додумался тогда до понимания очевидной, в общем, вещи — происходивший с ними последние месяцы «сексуальный экстрим» свидетельствовал о том, что он устал от девушки и, пресытившись, ищет новых ощущений, силясь добавить в их отношения хоть немного остроты. А кроме редкого секса в этих отношениях ничего по большому счету и не было, хотя Мирошкин прекрасно осознавал, что Завьялова — девушка интеллектуально развитая и, наверное, вполне могла привлечь кого-нибудь другого, того, кто не ограничивался бы в общении с ней тем чисто потребительским отношением, которое всеми силами демонстрировал Ирине ее нынешний избранник. Вообще то, что она его выбрала и так долго добивалась, Андрей считал большой глупостью и за это где-то в глубине души даже презирал опостылевшую живую игрушку.

По мере того как майские дни становились теплее, а девушки на улице оголеннее, нарастал кризис в отношениях молодых людей. Мирошкин теперь практически каждый раз во время близости с Завьяловой «эксплуатировал» образы Костюк, Серковой, Лавровой или вообще какой-нибудь незнакомки, незадолго до того увиденной в метро или библиотеке. Всех встречных девиц Андрей сравнивал с Ириной, и, если девица уступала в чем-то его избраннице, что, кстати, бывало нередко, он облегченно фиксировал: «Ирка лучше», так, как будто старался убедить себя в правильности сделанного выбора. Да, да — речь теперь шла именно о выборе! Они встречались уже полгода, для Андрея это был «рекорд», но этот срок ко многому и обязывал — надо было на что-то решаться. И, внутренне не веря в реальность происходящего, Андрей поддерживал уже ставшие традиционными разговоры с Ириной о свадьбе, посещал обеды с ее родителями — людьми, которые ему с каждой новой встречей казались все более и более неприятными. Чем они ему так не нравились, Мирошкин толком объяснить не мог, но когда наконец попытался разобраться в этом вопросе, стало понятно — абсолютно всем. Не нравилась будущая теща своей манерой медленно подбирать слова в разговоре, как бы опасаясь сказать что-нибудь не то, казалось, стеснявшаяся себя. Не нравилась она и потому, что все время роняла и била посуду, не нравилось то, как она ела, непроизвольно закрыв глаза и покачивая головой, и вся ее молчаливая фигура, изломанная родами троих детей, придавленная испуганно-настороженным отношением к своему мужу, не нравилась. В какой-то степени возникшая антипатия находила поддержку в том, как относился к жене Валерий Петрович Завьялов, не стеснявшийся своей манерой общения демонстрировать презрение к собственной подруге жизни. Он как бы говорил Андрею, как и всякому другому: «Вот, видите, женился на этой когда-то, дети пошли, теперь деваться некуда. Но вы не думайте, что я не понимаю, с каким барахлом живу, заслуживая большего». Но и будущий тесть, являвший полный контраст со своей тихой, всю жизнь просидевшей дома при детях, клушей, категорически не нравился. Да, глядя на Валерия Петровича, сразу становилось понятно, что он многое повидал и немало испытал. Правда, все его испытания и впечатления, казалось, сводились к тому, что и где он ел и в каких количествах пил.

— Валерий Петрович, Ира говорила, что вы долго жили в Венгрии?

— Жил, — глаза Завьялова, заплывшие бородатыми щеками, вспыхивали самодовольными огоньками. Шел второй час очередного обеда, и будущий родственник Мирошкина уже «уговорил» бутылку водки. Вообще было заметно, что он пьет.

— Жил, — повторил он, — вот как-то, помню, пошли мы с приятелями в кабаре и так близко сидели к эстраде, что было видно — почти у всех танцовщиц заштопанные чулки…

Можно было подумать, будто никаких иных впечатлений от двухлетней жизни в Будапеште у Завьялова не осталось. Примерно такие же байки он рассказывал и о своей непродолжительной, как видно, поездке в страну с мудреным названием где-то в Латинской Америке или Африке — Андрей все хотел потом по карте отыскать эту страну, запомнить название, а заодно уточнить, на каком из материков она располагается. Там главным событием поездки стало поедание обезьяньих мозгов прямо из искусно приготовленной поварами черепушки примата. «Представляешь, Андрей, — смаковал подробности Валерий Петрович, — они сначала ввезли на столике в зал ресторана живую обезьянку, потом у нее, повторяю, у живой, вскрыли голову, прямо на наших глазах, вынули мозг и приготовили. Остатки каннибализма». Мирошкину даже показалась, будто вся работа Валерия Петровича референтом в международном отделе ЦК КПСС к тому и сводилась, что он предавался гастрономическим удовольствиям и занимался еще чем-то, способствовавшим появлению на лице у тихой Татьяны Кирилловны того самого выражения тупой покорности судьбе, так поразившего Мирошкина при их первой встрече.

Однажды, пребывая в дурном расположении духа — с июня месяца Андрей часто находился в этом настроении, — Мирошкин высказал Ирине свои соображения относительно партийной работы Завьялова-старшего, а в конце сделал вывод о том, что ему-де «теперь понятно, почему развалился Советский Союз». Реакция получилась бурная. «Ты же ничего не знаешь! — горячилась Ирина. — Папа с работы почти не вылезал! На таких, как он, все как раз и держалось. Он очень умный! Школу с золотой медалью окончил… А каково ему было, приехав из Термополя, без блата поступить в МГИМО и потом устроиться работать в ЦК?! А еще отцу в МИДе предлагали остаться. Тебе такое даже и не снилось! И когда СССР рухнул, папа страшно переживал. Ведь мы были стопроцентно советские люди, после землетрясения в Спитаке — помнишь, в восемьдесят восьмом году? — родители даже собирались усыновить армянского ребенка. Передумали, правда. Своих все-таки трое… Да, для нас в девяносто первом году не только Союз — весь мир рухнул! А папа и тогда из партии не вышел — настоял, чтобы ему в трудовой книжке написали: «уволен в связи с ликвидацией организации». Это про ЦК КПСС! Он потом четыре года нигде не работал, верил, что будет, как он говорил, «реставрация» и с «демократами» еще посчитаются. Только год, как пошел работать в фирму к своим знакомым».

Запустение завьяловской квартиры получило наконец свое объяснение. Но сообщение о том, что здоровый, нестарый мужчина четыре года пролежал на диване, заливая горе водкой (эту деталь Мирошкин додумал уже сам), ожидая какой-то «реставрации», не вызвало у Андрея сочувствия. Ни сам Андрей, ни его родители не были одержимы «совком», как Завьяловы. Ольга Михайловна, имея репрессированного отца, в самые застойные времена во время просмотра программы «Время» всегда отпускала критические замечания, смущавшие Ивана Николаевича, который, впрочем, с женой не спорил, больше молчал, только просил быть осторожнее в разговорах с чужими. Предупреждения были излишни — даже Андрей узнал о драматических перипетиях биографии дедушки Миши лишь лет в шестнадцать. Во время перестройки Ольга Михайловна в своих взглядах довольно быстро дрейфовала от веры в «очищенный социализм» к вере в «прогрессивный капитализм», которая несколько скорректировалась после наступления этого самого капитализма. Исчезновение СССР в семье Мирошкиных прошло как-то незаметно. Впрочем, слушая Ирину, Андрей разумом понимал, что после удара, который перенес Валерий Петрович, непросто было оправиться. И все-таки антипатия к Завьялову была столь сильна, что Андрей не сдавался.

— И чем же вы жили все эти годы?

— Поначалу было очень трудно. Бабушка из Термополя деньги посылала. Вещи продавали, книги, картины. А еще нам друзья одалживали. Мы и сейчас многим должны. Но потом как-то все стало налаживаться. Отец ведь не совсем ничего не делал. У него были связи, кое-кому он помог по бизнесу, свел кое-кого с кое-кем — по нефти, по газу… Появлялись какие-то незнакомые люди, с которыми его сводили знакомые, папа этих людей сводил с кем-то еще, люди использовали его связи, «брали» их себе, а отцу платили большие деньги — проценты от сделки… Однажды один человек принес чемодан рублей, оставил, а другой принес кейс, полный долларов, и забрал чемодан, а на другой день появился тот, первый, и забрал кейс. Мы эти три дня всей семьей не спали — чуть ли не сидели на этих чемоданах и кейсах. Денег тогда у нас даже больше стало, чем при советской власти, но все деньги куда-то уходили. Правда, мебель мы поменяли в комнатах, много на одежду тратили, потом нас все-таки у родителей трое.

Андрей еще раз окинул взглядом комнату. «Все понятно с твоим папашей, Ирочка, — решил он про себя, — все, что зарабатывает, все просирает и живет в сарае».

Чем более осязаемыми становились свадебные перспективы, тем большее раздражение вызывала у Мирошкина его невеста — официального предложения Ирине он, конечно, еще не сделал, хотя и понимал, что от него ждут этого шага. Особенно Валерий Петрович. Тот даже как-то озвучил свое недоумение по поводу нерешительности Андрея, причем сделал это в весьма неприятной форме — вклинившись в телефонный разговор. Он вообще любил во время долгих телефонных переговоров молодых людей периодически брать трубку параллельного аппарата и вздыхать, давая понять, что ему зачем-то нужен телефон. Это выводило из себя не только Андрея, но и Ирину — однажды она закричала в трубку, обращаясь к поднявшему ее в третий раз за вечер отцу: «Дай нам поговорить!» Тот не смутился и, не стесняясь Мирошкина, парировал: «А о чем тут говорить? Все и так ясно — он жениться не собирается. Наверное, считает, что у тебя приданого мало». Голос у Валерия Петровича был пьяный. Андрей сразу же повесил трубку. Ирина перезвонила через пять минут, извинилась, но поговорили они недолго и попрощались. Бесцеремонность Завьялова вывела Мирошкина из себя, но одновременно заставила задуматься и в итоге определиться. «Да, — подумал Андрей тогда, — эта пьянь права. Я не хочу жениться на его дочери».

С того дня Мирошкин стал избегать общения с Ириной на тему свадьбы, а если она или кто-либо из ее друзей затевал разговоры об этом, страшно злился. Своим отношением к Ирине Андрей обескуражил даже собственных родителей. Он теперь начал ездить в Заболотск часто — это был повод лишний раз не видеться с Ириной в выходные, — и во время одного из посещений родителей Андрей показал им фотографию девушки. Зачем? Кто знает? Но когда Иван Николаевич и Ольга Михайловна принялись хвалить сделанный им выбор (фото было черно-белое, художественное, подаренное Завьяловой), сын с таким недоуменным выражением на лице слушал их похвалы, что чета Мирошкиных не знала, что и подумать. А как он взбесился, когда во время прогулки по Москве Завьялова предложила ему зайти в магазин и померить черные «свадебные» туфли! Попросту ушел тогда, оставив ее в слезах…

Последней каплей, переполнившей чаши терпения и молодого человека, и перманентно обижаемой им девушки, стало обсуждение планов на лето. Впервые за последние годы у Андрея должен был быть отпуск — с июля, когда в школе заканчивались экзамены, он был совершенно свободен. Ирине казалось, что ее молодой человек, естественно, захочет провести свободное время со своей «невестой». То, что девушка, таким образом, заявила на него права, стало полной неожиданностью для Мирошкина, а то, как он повел себя во время разговора, сильно задело даже многотерпеливую Завьялову. Решительное объяснение состоялось одним июньским вечером, по телефону. Вернувшись на Волгоградку из библиотеки, где он весь день лицезрел летних студенток, готовившихся к сессии, Мирошкин не спешил испортить оставшееся до сна время телефонными переговорами с Иркой. Он поужинал, посидел на балконе, посмотрел телевизор, а потом решил вообще не звонить. И тогда Завьялова позвонила сама. После получения объяснений, что он-де устал и потому не смог дойти до телефона, Ирина, сделав вид, что поверила, подняла неприятную для Мирошкина тему.

— Давай в августе съездим в Термополь, — предложила она.

— Это еще зачем? — Хотя Мирошкин никогда не бывал в этом городе, перспектива поездки его совсем не прельщала.

— Ты не забыл? Там живут мои бабушка и дедушка — папины родители. Им очень интересно, с кем встречается их внучка. Тем более что мы, кажется, кое-что планировали на осень…

— Опять! «Планировали», «планировали» — сколько можно меня ловить на слове? Где мы будем жить и на что, если поженимся?! — Андрея весьма злило то, что, несмотря на пассивное противодействие с его стороны, Завьялова все-таки подвела его к свадьбе, даже почти назначив дату бракосочетания.

— Ну, не знаю, как тебе и предложить-то, Андрюша… Ты ведь с таким пренебрежением относишься к моим родителям, которые совсем этого не заслуживают… Можно жить у меня в комнате.

— С Амиром? Ха-ха-ха!

— У тебя есть варианты?

— Нет у меня вариантов. Но у меня были варианты поработать летом над диссертацией, посидеть в библиотеке! Зачем мне ехать в этот Термополь?!

— Ты знаешь, Андрей, мне иногда кажется, что ты вообще как можно меньше времени хочешь проводить со мной.

— И потому я собираюсь на тебе жениться! Очень логично!

Повисла пауза.

— Хочешь, я сейчас приеду к тебе? — голос у Ирины был робкий.

— Зачем? Нет, не надо! Я тебе уже сказал: я устал и очень хочу спать, — Мирошкин не мог допустить, чтобы Завьялова своим появлением испортила вечер, который он собирался провести за просмотром эротики по кабельному телевидению, с неизбежно последующим за тем онанизмом.

— Я так и думала… Ты знаешь, когда Ленка узнала, что у тебя уже почти два месяца свободна квартира, а ты еще не предложил мне переехать к тебе, она…

— Ленка — это та дура, которая выскочила замуж в девятнадцать лет? — уточнил Мирошкин.

— Ты, как всегда, даешь людям емкие характеристики. Да, это моя подруга, которая вышла замуж за своего одноклассника, который ухаживал за ней чуть ли не с первого класса.

— Да, да, я помню — портфель ей все время носил… Теперь носит питание с молочной кухни.

— А что в этом ненормального? — в голосе Ирины Мирошкину послышался надрыв.

— Нет, ничего, все прекрасно. Он у нее кто? Кажется, воду по офисам на машине развозит? Молодец! Сделал карьеру.

— Да, он в аспирантуре не обучается, а деньги зарабатывает. И я Ленке завидую.

— Его деньгам?!

— С тобой невозможно разговаривать. Я, кажется, ни разу не позволила себе попрекнуть тебя заработками. Я готова помогать, во всем себе отказывать, чтобы ты занимался наукой. Но иногда мне кажется, что ты со мной не потому, что любишь меня, а потому, что я тебе просто удобна. И меня это обижает. Мне кажется, я заслуживаю большего!

— Ну, что же… Я такой человек. Ты знала, с кем связываешься. Все-таки не первый год знакомы.

— Да, не первый год! Но я даже представить себе не могла, до какой степени ты…

— Что? Эгоист?! Говори, не стесняйся! И все из-за того, что я хочу позаниматься диссертацией, а не тащиться в эту Тмутаракань, к родителям Валерия Петровича.

— Термополь значительно больше Заболотска. Это краевой центр…

— Ну да — я эгоист и лимитчик! Вот мы и определились!

— Я вовсе не это имела в виду. Ты меня совсем не понимаешь.

— И ты — аналогично. Еще неизвестно, кто из нас больший эгоист. Ты хоть замечаешь, какое местоимение преобладает в твоих фразах: «мне», «меня», «мной». Хотя, в общем, все сегодня тобой сказанное только подкрепляет выводы, к которым я пришел в последнее время.

— Интересно, какие же это выводы?

— Долго объяснять. Если кратко, я, Ирочка, понял, что ты человек для меня не родной и не близкий.

Ирина бросила трубку. Андрей не ощущал раскаяния. Было одно удивление: «Чего это она начала трубки бросать?!» А затем из-за удивления полезло, заполняя все его существо, другое чувство — радости. Надо же — вдруг взял и освободился! «И всего-то? — думал он. — И стоило столько тянуть?! Следовало давно так поступить». Мирошкин был настолько доволен, что ему не хотелось мешать переполнявшие его эмоции с чем-то, способным отвлечь от этого радостного восприятия жизни. Андрей даже отказался от идеи посмотреть кабельное телевидение. Ну ее, эту эротику! Это даже унизительно — смотреть телевизор и дрочить, когда весь мир лежит перед тобой, столько еще впереди, раз так счастливо разрешилось дело с этой женитьбой! До глубокой ночи он просидел на балконе, вглядываясь в окна дома напротив и разглядывая прохо дивших вдоль Волгоградского проспекта поздних прохожих. Особенно девушек. Он предвкушал…

На следующий день Андрей дежурил в школе. Детей практически не было видно — шли экзамены. Вид пустых школьных коридоров навевал сентиментальные думы, Мирошкин размышлял о том, что все проходяще, и детство, и любовь, которой он толком и не узнал к своим двадцати трем годам. Грустить было приятно. Он решил сделать сегодня день отдыха и на обратной дороге купил пива, чтобы уж выпить и погрустить вволю. Казалось, торопиться теперь некуда — поскольку перспектива женитьбы улетучилась, не надо больше с таким фанатизмом просиживать в библиотеке, стараясь до осени сделать как можно больше по теме. «И кандидатские уже все сданы!» — это тоже грело душу. И с деньгами ужиматься было не нужно — хотя Завьялова казалась Андрею самой нетребовательной из его женщин, все-таки он подумывал начать кое-что откладывать к свадьбе. А раз так получилось — можно будет обновить свой гардероб и, не отказывая себе в тратах, потаскаться по книжным магазинам. Он проверил финансы — оказалось, маловато. Хотя у него и были сбережения, смущал произошедший с прошлой осени рост цен. «Интересно, сколько сейчас мне понадобится, чтобы начать «сезон» и закрутить роман с девушкой по моим запросам?» — Мирошкин выпил пиво и, ненадолго захмелев, решил, что все эти шашни с девками — пустое. Надо дело делать! Делом была диссертация…

Немного погодя, когда алкоголь улетучился, Андрей позвонил родителям и как бы между делом сообщил Ольге Михайловне, что они с Ириной расстались. Мать была, казалось, неприятно поражена, Андрей и не думал, что Ирина может так понравиться — родители и видели-то одну фотографию, правда, попросили ненадолго оставить им фото — «рассмотреть получше». «Как же так, Андрюша? — донимала теперь его вопросами Ольга Михайловна. — Почему? Ведь, кажется, хорошая девушка. Мы и фотографию уже всем знакомым показали. И семья хорошая. Не пожалеешь?» Андрею нечего было сказать. «А и правда не пожалею ли? — задумался он. — Может быть, притерся и прожил бы всю жизнь? Может быть, она — то, что мне нужно?» Но когда тем же вечером позвонила Завьялова, Мирошкин, услышав знакомый голос, сразу обрел уверенность. «Нет, нет, — решил он. — Не притерся бы. Не она…»

Поначалу в разговоре Завьялова попыталась пойти на хитрость — сделала вид, что ничего такого не произошло, пустая ссора, которая для отношений «двух любящих людей» ничего не значит. Но Мирошкин не дал ей шанса, решительно заявив: нет, продолжения быть не может, он все понял, во всем разобрался, им лучше расстаться. В ответ Ирка наговорила ему всяких гадостей, впрочем, зло и веселым тоном, как бы давая понять, что ее происходящее даже забавляет, — какой пустяк, убила на него год жизни и осталась в итоге ни с чем. Ну, такого она, конечно, не говорила. Зато Андрей услышал, что она — «это самое лучшее», что было в его жизни, а он — «ничтожество», «моральный извращенец», «одинокий волк», «не способный завести семью», и у него «никогда не будет детей». И вообще — она «ни разу под ним не кончила». В ответ Андрей честно признался: и она его, увы, не удовлетворяла. Ирина взбесилась, начала кричать, Андрею казалось, будто из трубки пышет жаром, так «полыхала» Завьялова. «Как же она меня все-таки любит», — лениво думал он, ожидая удобного случая, чтобы прекратить «этот балаган». Но после такой мысли, впервые за время разговора, молодой человек готов был пожалеть о содеянном… Однако не позволил себе этого: «Ну, вот видишь, Ирочка, какой я на самом деле. Хорошо, что ты все это поняла и теперь не будешь жалеть о таком дерьме, как я. До свидания». Трубка легла на аппарат. Весь оставшийся вечер и следующий день Андрей провел, с опаской поглядывая на телефон. Ему не хотелось больше разговаривать с Завьяловой. Она не позвонила, и Андрей вздохнул свободно. Произошедшее в эти два дня казалось настолько несомненным завершением их отношений с Ириной, что было даже как-то странно вспоминать о том, как они собирались «недели через две-три или чуть позже» подавать заявление в загс. Вот как в жизни все смешно получается.

* * *

В начале одиннадцатого Андрей Иванович, уставший за бесконечный рабочий день, вышел из вагона на станции «Пражская» и, поднявшись по ступенькам, попал в подземный переход метро. В сравнении с утром здесь теперь кипела жизнь. Из музыкального киоска неслось сверхпопулярное «Либэ-либэ, аморэ-аморэ, либэ-либэ. Любовь!» Рядом с киоском под «Машу и медведей» пританцовывали две девицы — топтались на одном месте, постукивая высокими толстыми каблуками-«копытами» друг о друга. Глаза их безотрывно скользили по витрине с кассетами и дисками. «Совсем маленькие еще, а вид уже — ого-го! — оценил их учитель, — к таким и подойти-то страшно — одним воздухом отравишься. Ага! А этот и вправду в школу не пошел». Последнее замечание относилось уже к толстому школьнику, который утром покупал у старух сигареты. Мальчик с нелепо смотрящимся в это время суток школьным рюкзаком за спиной изучал соседнюю витрину. Там были выставлены сувениры — китайская дрянь — шкатулки, сабли, ножи, зажигалки. Было заметно, что парнишка разглядывал все это уже много раз — больно скучающий был у него вид. Но что-то же нужно было ему рассматривать в этом переходе! Дорогу Андрею Ивановичу пересек бомж — жуткого вида человек поднял оставленную кем-то у витрины ларька бутылку из-под пива, выпил остатки ее содержимого, выплюнул окурок, который вероятно бросил в бутылку ее прежний пользователь, и засунул емкость в грязную, мокрую сумку, набитую пивной посудой и раздавленными металлическими банками — добычей, вырученной за время прохода по подземному переходу. Андрея Ивановича охватило чувство брезгливости…

Вся дорога вдоль ларьков была уставлена людьми с одним и тем же отсутствующим выражением лица — мужчины, женщины, разного возраста, комплекции, с разным жизненным опытом одинаково пялились в витрины. И у всех было одно общее — все эти жители близлежащих домов курили и пили пиво. В переходе стоял густой табачный дым. Для этих людей выход из подземки являлся местом проведения свободного времени — альтернативой сидению с тем же пивом перед телевизором. «Вот таким же дядькой станет школьник у киоска лет через двадцать, — наметил Андрей Иванович перспективы испорченному ребенку. — Если, конечно, Куприянов не реализует свои планы и не отправит его вместе с прочими «лишними» восстанавливать БАМ. Как меня это все-таки зацепило — про БАМ… И если этот мальчик доживет до возраста окружающих пивных алкоголиков, а не начнет колоться, как многие в этом районе».

Последняя мысль возникла не спонтанно. Чуть впереди Мирошкина молодой человек вел — почти тащил — под руку девушку. Она странно болтала головой, озиралась. Андрей Иванович знал эту пару — они жили в одном с ним подъезде, были женаты и имели дочь. Молодая мать принимала наркотики — Мирошкин не знал какие — внутривенно или курила. В летние месяцы прошлого года, возвращаясь домой из библиотеки, Андрей Иванович часто видел, как муж «выгуливал» свою «обдолбанную» жену, — она сидела на скамейке у подъезда, глядя в одну точку лишенными смысла глазами, он стоял перед ней и, завидев прохожего, загораживал ее лицо своим телом, стараясь скрыть от окружающих неадекватность своей подруги. Однажды, выйдя на лестничную клетку выбрасывать мусор, Андрей Иванович услышал их разговор, довольно громкий, который разносился по этажам дома откуда-то сверху. Муж умолял жену «заканчивать с этим делом», пугал, грозил, она — судя по всему, пребывавшая во вполне вменяемом состоянии — бодрилась, уверенно утверждала, что все с ней «в порядке», надо только достать денег, совершить какое-то чудодейственное переливание крови и вот тогда «дурь» даже видеть не захочется… В последнее время ее состояние явно стало ухудшаться — по крайней мере сидением возле дома дело не ограничивалось. Как-то Мирошкины встретили соседей на продуктовом рынке. Положение, в котором те предстали перед ними, не могло не привлечь к семье внимание окружающих: ничего не соображавшая мать сидела на асфальте и бессмысленно смеялась, а стоявшая рядом девочка лет пяти тянула ее за руку и просила: «Мамочка, пойдем!» Отец семейства, не двигаясь с места и не предпринимая попыток увести домой свою странно счастливую супругу, мрачно и безотрывно смотрел в небо — то ли, ища там поддержки, он хотел таким образом обратить на себя и своих домашних внимание какого-то Высшего Существа, то ли, разуверившись, бросал Ему вызов… И вот теперь он, бережно поддерживая, возвращал к семейному очагу свою где-то обнаруженную подругу.

«Сколько же стало кругом наркоманов. Нет от наркотиков спасу нигде. Везде одно и то же. И в Москве, и в Заболотске», — Мирошкин вспомнил, как мать жаловалась на то, что в их подъезде чуть ли не все молодые колются. «Как же хорошо, Андрюша, — говорила Ольга Михайловна, — что ты в Москве. Ведь как все началось — стала вдруг приезжать машина к дому, и ребятам принялись оттуда бесплатно раздавать наркотики. Попробуй раз, два, а потом, когда уже без этого не можешь, — купи! А теперь все покупают. А уж когда дискотеку рядом открыли — все! За тебя-то мы спокойны, а вот Ленка… Как за ней уследить! Учиться она не хочет — лишь бы гулять. Отец ходил к начальству: так, мол, и так, примите меры, закройте дискотеку, у нас весь подъезд завален шприцами. А чиновник глаза вытаращил: «Вы что! Нам надо же чем-то молодежь занимать! Хотите, что бы они во дворах сидели и пили?! А так у них — досуг!» Отец ему в ответ: «Какой же это досуг? Употребляют всякую дрянь… Да и куда это годится — дискотека ночная, шум до утра. И куда они утром идут, после того как натанцевались? Вряд ли работать или учиться. А молодежь надо не этим занимать». Ну, тот набычился и говорит: «Боюсь, Иван Николаевич, нам с вами друг друга не понять. Учатся они или не учатся — это их личное дело. Времена всеобщей обязаловки закончились. Что же касается шума, то мы, конечно, разберемся, хотя странно — вы первый, кто пришел жаловаться. Других, значит, дискотека не беспокоит». Отец вернулся домой злой, всех крыл. «Никому, — говорит, — ни до чего нет дела, хоть всех наркоманами сделают!» А я ему: «Да, этот мог тебе и соврать: «Никто не жалуется…» В общем, теперь отец решил ночью вызвать специалистов — замерить шумы, подписи собрать и сразу к Курашу. Пусть закроют хотя бы из-за того, что шумно…»

«Какие же они наивные, — обгоняя соседей, думал Андрей Иванович про родителей, — «в Москве живу». Да здесь такие же машины с наркотиками приезжают и родители за своих чад дрожат. Вон тесть с тещей после того случая с эфедрином чуть ли не каждый день руки у спящих сыновей осматривают. И неудивительно — старший, как школу окончил, никуда поступать не стал — неохота ему, видите ли, — пошел склад с пельменями охранять, в армию его по здоровью не возьмут — сердце. Младший будущим летом школу заканчивает и тоже никуда не годится. Тут от скуки и беспросветности колоться и начнешь. Хорошо, хоть из-за этого эфедрина не убили. Хотя, я иногда думаю, что в таких людях проку?»

Страшный случай с эфедрином произошел весной. Тесть подошел к своему подъезду и увидел женщину цыганского типа, которая набирала по домофону номер его квартиры. Заинтересовался: «Девушка, вы к кому?» Та в ответ: «К Тане, я ей сверток принесла». Валерий Петрович, думая, что это для его жены, решил «помочь». Забрал у цыганки «посылку» и принес домой, положил в прихожей и пошел смотреть новости. А вечером раздался звонок по домофону и «авторитетный» мужской голос поинтересовался: «Ну, и где наш эфедрин?» Валерий Петрович к тому времени уже выпил свою традиционную бутылку водки и говорившего послал, толком ни в чем не разобравшись. Но теща, почувствовав недоброе, выглянула в окно и увидела троих мужчин, одетых в спортивные костюмы и кожаные куртки, о чем-то совещавшихся возле джипа. Затем они сели в машину и уехали. И тогда испуганная женщина углядела в коридоре подозрительный сверток, лежавший недалеко от домофона. Что им было делать? Идти в милицию? А как объяснить, чтобы поверили, откуда у них это? Выбросить? А что скажут те, в джипе? Татьяну Кирилловну вдруг осенило. Она взяла пакет и пошла в соседнюю девятиэтажку, с таким же номером дома, но другим номером корпуса. Здесь, подойдя к подъезду, в котором имелась квартира с ее номером, Татьяна Кирилловна набрала домофон и спросила Таню. Ей открыли, теща поднялась на свой этаж и вручила ожидавшей ее около лифта молодой чернявой девице злополучный сверток. Неизвестно, как разобрались в ситуации наркоторговцы, но никто больше Завьяловых не беспокоил.

«И как только она додумалась-то до такого, — думал теперь Андрей Иванович, — тут и нормальный-то человек не допетрит, а эта… С ее-то мозгами?» Мирошкин вспомнил круглое, слегка синюшное лицо тещи, всю ее толстую фигуру — женщина изрядно располнела за последние два года. После произошедшего с Завьяловыми мать Ирки стала вдруг очень много есть, подтверждая установленное правило нового времени — бедняки нынче толстые, а богатые — худые. Вероятно, еда осталась единственной радостью Татьяны Кирилловны на фоне всех потерь, сильно пьющего мужа, двух сыновей, таких же неудачников в перспективе, и явно несчастливой в браке дочери. Вот она и заедала все это, по-прежнему закрывая мутные свои глаза и тряся головой. Поев, смотрела сериалы или спала. Спала много, часто, засыпая мгновенно в любом положении и громко храпя. Зять считал Татьяну Кирилловну не вполне нормальной. Такими, возможно, тещи видятся большинству русских мужчин, но в отличие от большинства, у Андрея Ивановича были на то основания. Ирка как-то неосторожно рассказала ему одну драматичную историю, произошедшую с ее мамой в те далекие времена, когда Татьяну Кирилловну мало кто называл по отчеству, когда не произошла еще судьбоносная встреча Танечки Коростелевой с завидным женихом Валерием Завьяловым.

Служила тогда Танечка медсестрой на «Скорой помощи» и попала как-то в «нехорошую квартиру», где их, вместе с другой женщиной (врачом), зверски избили пьяные жильцы. Потом, конечно, подоспела милиция, еще одна «Скорая», их спасли и выходили, но спустя несколько месяцев Таня вдруг получила новогоднюю открытку с поздравлениями из зоны. Некий Анатолий мечтал переписываться с ней. Затем открытки от заключенного начали приходить регулярно. Таня терялась в догадках, откуда страшный Анатолий узнал ее адрес. Почему-то эти два события — побои, нанесенные ей в «нехорошей квартире», и пробуждение к ней интереса со стороны представителей уголовного мира — казались ей связанными. Решив пресечь со стороны Анатолия всякие поползновения, она ответила ему, потребовав оставить ее в покое. Как и следовало ожидать, в ответ от заключенного пришло огромное письмо, в котором Анатолий обещал вскорости освободиться и окончательно все выяснить. Перепуганная девушка бросилась в милицию. Усталый дежурный, выслушав ее сбивчивый рассказ, лишь вяло заметил: «Удивительно, что вы вообще еще живы. Ваш адрес кто-то продал этому пахану. Могли точно также продать вас». Защиты ей никакой не дали, и с этого дня Таня начала жить с оглядкой. Ей везде — в метро, на улице, в трамваях и автобусах, в магазинах, — везде, начали мерещиться уголовники, выслеживающие ее по поручению пахана Анатолия. Вскоре на улице с ней познакомился студент МГИМО Валера Завьялов — перспективный, спортивный, симпатичный, большой любитель доступных девушек и шумных компаний с выпивкой. Этого уроженца Термополя покорила робкая москвичка, знакомства с которой ему удалось добиться только после получасового преследования по улицам столицы. Как потом выяснилось, все это время насмерть перепуганная девушка искала глазами хотя бы одного милиционера, принимая будущего дипломата за эмиссара криминального мира. Потом, конечно, все прояснилось, они начали встречаться, наконец девушка уступила напору неотразимого молодого светского льва, а когда выяснилось, что она беременна, Валерий, к тому времени заканчивавший обучение, сделал Танечке предложение и увез вскоре после свадьбы в Венгрию. Там у них и родилась Ирина — будущая супруга Андрея Мирошкина. По возвращении из Будапешта Валерий Петрович перешел из МИДа в ЦК, а Татьяна Кирилловна засела дома с ребенком. Тогда же вернулись и старые страхи, тем более что мать передала Татьяне Кирилловне целую стопку писем, еще полгода после ее отъезда за границу продолжавших приходить из зоны. И хотя писем не было уже года два, а жили супруги по новому адресу в свежеполученной двухкомнатной квартире, молодая мать и жена продолжала пребывать в беспрестанном стрессе. Ей теперь казалось, что за ней кто-то ходит, а однажды, когда Татьяне Кирилловне вдруг стало дурно в метро — у нее закружилась голова и она едва не упала с платформы на пути, кто-то — женщина это ясно ощутила — поддержал ее и оттащил на безопасное расстояние от несущегося поезда. Очухалась она, уже сидя на скамье. Никого рядом не было, кто был ее таинственный спаситель, Татьяна Кирилловна так и не поняла. Но с этого дня в ее настроениях произошли изменения. Она теперь была твердо убеждена, что пахан Анатолий ее простил, более того, этот могущественный человек велел своим приспешникам оберегать свою несостоявшуюся любовь. Мир сразу стал безопаснее — Татьяна Кирилловна знала, что за ней стоит страшная сила. Она везде видела проявления этого тайного покровительства, ей представлялось, что не случайно незнакомые люди с ней вежливы и обходительны. Ее муж, вполне успешно делавший карьеру партийного функционера, казался ей представителем гораздо менее внушительного учреждения, чем преступный синдикат, которым заправлял могущественный Анатолий. Это возвышало домохозяйку в собственных глазах, тайную радость вызывало и то, что окружающие даже не подозревали о ее скрытом могуществе. Правда, после распада Советского Союза, а особенно после событий последних лет в сознании Татьяны Кирилловны произошли серьезные изменения. Она вдруг поняла, что все эти годы ее оберегал вовсе не какой-то там Анатолий, а существо гораздо более могущественное — Бог. С ним теперь она и пыталась наладить отношения, от него ждала помощи. А потому и свое жилище, и квартиру дочери Татьяна Кирилловна постаралась обставить иконками. В холодильнике у Мирошкиных всегда стояло несколько бутылок с освященной водой, привезенных тещей. С этой водой ни Андрей Иванович, ни Ирина не знали, что делать, но боялись выпить или выбросить — вода-то все-таки непростая.

«Да, — думал Андрей Иванович, — если бы Ирка мне все тогда сразу рассказала и про маму свою, и про бабушку полоумную, и про то, что она сама в детстве два раза получила по голове качелями, про сотрясения мозга, я бы, может, еще десять раз подумал, прежде чем…» Но что бы он такое тогда подумал, Мирошкин сообразить не успел — он дошел по переходу до площадки с памятником — полунагой коричневой женщиной на столбе. Здесь была особая атмосфера — уличная певица исполняла романс. На аккордеоне ей аккомпанировал пропитой мужичонка, и качество музыкального сопровождения, разумеется, оставляло желать лучшего. Певица явно стояла на голову выше разносившегося по переходу аккомпанемента. «Поет неплохо, — оценил Мирошкин, — с претензией. Наверное, какая-нибудь из оперных, пенсионерка, выброшенная из театра за ненадобностью. Закуталась с головы до ног, очки огромные, темные. Наверное, боится быть узнанной». Слушателей набралось прилично — все такие же, с пивными бутылками в руках — правда, в коробке, стоявшей перед певицей, денег лежало немного. Возможно, она периодически перекладывала полученное в большую сумку, которую цепко держала в руках. Среди толпившхся людей некоторые привлекли внимание Андрея Ивановича. Прежде всего это были скинхеды — двое юнцов в дутых куртках, тяжелых ботинках с заправленными в них узкими джинсами. Они тоже пили пиво. Отметил он и присутствие завсегдатая перехода — маргинального вида бородатого мужика лет пятидесяти, он всегда стоял по вечерам на этом самом месте, каждый день в новом, но неизменно грязном наряде и был всецело поглощен разгадыванием кроссворда. На том же месте, что и утром, помещался избитый бродяга. «Надо же, — определил Андрей Иванович, — даже и на метр в сторону не сошел, так весь день и прошел у него в этом закутке». Ему вдруг вспомнилось, как несколько лет назад на даче родителей в Федоткине было нашествие улиток. Склизкие, они выползали на дорогу, и потому проход людей сопровождался бесперестанным хрустом — так под ногами погибали улитки. На место раздавленных выползали новые, пожирали останки уже погибших и также попадали под ноги людей и колеса автомобилей: «Хруп, хруп, хруп…» «Некоторые люди, как улитки, — думал Андрей Иванович, — вся их жизнь проходит на ограниченном пространстве. Вот у этого бомжа пространство — один метр. Почти как у улитки. У кого-то — пошире. Есть дом и работа — туда-сюда, туда-сюда. Я, в общем-то, наверное, такая же улитка, хотя и с претензией. И если б меня не снедала во время учебы в институте страсть к научной карьере, я бы давно ограничил свое пространство этими двумя пунктами. И даже книжек бы не читал, а пил пиво, как все. Наверное, тогда я был бы гораздо счастливее. Жаль, что я этого раньше не понял — все было бы по-другому. А теперь чего уж… Да, гордыня — страшная штука».

Поднявшись по ступеням, Андрей Иванович вышел на воздух. Справа и слева от входа в метро, под козырьком, стояли все те же старухи-торговки, только теперь их стало больше — к тем, что утром продавали сигареты, присоединились их «коллеги», торговавшие всякой никому не нужной дрянью — старыми книжками, искусственными цветами, шляпами, поношенными ботинками. Оставалось преодолеть метров двадцать сквозь этот строй и стать на «дорогу жизни», чтобы окруженному людьми, вооруженными теми же двумя аксессуарами — пивом и сигаретой, двинуться по уже знакомому маршруту — пень, аптека, поворот… За поворотом возникнут серая стена его дома, вход в первый подъезд, на стене возле которого кто-то нарисовал большой ирландский крест, — то ли пометив таким образом здание, то ли поставив на нем самом этот крест. У первого подъезда всегда сидело много кошек. В хорошую погоду их набиралось около десятка — по пустым пластмассовым блюдечкам было видно, что в доме находились любители, поддерживавшие кошачью популяцию…

Наверное, Андрей Иванович без всяких приключений и повторил бы вышеописанный и неоднократно проделанный им путь, если б не одно неприятное обстоятельство — неожиданный позыв в желудке. Повлиял ли на него скорый подъем по лестнице, или, как утром, сказалась смена температуры — после метро на улице было по-октябрьски свежо, — кто знает, но Мирошкин, ощутив первый спазм, даже не испугался. «Чего это я? — про себя усмехнулся он. — Пицца небось вышла еще в институте, больше я ничего не ел. Ох, водка, водка… Ладно, до дома остается десять минут хода, дотерплю — вроде бы не сильно крутит. Вот интересно, каково бы мне сейчас было, если бы по-настоящему завертело? Как перед институтом? Наверное, уже бежал бы сломя голову к дому. А так — ничего, пройдусь». Но, как бы в ответ на эти мысли, его тут и «завертело по-настоящему». Андрей Иванович ускорил шаг настолько, что заветные аптека и пенек даже не привлекли его внимания, как бывало обычно, когда он брел по направлению к дому. Тут, правда, его состояние ненадолго нормализовалось, даже возникла уверенность, что «успеет». Вот и ирландский крест показался, кошек уже не было видно — залезли в подвал. «Терпение, Андрей Иванович, терпение — первый подъезд, следующий, еще один и еще, и еще…» Бесконечное однообразие подъездов повлияло на него в худшую сторону — позывы усилились. Мирошкин почти побежал. Вот уже и знакомый поворот, и арка показались. Вот он — подъезд! Андрей Иванович вдруг ясно понял, что до туалета он не дотянет, его доконает лифт — проклятое замкнутое пространство, двигаться нельзя, стоя в одном положении, ему будет не сдержаться. Шестой этаж все-таки! А если он начнет метаться в кабине, бросаться на стены, то эта старая колымага вообще сломается, пассажир застрянет, а тогда уж точно… Мысль об этом «тогда» была для учителя нестерпима. Андрей Иванович даже остановился перед подъездом в нерешительности, но очередной спазм вывел его из состояния бездействия — он как заяц метнулся вбок, за гаражи-«ракушки». Еще два-три нервных движения и… «Вот и все! Успел», — через несколько секунд дошло до Мирошкина. Теперь можно было расслабиться…

За спиной послышались душераздирающие крики — почти звериный рев. Мирошкин вздрогнул: «Что это?» Ему вспомнилась недавняя передача по телевизору: в Москве развелось страшно много бродячих собак — сотни или тысячи, — бегают стаями и в центре, и на окраинах. Раньше их ловили, а теперь никому ни до чего нет дела. С наступлением темноты четвероногие нападают на двуногих. Телевизионщики даже рассказывали о москвичах, загрызенных насмерть, хотя трупы не показывали. Вместо трупов телезрителям показали даму откуда-то с севера Москвы, кажется, из Свиблова, которая едва отбилась от стаи палкой…

Страшный звук повторился. Но нет! То были не собаки и вообще не звери — так в детском саду резвились подростки. Андрей Иванович не мог понять, что они делают. Казалось, молодые люди разбегались и с безумными воплями пробовали запрыгнуть на стену здания. «Ночи, ночи мне тяжелы! Все пойдут спать, и я пойду; всем ничего, а мне как в могилу», — вдруг раздалось откуда-то сверху. Голос был сильный, хотя и немолодой, произнесшая все это женщина почти кричала из своего окна. Подростки замолчали, но потом один из них, видно, самый остроумный, откликнулся: «Чего же ты? И шла бы спать!» В детском саду засмеялись, Андрей Иванович тоже улыбнулся, но женщина не сдавалась: «Так страшно в потемках! Шум какой-то сделается, и поют, точно кого хоронят; только так тихо, чуть слышно, далеко, далеко от меня… Свету так рада сделаешься! А вставать не хочется, опять те же люди, те же разговоры, та же мука. Зачем они так смотрят на меня? Отчего это нынче не убивают? Зачем так сделали? Прежде, говорят, убивали». Смех молодежи был ей ответом. «Чего-то сегодня поздно она начала», — прикинул по времени Мирошкин. «Она» — это всем известная в округе Лидия Цеховская, выжившая из ума, ненадолго вспыхнувшая и быстро угасшая звезда советского кино. Она жила в одном доме с Мирошкиными, в соседнем подъезде, на третьем этаже. Где-то в году так 37-м Цеховская сыграла в фильме «Под небом Балтики». Эту картину Мирошкин никогда не видел — она была неактуальна уже во времена его детства. Иногда, правда, по радио запускали песенку из фильма о большом советском чувстве, вспыхнувшем между его героями, и о необходимости построения светлого будущего в нашей стране, которую тоненьким голоском выводила Цеховская. Песенка, как это часто бывает, пережила фильм. Шедевром она, впрочем, также не была, и, если бы не малоприятное соседство с Цеховской, Мирошкин вообще на нее не обратил никакого внимания, а о существовании «Под небом Балтики» даже и не узнал. Правда, в свое время показанная в картине любовь на фоне энтузиазма почти всех ее героев была страшно популярна, а Лидия Казимировна даже отхватила за свою роль премию, чуть ли не Сталинскую. После этого голова у молодой актрисы закружилась, она начала вести беспорядочную жизнь, запуталась в мужьях и любовниках, ушла из театра, наконец, поссорилась с режиссерами кино и их женами. Ее даже ненадолго посадили после войны, а картину тогда же перестали показывать. Когда Цеховскую выпустили, о ней давно забыли и зрители, и деятели искусства. Ее между тем снедала нереализованность. Поскитавшись по коммуналкам, она наконец осела на улице Красного Маяка и всецело отдалась искусству — начала играть в своей однокомнатной квартире, для себя, в полном одиночестве, перед зеркалом. Иногда ее, что называется, «захлестывало», и она, открыв окно, принималась «работать для публики». Теща говорила, на ее памяти, в 70—80-х годах, такие «приступы» были редкостью, но в последнее, революционное время, в голове Цеховской, видно, произошел новый решительный поворот, а потому представления стали ежевечерними, и окрестные жители могли регулярно наслаждаться мировой классикой в исполнении окончательно выжившей из ума старухи, не боявшейся выпасть из окна или простудиться. Чем Цеховская жила все эти годы, никто не знал. Лишь однажды общественности удалось-таки попасть в квартиру актрисы — у Лидии Казимировны потекла канализация, соседи снизу вызвали сантехника, а тот, после долгих уговоров, добился, чтобы ему открыли дверь, и вошел внутрь. По его рассказу, быстро распространившемуся по дому, в комнате у Цеховской не было ничего, кроме полуразвалившегося дивана, старых, истлевших и зачитанных книг, сваленных кучей на полу, и разбитого зеркала. Мирошкину довелось несколько раз видеть саму Цеховскую — сумасшедшая старуха, в пальто, одетом прямо на голое тело, с горящими глазами и седыми нечесаными патлами, страшным призраком появлялась она во дворе и даже доходила до магазина. Как она вела переговоры с продавцами, для Андрея Ивановича было загадкой.

«Взяли бы, да и бросили меня в Волгу; я бы рада была, — между тем продолжала Цеховская. — «Казнить-то тебя, говорят, так с тебя грех снимется, а ты живи да мучайся своим грехом». Да уж измучилась я! Долго ль мне еще мучиться!» «Откуда это? — гадал Мирошкин. — Волга… Какая-то наша классика. Сколько, однако, в Чертаново талантов — и поют, и декламируют…» «Заткнись!» — кто-то, выглянув из окна, попытался унять Лидию Казимировну, но она не сдавалась: «Для чего мне теперь жить, ну для чего? Ничего мне не надо, ничего мне не мило, и свет божий не мил! — А смерть не приходит. Ты ее кличешь, а она не приходит. Что ни увижу, что ни услышу, только тут больно…»

Понемногу успокаиваясь после пережитого стресса, Андрей Иванович огляделся и определил свое местоположение. Оно было на редкость удачно — от дома его отделяли «ракушки», а сбоку прикрывал остов автомобиля. Одно время, когда остов был «Волгой» ГАЗ-24, она вызывала живейший интерес Мирошкина. За два года, пока Андрей Иванович жил здесь, машина ни разу не сдвинулась со своего места даже на сантиметр, так и стояла закутанная в чехол всю осень и зиму. С наступлением весенних теплых дней возле автомобиля появлялся ее владелец — старик-пенсионер, живший в одном подъезде с Мирошкиными. Он снимал со своей «красавицы» материю, сидел в кабине, перебирал мотор, заводил, чистил, что-то подкрашивал, проводя около машины все дни напролет. Из стоявших по соседству «ракушек» выезжали знакомые, здоровались. По их жестикуляции Мирошкину, смотревшему сверху, из окна, было понятно, что они предлагают Петровичу или Палычу наконец сесть и проехаться, но безрезультатно. Над стариком посмеивались. Иногда мужики собирались около машины, выпивали с ее владельцем. Было ясно, что возня вокруг автомобиля продолжается уже лет десять как минимум. Всю эту дворовую «клубную жизнь» Мирошкин наблюдал со скрытой иронией — неподвижная белая «Волга» с ее владельцем, гордым одним обладанием когда-то «статусной» машиной, была еще одним развлечением для глаз (наряду с буксующими зимой в снегу машинами и голой женщиной в окнах дома напротив). Однако прошлой весной случилось страшное — в заветную «Волгу», стоявшую, кстати, на газоне между деревьями, хоть и на углу, у поворота — в полной безопасности, — на полном ходу влетела иномарка. Ее водитель не вписался в поворот. У «Волги» был сильно поврежден левый бок, другим боком ее вмяло в дерево, под которым она стояла, пострадала и иномарка (джип какой-то, Мирошкин, не разбиравшийся в автомобилях, не смог определить какой, услышав звук удара, он затем, как всегда, лицезрел происходящее из окна), но ее хозяин попытался скрыться. Не тут-то было! Нескольких минут, которые злодей потратил на то, чтобы выйти из своего авто, осмотреть его повреждения и вновь усесться за руль, хватило на то, чтобы к месту происшествия сбежались местные мужики. Иномарку окружили, народу набралось много. Казалось, нарушителя — молодого, кстати, парня — примутся линчевать. Мирошкин был потрясен, он никак не ожидал со стороны народных масс такой активности. Наконец привели владельца «Волги». Видимо, он не вполне хорошо соображал — так пенсионер был поражен. Старик больше молчал, лишь иногда произнося что-то укоризненное и разводя руками. Собравшиеся шумели. Владелец иномарки брезгливо улыбнулся, залез в салон и, вернувшись с борсеткой, извлек из нее несколько бумажек. «Крутой, — оценил Андрей Иванович, — доллары». По губам крутого, стоявшего лицом к дому, было понятно — он спрашивал: хватит ли? Старик взял деньги, мужики расступились — спорить стало не о чем, за ремонт «Волги» поданного было более чем достаточно. Иномарка уехала. Выразив пострадавшему соболезнования, соседи разошлись весьма довольные собой. Старик еще часа два ходил около своей покореженной «ласточки», открывал и закрывал двери, ковырял краску… Весь следующий месяц он торчал у машины каждый день, ничего, правда, не предпринимая для ее ремонта. Мирошкину казалось: дед попросту не решается начать починку «Волги». Для этого машину надо было сдвинуть с места — действие, которое ее владелец, похоже, никогда не производил. Было заметно, что старик сильно сдал… Во время урагана дерево, покореженное ударом, не выдержало и рухнуло на «Волгу», продавив ей крышу и выдавив стекла. Больше владельца у машины Андрей Иванович не видел — тот вскоре умер. Когда Мирошкины вернулись из Термополя, машина окончательно превратилась в груду металлолома — за несколько месяцев ее обобрали нуждавшиеся в запчастях. Разглядывая теперь то, что от нее осталось, Андрей Иванович задумался о превратностях судьбы и о роли природных сил в жизни человека. Вспомнилась его несостоявшаяся диссертация: «Что теперь делать? Увижу ли я ее когда-нибудь готовой, напечатанной на бумаге?»

«… Уж коли не увижу я тебя, так хоть услышь ты меня издали! Ветры буйные, перенесите вы ему мою печаль-тоску! Батюшки, скучно мне, скучно!» — закончила свое выступление Цеховская и шумно захлопнула окно. В детском саду зааплодировали. Мысль о бумаге дала размышлениям Андрея Ивановича новое направление — все свои «дела» он сделал, следовало выбираться из-за «ракушек», тем более что октябрьский вечер бодрил, начали падать снежинки, а между тем запасов туалетной бумаги у него не осталось, так как все было потрачено в школе и институте. Покопавшись в карманах джинсов, Мирошкин залез в сумку, без всякой надежды на успех. Ну, действительно, не рвать же «Мазепу» Костомарова, которого учитель взял почитать?! О счастье, за подкладкой — место, которое Мирошкин использовал как дополнительное отделение, — мелькнула стопка бумаги: «Что это? Ба, да это же сочинение учеников пятого «А» класса на тему «Кто такой цивилизованный человек?» Андрей Иванович уже пару недель назад собрал эти работы, да так и не удосужился проверить — сначала все некогда было, а потом он про них забыл, похоже, и ученики также о них уже не помнили. Теперь эти листочки пришлись очень кстати. Бумага была жесткая и скользкая — совсем не предназначенная для туалета. Андрей Иванович извел, наверное, треть пачки, и все равно остались ощущение дискомфорта и острое желание поскорее принять душ. Скорее домой!

Мирошкин протиснулся между «ракушкой» и тем, что было когда-то «Волгой», и вылез на асфальт недалеко от помойки. В контейнере рылась женщина, а рядом с ней сидела собака и стояли две большие сумки. Увидев Мирошкина, овчарка поднялась и глухо зарычала. Хозяйка отвлеклась от помоев и скомандовала: «Сидеть!» Собака послушно замолчала и села, а хозяйка — полная немолодая тетка, — обращаясь, то ли к мужчине, вылезшему к ней из-за машины, то ли ко всему человечеству сразу, принялась возмущаться: «Это сколько же всего выбрасывают! Сколько вещей, продуктов! Хлеб выбрасывают! Мы в деревне хлеб берегли, а тут — почти целая буханка!» Андрей Иванович пошел к подъезду. Он знал и эту женщину, и ее собаку — они тоже были из его дома. С наступлением темноты тетка регулярно выходила на свой промысел — шарить по помойкам — а при приближении кого-нибудь начинала возмущаться царившей бесхозяйственностью, прикрывая таким нелепым образом свою нищету, дескать, роюсь не из-за нужды, а потому что обидно — добро пропадает. Ее вечно голодная овчарка была не столь манерна. Хозяйка частенько выпускала ее побегать по улицам самостоятельно. Умное животное знало дорогу обратно и весь день носилось по близлежащим помойкам в поисках съестного. Ирка, семья которой всегда держала собак, сочувствовала овчарке: «Бедная, она даже не гуляет, а все время только еду ищет». Ирка, Ирка! Андрей Иванович поднял глаза — оба окна его квартиры были освещены. Мирошкин вспомнил, как вот так же он впервые, следуя указаниям Завьяловой, взглянул на эти окна. Было это летом, примерно через неделю после их примирения. Тогда стояла жара — градусов тридцать пять — июль все-таки. Они приехали смотреть квартиру, и район тогда понравился Андрею — много зелени, тихо. Но даже если бы деревьев было меньше, а рядом шумела оживленная дорога, такая как Волгоградка, Мирошкину все равно бы здесь понравилось. Ведь он уже тогда знал, что будет здесь жить. В своей квартире! В Москве!

* * *

А ведь Мирошкин вовсе не жалел о разрыве с Завьяловой. В последующие три недели Андрей и думал-то об Ирине редко. Например, 16 июня — во время выборов президента — подумал. Тогда разрыв между Ельциным и Зюгановым составил всего два-три процента, так что интрига сохранялась почти до самого конца. И Мирошкин, приехавший в Заболотск голосовать, а затем оставшийся ночевать у родителей, сидя перед телевизором и ожидая предварительных результатов, вспоминал несостоявшегося своего тестя. К чему? Вероятно, Ольга Михайловна навеяла вновь заданными ею в тот вечер и остававшимися без внятных ответов вопросами: почему, да почему они расстались с Ирой? Андрей представлял, какое ликование царит в квартире Завьяловых, как Валерий Петрович, предвкушая победу Зюганова, готовится «воздавать демократам по заслугам»: «Как же он там говорил-то, когда я спросил, что, по его мнению, надо сделать коммунистам после прихода к власти? Ах да! «Вернуть народу украденные режимом деньги». Каким образом? «Очень просто, когда между косяком и дверью зажимают руку, всякий расскажет, где чего спрятал. А если будет упорствовать, можно и чего посущественнее зажать». Валерий Петрович не знал, что Андрей будет голосовать за Явлинского, Мирошкин дипломатично поведал Завьялову-старшему, что собирается поддержать Лебедя, за что тут же был вовлечен в дискуссию, от которой его избавила вовремя подоспевшая на помощь Ирина. Тогда Мирошкин пообещал будущим родственникам, что, если во второй тур выйдут Зюганов и Ельцин, он будет голосовать за лидера коммунистов. «Интересно, — думал после первого тура Андрей, — Ирина рассказала папаше о нашем разрыве? Наверное, рассказала. И как, любопытно, объяснила? Теперь в глазах ее отца я тоже враг. Небось не прочь и мне яйца между дверями зажать». В его воображении возникли страшные сцены, но даже под воздействием самых изуверских пыток Мирошкин в своих фантазиях не соглашался вернуться к Ирке. Так он прямо и бросал обидные слова в лицо своим палачам — отцу и сыновьям Завьяловым со товарищи… Картина получилась настолько страшная, что Мирошкин потом почти полчаса смеялся: «Удивительно: взрослый мальчик, а в голову какие глупости лезут». На голосование во втором туре Андрей решил не ходить вовсе. К чему? Оба кандидата представлялись ему неинтересными, да и вновь тащиться за этим в Заболотск не хотелось.

Надо было открывать «сезон», казалось, времени и так много упущено — уже двадцатые числа июня. И деньги появились — в школе ему наконец пересчитали зарплату по одиннадцатому разряду, который он уже несколько месяцев, как вытребовал у Гордона, и погасили долги. А еще заплатили вперед за два летних месяца — всего вышло миллион двести тысяч. Мирошкин считал, что такая щедрость связана с выборами, и только посмеивался над неуклюжими попытками властей задобрить население. Почти одновременно дали и стипендию за июль и август — получилось еще триста тысяч. Имея на руках более полутора миллионов, можно было отправляться на «поиски любви». Первые неудачи не обескуражили — так было всегда, когда Андрей начинал знакомиться на улицах, — то ему кто-то не особенно понравился, то понравившаяся девица оказывалась с запросами. Но прибавилась новая причина: некоторые девушки его возраста были «заняты» — повыходили замуж. После нескольких таких неудач Мирошкин стал обращать большее внимание на женские руки, отсеивая замужних. Высокий процент «занятых» среди более-менее привлекательных ровесниц неприятно поразил. Мелькнула мысль: «Не остаться бы одному!» Взгрустнулось о возрасте. То была минутная слабость, а уже на следующий день ему, казалось, улыбнулась удача.

Мирошкин выбрался наконец в книжные магазины и начал их объезд с «Молодой гвардии» на «Полянке». Изучив ассортимент, Андрей покинул магазин и вновь спустился в метро. В вагоне напротив него оказалась высокая блондинка, одетая в короткое яркое платье. Бюст был небольшой, но этот недостаток искупали длинные волосы, миловидное личико и голые ноги, хотя и не идеальной формы — «окорочками» (это когда бедра несколько полноваты), обутые в шнурованные сапоги из джинсового материала. Девушка смело глядела своими голубыми глазищами в лицо Андрея и улыбалась. Оба вышли на «Боровицкой» и перешли на «Библиотеку имени Ленина», Мирошкин был твердо убежден в том, что эта девушка — «его вариант». Однако дело испортил развязавшийся шнурок — черт бы побрал эти сандалии фирмы «Салита», которые Андрей купил на распродаже в начале июня! Молодой человек склонился над шнурком, а когда разогнулся — девушки не было видно, он потерял ее в толпе. Подивившись нелепости ситуации, Андрей доехал до «Охотного Ряда», поднялся в город, дошел до букинистического магазина, в котором провел значительное время, ничего, правда, не купив, вернулся в подземку и вновь вышел, уже на «Лубянке», где зашел в «Книжный мир». И здесь столкнулся с той блондинкой. Оба остановились друг перед другом, растерявшись от неожиданности.

— Значит, вы моя судьба, — Мирошкин рассмеялся.

— Да, судя по всему, — девушка улыбнулась, показав белые зубы.

На улице они познакомились. Ее звали Юля Борисова. И ей было семнадцать — в этом году она окончила школу. Андрея возраст его новой знакомой поразил, девушка выглядела значительно взрослее. Зато информация о том, что ее новый знакомый — учитель, Юлию, казалось, совершенно не разочаровала. Андрей взял из рук девушки пакет с купленной книгой (какое-то пособие по химии) и предложил пройтись. Прогулка продолжалась несколько часов, Андрей болтал без умолку, Юля не отставала, они перешли на «ты» и поели в Макдоналдсе (Мирошкин и в этом случае себе не изменил), молодой человек проводил девушку почти до дома — она жила на «Тульской». Выходя из метро, Мирошкин вновь вспомнил про Завьялову: именно из этого подземного перехода он выскочил тем незабываемым зимним вечером, чтобы облегчиться вон у того вагончика. Тогда Ирка прикрывала его своей «Чебурашкой». Воспоминание о брошенной невесте показалось Мирошкину настолько несвоевременным, что он даже затряс головой, отгоняя его… У «Коммуны» Юля попросила дальше ее не провожать, почему — осталось непонятно. Андрей решил было, что девушка стесняется своего зрелого кавалера, но, когда он потянулся чтобы поцеловать ее на прощание, не отпрянула, а поцеловала в ответ. Затем уж они поцеловались и в губы, вполне, впрочем, невинно. Только когда ее фигура исчезла за поворотом дома, Мирошкин вдруг сообразил — несмотря на продолжительную прогулку, он ничего толком не узнал о Юле. Они говорили о школах, учителях и учениках, травили смешные истории, ее чрезвычайно занимал вопрос, интересуют ли его старшеклассницы как женщины — и все. Телефон она ему не дала, но твердо обещала позвонить сама. «Наверное, будет думать. Все-таки мне двадцать три, а ей семнадцать. Просто смешно. Учитель и школьница. Вряд ли она надумает», — Андрей решил не ждать звонка и на следующий день почти забыл о существовании Юлии, но она все же «надумала» — днем позже.

— Где ты ходишь? Я тебе уже два раза звонила.

— Во сколько? — Андрей только-только вошел в квартиру, он весь день просидел в библиотеке.

— Какая разница. В два и в начале седьмого.

На часах было восемь вечера. Сообщение Мирошкина о том, что он провел время за книгами, девушку чрезвычайно развеселило.

— М-да! Не представляю тебя в библиотеке. Атам есть девушки?

— Есть, но я два дня ни о чем и ни о ком думать не могу — жду звонка от девушки Юли, которая не дает свой телефон первому встречному.

— А ты хотел, чтобы все было наоборот? Ты бы взял телефон, а я сиди — жди?! Нетушки, — она вновь засмеялась.

— Когда мы увидимся? — спросив, Мирошкин в ту же секунду подумал, что эта встреча ни к чему. Что он будет делать с этой девочкой?

— Сейчас у меня совсем мало времени. Надо к вступительным готовиться. Осталось совсем немного. Мама мне запретила даже думать о мальчиках. Поэтому и провожать меня до подъезда я не разрешила. Но завтра я смогу — где-нибудь с половины третьего, — Юля, судя по всему, не сомневалась в необходимости их встречи.

— Отлично. Завтра в полтретьего, на «Третьяковской».

— Куда пойдем?

— На выставку Шемякина.

Произведения Михаила Шемякина Андрею совсем не нравились, но это было первое, что попалось ему на глаза в «Досуге в Москве». «А потом, какая разница, что смотреть, главное — с кем!» После разговора с Юлей Андрей лег на диван и закрыл глаза. «Предположим, я лишу ее на этом диване невинности, — думал он. — А что дальше? И почему я сразу думаю об этом? Неужели я не могу относиться к женщинам иначе? Вот передо мной юная девочка, готовится к экзаменам, с мамой хитрит, но слушается, а я все об одном — как бы затащить ее в койку. Может быть, она — мое спасение? Может быть, хоть раз в жизни попробовать вести себя иначе?» Андрей представил себе, как он красиво ухаживает за Юлей, «растит» ее для себя, до «определенного возраста и момента», она обожает его, они женятся. Нет, полета не было! Он не был увлечен настолько, чтобы играть в романтику до свадьбы. Да и Юля… Неужели не захочет «попробовать» раньше? Ну, хорошо, они занимаются сексом, он ее и в этом смысле «растит», все-таки потом женятся, его молодая жена живет интересами своего мужа, профессора — Мирошкин зачем-то в этих своих мечтах увеличил разницу в их возрасте и «прыгнул» в профессора. Ну а почему бы и нет? Все это возможно. Но кто у нее родители? И позволят ли они ему и ей играть в садовника и цветочек? В тот же вечер, предаваясь онанизму, он думал о Юле. Выбравшись из душа, Андрей твердо решил во время свидания не распускать руки и вообще ограничиться чисто платоническими отношениями. По крайней мере завтра. Пусть все будет как тогда — с Костюк…

— Так куда ты поступаешь? — спросил Мирошкин, когда на другой день, с избытком набродившись среди отлитого в металле шемякинского уродства, они присели на скамью. Девушка была одета не столь призывно, как при первой встрече — на ней были темные джинсы, сиреневая шелковая рубашка, для лучшего осмотра предметов искусства Юля водрузила на нос очки. То, что она была близорука, почему-то укрепило Мирошкина в его решении не лапать Юлю сразу и подтолкнуло к выбору в разговоре слегка покровительственного тона. Впрочем, он уверенно поцеловал ее при встрече.

— Пока не могу сказать. Чтоб не сглазить. Поступлю — тогда расскажу. Одно могу сказать, мы с тобой разным делом будем заниматься.

— С химией что-то связано?

— Угадал! Ах, нет, ты книжку мою видел. У меня всегда хорошо шли естественные предметы, а твоя история никогда не нравилась, — она смотрела на него с озорным вызовом, как бы говоря: «То, что мне не нравится история, еще не значит, что мне не нравишься ты».

— А почему ты обратила на меня внимание?

— Честно? Мне понравилась твоя фигура. Я сразу поняла, что у тебя должно быть мускулистое тело. И руки сильные…

— Ты говоришь совсем как взрослая. А тебя не смутила разница в возрасте. Или ты думала, что я моложе?

— Нет, конечно. У меня, если хочешь знать, почти все мужчины были не моложе тебя.

— Мужчины? Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду секс!

— Ты не девственница?!

— Нет, конечно, — Юля даже обиделась — через неделю мне исполнится семнадцать — я тебе слегка солгала, мне пока шестнадцать, не обижайся — так вот, еще через неделю будет ровно год, как я лишилась невинности!

— Ты об этом говоришь, как будто эти два события связаны.

— Конечно, как только мне исполнилось шестнадцать, я тут же решила так это отметить.

— Зачем?

— Ну, как зачем? Я же взрослая! — Юля, видно, не понимала, что ему неясно.

— Логично… И кто он был?

— Неважно. Так, один… В клубе познакомились. Двигался хорошо.

— И больше у тебя ничего с ним не было?

— Ни разу. А зачем? К тому же когда? Мы скоро поехали с мамой отдыхать к морю, там на меня мужики обращали такое внимание, что я об этом Саше даже и думать забыла. Вот посмотри.

Она извлекла из сумочки несколько цветных фотографий. На них красовалась Юля в раздельном купальнике.

— Посмотри, какая у меня попка. Как орешек!

Попка, действительно, была замечательная, ее форму и упругость подчеркивал смелый низ купальника, полностью утонувший между ягодиц своей хозяйки. Как показалось Мирошкину, Юля слишком навязчиво стремилась запечатлеть на всех фотографиях филейную часть своего тела, как видно, таким способом, компенсируя «единичку» бюста. «Надо же, с собой притащила похвалиться», — промелькнуло в голове.

— А вот — моя мамочка, — девушка указала на фото на женщину несколько старше тридцати, еще неплохо смотревшуюся рядом с дочерью.

— А у тебя молодая мама.

— Да, она меня рано родила.

— А где же твой отец?

— У меня нет отца. Вернее, тут его нет. Он никогда с нами не жил.

— Вот как…

— Да, когда мама залетела, они почти сразу расстались. Бабушка уговаривала ее сделать аборт, но она не стала. Так я и появилась. А отец, кстати, недавно позвонил. Он, оказывается, теперь в Америке живет, так что я к нему скоро поеду пожить. Он у меня еврей, — последняя фраза была сказана так, словно папа Юли был президентом США.

— И мама никогда не была замужем?

— Почему не была? Была. За Борисовым. Он меня удочерил, я его фамилию ношу. Они с мамой развелись. Мама говорит, он теперь почти совсем спился, — Юля убрала фотки в сумку.

— А чем мама занимается?

— Она бухгалтер в строительной фирме. Тут недавно был такой прикол: я заехала к маме на работу, а у них делегация была немецкая — фирма совместная — и один молодой немец увидел меня и тут же «запал», познакомился, стал звать приехать к нему в гости в Германию. Я маме сказала, а она: «Юленька, ты что, он же захочет с тобой переспать, он же старше». Такая наивная. Она даже не поняла, что я на море с нашим соседом за столиком трахнулась, а ему вообще тридцать было. Мама даже думала, что он на нее глаз положил, а он…

— Это был второй твой мужчина?

— Ну да. Мама пошла в номер, а я осталась на дискотеке, он меня пригласил танцевать… В общем, на пляжном лежаке все и произошло. А на другой день мы в Москву улетели, — Юля сняла очки и засунула их в сумочку следом за фотографиями.

— А потом еще кто-нибудь был?

— Ну конечно, у меня еще был секс в Санкт-Петербурге — мы там были с классом на экскурсии, он в нашей гостинице жил в номере напротив. Все поехали в Павловск, а я притворилась больной, осталась и к нему — в номер.

— О, Господи! Вот так сразу!

— А чего время-то тянуть, — девушка была шокирующе откровенна, Андрею показалось, что она гордится своими приключениями и как будто таким образом пытается привлечь его внимание, как бы говоря: «Можно, потрогай!»

Помолчав минуту, Юля продолжала, словно отвечая на предсказуемый вопрос, который мог ей задать Андрей.

— И еще у меня было трое. Один на седьмое ноября — в клубе. Я ему прямо в туалете дала. Другой — на Новый год. У подруги отмечали. И еще восьмого марта — тоже в клубе познакомились.

— У тебя прямо все по праздникам. И так спонтанно… Не боишься — случайные связи и все такое…

— Честно говоря, очень боюсь. Но ничего с собой поделать не могу. Хочется же! Я, наверное, очень чувственная, все время думаю о мужиках, даже дрожь пробирает. Постоянно хочется, — она выразительно посмотрела на Мирошкина. — Но я стараюсь сдерживаться. Вот уже несколько месяцев у меня никого не было. Сейчас совсем не до этого. Мама сказала, что для меня сейчас самое главное — поступить, а там я могу делать чего захочу. Так что мне немного осталось. Но я твердо решила — поступлю и сразу найду себе кого-нибудь постоянного. Я теперь очень хорошо знаю, что такое СПИД. У меня одна знакомая девочка заразилась. Она узнала и решила покончить с собой, напилась таблеток. А что бы не страшно было, уговорила подругу за компанию отравиться. Сама-то выжила, только зачем — непонятно, а подруга умерла. Вот так… А я всегда пользовалась презервативами. Даже тогда — на пляже. Так что на девяносто девять процентов я себя защищала от риска подхватить заболевания, передающиеся половым путем.

Последняя фраза в стиле телевизионной рекламы показалась Юле забавной, и она рассмеялась. Андрей криво усмехнулся. Он чувствовал, что ему плюнули в душу. Все представления Мирошкина о том, как будут развиваться их отношения с выпускницей средней школы, оказались миражом. Она сама была миражом. «Я-то, дурак, думал — нашел свое чистое счастье. Какая-де славная девушка, за ней придется долго ухаживать, добиваться. И вот на тебе! Все-таки когда же я научусь разбираться в бабах? После Лавровой уже можно было, кажется, не испытывать иллюзий. А история ее чем-то на историю Ильиной смахивает. Отец, отчим пьющий… Как будто по кругу иду! И она также рано начала. Просто я Ильину встретил в более зрелом возрасте. Банально все как! Маленькая потаскушка. «Растить» ее хотел! А теперь чего уж…» — решив это самое «чего уж», Мирошкин больше не церемонился с Юлей. Выйдя на улицу, он обхватил рукой ее талию, она как-то сразу поддалась, также обняла Андрея, так что ничего не было удивительного в том, что вечер продолжился на уличной скамейке, где пара, укрытая от людей скудной уличной растительностью, процеловалась больше часа. Мирошкин уверенно обследовал тело Борисовой, убедившись, что груди у девушки, действительно почти нет, зато попа правда славная — круглая и твердая. Когда они наконец расцепили объятия и встали на дрожащие ноги, Юля, возвращая приличный вид своей, приведенной Мирошкиным в беспорядок одежде, смеялась, повторяя: «Эх, мужики!» Бессмысленная эта фраза, напомнившая Андрею то, как дурно он когда-то обошелся с Сашей Серковой, покоробила его. «Банально, все банально», — опять пронеслось у него в мозгу. «Ну, я пошла, — сообщила ему Юля, — мне как раз надо к репетитору. И так опоздаю. А ведь я думала еще заехать домой перекусить». В планы Андрея, конечно, входило покормить девушку в неизменном Макдоналдсе, но, узнав, что подобных трат удастся избежать, он расчувствовался и по дороге, в подземном переходе метро, купил Юле свежий номер Cosmopolitan, чем привел девушку в восторг.

Репетитор жил где-то на «Юго-Западной». Прощаясь у метро, Андрей и Юля минут пятнадцать шокировали прохожих чувственно-откровенными поцелуями, и все это время Мирошкин страшно нервничал, опасаясь, что его могут увидеть за столь неприличным занятием знакомые — все-таки они целовались взасос в опасной близости от педуна, пусть учебное заведение и отделял от молодых людей проспект Вернадского. «Чего же это она не спешит к своему преподавателю?» — беспокоился он. Наконец Юля его отпустила, одарив на прощание номером телефона, который написала Андрею почему-то на руке. «Не стирай до нашей следующей встречи, — постановила она. — И вот еще что…» Девушка наклонилась и подняла с асфальта брошенную кем-то сломанную красную гвоздику, оторвала болтавшийся цветочный хвост, а бутон прикрепила к груди Андрея, засунув остатки стебелька в нагрудный карман. «Вот, чтобы так и ехал домой! Чтобы все видели. Позвони мне послезавтра, я назначу тебе свидание и… В общем, тогда исполнятся твои самые заветные желания. Но при встрече ты должен предъявить этот цветок. Поставь его в воду и ухаживай», — выпалив весь этот бред, Юля, надо сказать, очень довольная собой, пошла, не оглядываясь, к близлежащим домам.

Спускаясь в метро, Андрей вынул из кармана гвоздику и бросил на ступени. Ему и в голову не пришло ехать в таком идиотском виде домой, а уж хранить цветок до следующей встречи, на которой Юля собиралась исполнять его «самые заветные желания», тем более. «Вот так, Андрей Иванович, попал ты», — думал мужчина, разглядывая в вагоне свою руку, исписанную цифрами телефона. Словами «попал ты» Мирошкин выражал свое отношение к происходящему — к обжиманиям со школьницей, оказавшейся совсем не девочкой, наивные его мечты… «И ведь не мальчик уже. Неужели сразу не понял, что она из себя представляет? — корил он себя вновь. — «Мускулистые тела» ее интересуют. Тьфу! Ну, какая же испорченная девка! Ох, в какое гадкое время мы живем! Сколько грязи кругом… СПИДа она не боится — предохраняется. Идиотка! Да столько сейчас вокруг всякой-разной дряни, что презерватив и не спасет. Тоже мне — «девяносто девять процентов». А что если?.. Ведь я с ней целовался!» Знакомый страх влез в самое сердце, сжал виски тисками: «Ох, Лаврова, Лаврова! И эта малолетка такая же бл… ь, как та. Скорее домой! Скорее мыться».

Добравшись до Волгоградки, Андрей не только целый час простоял под душем, где, кстати, тщательно отмыл руку от девичьих каракуль, но затем и прополоскал рот уже знакомой мерзкой водкой из запасов Нины Ивановны. После поцелуев с юной «нимфоманкой» на скамейке, в вагонах и на эскалаторе метро, а еще у входа в подземку, действуя в состоянии «крайней необходимости» (так определил свое восприятие действительности Андрей), он не пожалел почти половину бутылки. Юридический термин, смысл которого помнился смутно, Мирошкин почерпнул из краткого курса права, который ему как будущему учителю не только истории, но и обществознания прочитали в университетские годы. Но, несмотря на принятые экстраординарные меры, ощущение нечистоты не проходило. «Патологическое в ней что-то, — продолжал «накручивать» себя Андрей. — Хотя все, в общем, прозрачно. Отца нет, вот отсюда и неуемная тяга к мужикам. Плюс возраст, элементарные озабоченность и распущенность. Вот они какие сегодня школьницы! А по виду — приличная девочка, не шалава, учиться хочет… Чего-то я уже не понимаю в этой жизни. Все-таки в мое время был романтизм. И «гулящие» были исключением. По крайней мере на первом курсе, после поступления, у нас, наверное, все девушки еще были «девочками». Нет, нет, звонить ей нельзя ни в коем случае. Что мне? Семнадцать, что ли. Уж лучше от секса отказаться, чем потом расхлебывать. Она через несколько лет и Ильиной, и Лавровой сто очков вперед даст! Пусть даже эта Юля и здорова, но мозги явно набекрень у девки». Неожиданно вспомнилась Завьялова с ее, в общем, незапятнанной репутацией. «Да, удобная была женщина», — решил Андрей, но тут же забыл о ней. Как видно, усиленно полоская рот, он слегка перестарался и много проглотил. Почувствовав опьянение, Мирошкин лег на диван. «Ну и пусть, — думал он, — пусть другие рискуют, а я не хочу. У меня работа стоит. Надо диссертацию делать».

В последующие дни он не подходил к телефону, несмотря на то что в один вечер тот звонил практически непрерывно. «Пусть звонит, — решил Андрей о Юле, — позвонит и перестанет. Одной проблемой будет меньше». Перезванивать ему даже в голову не пришло, хотя на всякий случай перед тем, как залезть в душ, он все же переписал номер с руки в записную книжку.

Телефон, действительно, перестал звонить, через неделю. Юля, как видно, отметила семнадцатилетие и, не получив от Андрея поздравлений, наконец решила, что «все кончено». Избежав таким образом неприятного выяснения отношений с выпускницей-96, Мирошкин вскоре столкнулся с новой проблемой, решить которую ему оказалось уже не под силу. В конце первой недели июля, вернувшись вечером на Волгоградку, Андрей понял, что не может открыть дверь. Он еще и еще вставлял ключ в замок — все было бестолку до тех пор, пока дверь перед ним не открыли изнутри. На пороге его квартиры — именно, «его», иначе Андрей в летние месяцы уже и не воспринимал квартиру Нины Ивановны — стояла незнакомая девушка примерно двадцати лет. «Гегемон, — решил, ощупав ее глазами Мирошкин, — лодыжки какие на ногах толстые. Рабочая лошадь. Хотя в целом — ничего. Лицо знакомое. На кого-то она похожа?» Разрешить его недоумение девушка не успела, позади нее возникла Нина Ивановна, и сразу выяснилось, на кого похожа незнакомка.

— Ой, Андрюша, здравствуй! А я вот в кои-то веки решила с дачи выбраться летом — посмотреть, как ты тут живешь. Ну, проходи, проходи. Знакомься — это Света. Моя внучка. А это Дима — ее жених», — Нина Ивановна потянула Андрея в его комнату.

На его диване сидел Дима — толстый парень с простым лицом, одетый в черные джинсы и футболку (на груди — изображение молодого человека и девушки, сидящих на мотоцикле) — и листал монографию Скрынникова. На полке рядом со Скрынниковым стоял заветный томик Эккехарда Клюга, но до него руки Димы, кажется, пока не дошли. Андрей и Дима подержали друг друга за правые ладони. Мирошкин не понимал, что происходит. В комнате стоял густой запах пота — как видно, или Света, или Дима, или сразу оба не подозревали о существовании в природе дезодорантов. В голове Андрея крутилось: «И чего их принесло сюда. Вот был бы номер, если бы я начал «сезон» и пришел сюда сегодня, предположим, с Юлей или еще с кем-то? Внучка у нее… Что-то я слышал про эту кобылу? Ах, да…» Андрей вспомнил, как давно, еще в первые годы жизни под крылышком Нины Ивановны, квартирная хозяйка, несколько увлекшись своей ролью опекуна молодого провинциала, рассказала, что есть-де у нее внучка — умница, красавица пятнадцати лет, и вот бабушка беспокоится о качестве нынешних молодых людей, а Андрюша ей сразу приглянулся, и семья у него хорошая, так что лет через пять, когда Светочка подрастет, а жилец закончит вуз, их можно будет познакомить. Еще пару раз Нина Ивановна возвращалась к этому проекту, но в последние годы перестала. Разглядывая Свету и ее избранника, Мирошкин соображал, почему в последнее время Игнатова прекратила предлагать ему свою внучку: «Отчего бы это? Или бабка узнала от соседей о моих девках, или у ее непромытой деревни появился этот дурнопахнущий Дима? А может быть, и то и другое? И чем же ее Светочка занимается? Не помню. В каком-то вузе учится техническом. Да уж — выросла. Вон платье на сиськах трещит». Андрей обратил внимание на то, что и его внимательно изучали — при этом в глазах Светы и во всем ее лице угадывалось выражение некого пренебрежения, а у Димы — даже торжества. Судя по всему, Нина Ивановна поднимала вопрос о сведении внучки с симпатичным парнем из Заболотска не только в разговорах с Андреем, и вот теперь его, Заболотского дурня, «упустившего свое счастье», могли видеть и само это «счастье», и тот, кто сумел за него ухватиться. «И чего они так надулись», — размышлял Андрей, предчувствуя недоброе.

«А тебе, Андрюша, какая-то девушка звонила. Представилась Юлей. Просила позвонить обязательно. Чего-то ей от тебя очень нужно — голос был встревоженный. Наверное, у нее случилось что-нибудь», — Нина Ивановна была сама доброта. Дима и Света еще раз глянули на Андрея, кинули взгляды на диван, переглянулись и понимающе улыбнулись. Эти оба, как решил Андрей, однокурсники, судя по всему, недавно познавшие радости секса, после обретения друг друга строили из себя специалистов. Но он никак не мог понять, чего ради вся эта компания приперлась сюда… На кухне засвистел чайник, и Нина Ивановна упорхнула из комнаты. Вскоре Андрей услышал, как она звенит чашками, расставляя их на кухонном столе, — готовилось чаепитие. Пока бабушки не было, Дима достал из кармана рулетку и, не стесняясь жильца, быстро перемерил длину стен обеих комнат, называя их величину для Светы, которая записывала данные в блокнотик. Происходящее озадачило Мирошкина и даже напугало. Зачем они меряют его квартиру? Позвали пить чай, и вот тогда-то, оказавшись за одним столом с Игнатовой и ее родственниками, поглощая горячий напиток с большим куском кремового торта, Андрей узнал наконец что происходит. «Видишь ли, Андрюша, какое дело, — Нине Ивановне, казалось, было неудобно говорить, она выдавливала из себя фразы, не глядя на своего постояльца, — видишь ли… В общем, Дима и Светочка решили пожениться, а жить они будут здесь. Я перееду к Томке — Светиной матери, а они сюда. Все равно я большую часть времени на даче живу… В общем, свадьба у них в ноябре, поэтому к первому октября тебе придется съехать».

Поймав на себе удовлетворенные взгляды жениха и невесты, Мирошкин понял, что ему не удалось скрыть чувства, которые его захватили — все отразилось на лице. Он был раздавлен. Его квартира перестала быть его. Заломило под правым плечом, кухня, пропитавшаяся запахом пота, исходящего от пары игнатовских родственников, сами эти неприятные ребята, как оказалось, специализирующиеся на информатике, чужие во всех смыслах, горячий чай, июльская жара, мерзкий торт с большим количеством крема — все, казалось, было призвано усугубить смысл слов, произнесенных Ниной Ивановной. Он не будет здесь жить! О, Господи, а где же он тогда будет жить? Куда ему съехать? Адрей сразу отупел и оставшееся время чаепития просидел молча, ковыряясь в куске торта, развалившемся на блюдечке. К счастью, ребята быстро ушли, а Нина Ивановна, утомленная дорогой с дачи, тяжелым разговором и разомлевшая от кипятка, удалилась в свою комнату почивать.

Андрею не спалось. Он шатался по остававшейся пока в его распоряжении квартире, укладывался на диван, лежал, вставал, сидел на кухне, посещал туалет, усаживался на унитаз, глядел на вибрировавшую, готовую наскочить на него стиральную машину — Нина Ивановна привезла с дачи какую-то постирушку и зарядила свой адский агрегат. «Куда же мне теперь?» — вопрос этот, на который при нынешнем финансовом положении Мирошкина мог быть лишь один ответ, крутился в голове, не получая разрешения только потому, что у Андрея не хватало духу назвать решение даже самому себе. Назвать — значило согласиться, а соглашаться с этим не хотелось. «Да, в Заболотск!» — «созрел» он к середине ночи, когда не смог додуматься, как уговорить родителей снимать для него другую квартиру в Москве. Они никогда не обсуждали вопросы квартплаты, хотя обе стороны — и Мирошкины-старшие, и их сын — помнили, что комната на Волгоградке снималась только на время учебы в институте. Учеба кончилась, а процесс проживания как-то продолжился. Родители платили будто по привычке. Но вот теперь все и разрешилось. Он человек взрослый, должен сам решать свои проблемы. А в школу два раза в неделю можно ездить и из Заболотска. Так могут сказать родители. Их можно понять — Ленка в этом году окончила школу, собирается на юридический факультет какой-то Мировой академии финансов и права (заболотский филиал). Подозрительная шарага. Поступит, конечно, туда всех берут — только деньги плати за учебу. Так что лишних денег на Андрея у родителей точно нет. Надо на себя рассчитывать. А если пытаться самому выкрутиться, то где сыскать в Москве такую же комнату, на таких же условиях и за столь же символические деньги? С чего начать поиски и сколько времени они займут? Ну, положим, какие-никакие деньги у него сейчас есть, но надолго ли их хватит. Голодать, во всем себе отказывая, чтобы удержаться в Москве, не хотелось, а идти зарабатывать означало полностью поменять привычный образ жизни — архив, библиотека, «сезонный» секс… Да и не умел он это самое — «зарабатывать»! «Значит, в Заболотск!»

Андрей попытался успокоиться, следуя совету Дейла Карнеги, то есть представить самое страшное, что с ним могло произойти в случае возвращения в родной город. И тут же с ужасом понял, что и возвращаться ему, в общем, некуда. Комната, которую они в детстве занимали с сестрой, теперь безраздельно принадлежала обжившейся там, сильно подросшей в его отсутствие и ставшей чужой девочке. Да, конечно, когда Мирошкин приезжал к родителям, его пускали на старую кровать, но именно «пускали». Андрей почему-то вспомнил своих старшеклассниц из школы Гордона, ровесницу сестры Борисову и младшую сестру Костюк… Нет, подвинуть Ленку не удастся, скорее его «подвинут» на кухню. Такие они сейчас. Активные! «Да ведь она небось тоже трахается», — сообразил Андрей, вспомнив сетования родителей, что вот теперь-де и Лена перестала ездить на дачу… Но даже если ему удастся отстоять свои законные квадратные метры в Заболотской квартире («двушку-то родители получали вместе со мной, Ленка позже родилась»), все равно. Какая это будет жизнь?! Он и сам привык жить в отдельной комнате. «И куда я книги дену?» — думал Андрей. За последние годы книги Нины Ивановны, извлеченные из полок и уложенные в коробки, переехали в кладовку, а частично — на дачу. Их место заняла историческая литература, накупленная Мирошкиным, да и то места не хватало — у пианино стояли четыре водочные коробки, почти доверху забитые мирошкинской библиотекой. «По букинистам ездил, по магазинам… Книжки собирал, деньги на них откладывал. Как же — «будущий профессор»! И куда их теперь?» — с горечью подумал Андрей, в очередной раз выключив свет в туалете, войдя в комнату и бросив взгляд на полки и коробки. Тяжкие думы не отпускали почти до утра. Наконец Андрей забылся сном.

Утром Нина Ивановна развесила на балконе белье, вынула из кладовки два чемодана, сумку и начала выкладывать на свой диван вещи. «Вот, Андрюш, собираюсь, — пояснила она, — раз уж приехала в Москву, надо вещи кое-какие сложить — к Томке переправить. Все равно в октябре съезжать. Так уж я сразу с дачи поеду. Вечером Дима заедет — ему отец машину отдал — он и перевезет. Они со Светой у Томки живут. Уже полгода. Света его привела, а матери с отцом заявила: «Это Дима. Он будет жить у меня в комнате». А те пустили. Я попыталась им мозги вправить — как они такое позволяют — мне в ответ: «Лучше так, чем по подворотням». А теперь вижу — все нормально, женятся. Ну, что же. Теперь, наверное, так принято… Сейчас они деньги копят — на свадьбу, на ремонт. А я вот так — пару раз туда-сюда — все и вывезу. Немного нажила, как видно. Вечером, как белье просохнет, сама на дачу поеду». Андрей не стал ждать, пока высохнет белье. Он собрался и уехал в библиотеку. Слова Нины Ивановны его задели. Возможно, сама домохозяйка преследовала эту цель, сообщая про то, что Дима владеет автомобилем, — все-таки жених побогаче Андрея, который ничем не владел. «Да, наверное, пусть и на подсознательном уровне, хотела меня уколоть, — думал Андрей в метро, — упустил дурак свое счастье — девка с квартирой и в перспективе с дачей — а мы, дескать, не растерялись, пока ты клювом щелкал, вон какого молодца нашли, еще почище тебя — с машиной, в компьютерах разбирается. Но и Дима, конечно, молодец, взял и поселился у этих. А я…» Это самое «а я» не давало покоя. «Что же это я, выходит, «пробросался»? Да нет, все правильно, так оно и должно было быть. Ребята встретили друг друга, полюбили, съехались, ее родителей не побоялись. В конце концов я даже и Свету-то в глаза не видел и видеть не хотел. А так, если бы встретил на улице, даже внимание, наверное, не обратил. Колхоз! Где-то это было, в дневниках у Николая Второго что ли, когда он в молодости снимал сексуальное напряжение в обществе доступных девушек? Что-то вроде «полакомиться картофелем», такая фраза? Вот Света — тот же картофель. Не очень яркая, но крепенькая, свеженькая, с ней, конечно, можно переспать без перспективы развития отношений во что-нибудь серьезное. Были у меня девочки такого типа: Сергеева и Крылова, с которыми я трахался в 93-м году, — «никакие» девочки из среднестатистических советских семей, как-то удержавшихся на плаву. Легко забываемые. Наверное, к этой категории можно причислить и Мешковскую, и Тенитилову, будь она из Москвы… Ох, как это все давно было! Нет, мне нисколько не стыдно за то, что у меня с ними было. Есть и более худшая категория — Вера с хлебозавода, или Серкова, даже при ее длинных ногах. Эти даже не картофель — так, картофельные очистки. С голодухи можно подобрать на помойке, помыть и сожрать… Возможно, и не подохнешь, хотя пропоносит точно. Интересно, а к какой категории отнести Ильину? Все-таки интересная была девка. Хотя с точки зрения своего социального положения — тот же картофель. Ну, пусть, учитывая размер сисек, — помидор. Только уже помятый, порченый. Тоже не ахти какая редкость. А жизнь прожить хочется, употребляя что-нибудь поэкзотичнее, послаще». На положении «фруктов» у Андрея стояли лишь Лаврова, Костюк и Лариса. Но последнюю он всерьез не рассматривал — не было ничего. «Лаврова, конечно, «фрукт», — продолжал Андрей плодо-овощные изыскания, — но тоже порченный. Битый абрикос. Нет, свежий фрукт был только один — Костюк. Но она оказалась мне не по зубам». Мирошкин вдруг вспомнил Завьялову. А эта кто? Картофель или что-то другое. Определить категорию Ирины Андрей не смог: «Конечно, она ближе к фруктам. По крайней мере по социальному положению. Но если она и была фруктом, то это что-то приевшееся такое, вроде яблока или сливы. То, что, кажется, везде растет. Конечно, если бы на моем месте был человек, который всю жизнь питался картошкой или никогда слив не пробовал, тогда, конечно, Ирка стала бы для него редкостным лакомством. Но я-то ее наблюдаю давно, а угощаться мне довелось кое-чем поинтереснее. Вот так все и получилось». И все-таки, подводя «садово-огородные» итоги, Андрей понимал — за годы московской жизни что-то он сделал не то и, как результат, в общем и целом, «пробросался»…

На Волгоградку Андрей вернулся поздно, когда Нина Ивановна уже точно должна была уехать. Ее действительно дома не оказалось. Жильца поразило то, что дверь в игнатовскую комнату была открыта настежь. Хозяйка как будто уже и не дорожила тем, что там находилось, — то ли вывезла все ценное, то ли уже попрощалась с прежним своим домом. Андрей вошел в маленькую комнату и сел на диван. «Здесь Дима и Света наверняка сделают спальню, будут трахаться, наполняя атмосферу своими специфическими запахами, — он представил, как это будет, поморщился. — Наверное, они оба сильно потеют… Все они отсюда выкинут или вывезут на дачу. Сделают ремонт. В большой комнате будут принимать гостей… А потом, когда у них пойдут дети, сделают в этой комнате детскую, а там будут жить сами. Хотя нет. Скорее, наоборот, эта комната изолированная, здесь им будет удобнее и привычнее — спальню-то они в этой комнате сделают — а там, в проходной, у них будут жить дети. Так и пройдет их жизнь, как прошла она у Нины Ивановны, если, конечно, эта хрущоба не развалится». Стало совсем темно, а Андрей все также сидел на диване Нины Ивановны не зажигая свет. Потом чувство голода все-таки заставило его выйти на кухню. В холодильнике лежали остатки торта, при виде которого у Мирошкина случился рвотный спазм — наверное, сказался пустой желудок. Поев сосисок и допив остатки водки из заветной бутылки, Андрей лег спать в комнате Нины Ивановны, решив, что, раз ему теперь оставили в распоряжение всю квартиру, надо сделать из этой комнатки спальню. Но заснуть никак не удавалось — от мысли, что он спит на постели хозяйки, Мирошкин испытывал чувство гадливости. И в конце концов он перебрался в «свою» комнату, где наконец и уснул.

Наутро он решил никуда не ездить, собрался и отправился гулять по району. Когда-то они все здесь прошли и изучили вместе с Лавровой, и теперь Андрей решил попрощаться с этими местами. Промелькнула мысль: «А что если вот так взять и прямо сейчас уехать в Заболотск. Родители на даче, там поживу. Все равно рано или поздно придется съезжать, так уж лучше сейчас — хоть привыкну. И Ленка привыкнет к мысли, что брат возвращается. Пока отпуск… Впрочем, нет, пока отпуск и меня отсюда никто не гонит, надо, наоборот, как можно больше посидеть в библиотеке. Потом из Заболотска ездить будет сложнее». Андрей остановился посреди улицы. «Да что же это я, — возмутился он про себя, — сразу сдался?! «В Заболотск». Еще целых три месяца. Да за это время можно горы своротить. И комнату найти подходящую. Нет, нет, нельзя из Москвы уезжать. Сразу перейдешь в другую категорию». Вспомнил свои вчерашние размышления и рассмеялся: «Целую систему стратификации разработал. Фрукты-овощи». Мирошкин хотел было тут же пойти к киоску и скупить все газеты с объявлениями о сдаче квартир, но передумал: «Сейчас это ни к чему. Съезжать надо будет в конце сентября, вот в сентябре и займусь поисками. Кто же это снимает квартиру, чтобы въехать в нее через пару месяцев. А сейчас надо работать». Он вернулся домой и остаток дня провалялся на диване, смотря телевизор.

Вечером зазвонил телефон, Мирошкин взял трубку, тут же пожалев об этом: «А вдруг это Юля? Она же ведь недавно звонила — Нина Ивановна сказала. М-да, здорово меня эти квартирные изменения потрясли, даже забыл об осторожности. А с другой стороны, нельзя же все время прятаться. Кстати, интересно, к какой категории фруктов-овощей относится эта девочка-скороспелочка?» — Да.

— Здравствуй, Андрей. Это я, — сказал робко женский голос.

Нет, то была не Борисова… Завьялова!

— А, здравствуй, Ира. Как твои дела?

— Нормально. У меня осталась твоя книга — Зимин «Витязь на распутье». Помнишь, ты мне давал почитать?

Конечно, Мирошкин помнил, как, пустившись однажды в рассуждения о русской феодальной войне второй четверти пятнадцатого века и сравнив ее с войной Алой и Белой Розы в Англии, почти навязал Завьяловой эту книгу в качестве чтения. Ирина, в общем, весьма далекая от русского феодализма — она занималась в семинаре по истории кинематографа, а диплом писала на своей кафедре по методике преподавания истории, — вдруг «загорелась» или сделала вид, чтобы польстить своему молодому человеку, взяла почитать «Витязя», да так и зачитала. Она вообще поражала Андрея своей манерой чтения — сразу несколько книжек лежали у нее на нижней широкой тумбе стенки в комнате, все она одновременно читала, ни одной, как правило, не дочитывала, зато «мурыжила» их в этом положении по полгода. Книгу Зимина Мирошкин жалел — ему нравился автор, да и выпущена она была давно — теперь не достать. А потому предложение Завьяловой встретиться его, конечно, заинтересовало. Согласился он и с тем, что тянуть до начала учебного года в институте не стоит — Мирошкину не хотелось забирать книгу при свидетелях, в педуне ведь никто так и не знал о связи аспиранта и лаборантки, а если и догадывался, то до конца не был уверен. Так зачем же давать людям пищу для ума?

Встретились бывшие любовники через два дня на «Таганской»-кольцевой. Так показалось справедливее всего — на пол пути, между «Кузьминками» и «Октябрьской». Вид Завьяловой поразил Андрея — она сильно похудела, изменила прическу (и ей очень пошло каре), была одета в довольно короткое платье, улыбалась. «А у нее, оказывается, ничего ноги. Как это я раньше не замечал», — подумал Мирошкин.

— А ты хорошо выглядишь, — сделал он комплимент девушке, — расставание со мной явно пошло тебе на пользу.

— Да, иногда полезно полежать в больнице. — Ирина отвела глаза, лицо ее приобрело сосредоточенное выражение.

— В больнице?! А что с тобой было?

— Не знаю. И врачи не знают. Температура вдруг начала скакать. То тридцать четыре, то тридцать девять. Говорят, такое бывает на нервной почве или от переутомления. Но сейчас ничего — получше стало.

— Я рад.

Помолчали. Андрею хотелось получить свою книгу, но Завьялова как будто тянула время, чего-то ждала. Мирошкин еще раз окинул взглядом ее фигуру, казавшуюся теперь вполне аппетитной, вспомнил, что у него уже больше месяца не было секса, и вдруг сказал: «Я часто вспоминал о тебе». Зачем он это произнес, Андрей не понял. Позднее он объяснял все стечением обстоятельств — с Юлей у него не получилось, хотелось самоутвердиться, да и выглядела Завьялова недурно. Но девушка сразу же ухватилась за его слова: «Я тоже тебя не могу забыть. Подруги меня пытались познакомить… Но все не то». Андрей, сам себе удивляясь, взял Ирину за руку и потянул к себе. Она поддалась, и молодой человек обнял это знакомое, готовое выполнить любое его желание тело. Они поцеловались. Губы Ирины были сухие и горячие. «Нервничает», — решил Мирошкин. Они поднялись в город и пошли, держась за руки. Андрей вдруг начал понимать, что он «возвращается» к Завьяловой. «Что же это со мной происходит? Что же это я делаю, Господи?! Зачем?!» Завьялова заговорила, Андрей начал слушать: «Ты знаешь, Андрей, я много думала, почему мы расстались, и, кажется, поняла. Ты помнишь, как нам было хорошо вдвоем, когда мы жили у Кати?» Андрей вяло кивнул — он вспомнил квартиру с большой коллекцией порнофильмов. «Так вот, — продолжала Ирина, — я думаю, наши отношения переросли период влюбленности, а к свадьбе мы еще не готовы. Но когда мы вдвоем — нам ведь хорошо? Нам надо проверить себя еще. У тебя сейчас кто-нибудь есть?» Мирошкин отрицательно покачал головой. «Ну вот, и у меня никого нет, — в голосе девушки послышалось облегчение, она, как видно, боялась несовпадения, — а трахаться нам надо. Ведь воздержание после регулярного секса вредно. А старый друг лучше новых двух. Я предлагаю тебе попробовать все начать заново, но без всяких разговоров о любви и свадьбе. У меня есть однокомнатная квартира. Не знал? Ну, вот видишь, как ты мало обо мне знаешь. Я предлагаю попробовать вместе пожить. Получится — получится, а нет — ну, значит, нет». Цинизм девушки, пусть и наигранный, понравился Мирошкину, тем более что новый облик Завьяловой возбуждал. В конце концов в ее словах была логика. И, конечно, эта ее фраза про однокомнатную квартиру… Мирошкин предложил Ирине, а не хочет ли она «начать» прямо сейчас. Ну, конечно, она хотела. Они поехали к нему на Волгоградку, где изголодавшийся по женскому телу Мирошкин приятно поразил Завьялову…

Потом, утром, проводив до дверей Завьялову, которую распирало от женского счастья, Андрей снова лег в кровать и только тут сообразил: «Монографию Зимина так у Ирины и не забрал». И, что самое интересное, он не мог вспомнить, чтобы Завьялова за время свидания вообще держала в руках эту книгу. Может быть, она лежала у нее в сумке? А может быть, Ирина вовсе не взяла ее с собой? Тогда выходило, что это была ловушка. «Все рассчитала, — думал Андрей, — и книга, и короткое платье… Ну-ну, пусть думает, что победила. Еще неизвестно, кто кого перехитрил». Он ни о чем не жалел. Мирошкин уже понял, что проблема, которая мучила его все три дня до встречи с Завьяловой, решена. У девушки была своя однокомнатная квартира! Значит… Ох, как много это значит!

* * *

— Кто здесь жил? — спросил Андрей у Ирины, впервые входя в вожделенную «однушку».[2]

— Мои бабушка и дедушка. Родители мамы. Дедушка давно умер, когда не стало бабушки, площадь сдавали, а деньги мама делила с дядей Колей. Дольше всех снимали два мужика. Бизнесмены. Им квартира была нужна, чтобы водить девок. Потом мужики поссорились… Последнее время в квартире жила девица на содержании у одного из тех бизнесменов. Но уже полгода спонсор почему-то перестал за нее платить, кажется, убили его конкуренты, может быть, тот, его бывший приятель. Девка пыталась удержаться здесь самостоятельно, не потянула. Съехала месяца два назад. Так что теперь жилплощадь в полном нашем распоряжении.

Андрей не стал расспрашивать, чего ради Татьяна Кирилловна и ее брат отказались от денег и каким образом Ирина объяснила родственникам, что она здесь будет жить со своим молодым человеком, — Мирошкин знал: иногда лучше ни о чем не спрашивать. Зачем перекладывать на себя чужие проблемы? Тем более что ты все равно не сможешь повлиять на их решение. Он с интересом оглядел квартиру. Одна большая комната, метров двадцать, прихожая, в которой свободно могут разойтись лишь двое, и кухня. Стены комнаты оклеены бежевыми обоями в цветочек, пожелтевшими от времени, из мебели имелись диван — вдоль стены у двери и большая угловая тумба под телевизор — у окна. В тумбе оказалась батарея пустых пивных и водочных бутылок. Создавалось впечатление, что середину комнаты от чего-то освободили.

— Здесь у них стояла большая двухспальная кровать — настоящий «сексодром», — пояснила Ирина, — ее вывезли, как и телевизор.

— А куда же она складывала вещи.

— Не знаю, в коридоре есть встроенный шкаф. Наверное, туда.

Зазвонил телефон. Завьялова сняла трубку: «Нет. Она здесь больше не живет». «Хачик какой-то, — пояснила она, закончив разговор. — Наташу просит. Так ту девку звали». Молодые люди перешли на кухню — так же голо, как и в комнате: грязная старая газовая плита, шаткий стол у окна, два едва живых стула, сушка над мойкой — вот и все. Стены были покрашены зеленой краской, на полу линолеум черными и белыми квадратами, выложенными в шахматном порядке, в углу кухни притулился большой полиэтиленовый пакет с мусором. Андрей зачем-то заглянул в него — упаковка от таблеток, использованные женские прокладки, пара тюбиков из-под кремов и несколько, разного размера, заготовок деревянных яиц, одна даже наполовину расписанная, с большим крестом на боку.

— Что это? — обратил Мирошкин внимание Ирины на яйца.

— А! Эта девка считала себя художницей и пыталась таким образом зарабатывать — расписывала пасхальные яйца. Видно, бизнес не пошел. Мама говорила, что Наташа вообще строила из себя творческую личность, хотя на самом деле — обычная проститутка.

Андрей огляделся, провел рукой по зеленой стене кухни.

— Ну, что? Начнем приводить жилище в порядок?

— А что ты собираешься делать? — Ирина явно ждала от посещения квартиры чего-то другого.

— Я думаю, если мы будем здесь жить, надо сделать хоть какой-нибудь ремонт, обои посимпатичнее поклеить, потолки покрасить, а то вон — на кухне — наверху все желтое…

— Ты, я смотрю, серьезно ко всему этому относишься. Неожиданно даже как-то… Но я только «за». С ремонтом, конечно, приятнее будет жить.

И они впряглись в ремонт: Ирина привезла из дома тазы и тряпки, молодые люди размыли потолок на кухне, сбили зеленую краску со стен (для этого уже Андрей доставил инструменты из Заболотска), отодрали старые обои, выбросили «шахматный» линолеум, вынесли на помойку сломанный диван и тумбу. О последнем предмете интерьера Андрей пожалел — ему нравилось усаживать голую Завьялову на тумбу и… Было в этом положении что-то залихватское, то, что придавало процессу соития дополнительную остроту ощущений. Надо сказать, во время ремонта их сексуальная жизнь стала интенсивной как никогда — не было ни одного дня пребывания на «Пражской», который бы прошел у пары без занятия еще и этим. Впрочем, с необходимостью расставания с тумбой Андрей смирился достаточно быстро — уж слишком она была засижена изнутри тараканами. А вот предложение Ирины выбросить диван Мирошкина даже удивило.

— А на чем же мы будем спать? — поинтересовался он.

— Да к чему тут эта старая рухлядь?! Я уже договорилась с моими — к нам перевезут стенку и мягкую мебель из моей комнаты. Кстати, родители отдают и свою кухню. Они будут новую покупать.

Щедрость Завьяловых-старших обрадовала их потенциального зятя, хотя его вновь поразила легкость, с которой родители шли навстречу пожеланиям Ирины. Валерий Петрович даже вызвался помогать ремонтировать, но после двух его приездов на улицу Красного Маяка, каждый раз вооруженного бутылкой водки, стало ясно — от него больше вреда, чем пользы. Являясь, Завьялов усаживался за столиком на кухне, «набирался» в одиночку — Андрей с ним пить отказывался, — предаваясь уже всем порядком поднадоевшим воспоминаниям о том, как он «ел-пил». Валерий Петрович никак не хотел прекращать свои появления, хотя Ирина и пыталась деликатно втолковать отцу, что они без него вполне обойдутся. Ей не нравилось то, что присутствие папаши мешало их ставшему наконец регулярным сексу. Мирошкин не без самодовольства отмечал: «его женщина» изнемогает от плотского желания — стоит только сделать в их отношениях паузу хотя бы на один день и… Ему казалось, что мысли Ирины только и заняты этим. Андрей объяснял себе это возрастом своей партнерши — все-таки «бабе» почти двадцать четыре года, не девочка уже. Но при всем цинизме определений, которые он давал чувствам Ирины, ему льстило то, как она к нему относилась: все-таки приятно идти по улице с женщиной, готовой для тебя на все, а потому периодически целующей плечо твоей куртки…

«Помощи» отца Ирина положила конец после того, как тот, вызвавшись подключить новый унитаз (купленный ею), едва не разбил хрупкий предмет, зачем-то таская его за собой по всей квартире из комнаты в туалет и обратно — в состоянии пьяного куража. Ирина, потратившая на унитаз почти все отпускные деньги — Андрей благоразумно воздерживался от трат на «чужую квартиру», — была в бешенстве. Состоялся крупный разговор, в ходе которого Мирошкин уяснил, что бутылки в тумбе — два пакета с ними они с Ириной вынесли на помойку — остались не от художницы по яйцам Наташи, а появились вскоре после ее выезда, когда Валерий Петрович ненадолго поселился в квартире, устроив себе отпуск от семьи. Андрея тогда несколько покоробило, что бизнесмен так проводит время, и вообще было непонятно, когда он работает, — была уже середина августа, а Завьялов все торчал на Пражской. После выяснения отношений с дочерью Валерий Петрович, надувшийся как индюк, исчез из квартиры и больше здесь не появлялся. Его уход пара отметила, сразу предавшись сексуальным утехам, при этом Ирина, стоявшая спиной к Андрею и лицом к стене — в позе, при отсутствии мебели ставшей уже для них привычной — стонала как никогда громко. И это Андрею тоже понравилось.

К моменту «устранения» Валерия Петровича их малоквалифицированные усилия довели квартиру до состояния полного разгрома — Завьялов, устанавливая унитаз, даже разворотил зачем-то сантехнический шкаф в туалете. Медленность производимого ремонта объяснялась не только нехваткой опыта у «мастеров» и их с каждым днем возрастающим желанием сделать все как можно лучше. Не были серьезными препятствиями и частые «сексуальные антракты», и то, что Андрей все же пытался выкроить время на занятия в библиотеке. Ломать было, в общем, не сложно, но, занимаясь разрушением, Андрей и Ирина понимали, что с каждым днем они постепенно приближаются к необходимости созидать — клеить, укладывать, закреплять, навешивать и даже что-нибудь расставлять. К сожалению, ничего из этого они не умели и не имели. Выход нашелся неожиданно просто — Андрей, посетив Заболотск и потаскавшись весь день по хозяйственным магазинам, прицениваясь к чему подешевле, вечером явился переночевать на дачу в Федоткино, где за распитой по случаю его приезда с родителями бутылочкой поведал о своих проблемах. К его удивлению, Иван Николаевич заявил о желании помочь сыну с «невестой» — при этих словах Андрей потупился — и показать им, как «все делается». Мирошкин-старший появился в квартире на улице Красного Маяка уже через несколько дней. За это время молодые люди, в результате трех поездок на славившуюся своими обойными магазинами станцию метро «Профсоюзная» (наругавшись там всласть по поводу цен и расцветок, несколько раз разругавшись вдрызг, а затем, конечно, помирившись), купили наконец обои и в комнату, и на кухню. С собой отец Андрея привез две большие хозяйственные сумки, в которых оказались бадьи с бустилатом для проклеивания углов квартиры, пачки обойного клея, ведерко белой водоэмульсионной краски для потолка, пачка газет и валик — все это было тут же подарено молодежи. Иван Николаевич познакомился с Ириной, осмотрел жилплощадь и, судя по всему, во всех отношениях остался доволен выбором, сделанным сыном. Так, кстати, он неожиданно еще более сблизил Андрея с его избранницей — неожиданно, поскольку сын уже давно считал себя свободным от влияния родителей. Как видно, уверенность Андрея в этом была иллюзией. Отец подивился выбору обоев — ему еще не приходилось иметь дело с совмещением двух цветов и бордюрами разной ширины — под потолок и посредине стены. Однако он уверенно разрезал рулоны и в качестве образца наклеил один кусок в нижний угол. Дальше дело не пошло — Иван Николаевич рекомендовал сначала все-таки покрасить потолки. Вместе попили чай и разъехались.

Сын отправился провожать отца на Ленинградский вокзал — к электричкам. По дороге Иван Николаевич молчал и чему-то улыбался, а уже на вокзале спросил:

— Что ж, неужели женишься?

Андрей помолчал.

— Не знаю, папа, наверное… Мы еще это не обсуждали. Пока думаем просто пожить вместе, — ответил он наконец.

— Что значит «пока»? Учти, у Ирины, судя по всему, на тебя серьезные виды. Опять же, этот ремонт…

— Ну, ремонт, положим, я инициировал. Надо же где-то будет жить. В октябре, как ты знаешь, я должен съехать с игнатовской квартиры.

— Так ты, что же?! Из-за этого девке голову задурил?

— Нет, конечно, — Андрею было неприятно, что он так глупо проговорился, а с другой стороны, ему почему-то не хотелось, чтобы отец решил, что он влюблен в Завьялову.

— А тогда, чего ж… Знаешь, Андрей, мне не хотелось бы думать, что в твоих действиях преобладает расчет, хотя не скрою, с точки зрения нас с мамой: Ирина — удачный выбор. Да и то, что на мне больше не будет висеть необходимость платить за квартиру в Кузьминках, — тоже приятно. Это я тебе как мужчина мужчине… Но все-таки…

Иван Николаевич замолчал. До подхода электрички оставались минуты.

— Андрюш, я тебе привез одну книгу. Хочу, чтобы ты ее прочитал, — отец полез в сумку.

«Неужели о технике секса? — подумал Андрей и улыбнулся. — Папа и мама видно до сих пор считают, что мы только целуемся». Но извлеченная из сумки книжка удивила его. То было старое, 1912 года, издание «Золотого горшка» Гофмана. Иван Николаевич любовно провел рукой по затертой обложке с изображением дерева, на листьях которого сидели несколько маленьких ящерок, а ствол обнимал молодой человек во фраке, с искаженным, будто от боли, лицом. Андрей не читал Гофмана, а этого издания вообще никогда не видел, хотя достаточно хорошо знал содержание родительской библиотеки. «Эту книгу, — пояснил Мирошкин-старший, — мне когда-то подарила одна девушка… Очень давно, я тогда еще не был знаком с мамой. Главный герой оказывается перед выбором — обычная девушка, довольно, правда, милая, карьера и обыденное, мещанское счастье, или роман с девушкой волшебной, связь с которой угрожает его репутации и даже здоровью, но сулит настоящее счастье. Я надеюсь, то чувство, которое ты испытываешь к Ирине, оно из разряда вторых. А иначе я тебе не советую жениться. Живешь один раз — подожди, а то упустишь настоящее счастье».

Электричка унесла Ивана Николаевича в направлении Заболотска, а Андрей направился к метро — ему надо было доехать до квартиры на Волгоградке, поесть и позвонить Завьяловой. Ее очень интересовало, какое впечатление она произвела на Мирошкина-старшего. «Скажу: «Хорошая ты девка, Ирочка, но нет в наших отношениях волшебства, а потому…» — далее Андрей не договорил, только усмехнулся. Все и так было ясно.

Родитель удивил его своим «подпольным» романтизмом. «Интересно, кто была та девушка, подарившая ему Гофмана? Господи, мой папа, подполковник в отставке, всю жизнь таящий от матери эту книжонку! Какая-то любовь двадцатипятилетней давности к какой-то «волшебной» девушке, которую он, как видно, до сих пор забыть не может! Бред! Тайны мадридского двора!» — размышляя таким образом, Андрей, впрочем, не сомневался, кто была девушка, одарившая Ивана Николаевича книгой. Ему вспомнился давнишний приезд в Заболотск, когда он собирался испрашивать у родителей благословения на брак с Лавровой — тоже «волшебной» девушкой! Как тогда мама выразилась про ее мать?! «Колдунья»! Да, наверняка дарительницей была мать Лавровой. В вагоне Андрей открыл книгу и принялся читать. По мере того как развивался сюжет «Золотого горшка», в молодом человеке крепла уверенность — он правильно угадал! Любовь к подобного сорта литературе была в духе Ирины Лавровой! Теперь понятно, кто ее прививал. Чтение продолжилось и дома. Нельзя сказать, чтобы сумасшедшая энергетика Гофмана не произвела на Андрея впечатления, — он дочитал книгу залпом, забыв ход времени. Дополнительным стимулом для него стало стремление разобраться в отношениях родителей, узнать что-то скрытое от него, всплывшее тогда, несколько лет назад, когда он первый раз собирался жениться. Так маленькие дети стремятся ворваться в спальню к родителям в самый неподходящий момент, надеясь понять, что же там такое запретное происходит и отчего они должны спать отдельно, а не вместе с папой и мамой. Конечно, вещь его взволновала, но выводы он сделал вовсе не те, о которых говорил отец. «Значит, по-твоему, папочка, надо бросить замечательную девушку, готовую посвятить мне всю свою жизнь, обеспечить мое счастье, и ждать какую-нибудь саламандру, при встрече с которой у меня сорвет голову? Ну, папаня! Ну, дает! Да ведь и Лаврова, и ее мамаша — не более чем потомственные бл… и! «Волшебные девушки»! Как там говорила Ильина? «Волшебник творит чудеса волшебной палочкой, а волшебница — волшебной дырочкой»! Вот-вот! Из этой серии… Моя мать, значит, «обыденная»! Да увидел бы он сейчас свою колдунью! Серая мышь! Господи, всю жизнь человек витал в своих иллюзиях, хранил эту книжонку! Нашел тоже суперкнигу!»

Андрей нарочито небрежно отбросил Гофмана на край дивана и пошел звонить Завьяловой.

— Чего так долго? Я вся извелась. Что сказал папа? — Ирина задавала вопросы один за другим.

— Да все нормально, не волнуйся. Ты отцу очень понравилась, — Андрей проговорил все это нарочито бодрым тоном, стараясь отделаться от гофмановской чертовщины. — А ты читала «Золотой горшок»?

— Гофмана? Конечно, да. А что?

— Нет, ничего. Ты тоже «волшебная» девушка.

— Тоже? А кто еще?

— Да никто. Героиня… Из семейства саламандр.

Однако, когда разговор закончился, бодрость куда-то ушла. Мирошкин взял с полки книгу Эккехарда Клюга, вернулся на диван и еще пару часов перебирал письма и стихи Лавровой, вспоминал их прогулки, феерический секс — то лето, пропитанное страстями и похотью. Да, так интересно он потом никогда не жил! И никогда не испытывал ничего подобного с Завьяловой. И не будет испытывать. По большому счету она его просто устраивает. И Завьялова это понимает, сама говорила во время ссоры, да только себе поверить почему-то не хочет, все держится за него. Зачем? Стало совсем грустно. Вспомнился отец, много лет тянувший военную лямку. Высокий, широкоплечий, сейчас уже совсем седой. Мирошкин не мог представить себе его молодым, восторженным, с книжкой Гофмана в руках. «Как же его опошлила жизнь», — промелькнуло в голове. Но потом ему стали вспоминаться финал своих собственных отношений с «саламандрой» Лавровой, его ревность, и по спине наконец пробежал давно отступивший, забытый в хлопотах ремонта страх: «А не заразила ли она меня чем-нибудь?» Андрей вскочил с дивана и запихнул «Княжество Тверское» на место. Туда же, на полку, следом был положен Гофман. «Ну ее к черту, эту Лаврову! Надо выкинуть все из головы, пока страх вновь не овладел мной, а то ведь тогда даже и ночью не уснешь. Фу-фу-фу! Все у тебя, Андрюша, хорошо! Тебя любит хорошая девушка, симпатичная… Нет, красивая! Ремонт за свои деньги делает! Так тебя хочет… Аты ее хочешь? Ага, понятно! Чего же ты хочешь? Вернее, кого? Фотомодель? Дочь генерала?! Еще одна саламандра! Так ты ведь деньгами и пропиской не вышел! Вот и довольствуйся тем, что имеешь!» В конце концов чтобы заглушить нехорошие мысли Андрей включил телевизор…

В середине сентября, когда они покрасили потолки, поклеили обои и настелили линолеум на кухне, Мирошкин перебрался жить на «Пражскую». Он съехал, не дожидаясь назначенного ему Ниной Ивановной срока, не желая больше видеть ни саму хозяйку, ни ее молодых родственников. Никакой ностальгии по Волгоградке Андрей не испытывал. И это его несколько удивило. Он даже вышел пройтись по району, надеясь пробудить в себе хоть какие-то чувства, как тогда — летом: «А то что же это получается?! Уехал из Заболотска, как будто отрезал, отсюда съехал — ноль эмоций. Одну бросил, вторую, тебя бросили, ты упустил, или тебя упустили — все равно. Неужели я настолько бесчувственный? И в кого я такой?» Прогулка не дала результата — в душе ничего не шевельнулось.

Впереди его ждала новая жизнь. И Андрей втягивался в нее постепенно. На «Пражскую» Мирошкин переехал один — ему удалось убедить Ирину пока пожить у родителей — в их квартире не было мебели, Мирошкин спал на полу, на тонком матрасе, но не заставлять же Ирочку идти на подобные испытания?! Здесь отсутствовал холодильник, Андрею, привыкшему к «спартанским условиям» (что он имел в виду, Мирошкин вряд ли бы смог объяснить), конечно, было не привыкать, но Ирочка… Да и на работу с «Пражской» Ирочке ездить гораздо дальше, чем от «Октябрьской». Завьялова согласилась, и жизнь пошла новым старым порядком — Андрей ездил в школу (начался учебный год), в библиотеку, архив, Ирина — в институт, когда ей хватало сил, она приезжала к нему, привозила поесть что-нибудь домашнее. Ремонт шел вяло — по выходным. Все это Мирошкина вполне устраивало. Правда, Ирина в какой-то момент попыталась взбунтоваться и все-таки въехать в квартиру. Помог случай — до начала отопительного сезона нужно было бы покрасить облезлые батареи, пара купила краску — белую для кухни и фиолетовую для комнаты, под цвет обоев. Последняя дала изумительный цвет, придавший огромной старой комнатной батарее особый шик, но при этом по квартире распространился такой ядовитый запах, что даже Мирошкин собрался было бежать в Заболотск, хотя в итоге остался — на кухне. Неделю у него болела голова, в квартире стоял холод собачий из-за открытых окон, но он выжил сам и выжил-таки Завьялову к родителям.

Теперь предстояли работы повышенной сложности — положить плитку на кухне (вокруг раковины и за плитой). В ванной, к счастью, несколько рядов кафеля имелось. Выбор строительных материалов дался непросто, но победа на этот раз осталась за Ириной — как женщина она собиралась проводить на кухне больше времени, чем он, а потому имела больше прав решать. Тем более что, как и во всех предыдущих случаях, платила Завьялова. Сумма более чем в семьсот тысяч, оставленная его подругой в тот день в магазине, потрясла Мирошкина. Плюс — такси-доставка. Сидя в машине, Мирошкин недоуменно рассматривал выхваченный им из пакета чек. Нет, ошибки не было: раствор, затирка, плитка (четыре коробки, какое-то мудреное итальянское название) и цена — «756000 руб.». Стена на кухне, к счастью, оказалась ровная, клали они кафель медленно, два выходных подряд, начав от раковины, с таким расчетом, чтобы, сведя кладку к газовой плите, ею и прикрыть огрехи. Намазывая «золотую» плитку раствором и приставляя к стене, Мирошкин почему-то вспоминал кума Тыкву из произведения Джанни Родари — тот так же бережно относился к покупаемым им кирпичикам, из которых в результате усилий всей жизни слепил себе конуру. За газовой плитой плитку действительно пришлось резать, но попытка распиливать ее ножовкой по металлу ничего не дала. Тогда Андрей, примерившись, расколол пять штук, каждый раз вздрагивая при ударе молотком от волнения и вскрика, который издавала стоявшая рядом Завьялова. Идеально, конечно, и не могло получиться, но плита действительно скрыла часть неровностей, а кое-какие острые углы сколов удалось замазать затиркой. В общем, они остались довольны своей работой.

Траты Завьяловой, которые Мирошкин вдруг посчитал, его поразили. Он не верил в то, что все деньги были накоплениями девушки. Следовательно, ей их давали родители. Эта мысль смутила Андрея. Зная характер Валерия Петровича, он был уверен — тот спросил у дочери о доле участия ее молодого человека. Но вся эта неприятная ситуация была настолько тщательна скрыта от него Ириной, что Андрей даже о ней и не задумывался. И хотя он успокаивал себя тем, что это-де их (Завьяловых) квартира (ее после ремонта, если что, дороже можно будет сдавать и т. д.), но себя было не обмануть — усилия Завьяловой его тронули. «Декабристка, — определил он, — на таких и женятся». Нервная работа с плиткой сблизила мужчину и женщину еще больше. Андрею хотелось что-нибудь сказать Ирине, что-нибудь такое, особенно ласковое, приятное ей… И он сказал. Условия для этого создали его родители. Иван Николаевич, как-то оказавшийся по делам в Москве, заехал проведать сына. Был будний день, Ирина находилась в институте, потому ее не ждали, у Андрея не было занятий в школе, в библиотеку же, зная о приезде отца, он также не пошел. Войдя в квартиру, Мирошкин-старший моментально вытаращил глаза от запаха не до конца выветрившейся краски. Дальше с таким выражением лица он и ходил по квартире, разглядывая условия жизни его сына. Напоследок, попив чаю, он пригласил в следующие выходные Андрея с Ириной приехать в гости в Заболотск. «Хоть с мамой ее познакомишь, — сказал он и, пристально взглянув в желтое лицо сына с темными кругами вокруг глаз, добавил: — Заодно поешь по-человечески и на свежем воздухе побываешь». Андрей отдал ему «Золотой горшок», Иван Николаевич смутился, стал говорить что-то бодрое: ты Андрей-де «сделал правильный выбор» и т. д. Но было заметно, как ему неудобно от мысли, что он слишком приоткрылся перед сыном, и, выходит, зря…

Когда, спустя несколько дней, Андрей и Ирина вошли в квартиру Мирошкиных, стало понятно, что родители встречают не девушку сына, а свою будущую сноху. Завьялова это поняла и оценила, а родители поняли, что она поняла это, и оценили то, что она, преисполненная благодарности за поддержку, постаралась им понравиться еще больше. Ленка тоже смотрела на Завьялову, как на что-то неизбежное, с чем придется сосуществовать. Этим она, в свою очередь, поддерживала родителей. За столом царило воодушевление, которое должно было сказать Андрею: «Смотри, как всем хорошо вместе! От тебя только и зависит, чтобы всем этим людям и тебе прежде всего было всегда так хорошо». И характер разговоров соответствовал обстановке, направляя мысли Андрея по определенному пути.

Вечером, уезжая из Заболотска, Андрей был настолько взвинчен родственниками, что даже думал, будто обожает Завьялову — такая она умница, такое между ними было тогда единение. На платформе неподалеку в ожидании электрички стояла пожилая интеллигентная пара — по виду муж с женой, а возможно — просто давнишние соседи по дому. Как и Андрей с Ириной, пожилые были слегка выпивши, что делало их еще более симпатичными для молодых. Андрей вслушался. Дама с чувством проговорила, как видно, продолжая давно начатый разговор: «Как жаль, что я не успела расспросить маму о том, как она жила, какая тогда была жизнь». И, помолчав, добавила: — «А представляешь, как тебе будет грустно, если я умру?» Мужчина вздохнул, у него видно также было элегическое настроение, и произнес в ответ: «Есть такие стихи: «Листья тополя падают с ясеня. Не х… я себе, не х… я себе…» И от этой бессмысленной фразы и от всего их разговора Мирошкину вдруг стало хорошо-хорошо и весело и все вокруг стали вдруг хорошие-хорошие, а Завьялова в особенности. Сказывался принятый у родителей алкоголь. И вот тут-то Андрею захотелось сказать Ирине приятное, то самое, чего она от него давно ждет. Мирошкин сказал это уже в электричке, когда они уселись на скамейках друг напротив друга. Он даже встал на одно колено. Ирина ответила согласием, в чем Андрей и не сомневался. Потом поехали на «Пражскую», в свой дом. По дороге (в то время Мирошкин еще не называл ее «дорогой жизни») он купил в ларьке дорогое импортное шампанское, именно тогда впервые, двигаясь по улице Красного Маяка, Андрей обратил внимание на «золотое дерево»… Бутылку распили на кухне, легли на матрас и, удовлетворившись одним «разом», уснули.

В следующие три месяца жизнь закрутилась с такой скоростью, что Андрею иногда казалось: он не успевает чего-то додумать, что-то сообразить, понять, а правильно ли он делает, совершая все эти поступки? Он даже и не управлял своими действиями — просто, встав на избранный путь, следовал по нему, подчиняясь некой логике событий: попросил у девушки руки — получил согласие, значит, следующий шаг — утрясти этот же вопрос с ее родителями. И вот Мирошкин, одевшись, как на вручение диплома, явился в квартиру на «Октябрьской», пред очи Валерия Петровича и Татьяны Кирилловны. В руках Андрей держал два букета цветов (Ирке — розы, Татьяне — гвоздики) и бутылку шампанского — все сватовство обошлось ему в полторы сотни тысяч. Он не был у Завьяловых уже несколько месяцев, и увиденные изменения его насторожили. Молодому человеку показалось, что вещей стало меньше, полки шкафов опустели, зато вдоль стен комнат выросли поставленные одна на одну коробки. Казалось, Завьяловы собираются переезжать, что было маловероятно, или делать ремонт, что казалось реальнее, — у них ведь ранее царило такое запустение. Андрей даже подумал, что его будущих родственников вдохновил их пример. Придумав это, он предпочел ни о чем не расспрашивать ни Ирину, ни ее родителей. В конце концов до них ему не было никакого дела. Жить с ними молодые не будут, вот если бы предстояла иная перспектива, тогда… Но, нет, иной перпективы не было — Мирошкин великолепно осознавал: не подвернись этот вариант с квартирой на Красном Маяке, хрен бы он сегодня распинался перед родителями Ирины и сидящим рядом с Завьяловыми Амиром, уговаривая их отдать за него свое «сокровище», а его с нынешнего дня считать еще одним сыном. Все его фразы были какие-то книжные — это он сам понимал, Завьяловы реагировали вяло, Андрей даже подумал, что слушатели не очень-то верят в его искренность, но также следуют установленному порядку действий.

Получив согласие, он не знал, о чем ему дальше говорить с этими людьми, и томился, понимая, что сразу уйти тоже не очень удобно. Оставалось молчать, есть салаты и закуски с накрытого его будущими родственниками стола. Наконец молчание стало казаться неприличным. Спасение принесла Ирина. Весь вечер его невеста пребывала в состоянии эйфории, манерничала, капризничала, пыталась командовать Андреем, демонстрируя родителям свои права на него, — все это раздражало молодого человека страшно, но она, как оказалось, взяла два билета на «Жизель» в Большой театр, чем несказанно обрадовала своего жениха. В Большом Мирошкин не был ни разу, а теперь удавалось разом совместить приятное с полезным — «поставить галочку» в списке культурных мест столицы, обязательных для посещения любым интеллигентным человеком, и избежать необходимости высиживать в компании родителей Ирки еще пару часов… Когда молодые люди уже стояли в дверях, собираясь уйти, раздался телефонный звонок. Аппарат стоял в прихожей, и происходивший разговор Татьяны Кирилловны с неизвестным не только был услышан свежеиспеченными женихом и невестой, но и вызвал у них живейший интерес — ведь речь шла об их квартире. Как поняли Андрей и Ирина, звонивший был соседом снизу, с улицы Красного Маяка. Разузнав каким-то образом телефон Завьяловых, этот человек поделился с Татьяной Кирилловной своим беспокойством: по внешней стороне канализационной трубы сверху к нему стекают нечистоты, создавая известный дискомфорт. Нет-нет, они, конечно, не льют потоком, иначе бы он сразу заметил, а так — слабыми ручейками подтекают, и то не каждый день. Сомнений не оставалось — Петрович (так Мирошкин начал за глаза называть своего будущего тестя) что-то сломал, когда возился с унитазом.

Настроение было испорчено. «Уж если не умеет, так и не брался бы», — мрачно думал Андрей, глядя на сцену Большого. Может быть, поэтому увиденное оставило неприятное впечатление: старая и страшная балерина, живые мощи, танцевавшая главную партию, вызывала отвращение. Правда, на заднем плане прыгало несколько симпатичных девчонок из массовки, и Мирошкин раздраженно подумал тогда, что на первый план в роли шестнадцатилетней героини они выйдут, когда их, как и сегодняшнюю «приму», вот также потреплет время. Места были плохие, в антракте в фойе бродило парами слишком много симпатичных девушек, а под руку Андрей вел свою будущую жену… Жену! Завьялова — его жена?! Жизнь, казалось, была кончена. А тут еще эта труба в сортире! Теперь он уже не мог легко, как раньше, игнорировать денежные траты своей невесты — положение обязывало. Это, кстати, понимала и сама Ирина, намекнувшая, что ее финансовые ресурсы на исходе. И Мирошкин был вынужден выделить своей невесте двести тысяч рублей на покупку какого-то сантехнического колена и вызов сантехника. Починка, правда, производилась в его отсутствие, в ее детали Андрей не вникал.

Следующими их шагами стали подача заявления (обязательно в Грибоедовский загс) и покупка колец — одного себе и двух Ирине (на помолвку и свадьбу). Один только поход в ювелирный салон обошелся Мирошкину более чем в миллион. К счастью, родители Андрея пришли ему на помощь и взяли на себя все расходы по свадьбе и кольцам. При виде Завьяловой, помахавшей перед его глазами рукой с уже надетым на безымянный палец кольцом с маленьким зеленым камушком, сердце Андрея опять сжалось. Прощай, свобода, прощай! Он, кстати, не допускал и мысли о том, чтобы в будущем изменять своей жене. Нет уж, раз женился, значит никаких «таких» дел! Гулять надо холостым! Это было не только вопросом принципа или следствием семейного воспитания. Нет, все было сложнее. Не посещая церкви и не исполняя никаких обрядов, Мирошкин между тем все более и более думал о Боге, представляя его себе то в облике Христа, то суровым стариком, который откуда-то следит за каждым его шагом, размышляя — покарать или помиловать. Мирошкин считал, что с Ним можно договориться — Андрей предоставит в качестве оправдания безгрешную семейную жизнь, а Бог, в свою очередь, оставит без последствий для его здоровья юношеские утехи с Ильиной, Лавровой и прочими «нехорошими девочками». Хотелось перевернуть жизненную страницу и разом покончить с изматывающими фобиями (в последнее время Андрея начали беспокоить воспоминания и об относительно невинном знакомстве с булочницей Верой — он прочел в одном мужском журнале, что ученые не исключают возможности заражения венерическими болезнями от инфицированной партнерши даже в ходе орального секса).

Предстояло что-то решать с банкетным залом. По словам Ирины, Валерий Петрович нашел относительно недорогое помещение за полмиллиона, разумеется, не считая стоимости выпивки и холодных закусок. Без родителей финансовые вопросы было не решить, и их познакомили. Местом встречи избрали Заболотск — Ирина, слегка смутившись, пояснила, что на «Октябрьской» вряд ли получится встретиться: «Квартира не в том состоянии». Андрей понял так: ремонт в завьяловской трехкомнатной норе вступил в решающую стадию — и согласился. В родной город своего потенциального зятя Валерий Петрович, Татьяна Кирилловна и Ирина прибыли на собственной «Волге» тридцать первой модели, купленной еще когда Мирошкин только начал встречаться с Завьяловой. Андрей знал, что Завьялов ездил на машине крайне редко — по Москве раскатывать он не любил, а дачи у них не было (в Валентиновке, в которую его когда-то приглашала Ирина, была дача у дяди Коли — брата Татьяны Кирилловны). В основном машина все время стояла на стоянке. Но, желая пустить пыль в глаза будущим родственникам, Валерий Петрович не побоялся и проехал за город почти сотню километров.

Как это чаще всего бывает в таких случаях, Завьяловы не понравились Мирошкиным и наоборот, но к соглашению пришли быстро. Выяснилось, что у Андрея нет друзей, которых стоило пригласить на свадьбу, исключая Поляничко, и то лишь потому, что он был нужен в качестве свидетеля. Не было у него и большого количества родственников — и Иван Николаевич, и Ольга Михайловна были единственными детьми. Семья Мирошкиных не обзавелась и друзьями, которых стоило тащить в Москву из Заболотска. Итого, выходило, что со стороны жениха будут присутствовать четыре человека. Петрович, несмотря на необходимость вновь садиться за руль, все-таки выкушавший грамм двести водки, выпучил глаза и, уставившись в тарелку, чему-то ехидно улыбался в бороду — с их стороны получалось не менее двадцати человек одной только «молодежи». Все это были подруги, учившиеся с Завьяловой в школе, ходившие с ней на уроки музыки, лежавшие в больницах (Ирина, как пояснили Завьяловы, в детстве была болезненным ребенком), где-то совместно отдыхавшие, уже обросшие мужьями, а кое-кто и детьми. Из институтской группы Ирина надумала пригласить лишь неизбежную Хмурю, которая даже претендовала на роль свидетельницы, но ее все же потеснила Катя, весной предоставлявшая молодоженам свою съемную квартиру.

Отсутствие у него школьных друзей Андрей не считал компрометирующим обстоятельством — связи с Заболотском могли быть утеряны вполне естественным порядком, после переезда в Москву, а вовсе не потому, что он «не умел дружить». Но Завьяловы, как видно, поняли все именно так. Впрочем, это имело и свои положительные стороны — при таком перевесе приглашенных в их пользу глупо было требовать от Мирошкиных участия в столовых расходах на равных. В конце концов, выпив еще рюмку, Петрович заявил: он берет все расходы по банкету на себя — «как отец невесты». Это заявление Завьялов сделал, игриво посматривая на Ольгу Михайловну. Судя по всему, Мирошкина — маленькая, светленькая, миловидная (Андрей и ростом, и «мастью» пошел в мать, а чертами лица, плечами — в отца) — произвела на Петровича приятное впечатление. Кроме того, она была моложе и значительно лучше сохранилась сравнительно с Татьяной Кирилловной.

Тут уж пришла очередь родителей Андрея показать, что и они «не лыком шиты». Иван Николаевич, продемонстрировав знание обстоятельств жизни на «Пражской» и тем обозначив свое участие в ремонте, предложил взять на себя решение некоторых бытовых проблем — в квартире нет холодильника, входная дверь такая, что ее кулаком откроешь, да и пол в комнате холодный — нужен паркет или ковролин. На покупку холодильника, коврового покрытия и установку железной двери Мирошкины выделяли шесть миллионов — по два на каждый предмет. У Андрея захватило дух — так много денег сразу он не держал в руках никогда. Иван Николаевич остался доволен эффектом — ухмылка Валерия Петровича приобрела недовольно-недоверчивое выражение, хотя было ясно — чтобы накормить такую ораву гостей, траты Завьяловых также должны были достичь значительной суммы. Но у Петровича оставался еще один «козырь» — они ведь отдавали свою старую кухню и мебель для комнаты. Возглас Ольги Михайловны: «А вы-то как же?» вознаградил отца Ирины. «Новую купим», — с некоторым превосходством в голосе пообещал Завьялов, окинув взглядом «советскую» обстановку мирошкинской квартиры. Андрея, правда, озадачила реакция на эти слова Татьяны Кирилловны и Ирины — они уставились на главу своей семьи с выражением недоумения и даже испуга. Это Андрея насторожило — ведь о чем-то подобном Ирина говорила ему еще летом.

За последнюю неделю декабря, предварительно произведя по газетам объявлений, которыми был регулярно забит почтовый ящик, детальное обследование рынка предложений, Мирошкин освоил выделенные ему деньги: железная дверь обошлась в один миллион шестьсот тысяч рублей (мастера работали два дня) плюс — двести пятьдесят тысяч рублей досталось обойщику, за ковролин (производство США), купленный в отделе книжного магазина «Молодая гвардия» на «Полянке», вместе с доставкой на такси он отвалил полтора «лимона», а под самый Новый год привезли самую дорогую покупку — трехкамерный «Стинол» стоимостью в один миллион девятьсот шестьдесят пять тысяч рублей. Все чеки и техническую документацию Андрей аккуратно сложил в конверт и спрятал в коробку с книгами — мало ли что, вдруг придется вывозить!

За хлопотами чуть было не упустили праздник — 28 декабря до глубокой ночи они раскладывали с Иркой ковролин и прибивали его к полу плинтусами. Андрей заранее купил и покрыл их лаком, и это потребовало усилий не одного дня — пришлось в мороз побегать между хозяйственным магазином на «Тульской» и Москворецким рынком. На «Тульской» плинтуса оказались по пятнадцати тысяч за погонный метр, а на Москворецком — по двенадцати. Мирошкин обрадовался, что угадал, где дешевле, и купил сразу девятнадцать метров, загрузился в трамвай и поехал к дому. Он еле дотащился от остановки до подъезда и, уже войдя в квартиру, пересчитал деньги. Оказалось — переплатил лишних тридцать тысяч. Бросился назад и успел до закрытия — вернул свое кровное. Замерз и устал так, что покраску пришлось отложить на другой день… Когда был прибит последний гвоздь, стало ясно — Андрей где-то перебил телефонный кабель. Весь следующий день он отдирал плинтуса и искал место повреждения. Замотав перебитое место изолентой, он пустил кабель поверх вновь прибитых плинтусов. Для этого пришлось прикреплять его маленькими гвоздиками — потом некоторое время болели отбитые молотком пальцы…

А 30-го Андрей праздновал Новый год в школе. Тогда-то судьба и послала учителю последнее испытание перед свадьбой — игру в бутылочку с коллегами… Андрей был уверен — прояви он настойчивость, Алка в тот же вечер отдалась бы ему в своем классном кабинете. Уж больно страстно, совсем не «по-игрушечному» они целовались, когда им выпало делать это. Обоих потом качало, вокруг плыли лица смущенных коллег, особенно пожилых, зачем-то засидевшихся на вечере допоздна. Мирошкин, вернувшись за стол, какое-то время представлял себе, как Алка за чем-нибудь пойдет в свой класс, он увяжется за ней, а потом овладеет ею прямо на партах, за которые после каникул, ни о чем не подозревая, усядутся ее первоклассники. Он раздевал худенькую, невысокую, темноволосую, коротко стриженную коллегу глазами и наверняка претворил бы свои фантазии в жизнь — все-таки много выпил, — отправься Алка в класс хотя бы в первые полчаса после их поцелуев. Но она сделала это лишь через час. К тому времени Андрей, что называется, «включил голову», вспомнил про скорую свадьбу, про решение не изменять жене, за что, как он решил, все в его жизни будет хорошо.

Только 31 декабря Мирошкин и Завьялова всерьез задумались о том, что им предстоит встречать Новый год вместе. Можно было, конечно, пойти к кому-нибудь из ее друзей, но Ирине казалось, что новогоднюю ночь надо провести как можно романтичнее. А что может быть романтичнее ужина на двоих, свечей и сексуальных утех до утра? Эта картина, нарисованная перед Мирошкиным его невестой, с самого начала показалась ему нереальной, но, с другой стороны, вовсе не хотелось сидеть до утра в гостях, не имея возможности лечь по-человечески поспать, — такой опыт у него был в студенческие годы. А потому Мирошкин поддержал романтические иллюзии Завьяловой, тем более что всю подготовку праздника она взяла на себя. Ирина привезла от родителей маленький цветной телевизор и занялась приготовлением праздничного стола, Андрей весь день ходил вокруг нее, хватал со стола куски и целовал свою невесту — в тот вечер довольно-таки страстно. Сказались тут предсвадебные ожидания, или Завьялова сумела хоть немного зарядить его своим романтическим настроем — бог ведает. Возможно, его стимулировали угрызения совести — все-таки накануне он чуть было не изменил своей невесте… И лишь часов в десять вечера они сообразили — нет елки. О ней попросту забыли — Ирина была занята столом, а Андрей, несколько лет проживший в съемной комнате, отвык от процедуры наряжания и воспринимал появление на пианино украшенного усилиями Нины Ивановны искусственного деревца как само собой разумеющееся. Завьялова сбегала на брошенный елочный базар и набрала веток, их расставили по квартире в ведрах из-под краски и украсили заготовками для пасхальных яиц, к которым Андрей прибил гвоздиками нитки, — на антресолях оказался целый мешок с почти готовой продукцией, некоторые яйца даже были раскрашены вполне удачно. Получилось забавно. Но на этом романтизм закончился. Выпили шампанского, поели, опять выпили (Мирошкин — водки), снова поели, посмотрели «Старые песни о главном-2» и быстро уснули прямо на ковролине. Утром Андрею показалось, что Ирина грустна, — как видно, романтики на вечере ей показалось недостаточно. Они даже не занимались сексом. Сказалась усталость: у Завьяловой от предновогодних хлопот, а у Мирошкина — от выпитого. Ее расстройство его даже позабавило — Завьялова выглядела полной дурой, до такой степени она не улавливала умонастроение своего будущего супруга и так далеко была готова пойти, не понимая, что ее попросту используют. На «Пражскую» она до свадьбы так и не переехала — ей казалось, что дома, в привычной обстановке будет проще приготовиться к торжеству, надеясь поразить Мирошкина своим белым платьем или букетом.

День свадьбы был намечен на пятницу десятое января. В целом у Мирошкина все уже было готово: белую рубашку Ирина подарила Андрею на Новый год, брюки и ботинки годились с окончания института, галстук в свое время подарила Лаврова, а пиджак он купил сразу после того, как сделал предложение (оставалось только отрезать от него ценник с суммой в пятьсот восемьдесят одну тысячу и убрать бумажку в заветный конверт с чеками). Свою невесту Андрей видел в эти дни лишь однажды — вместе с отцом и братьями она привезла обещанную обстановку — старую засаленную, засиженную тараканами кухонную мебель под дерево, с изначально криво привинченными дверцами, знакомый серо-голубой диван и два больших кресла такого же цвета. Улучив минуту, Мирошкин поинтересовался: где же стенка из «девичьей» — большой трехстворчатый шкаф, две застекленные витрины, в которые он рассчитывал поставить книги, и еще две вместительные секции — все это он хорошо запомнил. «Потом привезем, — смущенно пояснила Завьялова, — не было, Андрюш, сил грузиться, а потом времени тоже нет, мы совсем замотались с приготовлениями. Позже все будет». Вид у нее и вправду был усталый. Однако Петрович излучал такую уверенность в себе, был так бодр, что Мирошкин усомнился, а действительно ли они настолько устали, как говорит Ирка.

— Могла предупредить меня, я бы приехал и помог.

— Но ведь это так неважно. Я не хотела тебя напрягать. Нам и так забот с тобой хватит — кухню еще развесить надо… А через неделю родители перевезут нам оставшуюся мебель. Ну, максимум через две недели.

В ее словах был резон — перед развешиванием и расстановкой мебель было желательно еще и помыть, и придать более приличный вид. «Я просто волновался за тебя, — пояснил Андрей свою позицию, — зачем было таскать такие тяжести. Я ведь не инвалид. Мог бы подъехать помочь. Заодно все бы и загрузили». Мирошкин, действительно, не мог представить, как Завьяловы все это смогли затащить в машину — водитель при разгрузке лишь подавал сверху, значит, на «Октябрьской» он также не вмешивался в процесс. За два часа, пока носили мебель из машины в квартиру, все выбились из сил. Лифт в доме был маленький, и он беспрестанно закрывался, ударяя по мебели. Когда запихивали в него объемные кресла и диван, у Мирошкина обливалось кровью сердце — ведь это теперь было его имущество. Наконец последнюю кухонную полку внесли в квартиру. Андрей чувствовал себя настолько уставшим, что даже обрадовался отсутствию шкафов. Петрович тяжело дышал — от его бодрости не осталось и следа — запас прочности кончился. Попив чаю, осмотрев холодильник, ковролин и железную дверь, посмеявшись над елочными украшениями, Завьяловы, за исключением Ирины, покинули квартиру. А они с Андреем до глубокой ночи отмывали перепачканные кресла и продумывали расстановку мебели по комнате. Зная пристрастия Мирошкина, Ирина захватила с собой из родительской квартиры еще и семь книжных полок, правда, без стекол. Теперь отсутствие шкафов тем более было неважно… Когда Завьялова, оставшаяся ночевать, не обращая внимания на включенный в комнате свет, рухнула на разобранный диван и уснула, Андрей отмыл полки и поставил их одна на одну в углу, у окна. Затем он еще часа три разбирал коробки с книжками, перевезенными им с Волгоградки, иногда усаживаясь на стул и любуясь получавшимся результатом. Его мечты, казалось, сбывались — квартира в Москве, своя библиотека… Некоторые хлопоты доставили ему письма и стишки Лавровой — монография Эккехарда Клюга вновь заняла видное место на полке, и оставить между ее страницами эпистолярное наследие прежней своей любовницы Мирошкин не рискнул. «Княжество Тверское» было выпотрошено, а образовавшаяся при этом стопка листочков аккуратно сложена в жестяную коробку из-под печенья. Туда же осторожный конспиратор отправил пакетик с волосами Костюк и, после некоторых раздумий по поводу незначительности содержимого по отношению к размеру коробки, приложил поверх пакетика конверт с чеками. Выбрав из числа бывших книжных картонных коробок одну почище, Мирошкин уложил на ее дно жестяную, а затем, заложив до самого верха тетрадями со студенческими конспектами, убрал на антресоли.

Утром десятого января в квартиру явился Поляничко. Андрей не видел его уже почти год, за это время они пару раз созванивались, и не увиделись бы, наверное, вообще больше никогда, если бы не потребность в свидетеле — несмотря на то что Куприянова Мирошкин часто встречал в библиотеке, видеть на свадьбе его хотелось гораздо меньше, чем Поляничко. Правда, Серега за прошедшее время как-то совсем опростился, с него облетел приобретенный было за годы учебы в университете интеллегентский лоск. Сказывалась работа в охране цементного завода. Свидетель был одет в такие же разнокалиберные пиджак и брюки, что и жених, только верх у Поляничко был светлый, а из-под брюк выглядывали почему-то зеленые носки. Андрей с грустью подумал, что его единственный «друг», которому предстояло появиться на свадьбе, его наверняка скомпрометирует. «Эх, надо было все-таки Куприянова брать», — решил он, вслушиваясь в речь Поляничко, в которой теперь гораздо чаще проскальзывала ненормативная лексика. Но делать уже было нечего. В двенадцать дня к дому подъехал Слава — муж Лены, подруги Завьяловой, тот самый, который, рано женившись, промышлял теперь доставкой воды в офисы. Мирошкину и Поляничко предстояло погрузиться в «жигули» Славы и направиться выкупать невесту, для чего Андрей заранее наменял меди и купил кулек леденцов. «Машину я помыл», — зачем-то сообщил Слава, как будто чистая «шестерка» могла сойти за свадебный лимузин. Андрей кивнул — они с Ириной решили сэкономить на машинах, попросив мужей подружек невесты покатать их по городу. Подруги были только «за», предполагая, что их благоверные откажутся от выпивки за свадебным столом.

До «Октябрьской» доехали быстро. Андрей даже расстроился — ему все хотелось осмыслить происходящее, разобраться в нем, в себе и после того уж поняв и приняв… Но нет. Не сосредоточишься — попутчики все время отвлекали разговорами. А может быть, оно и к лучшему — в голове у Мирошкина росли сомнения. «Что же это, — думалось ему, — неужели так и женюсь без любви? Из-за голого расчета? Из-за квартиры? И не будет у меня больше никогда ни хорошего секса, ни радости, ни душевного подъема, ни безумств каких-нибудь?» Нет, нет, это оно к лучшему, что его отвлекали от дум. Вот уже и он — завьяловский дом, маргариновый заводик во дворе, нужный подъезд…

«Выкуп» начался у дверей квартиры, и тут Мирошкин убедился, что выбрал нужного человека, — Поляничко сыпал анекдотами и с лету разгадывал загадки. Наконец, метнув на поднос мелочь и бросив туда же горсть конфет, Андрей с сопровождающими лицами прошел в квартиру. В гостиной у окна, спиной к двери стояла девушка в свадебном платье. Андрей подошел, было, к ней и уже взял за руку, но почувствовал неладное — похожая по фигуре и волосам невеста не была Завьяловой. Это оказался последний розыгрыш, ради которого одна из подруг Ирки обрядилась в свое свадебное платье. Под дружный смех собравшихся Андрей получил наконец свою настоящую невесту. Вид Завьяловой неприятно поразил жениха — она зачем-то накрутила волосы и стала напоминать куклу. Подруга показалась ему даже симпатичнее. Хорошо, что хоть платье на его невесте не было классическим «сугробом», — совсем пошлость! Нет, платье прямое, но и в нем имелся минус. Его фасон скрадывал выгодные стороны фигуры Завьяловой, которые как раз стоило и показать, и они, возможно, могли произвести на жениха такое же впечатление, как тогда — на вручении дипломов…

Преодолев небольшое препятствие в лице группы алкоголиков-соседей, решивших не выпускать свадьбу из подъезда без выкупа — их удалось заболтать, — молодые и сопровождающие лица расселись по трем неукрашенным машинам и покатили на Таганку. Там помещался отдел ЗАГС, взявший на себя функции Грибоедовского, — тот ремонтировался. Регистрация была назначена на три, сразу после обеда, в зале присутствовала одна молодежь — родители по замыслу придумывавшей сценарий действа Ирины встречали молодых непосредственно в банкетном зале. Дородная женщина лет пятидесяти произнесла проникновенную речь, которая очень понравилась Мирошкину и почему-то рассмешила Завьялову, молодые обменялись кольцами. Зная о том, что уронить кольцо — плохая примета, Андрей фактически сам вдел палец в кольцо, с которым потянулась к его руке Завьялова, а ей надел кольцо так старательно, будто навинчивал гайку. С этого момента Завьялова стала Мирошкиной, а Андрей, успешно пройдя процедуру с кольцами, решил, что им сделано все для обеспечения счастливой семейной жизни. На выходе из загса молодые увидели пару, также расписывавшуюся в тот день и ожидавшую своей очереди. Невеста была на сносях, жених отрешенно смотрел куда-то в сторону, а чей-то пьяный родитель кричал им, сидя в машине: «Эх! Залетные!» Свежеиспеченная Мирошкина прижалась к своему супругу и зашептала: «Какой кошмар, ты только посмотри! Ведь это они из-за этого, наверное, только и женятся. Я так рада, что у нас все по любви. Ведь ты меня любишь? Я теперь это точно знаю — почувствовала в загсе. Как ты боялся уронить кольцо! Поцелуй меня». Андрей выполнил желание жены, поморщившись от сказанной ею глупости.

Сели в машины и поехали на Воробьевы горы, где страшно замерзли и выкинули сто тысяч на запуск фейерверка, с которым пристал промышлявший этим мужичонка. Наконец добрались до банкетного зала, где и произошло вполне стандартное свадебное застолье с тостами, криками «горько», счетом времени продолжительности каждого поцелуя, танцами, похищением невесты… Драки не было, хотя Поляничко, крепко набравшийся, как будто пытался ее спровоцировать — волочился за женой Славы Ленкой (довольно интересной брюнеткой), начисто игнорируя Хмурю, доставшуюся на его долю в качестве пары. А после возвращения похищенной невесты свидетель, выпивший целую туфлю водки, налитой безжалостным Славой, принялся отрывать от своего пиджака пуговицы и кидаться ими в гостей… Его едва удалось успокоить. Домой молодожены вернулись в час ночи, поймав машину на улице, — как выяснилось, все мужья, которым была предначертана роль водителей, напились страшно, а Слава вообще в конце вечера залез под стол и залаял, отказываясь вылезать до тех пор, пока Лена не залезла к нему и не уговорила мужа выйти. Андрей и Ирина также были пьяными, хотя весь вечер пили одно шампанское какой-то неизвестной марки. Именно этим объясняется то, что Андрей, не торгуясь, отдал водиле сто пятьдесят тысяч, а при разгрузке авто, таская из машины к подъезду и далее, в квартиру, коробки и продукты, они с Ириной забыли в багажнике подарок Киры и Олега — миксер, что очень расстроило невесту. Секса между ними в ту ночь не было — не хватило сил, хотя Мирошкин честно пытался вымучить из себя хотя бы один «раз». На следующий день провели в постели полдня, а к вечеру на Красном Маяке собрались гости доедать остатки еды, почти в том же составе, но без родственников и Поляничко — до него Мирошкин не мог дозвониться несколько дней. Как оказалось, Серега запил. Собравшиеся опять ели и пили до часа ночи. И опять не было секса — подвыпившая Ирина почти до утра проплакала, убиваясь по дому и родителям, требуя к себе внимания и понимания, чего муж предоставить никак не мог и не хотел — ему казались странными метания двадцатичетырехлетней «бабы», которая к тому же начинала своими слезами раздражать. Поэтому все воскресенье Ирина провисела на телефоне, ища понимания у подруг, а во время отлучек Мирошкина в туалет и магазин жалуясь на его душевную черствость. К вечеру у нее нашелся повод обзвонить подруг еще раз — выяснилось, что Валерий Петрович, возвращаясь после свадьбы домой, разбил свою «Волгу». Желавший выпендриться тесть десятого января не смог отказать себе в удовольствии еще раз продемонстрировать Мирошкиным свою машину, а потому, не послушавшись уговоров Татьяны Кирилловны, сел за руль и довез жену до банкетного зала. Там, как и все, он много выпил, но воодушевленный опытом возвращения пьяным из Заболотска, сел-таки за руль и в результате «влетел» в какой-то фонарный столб. И он, и теща не только остались живы, но даже и не пострадали. Прибывших к месту ДТП милиционеров Завьялов поразил, вытащив из кармана, в ответ на требование документов, куриные кости, которые он спьяну припас для Амира. Машину оттранспортировали на стоянку, где она, забытая в ходе последующих событий, и сгинула. Ее судьба вызывала интерес, пожалуй, только у Ольги Михайловны Мирошкиной, которая каждый раз, общаясь с сыном по телефону, с нескрываемым злорадством спрашивала про «Волгу», и не получала ответа…

На работе после свадьбы Андрей появился только во вторник, выставил коллегам три бутылки «подозрительного» шампанского, оставшегося от свадьбы, пару коробок конфет, за что получил от них двести тысяч в качестве подарка. Было приятно и грустно видеть перекошенное лицо Алки, сухо поздравившей его вместе со всеми, и шушуканье старшеклассниц, из которых некоторые были влюблены в симпатичного историка. Но когда Андрей возвращался домой, от чувства приятного не осталось и следа — в душе царила грусть. А все из-за того, что в метро, как назло, было слишком много хорошеньких девушек. Впрочем, они могли только казаться ему таковыми, как всякий запретный плод. Сидя в вагоне, ехавшем в направлении «Пражской», Андрей внимательно разглядывал их. Перчатки с рук он не снимал — прятал обручальное кольцо. В какой-то момент молодожен повернул голову и увидел в соседнем вагоне Костюк. Всмотревшись получше, он решил, что все же это не она. Да и чего ей делать здесь в это время? А, с другой стороны, почему бы и нет? Ведь у них сейчас сессия? Просто в зимней одежде на себя не похожа. Она это или не она, Мирошкин не понял и очень удивился этому обстоятельству: «Надо же, с ума сходил, ухаживал, трахался, а теперь увидел в метро и не помню. Как все глупо». Случившееся показало Андрею, какое незначительное положение в его жизни занимали встреченные им ранее женщины, и дало дополнительный запас прочности их браку, утвердив в правильности сделанного выбора: «Все это суета! Главное — наука и дело. А девки все одинаковые. Завьялова не самый худший вариант, а в моем положении — может быть, и лучший. А то, что нет любви… Ну, что же, возможно, я ее действительно неспособен испытывать. Вон как с Костюк все вышло. Даже не узнал. Конечно, за ней я бегал больше, чем за женой, но этому есть вполне естественное объяснение. Наверное, любой человек в начале жизни — это стакан, полный эмоций и чувств. По прошествии времени стакан пустеет, его содержимое расходуется. Я свой стакан эмоций, как видно, извел на тех, кого встретил до Завьяловой, не оставив ей ни капли. Ну, что ж делать, так ей не повезло. Хотя, глядя на сегодняшнюю Костюк, я понимаю, что моя Ирка также не лишена привлекательности. Но та скорее всего не Костюк. Или она так похужала со временем? Или просто плохо выглядит зимой? Все-таки какие у меня образы дикие в голове после свадебной пьянки?! Стакан с эмоциями!»

* * *

Выйдя из лифта на лестничную площадку, Андрей Иванович сразу взглянул на коврик перед дверью — все ясно, собачьи какашки так никто и не убрал. То, что дверь открыла жена, следовало ожидать, но в квартире чувствовалось присутствие еще одного человека. Судя по запаху, этот человек много курил и любил выпить. «Папа здесь, — виновато сообщила Ирка и, узрев недовольство на лице супруга, тут же продолжила другим тоном: — А что такого? Он ждет телефонного звонка. Поговорит с Венгрией и уедет». «Что-то у нее лицо слишком расстроенное, — отметил про себя Мирошкин, — может быть из-за звонка Богомоловой? Наверное, не хочет при отце затевать разговор. Дура! Я ей повода меня в чем-то подозревать не давал». Он выглянул из-за угла прихожей в сторону кухни. Тесть сидел за столом спиной к двери, перед чашкой кофе, подперев голову кулаками, и смотрел телевизор. Андрей Иванович отметил, как Петрович растолстел за последнее время — сказывалось сидение дома. «Здравствуйте, Валерий Петрович», — как можно дружелюбнее, но не особенно подавляя фальшивые нотки в радостном тоне, приветствовал хозяин дома своего гостя. Тесть повернул голову: «Здравствуй, Андрей». Как и зять, он «сфальшивил» — радости от встречи не было. Мирошкин, как всегда, обратил внимание на то, что Петрович не улыбнулся. «Зубов нет совсем — вот и не улыбается», — решил он. Вся фигура Завьялова показалась ему жалкой в своем ожидании у телефонного аппарата — «пустой» рот, отросшая седая борода торчит в разные стороны, круги вокруг глаз… Тесть напоминал сильно раздувшегося дядюшку Ау (героя мультфильма). «Пали дальше некуда», — подумал Андрей Иванович, снимая с ног обувь и направляясь в сторону туалета — все-таки надо было после уличного приключения «посидеть» там, в человеческих условиях…

* * *

«Падение дома Завьяловых» началось задолго до бракосочетания Андрея и Ирины — еще летом, вскоре после того как молодые люди помирились. Однако о происходящем Андрея известили лишь через месяц после свадьбы. И этого он не собирался прощать жене. Мирошкину казалось, что, скрыв информацию о положении ее семьи, Ирина его обманула. И он женился! А обман прощать нельзя. А ведь как все, кажется, было хорошо: он живет в своей квартире, занимается научной работой, его новые родственники, хоть и не очень приятные, но состоявшиеся люди. Можно было в разговоре с коллегами ввернуть фразу про то, что «тесть у меня работал в ЦК…»

Тем памятным зимним вечером, «когда все открылось», Андрей приехал домой воодушевленный — весь день провел в библиотеке, было приятно ощущать тяжесть знаний, приобретенных за часы сидения над книгами. Хотелось многое сделать, чего-нибудь эдакого, творческого, что-нибудь сесть написать… А на Красном Маяке сидела заплаканная Ирка, давно уже приехавшая со своей кафедры. «Все плачет, — с неудовольствием отметил Андрей. — А чего плачет? Замуж вышла, квартира есть… Все это от нечего делать. Вон взяла бы плиту помыла. А то вечером завалится спать, а я сяду писать статью, и что же? Опять буду упираться взглядом в вонючий нагар. Да! Никаких условий для творчества». Но, подавив в себе раздражение, он все-таки спросил: «Что-нибудь, Ириш, случилось?» Ему казалось, он заранее знает ответ: опять какая-нибудь ерунда с кем-то из подруг. Но все оказалось серьезнее. «У моих родителей дела совсем плохи», — ответила жена и поведала Мирошкину шокирующие подробности.

Фирма, в которой работал Валерий Петрович, занималась оптовыми поставками товаров в магазины. Поставляли они все, что будет покупаться — продукты, бытовую химию, одежду… К своей работе Завьялов относился презрительно, местом особенно не дорожил. Его вполне устраивал тот образ жизни, который он вел в предыдущие годы — свел того-то и того-то с тем-то и тем-то, а дальше сиди, смотри телевизор, пей водку и всем ты нужен, все в тебе нуждаются, несмотря на твое беспробудное пьянство и ненадежность. Но постепенно связи начали иссякать, денег стало меньше, да и жена с дочерью насели — выходи на работу, да выходи… Они надеялись, что «регулярный» образ жизни хоть как-то остановит пьянство Валерия Петровича. Вот он и поддался на уговоры, но в фирме вел себя заносчиво, был всегда не прочь чего-нибудь «притащить» домой — Мирошкина еще во время первого визита поразили упаковки шампуня, расставленные по всем комнатам завьяловской квартиры. Шампунем здесь даже мыли руки вместо мыла. Потом в таких же количествах в доме появились сухие супы, а за ними — туалетная бумага… «Погореть» Завьялов не боялся, ему по-прежнему казалось, что происходящее вокруг временно. Крепко веря в «реставрацию», во время президентских выборов 96-го года он даже вложил семейные сбережения в предвыборную кампанию «одного из антиельцинских кандидатов» — до самого последнего тесть не признавался, что в Зюганова. Последнего Валерий Петрович презирал только за то, что во время существования ЦК Гена трудился в менее престижном отделе, нежели он. Вложенные деньги, разумеется, пропали, как пропали и завьяловские сбережения за пару лет до этого, вложенные в МММ. Неудивительно, что в квартире на «Октябрьской» не чувствовался достаток.

Наверное, рано или поздно Петровича бы тихо уволили, но он потерял работу при обстоятельствах поистине драматических, и исключительно по своей вине. Как раз тогда, когда его дочь начала встречаться с Мирошкиным, в личной жизни Валерия Петровича также произошли изменения. Он встретил женщину. Это была его коллега по новой работе, дважды разведенная, бездетная, а потому довольно хорошо сохранившаяся бабенка лет под сорок. С этого момента Завьялов практически перестал жить у себя дома, начал уезжать в длительные «командировки», на самом деле недалеко — в однокомнатное «гнездышко» своей зазнобы где-то около метро «Молодежная». Именно этим и объяснялась та легкость, с которой Валерий Петрович отнесся к доходившей до него информации о том, что молодой человек Ирины частенько ночует в ее комнате. «Взросление» дочери даже радовало отца. Оно снимало с него обязательства перед семьей — дети выросли, старшая, того гляди, сама замуж выйдет, младшие ребята вот-вот школу закончат, пора и о себе подумать, не доживать же век с этой руиной — Татьяной Кирилловной. Семья Завьяловых развалилась окончательно, это собственно и стало для Ирины дополнительным стимулом ухватиться за Мирошкина, особенно когда она познакомилась с Иваном Николаевичем — положительным, непьющим, приехавшим помогать делать ремонт. Ирина решила, что и сын такой же, как отец, — хорошо бы мужа из такой замечательной семьи…

В этом месте рассказа рыдающая Ирина немного забежала вперед, несколько удивив Андрея сообщением, что в своем выборе она учитывала и его семейные дела. Затем рассказ потек в хронологическом отношении более правильно. «Эта тварь Лилия Ивановна» — так Ирина называла любовницу отца — познакомила Валерия Петровича с каким-то азербайджанцем, с которым они втроем для начала хорошо погуляли в ресторане. Обаятельный Нариман очень понравился Валерию Петровичу. Пребывавшему в те дни в состоянии опьянения алкоголем и любимой женщиной Завьялову все люди казались милыми. Нариман долго восхищался деловыми качествами Валерия Петровича, его хваткой, связями, а затем предложил обделать одно взаимовыгодное дельце: Завьялов достает по своим каналам в Термополе фуру дешевого подсолнечного масла, пригоняет ее в Москву, а здесь масло покупает Нариман. Они обсудили цены, у Завьялова была возможность достать столько масла, но в Термополе за товар нужно было заплатить, а таких денег у Петровича не было. Тут в дело вступила Лилия Ивановна, которая обрадовала любовника сообщением, что у нее есть знакомые «ребята», которые могут ссудить Завьялову искомую сумму. «Ребята» оказались московскими чеченцами, деньги они дали, масло приехало в Москву и здесь исчезло. Как это произошло, Ирина точно не знала — Петрович, видно, стыдился раскрывать детали — получалось, что Завьялов с Лилией Ивановной понадеялись друг на друга и при передаче Нариману товара не взяли с него ни денег, ни расписки. В результате Нариман испарился, а Завьялов остался должен чеченцам четырнадцать тысяч долларов — сумму, показавшуюся Мирошкину астрономической. Случайно или нет, все это как раз совпало с увольнением Петровича с работы. В тех условиях счет времени шел на дни, но Завьялов вместо того, чтобы искать деньги, запил. А между тем появились чеченцы-кредиторы — Ирина была почему-то уверена, что они изначально были в сговоре с Нариманом. Впрочем, в том возбужденном состоянии, в котором она пребывала во время рассказа, она была склонна записать в заговорщики даже Лилию Ивановну… Так вот: чеченцы насели на Петровича и пригрозили, что в случае неотдачи денег они для начала изнасилуют Ирину. Петрович, сразу «вернувшийся в семью», а заодно в «сознание», заметался. Ирина, которую отец просил не выходить на улицу, а лучше вообще уехать на время в Термополь к бабушке и дедушке, посоветовала обратиться в милицию. Но Завьялов побоялся — что-то там было темное, в истории с происхождением этого проклятого масла, — и поступил иначе.

В Термополе жил «хороший чеченец» лет тридцати пяти по имени Шамиль, давно знакомый и с Петровичем, и его родителями. Чем занимался этот Шамиль, никто толком не знал, у него был диплом Тернопольского педагогического института, хотя вряд ли он когда-то работал учителем. Узнав о неприятностях Завьялова, Шамиль приехал в Москву и предложил разобраться с рэкетирами, используя поддержку каких-то третьих московских чеченцев. Однако он обещал защиту только Завьяловым, на Лилию Ивановну свое покровительство чеченец распространять не собирался. Было ясно, отстав от Завьялова, чеченцы направят усилия на его любовницу. И «ради этой твари», чья роль в истории исчезнувшей фуры с маслом была неясна, Валерий Петрович отверг план Шамиля и согласился платить. Надо ли говорить, что Завьялов отказался даже обсуждать идею взыскания с Лилии Ивановны хотя бы части долга, все взяв на себя. Шамиль, покачав головой, согласился помочь в сборе денег и добиться отсрочки. По его сведениям, теперь бандиты намеревались убить Завьялова — Ирина, в тот момент очутившаяся в больнице из-за всего комплекса переживаний (как оказалось, Мирошкин являлся только одной из составляющих этого комплекса), была для них труднодоступна.

Хлопоты чеченца увенчались успехом, бандиты временно отстали, а деньги Шамиль занял у друзей. В результате инцидент был исчерпан, после чего Лилия Ивановна тут же прекратила с Завьяловым всякие отношения. Теперь требовалось найти четырнадцать тысяч долларов, чтобы рассчитаться с кредиторами Шамиля, которые, судя по всему, были не менее опасные люди, чем те, от которых чеченец спас Валерия Петровича. Выход был найден в продаже квартиры на «Октябрьской». Даже потеряв Лилию Ивановну, Валерий Петрович вовсе не собирался возвращаться к семейному очагу, возле которого его ждала странная Татьяна Кирилловна. Он рассчитывал, продав их огромную, полученную в год Олимпиады сталинскую «трешку» с высокими потолками, купить себе и жене две квартиры в районах попроще и разъехаться. Он мечтал об «однушке» для себя и «двушке» для Татьяны и мальчиков. Что же касается Ирины, то тут Петрович был спокоен — она будет жить на «Пражской», с мужем или без — другой вопрос. Начались поиски вариантов, сборы вещей, которые Мирошкин принял за подготовку к ремонту. Наконец квартиру продали. Покупателем оказался армянин — владелец магазина меховых и кожаных изделий. Он дал хорошую цену — сто тысяч долларов. «Сразу было видно — денег у человека много. Между прочим, одна дубленка на «Южном» вещевом рынке стоит три миллиона шестьсот тысяч рублей», — не преминула вставить ремарку Ирка. Андрей не понял, почему это «между прочим», но, переведя названную цену на дубленку в доллары, получил почти семьсот у. е…

Дальше события понеслись с головокружительной быстротой. Шамиль, как оказалось, занял деньги под проценты, о чем Завьялову ничего не сказал, и, пока шла продажа квартиры, долг увеличился вдвое. Так сказал Шамиль, хотя никаких расписок Петрович не видел. Что ж, делать было нечего: из ста тысяч «хороший чеченец» забрал двадцать восемь, еще восемь потратили на расчеты с маклером, которого нашел Шамиль, и на расчеты с самим Шамилем — тот одолжил денег Петровичу, который сидел без работы. В результате на руки Завьялову досталось тридцать две тысячи долларов — еще тридцать Шамиль взял, пообещав «пустить в оборот» и вернуть вдвое больше. Завьялов, убедившийся, как быстро можно делать деньги на процентах, согласился. Теперь он мечтал купить себе «двушку», жене — «трешку», а для дочери выкупить половину стоимости квартиры на «Пражской» у дяди Коли. И подождать-то надо было всего пару месяцев! На две тысячи долларов Валерий Петрович помог сделать ремонт на Красном Маяке, организовал свадьбу (передав, кстати, молодоженам в конверте пятьсот тысяч рублей в качестве подарка) и снял трехкомнатную квартиру на «Тульской». Прописались все Завьяловы на «Пражской». Для хранения вещей и мебели Валерий Петрович, не собиравшийся таскать нажитое за собой и думавший после покупки квартир и развода все сразу поделить, арендовал место на складе. Туда в горячке переезда он зачем-то отправил и стенку, которую изначально планировал вывезти в квартиру дочери.

— Завтра папа перевезет сюда коробки с некоторыми ценными вещами, которые он не хочет оставлять на складе, — закончила свой рассказ Ирина.

— А когда же нам теперь привезут стенку?

— Господи, Андрей, как ты можешь сейчас об этом говорить?! Неужели тебе не понятно, что завтра мои родители навсегда покинут квартиру, в которой прожили полтора десятка лет, где выросла я и мои братья? А ты все о шкафах хлопочешь?! Неужели в тебе нет ни капли сочувствия ко мне и моим близким?

Андрей попытался ей посочувствовать, но вышло это как-то неуклюже и формально. Ему действительно не было жаль Завьяловых, а их квартиру на «Октябрьской» он в глаза Ирине называл «сараем» и не понимал, как можно ее любить. Из всей этой истории он понял, что мебели пока не будет, следовательно, будет продолжаться жизнь на коробках, к которым прибавится еще какое-то их количество — от родственников жены.

На следующий день Ирина отпросилась с работы и поехала на «Октябрьскую» — прощаться с отчим домом. На «Пражскую» они с Петровичем приехали часам к пяти, на грузовике, на котором и привезли коробки, их Мирошкины засунули на антресоли, не открывая. Ирина была заплаканная, Петрович бодрился, но было заметно, что даже он подавлен происходящим. Из квартиры дочери он поехал на метро уже к новому месту жительства — на «Тульскую». «Это какая-то нора, — оценила пристанище родных Ирина, — почему-то все комнаты темные, лампочек что ли мало, грязь какая-то». Она успокаивала себя тем, что там родители и братья будут жить временно, пока не будет денег на покупку квартиры. Ирина почему-то надеялась, что трудности сблизят Валерия Петровича и Татьяну Кирилловну и у них опять будет одна большая квартира.

В марте в Москве вновь появился Шамиль, приехал на «Тульскую» и сообщил страшную весть — человек, который взял тридцать тысяч в долг умер, и теперь взыскать с него ничего не получится. Но он сразу предложил решение проблемы — начать собственное дело! Тем более что Петровичу чем-то же нужно заниматься! Так зачем работать на других?! Чеченец предложил открыть производство соевого масла и пообещал гигантские прибыли. Оказалось, все у Шамиля уже готово — и связи, и поставщики, и потенциальные клиенты. Не хватало малости — денег. И Завьялов согласился ссудить ему последние тридцать тысяч долларов. «Вот только у меня совсем денег больше не останется, — пожаловался он Шамилю, — на что я буду квартиру снимать, пока ты производство развернешь?» Шамиль пообещал не только оплачивать квартиру, но даже присылать деньги на продукты, и в подтверждение своих слов тут же передал Валерию Петровичу тысячу долларов, отсчитав ее от тех тридцати, которые ему за минуту до того передал Завьялов.

Все это очень встревожило родителей Валерия Петровича. Его мать Ирина Алексеевна начала регулярно ходить в гости к Шамилю, который между тем купил на какие-то деньги дом в Термополе. Сначала Шамиль вежливо встречал пожилую женщину, поил чаем и кормил обещаниями. Но в середине апреля Алла, жена Шамиля, открыв Ирине Алексеевне дверь, сообщила, что муж в сумасшедшем доме. Рассудок у Шамиля помутился в связи с тем, что он потерпел неудачу в своем соевом бизнесе и потерял на этом деле кучу денег. Ирина Алексеевна еще надеялась на чудо, но Алла была неумолима: «Он потерял все деньги, в том числе и те, которые ему дал Валера». От дома Шамиля Ирину Алексеевну увезли на «Скорой помощи». Для Завьяловых настали черные дни — не было денег на оплату жилья, их не хватало на саму жизнь. Старший из братьев Ирины работал сторожем, Татьяна Кирилловна устроилась расклеивать афишы и объявления. Лишь Валерий Петрович казался спокойным и не суетился — он вновь лежал на диване и ждал чуда — исцеления Шамиля. Все это было смешно и горько — для Андрея только смешно. Он тогда не считал проблемы Завьяловых своими — ведь у него-то самого все было нормально. Вот только Ирина все чаще рыдала и устраивала истерики, что Мирошкину совсем не нравилось.

Его более-менее спокойная жизнь созерцателя была нарушена с появлением нового персонажа разворачивавшейся вокруг драмы. Как-то вечером, было уже часов десять, в том же апреле, в дверь квартиры позвонили. Андрей читал в комнате, Ирина копалась на кухне — дело шло к ужину. Она и открыла дверь.

— Ой, здравствуйте, дядя Коля, — услышал Андрей растерянный голос жены.

— Здравствуй, Ирочка, вот пришел посмотреть, как живут молодые. Не прогоните? Заходи, Леша.

В следующее мгновение двое вошли в комнату и предстали перед глазами Мирошкина, зрительно оказавшись в пространстве между ступнями его ног, которые Андрей, лежа на диване, вытянул в сторону двери. Первый был крупный старик лет шестидесяти — высокий, толстый, в поношенном пальто. В лице его было что-то неприятное и одновременно знакомое. «Глаза», — понял Мирошкин. Да, такие же мутные глаза, помещавшиеся у вошедшего поверх красного мясистого носа, Андрей уже видел. «Как у тещи, — понял Андрей. — Вот он какой — дядя Коля». Из-за его спины выглядывал второй гость — несколько старше дяди Коли, но значительно меньше ростом, в матерчатой засаленной куртке. Пришлось встать и отложить книгу.

— А это, как я понимаю, твой муж, Ирочка. Ну, что же, давайте знакомиться. Николай Кирилыч.

— Андрей. Я…

— А это мой друг — Алексей Петрович, — перебил Андрея Николай Кириллович, — он живет в вашем подъезде.

Мирошкин вспомнил — жена как-то рассказывала про Алексея Петровича: не вполне адекватный старик, десять кошек в квартире… Этого соседа Мирошкин еще не встречал ни разу. Взгляд Андрея опустился к ногам гостей — оба, как были с улицы, вперлись в грязных ботинках на ковролин. Этот агрессивный жест не обещал ничего хорошего, хотя начал дядя Коля вполне миролюбиво:

— Ну, я смотрю, вы ремонт сделали. Красота! И правильно — у молодых все должно быть хорошо! Не как у некоторых…

— Дядя Коля, я попросила бы вас воздержаться от подобного рода высказываний по адресу моих родителей, — неожиданно и безапелляционно заявила Ирина.

«Зачем она с ним так? — подумал Мирошкин. — Можно было промолчать, не заметить. Истеричка! Что-то у них не то с этим дядей. И на свадьбе его не было. Мне уже тогда показалось странным — все ее друзья есть, а родственников нет. А ведь ему принадлежит половина нашей квартиры. Или Ирина забыла?» Но если даже Ирина и забыла об этом, дядя Коля не преминул напомнить: «Я буду говорить то, что я думаю, кому угодно и где угодно. А уж тем более тебе и здесь. Я, между прочим, уже десять месяцев теряю по сто долларов, которые получал с этой квартиры. Сколько получается? Тысяча! Кто мне их возместит?» «Эге! — сообразил Андрей. — Такой же псих, как Ирка. Стоп! Да эти же пьяные оба». Он еще раз вгляделся в лица дяди Коли и робко жавшегося к нему Алексея Петровича. Последний, как и Андрей, в следующие пять минут оказался в роли немого зрителя словесной перепалки, вспыхнувшей между дядей и племянницей.

Ирина: «Дядя Коля, мой отец, кажется, обещал, что выплатит вам половину стоимости квартиры и рассчитается за те месяцы, в которые мы здесь живем? Зачем вы затеяли этот разговор?»

Дядя Коля: «Да, что он мне заплатит?! Знаю я все. Всю жизнь испортил моей сестре — пьянь, бл… ун — а теперь еще и деньги просрал. Теперь ищи-свищи».

Ирина: «Я еще раз прошу вас прекратить оскорблять моего отца. В отличие от других он человек слова, если сказал, что заплатит, значит, заплатит. Подождите немного».

Дядя Коля: «Подождать! Сколько же можно ждать?! Засели тут в квартире моей матери…»

Ирина: «Я хочу напомнить… Помолчите немного! Так вот, я хочу напомнить, что, когда умерла бабушка, вы решили с мамой квартиру пока сдавать, до тех пор пока кто-нибудь из внуков не вступит в брак. Вы, дядя Коля, не сомневались, что первым женится ваш Сережа. Все-таки он старше меня почти на десять лет. И мама на это согласилась. Но вы испортили своему единственному сыну жизнь, не позволив ему жениться на женщине, которую он любил. Ему теперь тридцать четыре, а семьи у него нет. Так что в квартире этой должна жить я. И то, что мой отец вообще согласился вам заплатить четыре тысячи долларов, так на то была исключительно его добрая воля. Не перебивайте! А что касается фразы по поводу «квартиры вашей матери», то мне даже удивительно это слышать от вас. Вы ведь последние два года жизни бабушки ни разу ее не навестили, все моя мама ездила, ухаживала за ней. Вы, как моему отцу объяснил один наш знакомый юрист, недостойный наследник».

Дядю Колю взорвало: «Это я-то недостойный наследник! Юрист им объяснил! А юрист вам не объяснил, что без согласия собственника прописывать кого бы то ни было в квартиру нельзя? А вы, когда этот бл… ун потерял свою площадь, все прописались сюда, а мою подпись Таня просто подделала! Вас всех тут надо посадить! Матерью меня попрекает! Сопля! А ты вообще не лезь! (Последняя фраза была обращена к Андрею.) Приехал из своего Заборозадрищенска и стой теперь молча! Разговоры какие-то мне припоминают! Да я после смерти матери в таком горе был, что вообще не помню, о чем мы говорили и какие обещания с меня брали. «Кто раньше женится»! Сволочи! Радуйтесь, что я с самого начала в суд не обратился, сразу после смерти мамы, когда Таня с этим своим ее до смерти довели».

Ирина и дядя Коля стояли друг напротив друга, лица у обоих были пунцовыми от бешенства. Они, казалось, были готовы броситься друг на друга с кулаками. Наконец Ирина выдавила из себя: «Я прошу вас уйти немедленно». Глаза ее мрачно бегали по комнате, пока наконец не остановились на утюге. Алексей Петрович опасливо потянул дядю Колю за рукав. Тот раздраженно отдернул руку: «Отстань, Леша! Хорошо, я уйду! Но учти! Я говорю это тебе, Ирина. С твоим папашей я больше общаться не намерен! Так вот, мне нужно десять тысяч долларов! Если через месяц их у меня не будет, я обращусь в суд и всех отсюда выпишу. Все поедете в Термополь!» Старики вышли из квартиры. Ирина в изнеможении рухнула на диван и зарыдала. Андрей подошел к ней, сел рядом и попытался привлечь жену к своей груди. Но это не помогло. Тело Ирины сотрясалось как в конвульсиях, она стонала. «Как бы не померла, — опасливо подумал Андрей. — Что в таких случаях делают? Кажется, надо воды принести». Он поднялся, чтобы сходить на кухню. «Побудь со мной», — попросила жена. Андрей покорно сел на диван и участливо посмотрел на плачущую женщину. Потом, устав от этого положения, перевел взгляд на пол, на стены, на потолок. «Какая все-таки потолочная плита у нас кривая, — подумал он, вглядевшись в белую поверхность, — и вся в каких-то неровностях. Но это еще ничего. Бывает и хуже. У родителей вон всю жизнь из потолка куски цемента выпадают — отец постоянно замазывает». Задумавшись, Мирошкин забыл про жену. «Если хочешь, — вдруг услышал он голос Ирины, — иди на кухню, поешь. Я там все уже приготовила». Андрей взглянул на нее и поразился перемене. Ирина смотрела на него сухими, хотя и красными от слез глазами, и было в выражении ее лица что-то такое… В общем, недоброе и презрительное. Андрей послушно покинул комнату.

Когда через минут пятнадцать, поев, он вновь уселся на диване близ жены, та разговаривала по телефону: «… Да, мама, конечно, я понимаю — ненормальный человек. Но он ведь тебя обвиняет Бог знает в чем… Вот и я говорю… А что ему отец сказал?.. Что, так и сказал: «Еще раз появишься, засуну морковь в жопу?» Ха-ха-ха. А он не объяснил вам, зачем ему эти десять тысяч? Ведь он же сначала хотел пять. Нет, он хотел именно пять. Это мы соглашались на четыре… Вот как?! Все, значит, есть — трехкомнатная квартира, дача, машина, а гаража нет?! Ах, ему нужен гараж для второй машины?! Ну, все понятно. Хотя это и стоит гораздо дешевле. Если, конечно, гараж не из золота… И что вы намерены делать? Ждать Шамиля?! А вы уверены, что это стоит делать?.. Нет, ну понятно, что больше ничего не остается, но все-таки… А, ну ладно, пока». Андрей робко заметил: «Знаешь, мне тоже кажется, что вариант с Шамилем безнадежный». Но Ирина вдруг окрысилась:

— Ну, почему же безнадежный. У него временное помутнение на нервной почве. Мозги на место встанут — тогда посмотрим. А потом, у тебя что? Есть другие варианты?

Нет, вариантов у него не было. Но у него оставались вопросы к жене.

— А что у вас всегда были такие плохие отношения с дядей?

— Нет, до того, как начались неприятности с фурой, все было хорошо. Ну, они нам, конечно, завидовали — мы все-таки столько лет в Венгрии прожили, квартиру нам дали практически сразу, как обратно приехали, потом, когда первый брат родился, ту, на «Октябрьской», получили… Хотя я не понимаю — дядя всю жизнь работал в системе озеленения Москвы, хорошую должность занимал, до того как вышел на пенсию… Мама ему зачем-то позвонила, рассказала о ситуации с отцом. Денег хотела занять. Не дали… А до этого все было нормально… Знаешь, я даже у них на даче часто бывала в Валентиновке. Последний раз осенью. Они как раз дачный сезон закрывали. Как сейчас помню — дядя все меня отговаривал за тебя замуж выходить: бесперспективный и так далее, сейчас время другое, надо бизнесмена суметь отхватить. А когда он нашел очередного квартиросъемщика, а мы ему сказали, что я замуж все-таки выхожу и буду тут жить, его как подменили. Стал требовать, чтобы мы ему платили. Мы отказались — ведь была же договоренность: квартира тому, кто первый женится. Поругались. Мы его даже на свадьбу не пригласили. А когда он узнал, что мы свою квартиру продали, тут же приехал, деньги начал просить, потом уже требовать стал… Вот так, все из-за этой квартиры.

Помолчали.

— Ириш, а что он такое тут говорил по поводу твоей бабушки? «Уморили» и все такое…

— Видишь ли, — Ирина замялась, — как бы тебе сказать?.. Бабушка не совсем нормально умерла… В общем, она покончила с собой. Повесилась на крюке для люстры. Да-да, на этом самом, ты правильно смотришь, на комнатном.

— Почему же она повесилась? — Андрей испугался, что обвинения дяди Коли окажутся справедливыми.

— Ну, как почему? Да ни почему! У нее с возрастом начались проблемы — склероз и все-такое… Могла обвинить, что ее голодом морят уже неделю, а сама ела как слон. Или вдруг могла собраться и попытаться уйти куда-то, решив, что здесь она в гостях. При этом говорила что-нибудь вроде: «На два дня всего приехала, а уже прогоняют». Мама практически отсюда не вылезала, ухаживала. И так года четыре. А дядя Коля виделся с ней последний раз за два года до смерти. Она ему всякой ерунды про голодовку и про то, как ее выгоняют, и наговорила.

— Ах, вот с чего он все это взял!

— Да ни с чего он это не взял. Он и ездить-то перестал, потому что видел — мать не в себе. Она его даже и не узнала последний раз. Он как вошел, бабушка спрашивает у мамы: «Кто это?» Ей отвечают: «Это сын твой — Коля» — «Нет, — говорит, — это не Коля, Коля маленький мальчик, а это какой-то здоровый». А потом говорит маме: «Таня, гони его, не то он вас обворует». Кстати, как в воду глядела… Да, а дядя Коля ей говорит: «Мама, я сын твой Николай». А бабушка ему: «Не ври, Коля другой». С тем и уехал. Потом маму перестала узнавать, чтобы войти в квартиру, той каждый раз чего-нибудь надо было придумывать. Совсем переехать мама к ней не могла — у самой двое маленьких детей. А бабушка ей каждый раз рассказывала, что сын и дочь ее бросили, не ездят, никому она не нужна. А потом решила, что раз она никому не нужна, то и жить не нужно. Хотела повеситься. От нее все веревки попрятали, но не уследили, она все равно нашла — по-моему, какой-то ремень или пояс от плаща, а может быть, все же веревку… В общем, мама приезжает, а бабушка висит…

История про бабушку произвела на Мирошкина огромное впечатление. Прежде всего он еще раз усомнился в правильности своего выбора — выходит, и мать у Ирины не вполне в себе, и бабушка была точно не в себе! Как с ней детей заводить?! Мысль про детей была новая — Мирошкин даже удивился тому, что у них с Завьяловой могут быть дети. Ему их совсем не хотелось: «Надо диссертацию защитить, с квартирой разобраться, а потом уже о ребенке думать… А после того, что я узнал про их наследственность, крепко думать». Так им были практически сразу сформулированы причины, по которым детей у них с Ириной не могло быть… С другой стороны, история про самоубийство, произошедшее в квартире на улице Красного Маяка, воздействовала на него эмоционально. Он сам не ожидал, что такое возможно. Раньше казалось — через все могу перешагнуть ради квартиры в Москве. Ан нет! Оказался слабее, чем думал! Андрей теперь часто, сидя на диване, смотрел на люстру и представлял, как на этом месте висела бабушка. А однажды ему приснилось — он ясно увидел седую старуху, с затуманенным взором мутных глаз, как у Николая Кирилловича и Татьяны Кирилловны, которая ходила по коридору между комнатой и кухней туда-сюда. И хотя утром Андрей сразу сообразил, что в образе бабушки ему во сне являлась актриса Лидия Казимировна Цеховская, его рассказ поразил и Ирину, и тещу. Через несколько дней, придя вечером из библиотеки, Андрей обнаружил в разных местах квартиры, на стенах странные рисунки — кресты, а вокруг письмена. «Это мама священника приводила — квартиру освятили, — пояснила Ирина, — А еще мы в церковь сходили и по бабушке свечи поставили. Теперь все должно быть нормально».

Но нормально не стало. Бабушка, правда, больше не приходила, но Мирошкин ясно осознавал, что квартира «нехорошая» и добра в ней не будет. И через месяц после того, как истек срок поставленного дядей Колей ультиматума, неприятные предчувствия как будто стали оправдываться. Первым сигналом стал конверт, извлеченный Мирошкиным из почтового ящика, адресованный Коростелеву Н. К. (дяде Коле), также прописанному в доме на улице Красного Маяка. Отправителем значилось УВД Южного административного округа. Андрей и Ирина, не задумываясь, вскрыли конверт и прочли: «21.05.97 г. На Ваше заявление от 8.05.97 года сообщаю, что Ваша сестра Завьялова Татьяна Кирилловна и ее дети по адресу: г. Москва, ул. Красного Маяка, дом 8, кв. 308 зарегистрированы постоянно на основании п.2.11 постановления Правительства Москвы и Правительства Московской области № 1030—43 от 26.12.96 года, т. к. Завьялова Т. К. по свидетельству о праве на наследство по закону, зарегистрированном в департаменте жилья № 1—227941 от 5.10.91 года, является, так же как и Вы, собственником данной квартиры и на основании Вашего заявления о регистрации по месту жительства сестры Завьяловой Т. К. и ее детей. По вопросу выписки Завьяловой Т. К. и других лиц, проживающих по вышеуказанному адресу, компетенция народного суда, а не начальника паспортного стола. Данный ответ также дан в Народный дом МОУ. Начальник ОВД «Чертаново-Центральное» ЮАО г. Москвы A. Л. Саргсян».

Из содержания письма следовало, что дядя Коля пошел-таки «по инстанциям», хотя без особого, как видно, успеха. Андрей почему-то был твердо уверен — до суда дело не дойдет, не решится старик судиться, не принято это в России. Но для Ирины послание за подписью начальника ОВД стало поводом для целой серии истерик и, как следствие, скандалов с мужем, от которого она все время требовала какого-то особо бережного отношения к себе, но каждый раз нарывалась лишь на скупые слова фальшивого сочувствия. О, если бы она только знала, чего стоили Мирошкину даже эти слова, как трудно ему было во время очередного ее срыва владеть собой и не высказать напрямую, что он думает о ней, ее родственниках и о том положении, в котором они все оказались! «В конце концов, — успокаивал себя Андрей, — в Заболотск отъехать я всегда успею, а пока поживу, погляжу. Может быть, и вправду все образуется, выйдет этот Шамиль из психушки и хоть десять тысяч долларов им вернет. Вряд ли, конечно, но чего на свете не бывает. Ведь отмазал же он Петровича от бандитов». Запасной аэродром Андрей себе все-таки начал готовить, сообщив родителям о положении, в котором оказались Завьяловы. Особенно он упирал на то, что Ирина его обманула, не сообщив до свадьбы о неприятностях, выпавших на долю ее семьи. Ольга Михайловна поняла все «как надо» только наполовину. С одной стороны, она с каким-то удовлетворением поругала «придурка» Валерия Петровича, но с другой предложила сыну, «если что, бросать все и ехать с Ирочкой к ним в Заболотск, а там видно будет». Эта идея Андрею совсем не понравилась. «Что за глупость, — оценил он про себя слова матери, — ну, на худой конец, могли бы предложить помочь снимать квартиру, но вернуться в Заболотск вместе с Иркой?! А зачем мне Ирка-то, если я все равно поеду в Заболотск?»

Между тем дядя, так и не дождавшись ответа из паспортного стола (если, конечно, фокус с письмом в ящике не был им изначально спланирован как способ психологического давления на противника), возобновил боевые действия. В один из вечеров, уже во второй половине июня, Мирошкиным позвонил их участковый Омельченко и попросил зайти для дачи объяснений в связи с тем, что от гражданина Коростелева поступило заявление, будто его не пускают в квартиру, в которой он прописан. Никогда еще Андрею не доводилось давать объяснения в милиции, ему было неприятно, но отказаться сопровождать к Омельченке жену и тещу он не решился. Омельченко оказался довольно-таки добродушным толстым дядькой, который дал явившимся ознакомиться с бумагой, поступившей от дяди Коли. Основными читателями, конечно, были Ирка и Татьяна Кирилловна, которые сразу по прочтении принялись эмоционально опровергать обвинения со стороны своего родственника. Андрею, поневоле участвовавшему в разговоре, заявление Коростелева удалось просмотреть только мельком. Ну, там и не было ничего, выходящего за пределы сказанного Омельченкой, — разве что бросились в глаза слово «бомж» и большое количество орфографических и грамматических ошибок. «Как же он работал чиновником?» — подумал Андрей. Участковый между тем спокойно выслушал и про трехкомнатную квартиру, и про дачу, и про две машины, и про гараж, и про то, как пьяный дядя Коля испачкал ковролин, и про десять тысяч долларов, а потом попросил все это изложить в письменном виде. «А сколько стоит квартира реально?» — поинтересовался он, прикрепляя бумаги с объяснениями Татьяны Кирилловны к заявлению дяди Коли. Этим вопросом он поставил присутствующих в тупик. «Возьмите справку о стоимости квартиры и занесите как-нибудь. Подумаем, как нам этот конфликт погасить», — как бы подвел Омельченко итоги беседы. Правда, Татьяна Кирилловна попыталась еще обратить внимание милиции на то, что она уже много лет вносит квартплату и платежки у нее все на руках, а брат-де ни копейки на это никогда не давал, но участковый разочаровал ее, сообщив, что ныне отменили все те правовые нормы, с помощью которых можно было за неучастие в платежах выписать дядю Колю из квартиры: «Вы ведь оба собственники в равных долях, так? Так что радуйтесь — ни он вас, но и ни вы его не можете никуда выписать и выселить. Мой вам совет — договаривайтесь. Какие-то деньги все равно придется отдавать».

Из полученной через неделю справки следовало, что стоимость квартиры по БТИ — 79 миллионов рублей. «Значит, Коростелев может рассчитывать на шесть с половиной тысяч долларов, — посчитал Омельченко. — Сколько у вас есть? Надо отдать ему хоть сколько-то. Давайте мне, я поговорю с ним, и мы уладим конфликт, может быть, и за гораздо меньшие деньги». Узнав, что сейчас нет нисколько, но никто не отказывается выплачивать постепенно, участковый заметно поскучнел и еще раз посоветовал договориться, а не заставлять милицию реагировать на всякие пустые заявления.

— Когда это вы решили выплачивать дяде постепенно? — спросил Андрей Ирину, после того как они, уже без тещи, из милиции отправившейся к себе на «Тульскую», вошли в квартиру.

— А что я ему могла сказать?! — взвилась Ирина. — Рассказывать в милиции про Шамиля?! Про проблемы моих родителей?! Сказать, что мы вообще платить не будем?!

— Ну а кто же будет платить?

— Я не знаю, но не беспокойся — не ты! От тебя, похоже… Ну, ладно. Как жаль, что сейчас у моих родителей нет денег.

Да, денег у Завьяловых не было вообще. В начале июля они съехали с квартиры на «Тульской», не расплатившись за несколько месяцев. Взбешенные владельцы потребовали от них каких-то гарантий. Пришлось Татьяне Кирилловне оставить им паспорт. Правда, она сразу же решила его «потерять», о чем и написала заявление в милицию. Съехали Завьяловы в «двушку» на «Отрадном», договорившись с владельцами ничего не платить, но за год сделать в квартире ремонт. Разумеется, никакого ремонта Петрович делать не собирался. Он все еще надеялся на исцеление Шамиля. Для перевоза вещей Завьяловы наняли автофургон, который Ирина предложила использовать и для того, чтобы наконец забрать свою стенку со склада. Андрея к переезду не привлекли — судя по всему, Завьяловым было удобнее выносить и потом на другом конце Москвы вносить свои пожитки без участия зятя. Мирошкин ждал их приезда долго, до вечера. В голову лезли всякие мысли. Сначала его раздражало то, что вот он должен сидеть дома и ждать, хотя мог уехать в библиотеку. И вообще сколько сил, нервов и времени у него отняла полугодовая семейная жизнь! Как упал его темп работы над темой исследования! А ведь всего год назад все могло начать развиваться совсем по иному сценарию! Или не могло? «Ну, положим, не могло, — вел с собой внутренний диалог Андрей, — но сколько же времени уходит на всю эту круговерть! И дело даже не в ситуации с квартирой. Сколько времени отнимает, например, хождение по продуктовому рынку и выгадывание стоимости продуктов? Там сыр «Виола» стоит столько-то, а здесь столько-то… Тьфу! Нет, если бы я тогда не женился, а уехал в Заболотск, времени потерял бы не больше, чем сейчас. Но кому я там был нужен?! А здесь — все-таки квартира. В Москве… Да, квартира, где я не прописан, живу на птичьих правах, откуда нас с женой в любой момент могут турнуть… Жена… Женился, называется! Дочь алкоголика и неудачника!» Мирошкин посмотрел на часы. Да, что-то совсем долго их нет. Может быть, случилось что-нибудь? Он начал думать о том, что же могло случиться. Автомобильная авария? И может, они все погибли? Он представил себе перевернутый грузовик, разбитую мебель, тела жены, тестя, ее братьев — на асфальте лужи крови… И не ужаснулся. Более того, Андрей ясно осознал, что гибель этих людей могла бы стать своеобразным выходом для него. Ну, конечно, он бы потерял это (Мирошкин окинул взглядом комнату). Но… Ему вдруг стало свободно. Как все могло бы просто решиться! Через полчаса Мирошкин уже был твердо убежден, что «все» точно произошло. Он начал прикидывать, что и как вывезет в Заболотск. Да, будет много хлопот с похоронами, ничего не поделаешь. А впрочем, кремация… В дверь позвонили, Мирошкин выглянул в окно. Около подъезда стоял крытый грузовик. Приехали…

— Почему у тебя такое лицо? — спросила Ирина, входя в квартиру.

— Лицо? Это я вас заждался! Уже волноваться начал.

— А мы на складе провозились. Представляешь, часть наших вещей украли. Так что я решила вывезти по максимуму, пока в машину влезало. Чтобы там как можно меньше оставить.

«Интересно, — подумал Андрей, — аренду склада тоже оплачивал Шамиль? А теперь, когда он не платит, как они договорились? Или тоже пообещали оплатить, схватили, что смогли вывезти, а остальное решили бросить? Похоже на то!»

Стенка, которую Мирошкин много раз видел в комнате Ирины на «Октябрьской», оказалась в ужасном состоянии. То ли в этот, то ли в предыдущий переезд ее сильно поцарапали и, отвинтив дверцы, потеряли часть шурупов, от фасада оторвались элементы декора… Хорошо, хоть стекла были целы. Дополнительно Завьяловы привезли со склада книги — перевязанные веревками, с побитыми переплетами. В основном это была отечественная классика, собрания сочинений, когда-то с большим трудом приобретенные по подписке. «Ни одного полного комплекта, — с досадой решил Андрей, — привезли машину хлама. Куда ставить? Зачем? Небось тараканов полно!» К счастью, со склада забрали еще и книжные полки. Их поставили в коридор, заузив и без того небольшую площадь прохода из комнаты в кухню. Зато в полки и в шкафы стенки поместилась вся привезенная беллетристика. Андрей прошелся по квартире, окинул взглядом обстановку и определил: «Сарай получился. Такой же был у них на «Октябрьской». Нет, ничего хорошего в этой «бабушкиной» квартире никогда не будет. И самоубийство, и публичный дом — все здесь было. Ох, утянут меня за собой мои новые родственники. Но что же делать? Бежать некуда».

* * *

Выйдя из туалета, переодевшись в домашнее и вымыв руки, Андрей Иванович сел ужинать рядом с тестем. Мирошкину, после трехразового в течение дня облегчения в некомфортных условиях, очень хотелось снять с себя все и вымыться, полежать немного голым на диване, а затем уж, обернувшись полотенцем, усесться за стол. Но в присутствии тестя все эти действия произвести было немыслимо. Оставалось ждать, стараясь не обращать внимания на зуд, постепенно нараставший в заду. Валерий Петрович безотрывно смотрел на экран телевизора, изредка переключая программы в поисках выпусков новостей — ничто другое, кроме новостей и бокса, Завьялова не интересовало. Приезжая в гости к дочери, он обычно сразу включал «ящик», заменяя новостным шумом необходимость что-либо обсуждать. Беседовать Петровичу не хотелось — разговоры всегда сводились к текущим семейным неприятностям, в которых окружающие справедливо винили его. Поэтому иначе как за просмотром телевизора Мирошкин в последнее время его и не видел. Правда, нельзя сказать, что они вообще не общались. Завьялов не любил получать информацию молча, старался комментировать все увиденное, а если еще и видел на экране каких-нибудь старых знакомых, тут же с чувством засевшей глубоко в душе обиды выкладывал о них кучу гадостей: этот дурак дураком, а тот во время работы в Праге стучал на коллег, а теперь вишь ты… «Почему, вместо того чтобы злобствовать, он не пойдет к этому, например, который был в Праге, и не попросит у него помощи в трудоустройстве», — как-то спросил Андрей Иванович жену. Ирка, конечно, сразу же нашла для отца оправдание: «С кем-то он давно повздорил — отец человек очень порядочный, со всяким дерьмом общаться не будет, при случае в глаза человеку скажет, что он о нем думает. Ну а кому-то он денег должен и теперь стесняется обращаться. У всех старых знакомых успел набрать по мелочам. А сам-то их всегда выручал, когда была возможность и никогда не требовал возврата». Мирошкина поражало, что его жена все еще находила силы выдумывать своего отца. «Скорее всего она это делает из чувства противоречия, не желая соглашаться со мной в том, что тесть — пустое место. Ведь ездила же она тогда к ним в «Отрадное», заставляла делать ремонт, ругалась», — объяснял себе Мирошкин упертость супруги.

Кстати сказать, так тогда у Ирины ничего и не получилось — ремонт Завьяловы в снятой квартире не сделали. Обеспокоенные владельцы решили наведаться поближе к окончанию срока к себе домой — их взволновало разбитое балконное стекло, которое заметила хозяйка, случайно оказавшаяся в своем районе. Стекло и правда было разбито — его вынес пьяный Валерий Петрович, который, выйдя ночью покурить «на воздух», упал на остекление, потеряв равновесие. К счастью для горе-ремонтников, интеллигентные владельцы заранее позвонили — предупредили о своем надвигающемся визите. Петрович включил все сохранившиеся у него дипломатические навыки и убедил хозяев перенести визит на неделю: «Мы как раз доклеим обои и закончим с балконом». За это время Завьяловы успели найти себе новую квартиру на тех же условиях — на сей раз на «Чертановской» — и съехать, так и не встретившись с обманутыми ими квартиродателями. Правда, без потерь опять не обошлось — не желая привлекать внимание соседей (мало ли что, вдруг те следят за ними по просьбе хозяев?), Завьяловы бросили в оставленной квартире почти все свои вещи — остатки мебели, какие-то картины, большую часть одежды…

«Опять весь вечер просидел у нас со своим телефонным онанизмом», — саркастически оценил Мирошкин те усилия, которые Завьялов предпринимал для того, чтобы поправить дела своей семьи. После того как рухнули надежды Петровича на скорое открытие завода по выработке сои, тесть начал делать попытки наладить собственный бизнес. Вся энергия его, правда, уходила на телефонные переговоры с Венгрией и еще какими-то странами бывшего соцлагеря. Звонить со своей нынешней жилплощади он не мог — владельцы квартиры на всякий случай отключили межгород, вот и приходилось Завьялову приезжать в гости к дочери и зятю — благо недалеко. Ясно осознавая отношение Мирошкина ко всему происходящему вообще и к нему в частности и потому не желая вступать в лишние разговоры, тесть все же регулярно появлялся на улице Красного Маяка, усаживаясь за телефон. Со стороны непосвященному могло показаться, будто Петрович ворочает колоссальными делами. То на русском, то на венгерском он предлагал своим далеким собеседникам лошадей, нефть, алмазы, фильмы и, конечно же, сою. Звучали громкие названия крупных фирм и известных предприятий. Иногда Завьялову вроде бы удавалось кого-то заинтересовать, и тогда позднее, в отсутствие тестя, Мирошкиным звонили венгры и на своем непонятном языке просили позвать к телефону Валерия. В этом случае Андрею Ивановичу приходилось терпеливо, но иногда все-таки срываясь на крик, втолковывать иноземцам, что Валерий-де вышел, скоро будет и перезвонит, вот только кому? Иногда он не выдерживал и бросал трубку, но венгры, думая, что их просто разъединили, перезванивали вновь. Наконец до них что-то доходило и, назвавшись Шандором или еще как-то, звонивший прощался. Тесть появлялся, перезванивал, но в итоге не выгорало ничего. Он жил своими пустыми надеждами, ничем более не занимаясь… А еще Андрея Ивановича просто выводила из себя завьяловская привычка звонить дочери в воскресенье часов эдак в восемь утра, искренне недоумевая, почему Ирина и зять до сих пор спят. Петровичу не приходило в голову то, что люди, отработавшие всю неделю, имеют потребность отоспаться в выходные — сам-то он спал, когда вздумается. Тестю было скучно — его домашние также спали.

Впрочем, в сложившейся ситуации, когда Татьяна Кирилловна и в зной, и в стужу расклеивала объявления, а домой являлась совершенно без сил, Валерий Петрович взял на себя ведение домашнего хозяйства. Поэтому единственное, о чем он любил в последнее время поговорить, вдаваясь в детали, — это были цены на рынках — сколько-то столько-то стоит на Даниловском (в свете последних событий — на продуктовом рынке в Чертанове), а сколько-то столько-то «у вас» на «Пражской». Ну а если Валерий Петрович предварительно успевал переговорить еще и с родителями в Термополе, то в разговоре начинали фигурировать цифры из других регионов Российской Федерации, и тогда тесть преображался в специалиста почти государственного масштаба. Самым странным в данной ситуации Мирошкину казалось то, что и здесь ничего путного у Завьялова не выходило, — Петрович увлекался покупками, не соизмеряясь со своими финансовыми возможностями, закупал сразу помногу, тратя все имеющиеся деньги, тяжким трудом зарабатываемые его женой, сыном-сторожем и высылаемые матерью с отцом, выкраивавшими их для него из пенсий. Притом, желая выгадать, Валерий Петрович экономил на качестве, покупая такое, что Мирошкины никогда не стали бы есть, несмотря на свое затруднительное финансовое положение. С вытаращенными от ужаса глазами Андрей Иванович слушал рассказы тестя о том, например, как взорвалась одна из закрученных им банок, но он-де не растерялся и «сразу все это бросил на сковородку, пожарил, и на стол». Причем «все это» обычно жарилось на остававшемся без употребления мясном жире…

Мирошкина, наверное, лишь развлекали бы нелепые попытки тестя преуспеть, однако телефонные игры с заграницей обходились ежемесячно в кругленькую сумму. И это при том, что они с Ириной и так платили квартплату из расчета всех прописанных в однушке! Но особенно Мирошкина возмутил эпизод, произошедший летом прошлого года: пока они сидели с женой в Термополе, Петрович, как потом выяснилось, вселился на Красного Маяка и прожил здесь две недели — эта дура, Ирка, отдала ему ключи, чтобы он поливал цветы. Цветы он, и правда не пожалел — намертво залил водой, превратив землю в горшках в болото. После себя тесть оставил Мирошкиным батарею бутылок и астрономические счета за телефон. Бутылкам Андрей, в общем, не удивился — узнав еще в поезде, идущем на Кавказ, о передаче Петровичу ключей, он ожидал чего-то подобного. И, вернувшись, не преминул выразить жене недоумение по поводу странного нежелания Валерия Петровича убрать за собой. Ирина, услышав это, поджала губы и целый час носилась по квартире с перекошенным от гнева лицом, то вынося на помойку пивную посуду, оставшуюся от отца, то разбирая вещи из их с мужем дорожной сумки. Андрей, наблюдая за ней, в душе веселился. Он даже высказался вслух в том смысле, что, не скажи он всего этого, их вещи так и простояли бы неразобранными недели две. И зря сказал — последняя фраза взорвала Ирину, Андрей нарвался на скандал, продолжавшийся до трех часов ночи и совершенно измотавший его. Ирина тогда расходилась не на шутку — вывалила вещи из сумки на пол, затем начала запихивать обратно мирошкинское барахло, присовокупив то, что лежало в шкафу, наконец побросала на пол книги… Она требовала, чтобы Андрей «убирался». Даже позвонила Славе и принялась просить его, чтобы он немедленно вывез Мирошкина с вещами в Заболотск. Слава, разумеется, от подобной миссии уклонился. Андрей тоже разгорячился и потребовал, чтобы Ирина не указывала ему, куда ехать, а уж тем более не распоряжалась его вещами. В конце концов он согласился уйти, но с условием: пусть Ирина объяснит причины их ссоры его родителям, а то как-то странно — год встречались, ремонт делали, полгода как поженились, и тут вдруг он является в Заболотск ни с того ни с сего. Ирина пошла и на это — позвонила в Заболотск, целый час, рыдая в трубку, кричала Ольге Михайловне, какой эгоист ее сын, как он ее, Ирину, не любит и какую она, наивная, совершила ошибку, согласившись выйти за него замуж. Заболотские Мирошкины были ошеломлены, но принять сына обратно оказались не готовы. Иван Николаевич взял трубку и долго втолковывал Андрею, что надо быть терпимее друг к другу, семейная жизнь — штука серьезная, и уж коли женился — «лепись». В общем, никуда Андрей не уехал, а истерика Ирки дошла до такой степени, что она уселась на пол у дверей ванной и туалета и начала, раскачиваясь из стороны в сторону, стонать что-то невнятное, кажется: «Ой, мамочка, мамочка». Андрей сидел в комнате и смотрел телевизор. Спать они легли в одну постель — больше было некуда, но не разговаривали почти неделю. Потом как-то помирились.

Ирина не ограничилась тем, что в результате разговора со Славой и Мирошкиными-старшими «сор оказался вынесенным из избы», она решила, как видно, еще и развеять его по ветру — рассказала своим родителям и всем подругам, какой изувер ее муж. Последние радостно посочувствовали — ведь выяснилось, что кому-то было хуже, чем им, а одна из подружек сделала вообще далеко идущие выводы… Ну, тогда — на Новый год, когда она попыталась «отбить» Мирошкина у жены…

После того разговора с его родителями, решив видно, что никуда Андрей не денется, Ирина начала устраивать скандалы чаще, каждый раз вытягивая из мужа все силы. И при каждом удобном случае она требовала, чтобы Мирошкин «убирался». А он оставался и терпел. Правда, почти перестал заниматься с женой сексом, сведя исполнение супружеского долга к одному «разу» в неделю. Жена отвечала ему новыми истериками. Она стала хуже выглядеть, начала налегать на еду, располнела. А он, дождавшись пока Ирка уснет, уединялся в ванной и предавался онанизму, вспоминая женщин из своей прошлой жизни или тех, кого встречал в течение минувшего дня, дополняя их образы телесами девок, увиденных во время очередного ночного телевизионного просмотра. Наверное, для женатого, а следовательно, имеющего постоянную партнершу мужчины все это не могло не быть унизительным. Но Мирошкин успокаивал себя, вспомнив, что в прочитанной когда-то в юности незабвенной брошюрке из серии «Знание» пояснялось: само слово «онанизм» происходит от имени некого Онана, который, не желая жить с ненавистной ему женой, снимал сексуальное напряжение аналогичным способом. Кстати, эта параллель с ветхозаветным персонажем позволила Андрею поставить окончательный диагноз: он несчастен в семейной жизни и перемен к лучшему не предвидится! Выхода он не представлял — развод грозил перспективой переезда в Заболотск, которая его не прельщала, снять квартиру ему казалось накладным, столь же накладным ему представлялась и идея завести любовницу. Да и странно это было — искать другую женщину, не прожив в браке и года. И что это может оказаться за женщина?! А тут еще в голову лезли всякие идеи о том, что, женившись на Завьяловой, он искупил грехи юности, а развод или измена могут вызвать «цепную реакцию» — ведь обещал же он Богу не изменять жене! От этих мыслей, он неминуемо обращался к вопросу о том, а не осталась ли без вредных для него последствий связь с Лавровой и прочими… Да и не нужен он никому — безденежный, бесквартирный, женатый! Оставалось «лепиться». И Мирошкин «лепился». Несмотря ни на что, они с Ириной продолжали выступать единым фронтом, отстаивая свои квартирные интересы и выкручиваясь из трудного финансового положения.

Всю ненависть, копившуюся в его душе из месяца в месяц, Андрей Иванович обращал, опять-таки внутри себя, на тестя, которого считал виновником большей части проблем, свалившихся на него и Ирину. Правда, сдерживаться удавалось не всегда. Минувшим летом, вернувшись в Москву и традиционно вынув из почтового ящика значительный счет за телефон с кодами Термополя и Будапешта, Андрей прицепил его магнитом к холодильнику — для наглядности. Потом пришел еще один счет — на большую сумму, за ним третий. Тесть их не замечал. Тогда Мирошкин собрал все эти неоплаченные листочки и, однажды, прощаясь с Валерием Петровичем — Ирина при этом не присутствовала, — вручил их тестю, многозначитально предложив изучить по дороге. Тесть недоуменно взглянул на цифры, посуровел лицом и, засунув бумажки в карман, покинул квартиру. Эффект получился через несколько дней, когда Ирина принялась искать счета на холодильнике.

— А я их папе отдал, — как можно более равнодушно сообщил ей муж.

— Зачем? — в голосе женщины послышались угрожающие нотки.

— Ну, как зачем? Чтобы оплатил, ведь…

— Ты, что — совсем с ума сошел? — перебила его Ирина. — Зачем ты обидел моего отца? Ведь он же не будет их оплачивать!

— Почему это?

— Не будет, и все… Эх, стоило мне всего один раз сразу не забрать счета! Господи, теперь еще телефон отключат. Ты понимаешь, что отец запросто мог их выбросить в ближайшую урну?!

Этого Андрей не понимал, но до него вдруг дошло, что Ирка тайком оплачивала телефон, а мужу говорила, что счета забирает папа. Мирошкина бросилась звонить родителям, почему-то извинялась, а затем сама поехала за листочками. К счастью, Петрович так и оставил их в кармане. Этот эпизод не улучшил климата в семье Мирошкиных, не способствовал он и сближению Андрея с тестем. А звонить тот меньше не стал. Но в душе Мирошкин был доволен, хотя и не знал, кому в данном случае он хотел больше досадить — тестю или жене, изо всех сил оберегавшей чувство собственного достоинства своего папаши…

От воспоминаний Андрея Ивановича отвлек телефонный звонок. Тесть стремительно схватил трубку, послушал и разочарованно ответил: «Нет, здесь таких нет, вы не туда попали… Да, телефон правильный, но никакой Наташи здесь нет». «Кавказец, какой-то», — пояснил он, повесив трубку. «Вот, какая женщина, — злорадно и почему-то обращаясь к Мирошкину, проговорила Ирина, — сколько лет прошло, как не живет здесь, а мужики все никак забыть не могут — звонят». Андрей Иванович пропустил сказанное Ириной мимо ушей, решив: «Это она по поводу звонка Богомоловой, наверное, бесится». Он смотрел телевизор — там заканчивался очередной выпуск криминальных новостей. Мирошкин ждал сюжета про Лещева. Но его все не было. Уже который раз за день Андрей Иванович прослушал рассказ о жизни Пети Цветомузыки, посмотрел и на знакомое кровавое пятно возле мусоропровода, и на вынос из подъезда тела криминального авторитета. Затем начался показ сводки дорожных происшествий — нет, безнадежно, про арест проворовавшегося музейного работника ничего не сообщили. «Видно, вытеснили другие новости — выпуск-то ограничен по времени. Лещев — незначительный эпизод. А вот Петя Цветомузыка остался!»

— Ты знаешь, Ир, Лещева арестовали, — решил заменить собой новости Андрей Иванович.

— Да ты что?! Лещева?! За что?! — жена была поражена, а узнав о причине и заодно о встрече мужа с Куприяновым, обратилась к Петровичу. — Пап, ты помнишь, я тебе рассказывала о Лещевых?.. Да, жаль Галю с ребенком.

Тесть кивнул, но, к удивлению Андрея Ивановича, отмолчался.

— Это сейчас обычное дело, — решил усилить эффект от рассказа Мирошкин, — вот года два назад такая же кража была в Исторической библиотеке. Вор, между прочим, бывший офицер, устроился в «Историчку» чернорабочим. Украл двести ценнейших книг, в том числе первопечатный «Апостол» Ивана Федорова. Кое-что успел продать, хотя и нашли его быстро.

От обсуждения поведения бывшего советского офицера тесть также уклонился, только опять покачал головой. Как видно, он не знал, какую дать произошедшему оценку. С одной стороны, как патриот, Валерий Петрович, был готов осудить Лещева и того, из «Исторички», как расхитителей национального достояния, а с другой… Что ж, все это вполне вписывалось в картину хаоса, воцарившегося в стране, в условиях которого люди выживали, как могли — пусть даже и таким способом. А потому, как оппозиционер, Завьялов не мог давать поступкам похитителей слишком жестких оценок. Лучше было молчать. Но одна деталь в рассказе зятя все-таки не оставила Петровича равнодушным.

— Андрей, — спросил он, — а этот «Апостол» на каком языке напечатан?

— Как на каком? — вопрос тестя показался Мирошкину странным. — На русском, конечно.

— А «Хождение за три моря Афанасия Никитина» намного раньше появилось?

— Кажется, на полвека раньше… Нет, даже больше — лет за сто. А что такое?

— Да вот академик Фоменко доказывает, что сочинение Никитина было написано на татарском языке.

«Вот это я попал, — с тоской подумал Андрей Иванович, — теперь придется объяснять этому, что все, написанное Фоменкой, — бред сивой кобылы». Мирошкин почувствовал себя совсем уставшим. Тесть любил порассуждать на исторические темы и, как большинство советских интеллигентов, был твердо убежден, что, имея в багаже знаний подзабытые сведения из курса средней школы, пополненные парой прочитанных романов Валентина Пикуля, он является большим знатоком прошлого. Когда Мирошкин только начинал встречаться с его дочерью, Валерий Петрович увлекался учением Льва Гумилева и при знакомстве с Андреем пустился в рассуждения о монгольском нашествии, пассионарности, ее иссякании у русского народа, с одновременным заряжанием космической энергией каких-то новых народов. В разговоре тогда чаще всего мелькали чеченцы и талибы. Кстати, сам Андрей Иванович неоднократно задумывался о причинах рождения и гибели народов в истории, но гумилевским этногенезом не увлекся. Ему казалось непонятным, что это за энергия такая зарождается в космосе, выпадает на народы, причем делая это весьма избирательно. «Уж сказал бы прямо — Бог заряжает», — решил Мирошкин, прочитав, помнится, «Древнюю Русь и Великую степь». Своеобразно веря в Бога, Андрей Иванович старался не приплетать его в исторические концепции, трактуя ход исторических событий во вполне марксистском духе. А потому гумилевщина его увлечь не могла. Что же касается Валерия Петровича, то и его интерес к этногенезу народов также со временем поутих. Вместо учения Гумилева в его жизни возникла «Велесова книга». Андрей Иванович, не будучи специалистом по Древней Руси, впервые услышал про загадочные дощечки с письменами именно от Завьялова. Пришлось, чтобы быть на высоте, кое-что почитать. И Мирошкину, неплохо разбиравшемуся в источниковедении, сразу стало ясно: «Велесова книга» — подделка. Однако убедить в этом тестя оказалось невозможно. Потом у Петровича появлялись еще какие-то интеллектуальные игрушки, все такого же маргинального характера, и каждый раз Завьялов стремился обсудить очередное откровение с зятем, вводя последнего в состояние мыслительного ступора от осознания того, какой бред печатается на бумаге в нынешнее смутное время. Продолжая пополнять собственную библиотеку, Мирошкин теперь начал обращать внимание на печатную продукцию, обращенную к читателям типа Завьялова, каждый раз удивляясь тому, что на десять нормальных книг, лежащих на книжном развале, приходится, может быть, одна «бредовая», но именно эта книга привлечет внимание тестя, который также любил пройтись по книжным. Общаясь с Петровичем, Мирошкин постепенно пришел к интересному выводу. Он понял, что ничего доказать Завьялову и ему подобным нельзя. Андрей Иванович, бывало, битый час доводил до тестя свою точку зрения, а потом с изумлением понимал, что тот его не то чтобы не слушает, нет, слушает и очень внимательно, но каждый раз выбирает в сказанном лишь детали, позволяющие утвердиться в собственном безграмотном мнении. Это просто выводило Мирошкина из себя. Ему даже казалось, что у его оппонента как-то иначе устроены мозги, а потому он не замечает аргументы, которые Андрей Иванович считает важными, зато хватается за какие-то несущественные мелочи, которым сам Мирошкин не придавал никакого значения, и нагромождает на их основе новые, еще более дурацкие умозаключения. «Да, страшно далеки мы от народа, — с грустью думал каждый раз Мирошкин, устав от бесплодного спора, — и для кого мы, историки, работаем?»

И вот теперь новое «откровение» — на этот раз от Фоменко. «И откуда у него только деньги на эту дрянь? — глядя на тестя, злился про себя Андрей Иванович. — Ведь фоменковское интеллектуальное извращение выпускается на хорошей бумаге, роскошно и дорого стоит». Вспомнилось, как однажды Мирошкин попытался доказать одному убого одетому старику несостоятельность фоменковских изысканий — кстати, для его же собственного блага. Произошло это в магазине «Молодая гвардия» на «Полянке». Мирошкин рылся в книгах, а по соседству этот самый старик убеждал такого же скромного вида субъекта одного с ним возраста купить огромный том Фоменко. Решив сберечь деньги стариков, Андрей Иванович вмешался в разговор, привел кое-какие аргументы. Это, как и следовало ожидать, не сработало — у стариков, как у всех маргиналов, был другой код доступа к мозгу, к сожалению, разгаданный Фоменкой и ему подобными. В конце концов Андрей Иванович предложил старику, агитировавшему за Фоменко, почитать что-нибудь, написанное противниками «новой хронологии», и тут же нашел на полке нужную брошюрку. «Вот, и стоит намного дешевле», — попытался аргументировать свое предложение Андрей Иванович. К его удивлению, старик брезгливо оглядел скромного вида книжечку, написанную профессиональными историками, и уверенно заявил, что предложенное Мирошкиным издание — «мутотень». «Вот это — книга, — старик любовно погладил толстый том фоменковской «Империи», — сразу видно — серьезное сочинение. А это что же? Мягкий переплет, туалетная бумага. Несолидно». Андрей Иванович тогда подумал, что читательские вкусы за истекшие лет десять очень изменились, — раньше советский человек был готов увлеченно читать что-нибудь запретное, грязно ксерокопированное, напечатанное на дрянной пишущей машинке, а то и переписанное от руки, видя в содержании этих подпольных текстов истину. А вот теперь все иначе — любой бред вызывает доверие, если он солидно издан. Интересно, что по поводу этого наблюдения сказал бы Куприянов? Как это характеризует нынешнее общество? Эх, жаль, не спросил его об этом сегодня! Нет, Андрей Иванович не станет поддаваться на провокацию тестя и пускаться в доказательства того, что «Хождение» Никитина написано на русском языке. Хотя можно было бы, конечно, сходить в комнату, принести издание «Хождения», полистать… Но к чему? А вдруг тесть попросит почитать? Это уж совсем никуда не годится.

По поводу книг между зятем и тестем также имел место конфликт. Начался он, кстати, также после первого, «прошлогоднего», возвращения из Термополя. Тогда Андрей обнаружил на полках отстутствие некоторых книжек. Как и следовало ожидать, Петрович взял их, не спросившись. При встрече Андрей Иванович поинтересовался у Завьялова судьбой позаимствованной литературы. Тесть замялся, но подтвердил — да, взял почитать. «Вы все-таки в следующий раз спрашивайте, — смущенно попросил Мирошкин, — я вот обыскался, а книга оказалась у вас». Завьялов обещал. Вернул он тома только через пару недель, в отвратительном состоянии — переплеты деформированы, казалось, при чтении тесть безжалостно выворачивал книгу наизнанку. И при этом он имел наглость попросить почитать еще что-нибудь! Андрей Иванович, потрясенный видом возвращенного, решительно отказал. Произошел неприятный разговор, тесть довольно-таки нервозно доказывал, что «книги для человека, а не человек для книг», на что Мирошкин резонно советовал Завьялову устанавливать какие-либо правила только в отношении своей собственности. В итоге разобидевшийся Петрович ушел, громко хлопнув входной дверью… А потом еще был скандал с Иркой по этому поводу! Нет, нет, никаких книжек Мирошкин больше не будет показывать тестю — зачем напрашиваться. И спорить с ним о Фоменко не станет — бессмысленно. Тем более что появился повод уклониться от разговора — Мирошкину опять захотелось в туалет. Туда он и удалился, заметив напоследок, что сочинение Афанасия Никитина написано на русском, а труды Фоменко — бред сумасшедшего. «Зря ты, Андрей, так рассуждаешь, — услышал Мирошкин, уже открывая дверь уборной, — на твоем месте я бы подумал, подумал, да и поддержал Фоменко. У тебя как у профессионального историка сразу появилась бы возможность выдвинуться». Андрей улыбнулся и, закрывшись, остался один на один с унитазом.

На этот раз он провел в уборной значительно большее количество времени — спазмы в желудке продолжались, но, как видно, выходить больше было нечему. Чтобы убедиться в этом, пришлось посидеть, подумать. «Что-то я совсем расклеился. То ли, правда, отравился, то ли просто чистит желудок к концу недели», — определиться Мирошкин не смог. Когда наконец Андрей Иванович появился на кухне, там, судя по всему, шел серьезный разговор. Жена по-прежнему выглядела расстроенной и возбужденной, она что-то доказывала отцу, а тот спокойно, с улыбкой, не соглашался.

— Господи, неужели тебе это так трудно, папа? Сделай! А вдруг что-нибудь изменится к лучшему? И нам с мамой будет спокойнее, — в голосе Ирки слышалась мольба.

— Да не хочу я этого, — сопротивлялся Петрович, — сказал же, не верю в Бога, и все! А раз так — и креститься незачем.

Ирина вышла из кухни. Андрей задумался, куда ему направиться — на кухню или в комнату. Нет, лучше на кухне. Здесь можно просто смотреть телевизор, а там придется о чем-то говорить, сочувствовать… На экране телевизора появился очередной журналист, который с упоением начал расписывать, как здорово идут дела в Кантемировской дивизии — солдаты и офицеры выращивают свиней, разводят кур, квасят капусту. Показали солдатскую столовую, сообщив, что в рационе военнослужащих срочной службы теперь много полезного, произведенного в собственном подсобном хозяйстве.

— Ну, и зачем же для этого идти в армию? — не сдержался Мирошкин, вспомнив «о своем». — Лучше уж на даче или дома в деревне картошку сажать, чем тут. Превратили часть в колхоз и радуются!

Тесть был с ним, в общем, согласен, но заметил, что в нынешних условиях в такой части иногда лучше, чем дома, где нечего есть:

— Значительная доля призывников приходит с недостатком веса. А после августа я даже не знаю, что будет. Голод надвигается! Ведь теперь импорт продуктов в Россию прекратится. Рубль скоро совсем ничего стоить не будет. А у нас каждый второй пакет вермишели или макарон — из-за рубежа. Масла своего почти нет. От поголовья скота осталась половина! Восемьдесят процентов кур — из-за границы. Пятьдесят процентов сахара — оттуда же.

Все это тесть произнес почему-то с воодушевлением. Было видно, фраза с процентными показателями уже неоднократно опробировалась им на жене и сыновьях… Его, казалось, даже устраивал голод в России. «Он, как я, — решил Андрей Иванович, — думает, раз ему плохо, то и всем пусть будет плохо. Но Завьяловым видать совсем несладко, раз Петрович предвкушает голод».

— И о чем они там наверху думают? — этот вопрос Мирошкин поставил вслух и чисто риторически, но тесть откликнулся.

— Да ни о чем они не думают. У них наверху все нормально. Виллы на Канарах, миллионы долларов в банках… Кстати, мне тут сказали, что выражение «решения принимаются через задницу» приобрело нынче новый смысл. Знаешь, в связи с чем? В администрацию президента Костиков набрал, говорят, одних педиков. Вот все решения и принимаются таким образом. Ха-ха-ха.

Андрей Иванович вежливо улыбнулся. В кухню вошла Ирина. И мужа опять поразило ее лицо. В глазах стояли слезы. Что же случилось?

— Папа, я прошу тебя, сходи, покрестись! Тебя явно сглазили. Это поможет.

— Ира, ты говоришь полную чушь. Даже с точки зрения православия… — тесть почему-то начал нервничать.

— Пусть так, — перебила его Ирина, — но если есть хоть какая-то надежда… Неужели ты никогда не думал о Боге, не обращался к нему? Я не верю. Каждый человек верит. Я прошу. Неужели трудно выполнить нашу с мамой просьбу.

«Что это она сегодня в него вцепилась, — недоумевал Андрей Иванович, — что у них там еще случилось? Может, кто помирает? Неужели этот?»

Тесть улыбнулся: «Ну, конечно, ты права! Был у меня момент, когда я задумался о Боге. Всего один раз. Но я помню. Это было в тот день, когда я в последний раз пришел на работу на Старую площадь — в августе девяносто первого. Принес с собой большую сумку — вещи собрать, всякие книжки, сувениры… Все, кстати, не влезло, многое я и бросил там. На выходе всех покидавших здание встречала толпа демократов. Заборов-то не было тогда — под окнами дети играли! Не боялись мы народа! Так вот, в тот день передо мной шла женщина с сумками. Милиционеры — какие-то новые, не те, что обычно дежурили, — остановили меня и попросили открыть сумку. Пока меня шмонали, женщина успела подойти к толпе. Я вдруг услышал гогот и крик, глянул — молодые парни пинали ногами бумажный сверток, который они, как видно, отобрали у нее. Потом сверток разорвался, а там — фарш. Женщина заплакала и пошла своей дорогой. А вот я шел и мечтал, чтобы кто-нибудь из этих сволочей попытался вот так же вырвать у меня сумку. Мне даже хотелось этого. Тогда я мог бы ударить его в лицо и, наверное, выбил бы все зубы — ведь, помнишь, в молодости в Термополе я ходил в секцию, кое-какие навыки остались. Не знаю, что со мною было бы потом, я об этом не думал… Меня не остановили. То ли лицо мое их отпугнуло, то ли они еще были под впечатлением от предыдущего происшествия. Как бы крови упились. И вот тогда-то, идя к метро, я уперся глазами в церковь… Эту, как ее? «На Кулишках». И подумал, нет, даже попросил у Бога, если он есть, пусть хоть как-то вмешается. Накажет, что ли, всех, кто виноват в том, что произошло. Ничего определенного я не просил и никого конкретно в виду не имел, хотя думал, конечно же, о тех — из толпы… Просто — чтобы чего-нибудь сделалось. Сейчас даже смешно вспоминать — взрослый человек, коммунист, а мысли какие наивные. Все от бессилия… Ну вот, а теперь, я по телевизору вижу, что эти самые… «победители», которые меня тогда выкинули из жизни, вполне преуспевают. И все им нипочем, и все у них хорошо — «владельцы заводов, газет, пароходов». А ведь образ жизни, который был в СССР, ближе к божественным заповедям, чем то, что теперь происходит! И ты говоришь: Бог!»

Ирина слушала, прислонившись плечом к притолоке. Высказавшись, Завьялов вновь уперся в телевизор. Андрей Иванович чувствовал, что он оглушен, раздавлен услышанным. «Как же тесен мир, — пронеслось в его голове, — как хорошо, что он меня не запомнил! Что же это получается? Он меня проклял?! Может быть, от этого все у меня так сложилось! Да нет, бред какой-то. Готический роман, гофманиана. Надо оставаться на позициях реализма». Обо всем этом хотелось поразмышлять, долго и серьезно, и как можно скорее, что-то в этой истории все-таки имелось эдакое, удивительное, что ли, но подумать и сформулировать что именно, пока не представлялось возможным — давила обстановка, тесть, заплаканная Ирка у притолоки, шумел телевизор. Петрович переключил канал. Какой-то умник напористо доказывал с экрана, что жители Петербурга — это особые люди, не похожие, например, на москвичей, по существу — особая нация. «Мне представляется возможным и даже необходимым, — неслось из телевизора, — поставить вопрос о нахождении нации петербуржцев в составе Российской Федерации. Речь идет вообще о северо-западе России — территории, сопоставимой по размеру с Финляндией». «Опять кто-то хочет отделиться, — подумал Мирошкин, — опять… А почему опять? Ах да! Старик из Термополя».

Андрею Ивановичу вспомнилось, как они возвращались в этом году в Москву. Вагон был отравлен тараканами, брезгливая Ирка спала все две ночи, пока ехали, замотав голову платком. Сосед у них был один — пожилой, крупный, с большими седыми усами. Он внимательно смотрел, как в Термополе Андрей вносил в купе коробки — их было восемь: фирменное завьяловское варенье, дешевые термопольские фрукты и овощи… А еще два больших арбуза — ведь те, что привозят в Москву, есть нельзя. Их, говорят, для цвета накачивают ртутью. Так Ирка говорила. Мирошкин с ней не спорил, хотя и не понимал, зачем накачивать чем-то арбузы, которые при продаже все равно не нарезают? А вот цены на них в Москве и правда кусаются… Когда поезд тронулся, старик, окинув взглядом коробки, пустился в рассуждения о том, что Термопольский край-де кормит всю Россию, а сам не имеет ничего, а виновата в этом Москва, и все зло от нее. «Все у нас Москва хотела вывезти, — горячился термопольский патриот, — даже нашего слона хотела забрать. А он самый большой в мире». Имелся в виду скелет доисторического южного слона, занимавший самый просторный зал Термопольского краеведческого музея. «И вообще Термополь — родина слонов», — хотел было сострить Мирошкин, но воздержался — старик и так не мог остановиться. «Ну, погодите, погодите, — грозил он то ли Мирошкиным, то ли еще кому-то, — вот скоро подрастут у нас наши казачата, новое поколение, и тогда мы хлеба Москве не дадим! А попытаетесь давить — вообще отделимся. Как чеченцы…»

Ох, Термополь, Термополь! Город, в котором летом 97-го года рухнули последние надежды Завьяловых и Мирошкиных.

* * *

Переезд Завьяловых с «Тульской» в «Отрадное» лишил дядю Колю возможности звонить сестре и требовать денег. Свой новый номер телефона Татьяна Кирилловна брату не сообщила и попросила Ирину также не делать этого. Та согласилась и таким образом приняла на себя с мужем обязанность почти ежедневно общаться с дядей, который грозил, просил, ругался, оскорблял. Теперь он требовал уже тринадцать тысяч долларов. Судя по всему, Омельченко передал ему содержание переговоров в милиции, и Коростелев сразу помножил сумму, полагавшуюся ему по мнению участкового, вдвое. «Психологическая атака» продолжалась месяц. Иногда дядя уставал, и тогда звонила его жена — тетя Света, лишь однажды пообщавшись с которой, Мирошкин сделал вывод: «Редкая сука». Тетя Света видимо решила внести разлад в ряды противника и, попав тогда на Андрея, начала беседу елейным тоном:

— Здравствуйте, Андрей! Жаль, что мы с вами не можем познакомиться лично. Как вы знаете, у нас с вашими новыми родственниками возникло недопонимание. Так что даже и на свадьбу нас не позвали.

— Да, действительно, жаль, — ответствовал Мирошкин, решив не конфликтовать, но нисколько не сомневаясь, что Светлана Юрьевна разделяет мысли своего мужа по поводу происхождения Андрея из «Заборозадрищенска».

— А пообщаться нам на самом деле есть о чем…

— Ну, если вы насчет денег за квартиру, то здесь ничего нового сказать не могу…

— Да нет, я не об этом хотела с вами поговорить. Просто, мне кажется, вы, как и мы с мужем, оказались в таком же непростом положении, связавшись с Ириной и ее семейством.

— Вот как? — в голосе Мирошкина слышалось искреннее участие.

— Да, именно так. Ведь я очень хорошо помню, как в прошлом году Ирина приезжала к нам на дачу, и мы обсуждали с ней перспективы ее замужества. Мне кажется, вы не совсем хорошо знаете девушку, на которой женились.

Андрей почему-то представил, как тетя Света все это говорит, удобно расположившись на диване. Он был убежден, что у этой женщины должно быть худое хищное лицо с тонкими губами и светлые, крашеные, конечно, волосы. И еще ему вдруг представилось, как из ее рта капает на телефонную трубку капля ядовитой слюны. Мирошкин поежился, но продолжал разговаривать, не меняя все того же участливого тона:

— Что вы имеете в виду?

— Ну, например, то, что она на даче пила вино, и у нас сложилось твердое убеждение, что она принимает наркотики. Да, да, наркотики! Не удивляйтесь, ведь я врач, мне виднее, — с каждой новой фразой женщина старалась придать словам как можно более теплое, почти родственное звучание.

— Знаете, Светлана Юрьевна, никогда не думал, что дерматолог разбирается в этих вопросах. Такая ведь у вас специальность? Правильно? Так вот, насчет вина… Я не удивляюсь, что она его пила у вас на даче. Мне, кажется, ваш муж сильно злоупотребляет алкоголем. Так что, находясь у него в гостях, невозможно не пить. Что же касается наркотиков… Она прямо у вас на даче их принимала? А вы с ней вместе не принимали?

Мирошкин сам не ожидал от себя такого, но видно Коростелевы и его довели до ручки, а тут еще эти намеки, что он, дурак, не на той женился… Ну да, не на той! Ну, конечно, дурак! Но наркотики — это уже перебор… Судя по всему, тетя Света не была готова получить от Андрея отпор. Выкрикнув довольно грубые ругательства и пригрозив «посадить его вместе с остальными», она бросила трубку. Вечером того же дня у Андрея заломило под правой лопаткой. «Невралгия, — определила Ольга Михайловна по телефону из Заболотска, — загонят они тебя в гроб. Пей пустырник». И Андрей начал пить пустырник. Это не улучшило его отношения к жене и ее родственникам. «Вот до чего довели», — согласился он с диагнозом, поставленным матерью. Однако нервы сдали и у Коростелевых — дядя Коля неожиданно сменил тон. Во время очередного разговора с Ириной он вдруг заговорил о тех временах, когда все они были одной семьей, когда он якобы даже собирался оставить дачу Ирине — ведь внуки у него вряд ли когда-нибудь будут. В завершение своей прочувствованной речи дядя заявил, что он вновь согласен снизить цену. Хотя бы до прежних десяти тысяч. И Ирина вдруг согласилась. Мирошкин был потрясен ее уступчивостью. «Шамиля видели на улице, — пояснила она, — значит, он вышел из больницы. От долга он не отказывался, значит, можно попросить его вернуть деньги хотя бы по частям. Для начала — десять тысяч долларов. Нам с тобой, Андрюша, надо ехать в Термополь. Все равно это рано или поздно пришлось бы сделать. Мы поженились, и тебе нужно познакомиться с моими бабушкой и дедушкой. Вот заодно и вопрос с Шамилем решим».

На этот раз против идеи поездки в Термополь Андрей не возражал — раз уж поездка действительно неизбежна, надо постараться найти в ней что-нибудь приятное. Ну, например, то, что это будет путешествие. Мирошкин не выезжал за пределы Московской области уже шесть лет — со времени поездки на раскопки после первого курса. Да и раньше никуда они с родителями не ездили. А тут — Кавказ… Правда, дорога их с Ириной сильно измотала. Выехав из Москвы в августе, через неделю после «примирительного» разговора с дядей, вечером, Мирошкины тащились поездом через всю Россию две ночи и один жаркий день между ними. Вагон разогрело до невозможности, кондиционер не работал, Андрей почти все время лежал на своей верхней полке. Тут было спокойнее — сосед, которого пьяным загрузили в поезд какие-то московские друзья, не подавал признаков жизни почти весь день, до вечера, когда наконец спустился вниз, чтобы купить еду у уличных торговок, шаставших вдоль вагона на каждой станции. Между собой Мирошкины общались мало. Ирина была занята разговорами со словоохотливой соседкой — сорокалетней брюнеткой, возвращавшейся домой в свое то ли Изобильное, то ли Прохладное. Присоединяться к ним не было никакой радости, Ирина почти изнывала от необходимости разговаривать со скучавшей в пути термопольчанкой. Принимать на себя часть словесного поноса, изливавшегося откуда-то снизу, с южным говорком, болезненно бившим по ушам, Андрей не собирался — он считал, Ирка сама виновата. Ведь советовал же он ей по возможности молчать в поезде, избегая ненужных знакомств. Не выдержала?! Ну, вот и получай! Читать в пути книгу, удобно устроившись наверху и подставив лицо несущемуся навстречу горячему ветру, было гораздо интереснее.

Мирошкин не заметил, как поменялся пейзаж за окном, — насыщенную растительность центральной полосы России и деревянные дачки сменили невысокие деревца, как бы придавленные к горячей земле раскаленным кавказским солнцем, и светлые высокие тополя, стрелами устремлявшиеся наверх, словно бросая вызов пышущему жаром небу. И не было в этой степи почти ни одного дома из дерева — все из белого кирпича… Ранним утром Мирошкины сошли с поезда в Термополе, сели на троллейбус и покатили, как потом оказалось, в центр города. Старики Завьяловы жили на проспекте Маркса, в двухэтажном доме, с подъездом, выстроенным в модерновом стиле — типичным для провинциальных зданий начала века. «В этом доме до революции жили купцы Распоповы, — пояснила Ирина, — два последних представителя семьи — белые офицеры — попытались поднять против большевиков мятеж весной 1918 года и были расстреляны на базарной площади. Сейчас это площадь Ленина». «Опять с домом связана какая-то мрачная история», — промелькнуло в голове у Андрея. Молодые люди вошли в подъезд, возле двери которого была намалевана диссонирующая с общим стилем дома надпись: «По сигналу ВТ укрываться в подвале», и поднялись по лестнице на второй этаж.

Их ждали. Петр Николаевич и Ирина Алексеевна, как видно, следили за транспортом, подходившим к остановке, из окна, и, увидев горячо любимую внучку с мужем, устремились к дверям — Ирина даже не успела позвонить, как им открыли. Старики расцеловали ее и осторожно облобызались с Андреем. Он чувствовал — его внимательно рассматривают. Впрочем, Мирошкин также изучал и их, и обстановку. Петр Николаевич был, казалось, старше своей жены — очень худой, как бы высохший от возраста, в огромных очках, с палочкой и в полосатой пижаме. Старику было восемьдесят пять лет. Ирина Алексеевна, по комплекции много плотнее супруга, выглядела гораздо бодрее его, хотя уступала в возрасте всего на пару лет. К радости Андрея, оба говорили с хорошим московским выговором.

— Они ведь не местные, — позднее пояснила Мирошкина мужу, — дед родился в Поволжье, не помню названия деревни, выучился на учителя истории, работал в школе в Куйбышеве. Там познакомился с бабушкой, она как раз перед войной пришла в школу учителем английского языка. Они такие смелые — начали жить вместе, даже не расписываясь! Потом началась война. Деда призвали на фронт, он прошел от Сталинграда до Берлина, дослужился до майора. А когда его демобилизовывали, спросили, в какой бы город он хотел поехать. Кстати, предлагали и Ленинград, и Калининград, кажется, но он выбрал Термополь. Тут ему показалось: посытнее будет — ведь дедушка в 20—30-х годах в Поволжье пережил два страшных голода. Вот он и поехал на Кавказ, и бабушку привез. Работал директором школы, только лет десять, как ушел на пенсию.

— Вот ты, значит, в кого, — посмеиваясь, Андрей приобнял жену, делая вид, что ему неизвестны трагикомические причины поступления Завьяловой на истфак, — дедушка у тебя учитель истории.

— Ну уж нет, — вспомнив, Ирина нахмурилась, — вот уж никогда не хотела быть историком.

Андрей не стал вдаваться в подробности…

В изнутри переделанном после революции особняке Распоповых Завьяловы занимали двухкомнатную квартиру на втором этаже. Фасад здания разнился с обстановкой на заднем дворе, на который выходили окна комнаты, отведенной Мирошкиным. («Комната сына», — с особенным придыханием определила, где будут спать молодые супруги, Ирина Алексеевна). Во дворе торчал огромный старый дуб, под которым помещался стол с двумя скамьями, стояли баки с мусором и сараи, в которых жильцы дома хранили свое барахло. «Говорят, под этим дубом отдыхал Лермонтов», — продолжала знакомить мужа с достопримечательностями Ирина, пока он рассматривал «комнату сына». Андрея позабавил и одновременно разозлил тот культ Петровича, который царил в доме — все в комнате оставалось так же, как было в те времена, когда семнадцатилетний Валера Завьялов отправился покорять столицу: книжные полки, стоявшие до потолка в головах и ногах дивана (с одной стороны с русской и советской классикой, с другой — с иностранной), заваленное сверху старыми газетами фортепиано (оказывается, Петрович учился музыке), письменный стол, с неизменно обновляемыми фруктами в большой вазе. Вот только скрипучий разборный диван был относительно новый — семидесятых годов. Но зато на ковре над ним висели старые боксерские перчатки — как будто они могли еще кому-то пригодиться. И все стены комнаты, выкрашенные в светло-зеленый цвет, были увешаны фотографиями в рамочках, изображавшими единственного и горячо любимого сына в разные периоды жизни: младенцем, с голой, только что подмытой попой, постарше, то в какой-то дурацкой шапке с большим помпоном, то в кепке, стоящим рядом с родителями в Пятигорске, возле каменного орла, и конечно же в старой школьной форме, сначала с красным галстуком, а вот уже и с комсомольским значком, и так далее, вплоть до фотографии Петровича с женой и детьми. Само слово «сын» в этом доме произносилось с тем же значением, с каким в других домах произносилось слово «Бог». Сына были все недостойны, никто не стоил не то что мизинца — обрезанного ногтя Валерия Петровича. Мирошкину казалось, если завтра ради блага сына старикам Завьяловым предложат принести в жертву свою жизнь и жизнь их внуков, они легко на это пойдут и даже возмутятся, узнав, что кто-то из детей Петровича не согласен поступить так же. Наблюдая стариков, Андрею подумалось: вот он, ключ к пониманию и характера Петровича, и причин, по которым так сложилась их жизнь с Татьяной Кирилловной. Эти, пока невнятные, умозаключения получили неожиданное подтверждение, когда Мирошкин, заскучав на третий день жизни в Тернополе, взял с полки томик Шолохова. Он надумал осилить «Тихий Дон», раскрыл книгу и тут же наткнулся на пару пожелтевших листочков с текстом, убористо набитым на пишущей машинке. То было письмо матери к Валерию Петровичу, написанное через какое-то время после свадьбы молодого Завьялова:

«1/IX — 73 г.

Здравствуй, дорогой Сынок!

Десять дней прошло с вашего отъезда — и ни одного письма! А мы-то с Папой с утра до вечера ждем твоих писем, хоть две, хоть одну фразу: «Дорогие мои… Целую, Валера». Неужели не о чем написать Отцу с Матерью? Ведь раньше-то ты находил о чем писать… и писал каждый день!

Мы думаем, раз не пишешь, значит, у тебя не все хорошо. И мы опять волнуемся. Чем и в чем тебе помочь? Папа стал молчалив, он очень болезненно переживает твое молчание, да и недомогания постоянно дают о себе знать. Я опять на больничном: спазм сосудов головного мозга. Грустные мысли лезут в голову… Боюсь не успеть сказать тебе все, что хочу и никак не решусь сказать тебе вот уже почти два года. Всякий раз, как я решалась начать говорить с тобой об этом, что-нибудь мешало мне досказать до конца: либо я боялась причинить тебе боль, либо ты спугивал меня неосторожно оброненным словом, либо Папа не разрешал мне говорить об этом, тоже боясь обидеть тебя или причинить боль. Но я убеждаюсь все больше и больше, что, вероятно, мы сделали ошибку, ограждая тебя от этого. Да и у меня самой были сомнения: стоит ли говорить, права ли я в своих опасениях? Но вот чем дальше, тем я все больше убеждаюсь, что лучше горькая правда, чем сладенькая ложь.

Мы чувствуем, что у тебя что-то не так, что-то не ладится, но ты нам не говоришь, не желая, видимо, волновать нас. А напрасно молчишь, родной. Кто же, как не мы, поймет тебя лучше? Кто же, как не мы, посоветует, простит ошибки? Раньше я находила с тобой общий язык, и мы были откровеннее, а через меня и Папа знал все, только, каюсь, я ему не сразу рассказывала, а выбирала момент, когда мое сообщение не могло бы причинить ему боль, когда он мог бы понять правильно и меня, и тебя. Теперь же ты ушел в себя, не говоришь о своих тревогах. А они есть, я это чувствую.

А с прошлого твоего отпуска мы с Папой заметили резкую перемену в тебе по отношению к нам. Ты стал реже писать, письма стали нейтральнее, сообщения скупее. «У нас все нормально…» — чаще всего было в письмах. Ты стал невнимателен к нам.

Чтобы ты нас понял до конца: почему мы так болезненно реагируем на теперешнее положение дел, выслушай исповедь мою, Сынок. Только, умоляю, не обижайся, ради Бога, на нас с Папой, ведь мы хотим только одного — чтобы ты был счастлив, мой мальчик!

02/IX — 73 г.

Немного истории. Когда в 1939 г. мы с Папой поженились, мы мечтали о будущем: Папа будет учиться в аспирантуре, работать в институте, потом у нас будет много-много (6–8) детей! Мы очень хотели детей. Мы даже сразу начали называть друг друга мамочкой и папочкой. Смешно? Но у нас это было всерьез. Судьбе было угодно распорядиться иначе. Началась война, 4 года Папа был на фронте, потом моя болезнь… Одним словом, мы ждали тебя девять лет! А ты не торопился. Это были трудные годы. Тогда Папа сделал ошибку, которой не может себе простить до сих пор. Дело в том, что в сорок седьмом году он поступал в аспирантуру, но, убоявшись экзамена по иностранному языку, не поехал учиться! Но вот появился ты! Радости и счастью не было границ! У нас Сын! И опять мечты! Сыну, нашему долгожданному Сыну мы дадим самое лучшее образование! Наш Сын будет учиться в Ленинградском или в Московском университете! Наш Сын должен знать и любить музыку, знать 3–4 иностранных языка! Для этого мы готовы пойти на все! И мы шли на все, мы делали все, что могли. Но вечная спешка и отдача себя работе помешали нам разглядеть ошибки с первой учительницей музыки, а моя болезнь была причиной того, что я не начала учить тебя языку с двух лет. Да, тогда нам казалось все поправимым: наверстаем потом! Наверстывать оказалось труднее… Пытались начинать обучать тебя с третьего класса, но нервы были расшатаны и не хватало терпения. И опять утешали себя: наверстаем потом! Да и у тебя в обеих школах было неплохо, ты радовал нас успехами в учении, и мы были счастливы. Ты был один у нас, и вся наша неуемная любовь для десятерых обрушилась на тебя одного! Этим, наверное, объясняются наши болезненная ревность и душевная боль от того, что «розовая мечта юности» относительно музыки и языков не осуществилась полностью… Но то, что не удалось нам самим, мы хотели, чтобы удалось тебе. Мы радовались тому, что наша «розовая мечта» стала и твоей мечтой: ты с желанием начал учиться музыке и хотел знать языки. Ты с интересом начал учить немецкий, помнишь? Это было после шестого класса. Я не жалею, что ты перешел в другую школу, но что-то мы проглядели, когда ты учился там. Не в учебе, нет. В чем-то другом. Не знаю в чем.

Все три года в школе ты был целеустремлен, полон энергии и желания, ты мечтал нашей мечтой! Ты даже будущую жену представлял со знанием трех языков! Тебе даже Филина Лена сказала по этому поводу: «Тогда тебе не жена, а трехъязычный словарь нужен!» Помнишь? А я тогда вообще не мыслила никакой жены. Не могла даже представить, что наступит время, когда какая-то «мегера» отнимет тебя у меня!

Шли годы. Одиннадцатый класс. Не буду вспоминать все волнения того года, ты сам их помнишь. Выпускной вечер. Первый вальс со мной! Как мы были счастливы с Папой! Какие вы все в вашем классе были тогда хорошие!

Наконец, институт! Да какой! Сынок, родной, не осуждай нас, но мы до сих пор считаем, что институт великолепный, и жаль, что ты не захотел работать по профилю… Мы гордились тобой! Собой тоже, ведь мы воспитали такого хорошего Сына! Три года мы были на вершине блаженства. Одно только огорчало нас: ты распылялся, не было сильного стремления идти в большую науку. Мы старались сделать все, лишь бы ничто не отвлекало тебя от учебы. Потому-то сразу и сняли для тебя квартиру. Мы все надеялись, что ты многое поймешь со временем и на четвертом-пятом курсах возьмешься за ум.

Четвертый курс. Новая квартира. И начались наши муки. В июне я не выдержала и приехала к тебе. Свеча (нет, огарок свечи) на полу и бутылки на антресолях. И я месяц прожила с тобой. Ты начал курить… Как это было больно для нас с Папой! Зачем? Неужели пример своего Отца значил для тебя меньше, чем пример товарищей? Ты начал выпивать. И это ранило наши сердца… Боже мой, почему надо людям портиться?! Казалось, мы делали все, чтобы ты был идеальным Сыном! Боролись за твое будущее. Помнишь, и в первый раз, и во второй… Боже! Какая это мука видеть, как совершается ошибка самым родным человеком! И я как птица мечусь на самолетах с одной мыслью: спасти, вырвать из «пасти» очередной «акулы» своего ребенка… Мы жили своей мечтой: Сын окончит институт, поступит в аспирантуру, защитится и только потом женится. Жена будет, конечно, знать три языка (ведь сам Сын хотел когда-то этого!), пойдут внуки, много-много, а мы с Дедушкой, к тому времени уже на пенсии, будем их воспитывать, водить на музыкальные уроки и учить языкам! Это была благородная мечта всей нашей жизни! «Розовая мечта»! Но ты эту фразу, как мне показалось, произнес с ноткой грусти и сожаления…

4/IX — 73 г.

И вот ты познакомил меня с Т. Знаешь, она мне очень понравилась тогда. Мне было плохо после твоего отъезда на практику, я позвонила Т. и попросила ее принести мне валокордин. Мы долго разговаривали. Мне она еще больше понравилась. Только одно было непонятно и странно. Вот наш разговор:

— Где работает твоя мама?

— В поликлинике АМН.

— Она врач?

— Нет.

— Сестра?

— Нет.

Мне было неудобно продолжать. Через несколько минут я не унимаюсь:

— А где работает отец?

— В министерстве.

— Он инженер?

— Нет.

И опять молчание. Почему она молчит? Непонятно. Потом стало понятно… Представь, мне очень хотелось поехать к ней, познакомиться с родителями тогда, в сентябре… Какое-то интуитивное чувство подсказывало: надо. Но я сдержала себя, несколько раз звонила, мы мило разговаривали. Через три дня она пришла меня провожать. Я ее об этом не просила. Мне показалось, что это ее симпатия к тебе заставила сделать этот шаг. И этим она еще более понравилась. Потом я писала тебе о ней в письмах, помнишь? Я приняла ее в свое сердце уже тогда. А ты говоришь, что я к ней плохо отношусь. Из дома и я разговаривала с ней по телефону, спрашивала, пишет ли он тебе. Она сказала, что ты прислал ей хорошее письмо и она ответила тебе. Я радовалась, что у тебя хорошая подруга. С практики ты присылал хорошие письма и нам, но почему-то душа не была спокойна. Потом я поняла почему: ты болел, и, как я догадываюсь, выпивал… По этой-то причине я постаралась поехать на курсы повышения квалификации годом раньше, я хотела удержать тебя от дальнейших ошибок, помочь тебе печатать дипломную работу. Я договорилась опять с А. А. о квартире. Мне хотелось как бы вернуть то счастливое время первого — третьего курсов! Ты опять с Т. Сначала я радовалась этому. Она всем нравилась. Но когда я начала с ней заниматься, сердце сжалось от предчувствия чего-то. У меня не было таких учеников. Даже те, кто начинал изучать язык с самого начала, делал большие успехи. Я была очень терпеливой, сама себе даже удивлялась. Мне очень хотелось помочь ей. Я уже видела будущее. Я ее принимала сердцем, умом — нет. Я делала все возможное и невозможное, чтобы расшевелить в ней дремавшие, как мне казалось, способности к усвоению. И я видела, что ты увлечен всерьез. Мне не хотелось тебя огорчать, и на твой вопрос: «Ну, как, мам, дело идет?» я отвечала: «Пойдет, Сынок, пойдет». Но — увы! Дело не пошло! Я не могла понять, в чем дело? Ведь я так популярно объясняю, так много тренирую, а результаты очень слабы. Я составляла и карточки для самостоятельной работы, чтобы она сама, без меня работала, заучивала, наконец, наизусть грамматику, но, увы, грамматика ей не давалась, и даже составленную тему она не могла выучить наизусть. Поэтому-то, друг мой, на твой вопрос, кого бы я предпочла, я ответила, конечно, Л., помнишь? И объяснила почему. И я так хотела, чтобы и ты это понял. О, если бы я видела тогда ее аттестат! Все было бы понятно. Или я хотя бы без ее ведома поехала сама и познакомилась с родителями! Но я ничего не знала и полагала, что раз ты бываешь у них, то тебе виднее. Самое же главное, мне не хотелось тебя огорчать. И конечно, я надеялась, что потом все наладится, пойдет успешнее усвоение и все будет хорошо. Да и она-то смотрела оптимистично на свое будущее. Поступила на курсы иностранных языков! А до 20/IV (до самой свадьбы!) так и не показала тебе свой аттестат. А ты-то рассказывал ей обо всем и всех на свете!

Я несколько раз просила Т. и тебя познакомить меня с ее родителями, но она этого не хотела, да и ты-то меня отговаривал от этого! Наконец 3/III состоялось наше знакомство. Оно не было утешительным. Мать — уборщица, отец — плотник! Но Т. сообщила, что вы уже подали заявление! Когда? — Оказывается, именно в тот же день! За столом говорила больше Т., они больше молчали. Мне показалось странным: жить 12 лет в Москве и так ворочать: ехай, едуть и т. д. Но, думаю, домохозяйка, все время на кухне, муж тоже не очень развит, немудрено. Как-то объясняла. А ты был как в угаре! Ты ничего не видел и не слышал! Я это понимала. Я подумала: в конце-концов, когда будут жить самостоятельно, она поймет, что надо учиться, мы поможем, и все будет хорошо. Но ты почувствовал у меня холодок и однажды сказал, что я сразу уже плохо настроена. На что я тебе ответила вопросом: «А вдруг Т. не захочет учиться?» Помнишь свою реакцию? «Заставлю!» — сказал ты. Я ведь неспроста задала тебе этот вопрос. Я чувствовала, хотя и не могла понять: как это не хотеть учиться?

Я не знала почему, не понимала, но я не хотела 20/IV! Поэтому, когда 18/IV ты пришел почему-то расстроенный и сказал мне, что 20/IV ничего не будет, я испугалась, с одной стороны, и очень обрадовалась, с другой! Сердце трепетало от радости! Но было непонятно, что с тобой. И было не по себе, ведь все были уже приглашены. Я не спала всю ночь. Я металась по городу, не зная, что же делать. Я тебе сказала, делай как знаешь. Сама подумала, что скажем, будто я заболела, как-нибудь объясним. На следующий день приехал Папа. Конечно, я ему все рассказала. И мы с тревогой и тайной надеждой ждали вечера: ты придешь один или с ней. Ты пришел с ней. Папа очень расстроился, познакомившись. А после знакомства с родителями еще больше. А после Дня Победы, когда нас пригласили, а теща ушла в церковь (!), появились разочарование полное и даже неприязнь. Мы не могли даже идти на квартиру, мы тихо ходили по улицам города и молча плакали оба, плакали об утраченной «розовой мечте», плакали от неизвестности: что же будет дальше? А ты ничего не почувствовал… Мы понимали тебя и любовью объясняли все.

Потом ты скрыл от меня истинную причину пребывания Т. в больнице. Я ничего не знала, но мне было непонятно, как можно? В день помещения дочери в больницу тесть идет покупать зятю фотоаппарат? Теперь понятно: неизвестно, что будет с Т., и как бы ты не ушел в случае чего. Грубый шаг. Да, мы все оказались простофилями. Нас обвели…»

Этими словами заканчивалась страница, продолжения не было. Что это было — второй вариант письма, оставшийся у Ирины Алексеевны, или может быть, написав, мать так и не отправила сыну послание — кто знает? И в нынешней драме, разыгравшейся в далекой Москве, Ирина Алексеевна также винила Татьяну Кирилловну — зачем она позволяла мужу пить? Эту мысль, услышанную Андреем из-за неплотно закрытой двери, пыталась донести до внучки бабушка. Ирина Алексеевна, как и большинство провинциалов, была убеждена, что «сына испортила Москва», ведь в Термополе он и в рот не брал водки. Аргументы Ирины, резонно полагавшей, что подобного было бы странно ожидать от семнадцатилетнего юноши, каким Завьялов уехал поступать в МГИМО, не действовали… Впрочем, за исключением высоких оценок, даваемых стариками Петровичу, ничем другим термопольские Завьяловы Андрея не раздражали.

После приезда внучки Ирина Алексеевна, обычно ночевавшая в «комнате сына», переехала в большую комнату, основную обстановку которой составляли книги — огромный книжный стеллаж во всю длину большой стены был весь забит ими. Все остальное — кресло, в котором любил посидеть Петр Николаевич в своей неизменной пижаме, его диванчик с подушечками, вышитыми женой (Ирина Алексеевна теперь располагалась рядом, на раскладушке), обеденный стол, большой шкаф и телевизор, — все это как бы исчезало на фоне стены, утыканной книжными переплетами. Впрочем, многое из того, что стояло на полках, безнадежно устарело, а по большей части мало интересовало Андрея. Петр Николаевич, судя по всему, увлекался историей двадцатого века, тем, о чем в СССР выходили наиболее заидеологизированные монографии, чаще всего выпускаемые к какому-нибудь очередному юбилею. Особенно много книг было о Великой Отечественной войне. Другие периоды истории были представлены на стеллажах лишь постольку поскольку. Но все же Мирошкин наткнулся на пару работ Скрынникова о Смуте, с трепетом извлек с полки дореволюционное издание «Богдана Хмельницкого» Костомарова и, конечно, не мог не обратить внимания на последнее издание сочинений Ключевского. Все это было тут же подарено Петром Николаевичем молодому коллеге. После этого поступка старики начали казаться Мирошкину более симпатичными, и даже их ненормальная страсть к сыну стала меньше его нервировать. К этой их странности он испытывал теперь жалостливое сочувствие, сравнимое, скажем, с тем, если бы Завьяловы стали вдруг мочиться под себя — что же делать, старость — не радость!

Они и правда казались милыми в своей спокойно-размеренной стариковской жизни. Петр Николаевич совсем плохо видел, а потому последние годы не выходил из дому. Он целиком зависел от своей энергичной супруги, день которой начинался рано, с похода на рынок. Потом все вместе завтракали, далее Ирина Алексеевна читала мужу газеты, извлеченные ею по дороге из почтового ящика — «Советскую Россию» и «Завтра». Это занимало довольно много времени. Бабушка сама выбирала, что в газете донести до сведения Петра Николаевича, что-то читала монотонно, что-то выразительно, голосом выделяя отдельные фразы в тексте. При этом подбор читаемых материалов вовсе не был направлен на то, чтобы уберечь мужа от ужасов окружающей жизни. Напротив, казалось, Ирина Алексеевна выбирала что пострашнее. И, надо сказать, это вполне соответствовало настрою ее супруга. Во время чтения он замирал, весь превратившись в слух, подставлял ладонь к уху, как бы направляя поток информации, удовлетворенно кряхтел или кивал головой, молча, с пониманием — будто получал откуда-то долгожданные вести. На фоне краха, постигшего семью сына, апокалиптические картины, рисуемые газетчиками, его не пугали, напротив, если бы вдруг в прессе появился материал о неком улучшении стуации, положим, где-то далеко от Петра Николаевича, на недосягаемой ныне улице или вообще где-нибудь на другом конце страны, такое известие наверняка было бы воспринято стариком с недоверием. Впрочем, упрекнуть его в отрыве от жизни было трудно — в России царил хаос.

Газетные страсти дополняло телевидение, по которому старики на двух работавших у них каналах смотрели исключительно новости и пару-тройку сериалов, среди которых безусловным фаворитом являлась нескончаемая «Санта-Барбара». Андрей иногда представлял себе, какое причудливое видение современного мира должно было сложиться у Завьяловых из ужасов теленовостей и интриг телемыла. Мир за окном выглядел враждебным, соприкасаться с ним казалось опасным, понять его было нельзя. «Что-то есть в этом сектантское», — определил Мирошкин…

Когда днем в Термополе начиналась страшная жара, Петр Николаевич с азартом звал жену: «Мамочка, посмотри, что там на градуснике?» Градусник, закрепленный на самом солнцепеке, между двумя стеклами, всегда показывал +50. «Ну, и Сахара», — радостно заявлял дедушка, с удивлением поглядывая в окно на силуэты передвигающихся по улице людей, как видно, недоумевая, как можно вообще там выжить. Возможно, термометр выдавал бы и больше, но выше пятидесяти у него попросту не было делений. В квартире было почти так же душно, как и на улице, — Петр Николаевич, обходя в течение дня комнаты, методично закрывал все окна, тут же, правда, раскрываемые Андреем и Ириной. Старик боялся, что к ним влезут разбойники. Парной эффект усиливался еще и тем, что окна в квартире, кроме форточек, никогда не расклеивались, — на зиму старикам их было бы трудно заклеить. Желая хоть как-то облегчить страдания Петра Николаевича, так за долгие годы и не привыкшего к местному климату, Ирина Алексеевна, налив в чашку воды, принималась ходить по квартире и, набирая воду в рот, прыскать ею в разные стороны. «Осторожнее, Мамочка, — с опаской просил Петр Николаевич, — не попади водой на окна, а то они из-за жары лопнут». Жар, по его мнению, исходил и от экрана телевизора. Наверное, если бы не сериалы Ирины Алексеевны, старики его бы и вовсе не включали. Но ради хитросплетений обстоятельств жизни миллионеров из Санта-Барбары и любовных страданий какого-нибудь «Дикого ангела» Завьяловы шли на риск. Кстати, и Петр Николаевич, во время телепросмотров бабушки обычно сидевший, отвернувшись лицом к книжным полкам, все же иногда выдавал свой интерес к происходившему на экране, вдруг спрашивая: «Что он сказал?» К попыткам внучки разнообразить их тележизнь, старики отнеслись неодобрительно. Когда Петр Николаевич, как обычно, упершийся в книжные переплеты, вдруг, оглянувшись, заметил, что бабушка проявляет интерес и к современной российской эстраде — Ирка решила посмотреть по телевизору концерт — он страшно возмутился и почти крикнул, обращаясь к своей подруге: «Ну а ты-то что смотришь?!» «Точно как сектанты или старообрядцы, — опять подумал Мирошкин, — мы, конечно, пропащие, а вот бабушка должна блюсти чистоту веры — сериалы и все!»

Кроме жары и разбойников Петр Николаевич боялся еще голода и холодных зим, которых, правда, в Термополе никогда не было. Первая фобия объснялась голодными детством и юностью. Ирка говорила, что даже в благополучное советское время дедушка держал в квартире запасы круп, которые за ненадобностью регулярно портились и выбрасывались на помойку. Ну, в наличии домашних запасов в наше смутное время Мирошкин не видел ничего странного. А вот в развитии второй фобии старика большую роль сыграли газеты — в них неизменно печатались материалы о крахе отопительной системы то одного, то другого российского города. На всякий случай старики устроили на балконе склад дощечек от фруктовых ящиков. Неясным оставалось, как они намеревались их использовать, не имея буржуйки, тем более что пожаров Петр Николаевич также боялся, а потому не мог заснуть, лично не убедившись в отключении газовой горелки, благодаря которой в квартире Завьяловых была горячая вода. Уговоры Ирины не беспокоиться, обещания все самой выключать не действовали — как только Мирошкины, приняв душ, укладывались у себя и тушили свет, они слышали шаркающие шаги в коридоре — дедушка пробирался на кухню проверить газ.

Если фигура Ирины Алексеевны после прочитанного письма стала более-менее понятна, то Петр Николаевич продолжал вызывать у Мирошкина вопросы. Андрей знал, что старик Завьялов достойно воевал — учитель-историк Петр Николаевич любил рассказывать о войне, считая необходимым донести до нынешего поколения как можно больше информации о ней. При этом каждый рассказ вызывал у ветерана сильное душевное волнение, на глазах появлялись слезы, казалось, о войне он думал непрестанно и каждую ночь видел ее во сне. Его было интересно послушать — рассказывал ли дедушка о боях в Сталинграде (в этих рассказах неизменно присутствовал культ Чуйкова, которого Петр Николаевич считал самым интересным полководцем времен войны еще и потому, что командующий ругался матом значительно реже, чем все прочие, — об этом служивший при штабе армии Завьялов был великолепно осведомлен), или о страшной своими потерями на исходе войны Берлинской операции (более всего Завьялова тогда поразила тишина, вдруг установившаяся в городе после капитуляции немцев). Мирошкин осознавал — повествования старика действительно что-то меняют в его восприятии прошлого. Андрей вдруг понял, как мало знает о той страшной войне, — в школе ее изучение выпало на последние классы, когда устаревшие учебники истории уже не рекомендовались ученикам к прочтению, а в изложении Кураша война почти затерялась среди ужасов сталинских репрессий, материалы о которых Александр Владленович черпал из периодической печати. В пособии для поступающих в вузы ход боевых действий был изложен схематично. Избежал Мирошкин внимательного изучения Великой Отечественной и в студенческие годы — на семинарах по «совку» практиковалась система докладов, нудные «военные» вопросы достались другим, а в том, что они говорили, было слишком мало информации, берущей за живое… В общем, до встречи с дедушкой жены Андрей очень скептически относился к полузабытым со времен детства рассказам о массовом героизме советских граждан в годы войны, в глубине души считая, что «мы немцев трупами закидали». И не то чтобы поездка в Термополь заставила его кардинально изменить взгляды на войну — нет, конечно — но она подтолкнула к размышлениям, в ходе которых, хотя и не скоро, Андрей мог эти взгляды скорректировать.

Слушая Завьялова, Мирошкин смотрел на фотографию Петра Николаевича в парадном пиджаке, увешанном орденами и медалями, висевшую на стене комнаты, и недоумевал: как мог боевой офицер превратиться в этого испуганного изнеженного старика, полностью подпавшего под власть своей жены? Как мог у этого заслуженного человека вырасти такой сын? Андрею даже припомнилось, как на одном из семинаров по истории XX века Саня Куприянов выступил в том смысле, что в крушении СССР виновато послевоенное поколение. «Их отцы и матери, — вещал Куприянов, — военное и довоенное поколения — поголодавшие, повоевавшие, создавшие ценой огромных усилий великое государство, — они очень хотели, чтобы их дети жили лучше, чем они. «Главное, сынок или доченька, чтобы войны не было, — учили фронтовики своих отпрысков, — пусть у тебя будет все». В результате они воспитали поколение эгоистов — поколение наших родителей, думавших только о комфортной жизни, джинсах и колбасе и не только не сумевших сохранить то, что им досталось от отцов, более того — сознательно все разваливших». Пафос давнишнего куприяновского спича был и тогда, и позднее чужд Мирошкину, но все-таки кое-какие мысли теперь, в Термополе, показались Андрею верными. По крайней мере в отношении Петровича…

Разнообразие в повседневную жизнь пожилой четы вносили лишь ученики Ирины Алексеевны, появлявшиеся в квартире два раза в неделю, и посылки, раз в несколько месяцев поступавшие на их адрес от загадочной фирмы, носившей название «Дифферент-букс». Учеников бабушка продолжала принимать, по-прежнему испытывая неуемную тягу к преподаванию английского языка. Плюс к тому занятия давали деньги. Занимались у нее дети, брала она немного, желающие всегда находились. На время занятий, начинавшихся часов в одиннадцать утра, Мирошкины уходили гулять, а Петр Николаевич перемещался в «комнату сына». После ухода ученика Ирина Алексеевна обычно жаловалась, что сил у нее уже нет, во время урока она чуть было не уснула и т. д., но занятий не бросала. Наверное, старики на свои пенсии и заработки бабушки могли бы вполне достойно жить, если бы не постоянное беспокойство о далеком и обожаемом сыне. Как понял Мирошкин, львиную долю своих доходов термопольские Завьяловы отправляли в Москву — Валерию Петровичу. И это не было практикой лишь последнего времени — так было даже во времена, когда их сын работал в ЦК. И он принимал это как само собой разумеющееся. Этим и объяснялась скудость жизни в квартире на проспекте Маркса, то, что здесь в ванной вместо вешалок для одежды были прибиты катушки от ниток.

Появление в жизни стариков «Дифферент-букс» тоже было связано с желанием Ирины Алексеевны помочь сыну. Фирма выпускала книги и рассылала списки изданий с предложением подписаться на их получение. Подписавшимся сулили, что они будут внесены в некие списки и примут участие в итоговом розыгрыше, победитель которого получит сто миллионов рублей (неденоминированных). Странное для новой российской жизни соединение книг и миллионов толкнуло Завьяловых принять участие в розыгрыше, и вот уже несколько лет они регулярно получали красивые конверты со списками книг, аккуратно высылали деньги, получали, бесспорно, красивые, но абсолютно ненужные им фолианты по астрономическим ценам, указанным в каталоге, а следом за книгами приходили извещения о том, что они прошли в новый тур розыгрыша, а вот для продолжения игры необходимо еще чего-нибудь купить, и в почтовом ящике вновь возникал пухлый конверт со списком литературы. Уговоры Ирины прекратить тратить последние деньги на участие в этой пирамиде на стариков не действовали. Они ясно видели, как в один прекрасный день получат вожделенные миллионы и сын сможет наконец поправить свои дела.

Осуждая потребительское отношение Петровича к родителям, Мирошкины в то же время не стали возражать против того, что они сами будут жить здесь за счет стариков. Лишь фрукты к столу Ирина покупала сама — они были здесь в два раза дешевле сравнительно с Москвой. В общем, молодожены неплохо проводили время — гуляли по городу, осмотрели остатки крепостных укреплений, возведенных основателями города (горсткой казаков, сосланных сюда с семьями за участие в пугачевском бунте, и охранявшими их солдатами), сфотографировались у памятника Лермонтову, обошли все местные музеи, несколько раз посетили парк аттракционов, опробовав ржавые карусели и один раз поднявшись на старое, еле-еле крутившееся колесо обозрения. Нищета и убожество жизни казались в Термополе более приметными, чем в Москве. Пару раз сходили на пруды, где купались и сильно обгорели. Погода была неровной — солнце несколько раз сменяли обильные ливни, мало влиявшие на обычную здесь жару. Тяжелым временем оказались ночи — спать с закрытыми окнами было невозможно из-за духоты, а открывая окна, Мирошкины попадали в распоряжение туч комаров, которые кусали злее, чем московские. Зато активизировалась сексуальная жизнь — от нечего делать Мирошкин довел количество «раз» до трех в сутки. На него, вероятно, повлияли местные красотки, встречавшиеся на улицах, — до Термополя докатилась мода на прогулки по городу без нижнего белья. Так, наверно, можно было еще и сэкономить на одежде. Южный климат, фрукты и близость к земле, как видно, способствовали обилию здесь дев, обладавших внушительными размерами сисек, призывно покачивавшихся под легкими летними платьями и футболками. Впрочем, вполне возможно, что это на самого Мирошкина влияли жара, фрукты и ничегонеделание — он стал более возбудимым. Любовным утехам молодожены предавались на полу — диван невыносимо скрипел, — зажатые на узком пространстве между фортепиано, диваном, письменным столом и дверью. Андрей думал о девках, мысли Ирины были также далеки.

Все это время независимо от того, чем они занимались, Ирина искала встречи с Шамилем, вспоминая о нем беспрестанно. Мирошкина звонила ему домой — трубку не снимали, выбирала маршруты движения, поближе к дому, в котором тот жил, но дозвонилась до чеченца лишь за два дня до отъезда в Москву, когда ситуация казалась безнадежной. Выяснив, «как дела», она предложила встретиться и поговорить. Шамиль согласился — завтра в кафе-мороженом на улице Дзержинского. Все время, пока шел этот ничего не значащий диалог, бабушка с напряжением смотрела в лицо Ирины и нервно сжимала руками край стола, дедушка привычно смотрел в сторону книг, но было заметно — он тоже нервничает и слушает особенно внимательно. Да и сам Мирошкин застыл в дверях комнаты, боясь сделать лишнее движение или издать какой-то звук — Ирине нельзя было мешать. «Ты пойдешь со мной?» — спросила жена, повесив трубку. Андрей кивнул: «Конечно». И тут же задумался о том, насколько безопасна эта встреча, — все-таки чеченцы!

Его отношение к событиям в Чечне вообще можно было назвать безразличным. В отличие от Куприянова, с началом войны на Кавказе сразу ставшего на позиции «государственной целостности России», Мирошкин считал, что чеченцев «можно отпустить», а потому в дискуссиях, периодически вспыхивавших на семинарах по политологии, поддерживал Ходзицкого. Но в отличие от последнего был абсолютно безразличен к числу убитых «мирных» чеченцев. Поначалу он внимательно смотрел по телевизору сюжеты о происходивших далеко от Москвы боях, вполне соглашаясь с журналистами в оценках событий. Мирошкин даже усвоил фамилии лидеров сепаратистов, названия каких-то городов и аулов и мог авторитетно рассуждать, оценивая теленовости. Затем интерес его начал падать, хотя чеченцы и старались изо всех сил притащить Андрея к телеэкрану, устраивая то Буденновск, то Первомайский. Андрея неожиданно возмутил уход наших войск из Чечни после известных хасавюртовских соглашений. Это было унизительно. Но с другой стороны, Мирошкин остался доволен собой как историком — он же с самого начала был за то, чтобы чеченцев «отпустили». И стоило столько времени копья ломать?! Правда, оказавшись в Термополе, он начал понимать — все не так просто, и предоставив независимость Чечне, Россия не может надеяться на то, что дикие бородатые люди с автоматами, которых в течение нескольких лет показывали в новостях, постараются совершенно изолироваться от русских, как, например, латыши. Такая независимость чеченцам была вовсе не нужна. А тут еще появились слухи, ходившие по Термополю летом 97-го, — о новой большой войне на Кавказе и окончательном развале России, на этот раз из-за осетино-ингушского конфликта. Город был повсеместно оклеен листовками РНЕ, зовущими к борьбе с засильем кавказцев…

В общем, Мирошкин считал, что у него есть повод опасаться встречи с Шамилем. Тем более что тот только-только из психушки. Вглядываясь в напряженное лицо Ирины и горящие надеждой глаза бабушки, Андрей еще более ненавидел Петровича: «Сволочь какая, втянул всех, а теперь иди из-за него к чеченцам. Сам бы приезжал и договаривался… А эта старая дура готова положить на плаху головы и внучки, и мою, лишь бы у ее сыночка все было хорошо». Мирошкин почему-то думал, что деньги, которые Шамиль отдаст Ирине на выкуп доли Коростелева в квартире на Красного Маяка, принесут выгоду не ему, Мирошкину, который там собирался жить, а тестю…

Шамиль Исаев был вовсе не похож на чеченцев в телевизоре — светлорыжий, гладко выбритый, высокий, в белой рубашке и темных шерстяных брюках от костюма (ох, уж эти привыкшие к местному климату южане!). Наверное, если бы Андрей не знал, кто перед ними сидит в кафе «Минутка» и пьет кофе, он никогда бы не догадался, что это чеченец, — так Исаев был похож на русского. Не походил он и на сумасшедшего. На вид их собеседнику могло быть и тридцать, и сорок лет — точнее определить не получалось. Чеченец с чувством пожал Андрею руку, поздравил со свадьбой и тут же сообщил, что они коллеги — он заканчивал истфак Термопольского пединститута. Вновь начались разговоры про «как дела». Из всего их общения с Шамилем, продолжавшегося около часа, Андрею запомнилось только повествование чеченца о его жизни — остальное время заняли никому не нужные рассказ о свадьбе Мирошкиных и обсуждение деталей научных изысканий Андрея — обе стороны все это время думали о другом, и каждая оттягивала разговор об этом «другом», хотя и по разным причинам — Мирошкины из страха перед Исаевым, а тот, наверное, потому, что разговор на тему завьяловских денег был ему неприятен. Кто навел беседу на рассказ о Чечне — Ирина или сам Шамиль, — Мирошкин не заметил, но все рассказанное Исаевым почему-то запомнил. Наверное, потому, что в то время еще оставался ученым, историком.

«Я только вернулся из Грозного. Отца навещал. Плохие там дела, — сказав это, Шамиль улыбнулся, как бы давая понять, что ему не очень удобно жаловаться, но иначе не скажешь — как федералы ушли, совсем жить стало невозможно. Особенно отморозки Бараева донимают — сплошные проверки на дорогах, документы требуют. Если видят в паспорте у человека фотографию, где на пиджаке есть значок о высшем образовании, тут же начинается: «У вас высшее образование? А не занимали ли вы при СССР руководящего положения?» А если занимал, значит, есть чем поживиться. И все под видом борьбы за независимость против русских. Обирают, людей крадут. Думаю отца вывозить сюда». Шамиль помолчал, отхлебнул кофе и продолжал: «Никогда не думал, что придется бросать наш дом в Грозном. Сколько сил потрачено на него, сколько денег! Когда мы жили в Казахстане, только и разговоров было о возвращении». Он повернулся к Мирошкину, как бы поясняя для него лично: «Деда с семьей при Сталине туда выслали. Дед в степи так и замерз. Отец остался совсем мальчик, жили там до 70-х годов. Я в Казахстане родился. Отец, конечно, власть ругал, обижался, и было за что. Как стало возможным, мы с ним в Грозный поехали. Раз, другой съездили на разведку — вроде бы ехать незачем. Пришли в свой старый дом, но там, ясное дело, другие люди живут. Осетины. К ним претензий, конечно, никаких не было — это уж шестые жильцы были после нашей высылки… (Отхлебнул из чашки.) Все равно поехали. Купили домик в частном секторе и начали его перестраивать — в общем, заново построили, с хорошим подвалом. Как знали, что может пригодиться… Отец стал директором продуктового магазина. Все вроде бы наладилось. Даже и обиды как будто старые отступили — отец реже вспоминал. Ну, конечно, не все хорошо было тогда. Вот я, например, почему поехал учиться в Термополь? Потому что в Грозном в университет было не прорваться — слишком большие взятки пришлось бы платить. Там ректор был тогда… Не помню фамилии… Еврей какой-то. Очень богатый. Его, кстати, потом первым украли. Тогда вся республика об этом говорила — дело громкое вышло. Потому что первое похищение человека за деньги. Родственники его деньги собрали, но похитители, как видно, не опытные еще, деньги взять не решились, а этого убили… Да, в общем, в Грозном поступить вряд ли бы удалось — у отца денег не хватало, нас все-таки три брата, я старший, всем надо. У меня еще и две сестры росло. Это вообще разорение сплошное. Вот меня общие знакомые привезли в Термополь к Петру Николаевичу и Ирине Алексеевне, они меня к экзаменам и приготовили. Совершенно бесплатно, да. Я и потом у Ирины Алексеевны английским занимался… (Поковырял ложечкой в мороженом.) Младшему брату повезло — он уже при перестройке поступал. Тогда после убийства ректора большой шум в газетах поднялся — обо всем писать начали. Видно, властям совсем уже ехать дальше некуда было. Поэтому, чтобы хоть как-то людей успокоить, возле университета в Грозном поставили мониторы, чтобы всякий мог подойти и попытаться сдать экзамен. Народу набралось вокруг, все стоят — смотрят. Вот мой брат взял и подошел к экрану и ответил на все вопросы. На другой день опять пришел — другой экзамен сдавать… Так и поступил. А что этим было делать? Кругом люди, шумят, подбадривают. В конце 70-х, когда я поступал, такое немыслимо было. Мы так радовались, что брат останется в Грозном жить. Дома все-таки. Это потом все поменялось… (Помолчал) В 88-м в Гудермесе собирались начать строить завод — удобрения делать. Огромный тогда митинг в Грозном собрался — тысяч пятьдесят пришло протестовать. Так необычно было. И все выступления с одним смыслом: «Центр хочет травить чеченцев химией». Все лето митинговали — Народный фронт организовывал. Ну и дальше уже митинги и не прекращались, только по другим поводам, но с тем же смыслом — против Москвы. Мы, правда, с братьями никуда не ходили — я тогда уже между Термополем и Грозным жил, жениться собирался, да и братьям не до того было — у отца какие-то попытались магазин отобрать, купили его у властей за взятки, мы не знали, что делать. Отец со мной тогда поехал к Петру Николаевичу — образованный человек, сын в ЦК работает. Он нас в Москву к сыну отправил, мы у вас на Ленинском проспекте несколько дней жили, помнишь, Ирочка? Валерий отца к юристу отвел хорошему, тот посоветовал обратиться в органы местного самоуправления и заключить договор об открытии в том же здании магазина с тем же направлением торговли, но под другим названием. Ловко тогда у нас все прошло — отстояли магазин. Если бы не отстояли — не знаю, как и выжили бы они в Грозном, когда все рухнуло… (Съел ложечку мороженого.) Как Дудаев к власти пришел, плохо стало — только на пропитание и зарабатывали. Русские уезжать начали. Кто поумнее, сразу уехал, как только митинги в Грозном начались. Они успели дома продать. Потом уже просто бросали, бежали. На их место всякая «деревня» понаехала. С гор спустились. Я как-то приехал, прошелся по городу, поразился — какие рожи! Я таких за все годы жизни в Чечне не видывал. Уровень культуры сразу упал. И митинги, митинги, митинги! И эти горные козлы на них едут и едут. А потом ходят по городу и высматривают дома, где еще русские живут. У нас соседка была — русская, пришли к ней двое, стали домом интересоваться. Отец сразу все понял, вышел с братьями. «Мы, — говорит, — уже дом у нее купили, она просто еще уехать не успела, уходите». Те ушли. Так она и осталась жить. Ее потом, уже в войну, убили свои — русские солдаты — по ошибке, что ли, или когда дом грабили, не знаю… (Помолчал, задумавшись.) Да! И как митинги в Грозном начались — сразу начались грабежи. Все магазины были разграблены. Нам повезло. Ведь сторожу платить нечего было — я же говорю: отец с братьями только на пропитание зарабатывали. Люди приходили, рассказывали о том, что в городе случилось, спрашивали, есть ли у вас сторож, не хотим ли мы нанять кого. Отец отвечал: сторож есть, но он глухой и малость сумасшедший, не выходит на улицу совсем, но сдуру может выстрелить. Уходили. Потом выяснилось, что разграблены были как раз те магазины, в которых сторожа были. Они и грабили. А у нас обошлось…»

Андрей и Ирина слушали внимательно, хотя оба не могли понять, зачем Шамиль посвящает их во все эти подробности. Было интересно, но хотелось поскорее перейти к тому, как плохо у них самих, в Москве. Мирошкин считал, что горцы не такие болтливые. Он был уверен — Шамиль хитрит, тянет время, пытаясь уйти от разговора о делах Завьяловых. Так, поговорит, поговорит, а потому встанет и откланяется, дескать, пора мне, спешу, извините. Но перебивать было неудобно. И где-то даже боязно — все они в конце концов зависели от доброго расположения этого рыжего в шерстяных штанах. Между тем Шамиль продолжал: «Когда война началась, мы сразу уехали. Тогда, в ноябре, я приехал в Грозный в гости — у отца был день рождения, да так и завис надолго. Помню, пролетел самолет и начал бомбить дом Дудаева. Странно, как в кино — маленькие черные бомбы посыпались вниз и начались взрывы. Воевать пошли те, кому хотелось, в основном молодежь — ну, эти, «деревенские», которые в Грозный приехали недавно и все по митингам бегали. Нам с братьями не хотелось. Поэтому, как только смогли из города выбраться, уехали. Жили здесь в Термополе у меня. У нас с Аллой тогда была однокомнатная квартира, но ничего, разместились. Вернулись только весной прошлого года. Отец еще радовался — кругом руины, а наш дом уцелел. Магазин разнесли, конечно. Чем жить неизвестно, но, главное, дом есть. Начали обустраиваться, я помогал… А потом федералы ушли. Летом. Очень хорошо помню, как на маленькой улочке возле нашего дома накапливались боевики, а потом пошли в центр города… Отец уже со мной в Термополь не поехал — остался дома. И братья остались…»

Он замолчал. «М-да-а… Страшное время», — задумчиво произнес Мирошкин, понимая, что сказать что-нибудь нужно, но так и не придумав ничего лучшего. Ирина робко начала: «Знаешь, Шамиль, я тебе очень сочувствую, понимаю, что сейчас, возможно, не время… Но у нас очень положение тяжелое. У родителей денег совсем нет, им даже квартиру снимать не на что. А дядя грозит судом, собирается их выписать из той квартиры, в которой мы сейчас живем… В общем, не мог бы ты нам хоть какие-то деньги отдать? Может быть, занять у кого-нибудь?» Шамиль улыбнулся величественно-презрительно.

— А сколько нужно денег? — он как бы давал понять, что, несмотря на невоспитанность и черствость Ирины, приставшей к нему со своими пустяками после того, как им излили душу, Шамиль — сильный мужчина и не может отказать ей в помощи.

— Тринадцать тысяч долларов, — пролепетала Мирошкина, решив видно просить с запасом.

— Когда нужны деньги? — неприятная улыбка не сходила с лица чеченца.

— Вообще сейчас, но мы можем еще месяц потянуть…

— Хорошо, — Шамиль поднялся со своего места, оставив на столе денег достаточно для оплаты съеденного и выпитого ими троими, — к середине сентября деньги будут. Раньше не смогу. Ну, все, мне пора. Еще раз поздравляю со свадьбой.

Он пожал руку Андрею.

— Прости нас, пожалуйста, — Ирина, вся красная, едва могла смотреть в лицо Исаеву.

— Да ладно, — Шамиль махнул рукой и вышел на улицу…

Весь вечер в квартире стариков Завьяловых царила эйфория.

Казалось, все проблемы решены. Бабушка даже достала припасенную в шкафу бутылку шампанского — подарок кого-то из учеников. Выпили за успех дела. Всех несколько смутил дедушка, разволновавшийся и в самый разгар веселья попросивший Ирину: «Аринушка, ты как приедешь в Москву, поговори с сыном. Не могу понять, почему они никак себе хоть какую-то квартиру не купят. Время идет, да и страшно, наверное, такие огромные деньги при себе держать?» Ирина растерянно посмотрела на бабушку и принялась успокаивать Петра Николаевича: «Не волнуйся, де, я с ним обязательно поговорю». Мирошкин вдруг понял: старик не знает всей правды, не знает того, что Шамиль забрал у Петровича не часть, а все деньги целиком… Веселье куда-то пропало. Честно говоря, Андрей не видел повода радоваться. Почему этот Шамиль, зная о тягостном положении Завьяловых в Москве, сам не предложил денег, не поинтересовался, как у них дела? А если не интересовался и не собирался предлагать, то с чего это вдруг будет помогать теперь? Да и странный он был, этот чеченец. Тот благостный образ, который рисовался Исаевым в кафе, образ человека интеллигентного, миролюбца и страдальца, как-то диссонировал с тем, как ловко этот горец отбил Петровича у бандитов и выкачал из него все деньги. Мирошкину показалось, что и жена в глубине души разделяет его опасения, но поддерживает бабушку, стараясь наигранным весельем заглушить в себе сомнения.

* * *

«… И, как только что стало известно из достоверных источников, биснесмен Петр Колтыгин, более известный в криминальных кругах как Петя Цветомузыка, жив», — услышав это, Андрей Иванович с изумлением воззрился на экран телевизора. Было около половины двенадцатого, Мирошкины только что спровадили тестя, так и не дождавшегося звонка из Венгрии. Между тем телеведущая — молодая девка в низко расстегнутой на плоской груди рубашке и пиджаке — продолжала: «Еще днем, после просмотра репортажа с места событий, у зрителей возник вопрос, почему тело Петра Колтыгина выносят из подъезда вперед головой, а не ногами? И вот теперь наконец ситуация прояснилась. Оказалось, имитация убийства авторитетного бизнесмена проводилась милицией с целью сорвать покушение на Колтыгина и выявить возможных заказчиков готовившегося убийства. Мы попросили прокомментировать события…»

— Ты знаешь, мама говорила с дядей Колей… Они, оказывается, потеряли деньги, которые мы им заплатили за квартиру, — отвлекла Ирина мужа от комментариев, которые давал в телевизоре крупных габаритов полковник милиции.

— Как потеряли?!

— Сережа предложил родителям вложить деньги в банк, где он работает, чтобы получить проценты и купить ему отдельную квартиру. Они и согласились. Банк в августе лопнул, Сергея уволили. Так что у него теперь ни денег, ни работы. Дядя Коля в больницу слег. К нему моя мама ездила вчера.

— А зачем она ездила?

— Ну как? Ты же знаешь маму, все-таки он ее брат.

— Он же ее в тюрьму вместе с нами со всеми грозился посадить!

— Ну, это он горячился…

— Так вы что же это теперь?! Планируете дружить домами?

— Я — никогда.

Андрей Иванович удовлетворенно кивнул головой, давая понять, что полностью разделяет решение супруги. Нет, после сказанного ею смотреть телевизор больше не было никакой возможности. До него постепенно начал доходить смысл сказанного Ириной. Деньги! Десять тысяч долларов, давшиеся с таким трудом, пропали даром! И у Коростелевых их нет, не пошли они им впрок, и они с Иркой остались все в долгах! Ради чего же тогда?..

Да, тогда его недоверие к Шамилю оказалось справедливым. Год назад, в конце августа, Мирошкины вернулись из Термополя в Москву, затем минули сентябрь и октябрь, а чеченец и не думал раскошеливаться. Ирина нервничала. Они каждый день ругались. Ирину Алексеевну, заявившуюся было к Шамилю домой, Алла Исаева почти выставила за дверь. Старушка потом звонила внучке и, таясь от дедушки, которого она, судя по всему, и тут оберегала от правды, плакала, ругала и Шамиля, и дядю Колю. «Вот ведь какие люди, — поражалась она, — всего им мало. Да нас, когда мы после войны приехали в Термополь и не знали, где жить, приютили совсем посторонние люди — семья коллеги Петра Николаевича. Они, как узнали, что нам отвели класс в школе, тут же отдали в своей двухкомнатной квартире одну комнату. «Живите, — говорят, — пока, нам и одной хватит». И ничего нам не надо было. Первая мебель, которую мы заимели, — двадцать ящиков из-под тротила. Я их вымыла, а дедушка по комнате расставил. Посторонние люди нам помогли, а ведь Николай — брат Тани, и Шамиль нам был как родной…»

Нет, дядя Коля вовсе не собирался довольствоваться тем, что имел, а уж тем более делиться. Правда, он, успокоенный обещаниями Ирины, подождал до конца сентября, но затем, как бы собравшись с силами, они с тетей Светой взялись за Мирошкиных с удвоенной энергией. Вновь посыпались телефонные звонки и письма в милицию. Еще один раз дядя Коля приходил лично и довел Ирину до того, что она, схватив с полки икону (подарок Татьяны Кирилловны), кинулась в ноги Коростелеву, заклиная его уйти. Тот, слегка смутившись, убрался, но не отступил. В таком аду Мирошкины прожили до конца ноября. Нервы у Ирины сдали, когда тетя Света наконец прокляла ее и пожелала, чтоб у племянницы никогда не было детей. С Ириной сделалось дурно, она упала на диван и начала биться в конвульсиях. Плакать женщина не могла, хотя и пыталась, но вместо рыданий из ее горла вырывался жуткий хрип. И это было страшно. Мирошкин бросился ее успокаивать, и… супруги приняли решение сами собрать десять тысяч долларов. Как он на это согласился, Андрей объяснить не мог. «В конце концов, — решил он, — поскольку покупку доли площади будем оформлять на Ирину, эта выкупленная половина квартиры будет считаться совместно нажитым имуществом, а раз так — пять тысяч долларов всегда можно будет с них потребовать».

Дядя Коля принял известие о согласии Мирошкиных заплатить так, как принимают безоговорочную капитуляцию противника — с радостью, хотя и без сильных внешних ее проявлений. Андрей не ждал от Коростелева такого неожиданного спокойствия, настолько эмоционально тот добивался денег. Возможно, и сам Коростелев поначалу не до конца осознавал, что у него все получилось. Он даже попытался, для верности, еще немного поугрожать. Но особенно в этот раз не увлекался. Напоследок дядя Коля выговорил условие: оформление сделки будет производиться за счет Мирошкиных. Это должно было стоить им еще без малого одной тысячи долларов. Но возражать не стали — все-таки не тринадцать тысяч. На сбор денег Андрею и Ирине давалось время до Нового года. Среди их знакомых не было человека, способного одолжить такую гигантскую сумму разом. Сами Мирошкины, конечно, имели сбережения, но то были крохи. Родители Ирины не располагали и этим. Впрочем, Петрович дал им телефон некого Анатолия, сына его хорошего знакомого. Анатолий (или просто Толя) трудился в «Мариэле» — крупной компании по обороту недвижимости в Москве. Он обещал помочь с оформлением документов. Андрей обратился к своим в Заболотск, и старшие Мирошкины, поохав-поахав и в очередной раз прокляв Петровича, передали сыну тысячу долларов сроком на год. С подружек Ирины удалось собрать от ста до двухсот долларов на разные сроки — в общей сложности получилась тысяча семьсот долларов. Еще тысячу Ирина заняла у коллеги — лаборантки с кафедры истории России. Это была богатая женщина, успешно вышедшая замуж за однокурсника, сделавшего капитал в период приватизации. Она работала в педуне просто для того, чтобы не скучать дома, — детей у нее пока не было. Общаясь на кафедре с интеллигентными людьми, эта дама отдыхала от общества тех полубандитов и откровенных бандитов, с которыми ей приходилось дружить дома. Больше тысячи она дать не могла — деньги были нужны на покупку новой мебели, да и перед неуклонно надвигавшейся деноминацией разбрасываться долларами не хотелось. Мало ли что? От нее тысячу Мирошкины получили также на год, но под процент — вернуть предстояло уже тысячу сто. А вот источник получения еще одной тысячи Ирина не хотела называть несколько дней, до тех пор пока Мирошкин не начал шутить, что жена получила эти деньги от любовника.

— Ты так шутишь потому, что уверен: у меня нет любовника. Ты, видно, думаешь, что я и понравиться никому не могу, — в голосе жены Мирошкину послышались знакомые грозные нотки, предвещавшие скорую истерику.

— Вовсе нет, но ты же не говоришь, от кого эти деньги и на каких условиях. Вот я и пошутил… Неудачно.

— А ты почти угадал — деньги мне дал мужчина. Нет, он, конечно, не мой любовник. Я слишком порядочная и изменять мужу не собираюсь, даже когда он относится ко мне так, как ты.

— Так, как я? Да я влезаю ради тебя в долги…

— Ты это делаешь и ради себя! Ладно, я объясню. Эту тысячу мне дал Паша — мой хороший знакомый. Он ухаживал за мной до того, как я стала встречаться с тобой. Звал замуж.

— Ах, это он, значит, зарабатывает восемьсот долларов в месяц?

— Сейчас уже значительно больше.

— Вот как?! А чего же ты у него так мало взяла?!

— Ну как тебе объяснить? Он теперь женат, у них ребенок родился… Ему неудобно объяснять жене. Сколько мог, столько и дал. Тоже на год.

— Так он женился?! Упустила ты свое счастье. Приходится теперь жить с недостойным человеком. Что ж ты так промахнулась, Ирочка?

— Дура была. Теперь-то я знаю, что выходить замуж надо не за того, кого любишь, а за того, кто любит тебя…

Таким образом, у Мирошкиных собралось почти пять тысяч долларов. Больше занимать было не у кого. Узнали, правда, что Слава продал машину, выручив две тысячи долларов, — кинулись к ним. Отказ. Друзья собираются вложить деньги в новый автомобиль! Ну, действительно, не оставаться же им без машины? Но все-таки, все-таки… Андрей Иванович был твердо убежден, что последние два нервных месяца уходившего 97-го года он вряд ли сможет когда-нибудь забыть! Хотя кто же тогда знал, что последние месяцы нового, 98-го, будут казаться намного страшнее?

Спасение все-таки пришло из Термополя, но в роли «бога из машины» выступила Ирина Алексеевна Завьялова, а не Шамиль Исаев. Бабушка отправилась к родителям одного из своих учеников, людям очень обеспеченным («Постоянно на Канарах отдыхают», — оценила степень их благополучия Ирина Алексеевна), и те легко дали ей в долг шесть тысяч долларов на три года и без всяких процентов. Мирошкин был потрясен — люди даже не взяли расписки, а ведь Завьяловой теперь за восемьдесят и не факт, что она протянет эти три года! Оказывается, есть еще хорошие люди. Даже среди богатых! Впрочем, это событие вовсе не изменило отношения Ирины Алексеевны к богатым людям вообще…

За деньгами предстояло ехать в Термополь, точнее лететь — везти такое богатство поездом было попросту страшно. Ирина взяла билет и отправилась во Внуково, Андрей проводил ее и оставил в аэропорту — лететь вдвоем было накладно. Как назло, погода оказалась нелетной, и, проведя в зале ожидания сутки, Мирошкина вернулась домой уставшая и, уже привычно, на нервах. И тогда Ирина Алексеевна выехала в Москву сама. На поезде. С деньгами. Что подвигло ее в столь почтенном возрасте отправиться в столицу и как решилась она оставить дедушку дома одного, оставалось только гадать. Боялась ли она держать шесть тысяч долларов дома? Беспокоилась ли о своем драгоценном сыне, как бы его не выписали из квартиры? Или ей хотелось посмотреть, как они тут все живут в Москве после случившегося? Как бы то ни было, старушка оказалась в столице, привезя на себе деньги, замотанные в какие-то тряпки и примотанные к ее телу длинным узким мешком, на самом дне которого лежали вожделенные зеленые бумажки. Пять тысяч бабушка отдала Ирине на квартиру, еще пятьсот отвезла сыну, «чтобы они там не голодали», а последние пятьсот также вручила внучке, наказав давать Петровичу понемногу, чтобы он сразу все не спустил. Проведя в столице три дня и вдоволь наплакавшись, наблюдая убожество, в котором теперь жила семья сына, бабушка отправилась восвояси. Оставленные Ириной Алексеевной для Завьяловых пятьсот долларов Ирина (правда, с их мрачного согласия) присовокупила к тем, которые предстояло отдать дяде Коле… Андрей с удовлетворением разложил на диване американские деньги с портретом одутловатого президента. Сто шесть бумажек! Из них только четыре принадлежали Мирошкиным месяц назад. Так много денег сразу ему никогда не приходилось держать в руках раньше. И наверное, не придется держать после. Он сложил их в пачку и попробовал ее на вес. Это настоящие деньги, не рубли. И этот миг он не забудет никогда. Ирина молча следила за происходящим, сидя на диване. И тут до Мирошкина вдруг дошло — штор на окнах у них до сих пор нет, листва на деревьях давно опала, и он, ярко освещенный люстрой, стоит посредине комнаты, помахивая толстой пачкой долларов на виду у жильцов из дома напротив. Андрей бросился к окну и начал внимательно всматриваться в окна. Нет, в тех окошках, из которых мог бы открываться вид на их комнату, было или темно, или никого не было видно. Слабое утешение! Он достал полиэтиленовый пакет, выключил свет, уложил в пакет деньги, а затем засунул их в спину большой пушистой белой обезьяны — мягкой игрушки, подаренной кем-то из друзей Ирки на свадьбу. Там для подобных вложений был вшит специальный мешочек, закрывавшийся на молнию. В спине обезьяны десять тысяч шестьсот долларов и пролежали до момента передачи денег дяде Коле. Периодически то Андрей Иванович, то Ирина подходили к игрушке и для успокоения щупали плотный сверток. Открывать молнию они не решались даже для того, чтобы доложить новые купюры, которые накопились за последующие месяцы, пока шли очередные препирательства с дядей. «Пусть лежат отдельно, — решил Андрей, — если залезут воры, они сначала найдут эти, отдельные, и, может быть, подумают, что больше ничего нет». Он тогда практически перестал ездить в библиотеку и архив — скорее, скорее домой, проверить, все ли на месте! Ирина приходила уставшая — много времени отнимал сбор документов для оформления сделки — половину квартиры дядя продавал ей. Всеми ее действиями руководил Толя, в одиночку она бы точно не справилась! Мирошкины совсем извелись от страха, документы, имевшие срочный характер, были давно готовы, а дядя Коля все не сдавался.

Причиной новых разногласий стала процедура передачи денег. Дядя хотел, чтобы деньги ему вручили сразу после подписания договора, а Ирина настаивала на том, чтобы Коростелев к тому времени еще и выписался из квартиры. Тот был не против, но к жене обещал прописаться только после получения денег. И опять дядя Коля обвинял Завьяловых и Мирошкиных в том, что они хотят его обмануть, правда, в милицию уже не бегал — как видно, опасался указывать милиционерам место хранения десяти тысяч долларов. Конечно, нервы он продолжал трепать, но и Андрей, и Ирина чувствовали себя теперь намного увереннее — ведь искомые деньги у них были. Истерики дяди Коли их больше не пугали — пусть себе бесится, старый идиот. Выход из заколдованного круга предложил Толя, как-то позвонивший и поинтересовавшийся, отчего они не приходят оформлять сделку, если у них есть и деньги, и все документы на руках? «Ну, это обычное дело, — не удивился он, узнав причину задержки, — Старый человек, всего боится… Хотя и странно… Вы ему предложите передать деньги через депозитарий. Это удобно: вы кладете деньги в сейф, он подписывает бумаги. После этого вы уже деньги забрать не можете, но и он их получит только после выписки». Идея понравилась и Андрею, и Ирине, и вообще всем, кому они о ней рассказывали, — всем, кроме дяди Коли. Он опять не соглашался, причем главным аргументом теперь было то, что так относиться друг к другу нельзя — «сейфы какие-то» — ведь они же родственники! То, что дядя Коля вспомнил об их родстве, казалось просто смешным, Мирошкины были твердо убеждены, что день продажи дядей квартиры станет днем их последней встречи с кем-либо из Коростелевых.

Прошел Новый год, Мирошкины скромно отметили годовщину совместной жизни — праздник устраивать не было настроения, и не только из-за квартирного вопроса. Оба супруга чувствовали, что не получили от брака того, чего ждали. Ирина в самый день годовщины устроила очередную истерику, согласовывая с мужем список приглашенных друзей, опять пыталась выставить его из дому, а он не ушел сгоряча только потому, что в белой обезьяне лежала тысяча долларов, принадлежавшая его родителям. Ну, в самом деле, не оставлять же их этой? Не будь родительской тысячи, которую в тот момент неудобно было забрать, он бы ушел и не пропал — Мирошкин был в этом уверен — спокойно дописывал бы диссертацию, в меру работал, не имел долгов, а потом женился на дочери какого-нибудь генерала с квартирой и горя не знал. Что в Москве мало таких, как Костюк? И среди них разве не может оказаться той, которая клюнет на него так, как клюнула Завьялова? По прошествии со дня свадьбы года, твердо осев в Москве на улице Красного Маяка и кое-что подзабыв, Мирошкин теперь высоко оценивал свои шансы. Вот, казалось, если б не эта тысяча в обезьяне…

Потом они, конечно, помирились, хотя друзей так и не позвали, а после старого Нового года дядя Коля сдался и согласился на депозитарий. Заключение сделки и помещение денег в сейф назначили через месяц. Накануне старик Коростелев позвонил, как бы желая уточнить, «все ли остается в силе», и напоследок огорошил племянницу: «Только, Ирочка, я прошу вас с Андрюшей обратить внимание на то, что деньги я возьму, только если они все будут новыми стодолларовыми бумажками». Ирина в изнеможении повесила трубку — почти все деньги, привезенные бабушкой, были старые — с маленьким портретом президента. На другой день, выпотрошив обезьяну и взяв с собой все имевшиеся в доме доллары, они поехали на ВДНХ — там располагалась «Мариэль». Выйдя из метро, зашли в первый попавшийся крупный обменник и поменяли старые доллары на новые, заплатив приличные комиссионные. Затем, почти бегом, подошли к трамвайной остановке, все время оглядываясь, — Мирошкиным казалось, что от самого обменного пункта за ними кто-то следит. И в трамвае они ехали, напряженно всматриваясь в лица окружающих — не замышляют ли чего недоброго? Но обошлось.

В конторе их уже ждали Толя, делавший вид, что он не знаком с Мирошкиными, женщина-нотариус, которая, как предупредил Толя, также была «на их стороне» и, конечно, дядя Коля со своим сыном Сережей. И Толю, и Сережу Мирошкин видел впервые. С первым дела вела исключительно Ирина, Андрей лишь пару раз поговорил с ним по телефону, но именно таким он себе и представлял этого делягу — худощавый, лет тридцати, мелкий самоуверенный хищник. А вот Сережа его поразил. Зная о том, что дядя Коля не позволил сыну жениться на любимой женщине, Андрей представлял себе Коростелева-младшего романтичным молодым человеком, томившимся под игом идиота-отца и стервы-матери. Все это были иллюзии. Сережа был такой же огромный и жирный, как дядя Коля, мужик лет тридцати пяти, с «фирменными» коростелевскими мутными глазками, к тому же заплывшими жирными щеками. Разве с такой внешностью можно испытывать хоть какие-то сильные чувства? Мирошкин понял, что и он, в свою очередь, не понравился Сергею, — тот его демонстративно, все время, пока они были в «Мариэле», игнорировал, а когда Андрей пытался «подавать голос», рассматривал с брезгливым удивлением, как бы спрашивая: «А ты кто такой?» Коростелевы вообще предпочитали общаться исключительно с Толей. «Сотрудник фирмы» у них отрицательных эмоций не вызывал, хотя странно — они ведь могли предположить, что Ирина привела их именно сюда не случайно.

Толя попросил документы. Одна из справок, представленных Ириной, не годилась — оказалась просроченной. «Не страшно, — успокоила стороны нотариус. — Можно и без нее подписывать. А справку Ирина Валерьевна потом довезет. Деньги при вас?» Ирина достала из сумки тугой сверток. Коростелевы согласились, что отсутствие одной справки несущественно. Более всего их волновали деньги. «Мы хотели бы взглянуть», — голос у Сергея был выше, чем у его отца, и довольно противный. Ирина сняла с пакета резинки, развернула и выложила десять тысяч долларов новыми банкнотами. Сергей сел за стол и пододвинул к себе пачку. Для начала он пересчитал деньги — быстро-быстро, как будто всю жизнь только этим и занимался, даже не подумаешь, что он специалист по компьютерам. После этого всмотрелся в каждую купюру, поднимая ее к свету. «Может быть, у нас проверим», — предложил Толя. Сергей отрицательно покачал головой. Он положил стопку денег перед собой и начал производить действия, непонятные окружающим. Коростелев-младший брал каждую купюру, тер ее пальцами, при этом безотрывно на нее глядя, отклонял от себя, затем наклонял то вправо, то влево. На второй тысяче Толя не выдержал: «А что вы делаете?» Сергей дружелюбно посмотрел на него — Анатолий определенно был ему симпатичен — и пояснил: «Проверяю деньги, не фальшивые ли, а то от Завьяловых всего можно ожидать. У настоящих долларов бумага особая на ощупь, а глаза президента, как бы ты бумажку ни вертел, всегда смотрят в твои глаза». Процедура продолжалась. Рядом с первой пачкой потихоньку начала расти вторая — проверенная. Толя растерянно улыбнулся и посмотрел на Ирину. Та ответила ему презрительно-недоуменной улыбкой и пожала плечами. Но вот Сергей отложил отдельно одну стодолларовую банкноту, вторую… К концу проверки в третьей, тонкой пачке уже было не менее десяти бумажек — Андрей считал, получилось десять, но про себя он определил именно так: «не менее десяти». В голове пронеслось: «Тысячу долларов забраковал. Что же это? Неужели в банке нам всучили?» Но это был еще не конец. Закончив игру с долларами в гляделки, Сергей вновь положил перед собой те, «сомнительные» деньги. Теперь на столе появились лупа, перочинный ножик и ластик — Сергей всмотрелся в верхнюю бумажку из тонкой пачки через лупу, потер ее ластиком, еще раз вгляделся в лицо Франклина и… положил сто долларов к проверенным. Взял вторую бумажку. Ее он уже не только потер ластиком, но и поскреб ножичком. И она прошла проверку. Коростелев потянулся за третьей… Больше всего сомнений у него вызвала шестая бумажка. Ее он не только тер и скреб, каждый раз всматриваясь в лупу, но еще и мял и ковырял ножиком на сгибе. Андрей посмотрел на жену. Ирина, страшно бледная, как загипнотизированная смотрела на руки двоюродного брата. Ее губы что-то беззвучно шептали. «Молится, — понял Андрей Иванович, — хотела еще и в церковь сходить, я отговорил — за этим в церковь ходить неудобно — теперь, если что, виноват буду». Но обошлось — все сто бумажек наконец оказались в одной пачке. Сергей в изнеможении откинулся на стул — по его толстым щекам тек пот, был мокрым и затылок. Деньги можно было нести в хранилище.

«Ну, что? Можно подписывать договор?» — Толя нервно взглянул на часы, как видно, процедура проверки денег с какого-то момента перестала его развлекать. Сергей согласно кивнул головой. Толя положил перед дядей Колей заранее составленную бумагу с текстом договора. Но Коростелев-старший вдруг отодвинул ее от себя.

— Пусть он, — дядя Коля неожиданно указал пальцем на Мирошкина, — пообещает мне выплатить дополнительно к этим десяти еще две тысячи долларов.

— Помилуйте, Николай Кирилыч, за что же это? — из-за волнения Андрей начал изъясняться каким-то высоким стилем.

— А упущенная выгода? Вы в квартире сколько живете? А сколько времени она уже не сдается? Вот то-то же! Две тысячи.

Мирошкин был готов убить Коростелева. Ему вдруг стало ясно, почему дядя Коля не хотел выписываться из квартиры до получения денег — надеялся еще и за выписку денег срубить.

— Мы об этом не договаривались! Вы сказали десять тысяч и оформление… У нас просто нет таких денег.

— Ну, а раз нет, договора не будет, — Коростелев подмигнул Анатолию, как бы давая понять: «Мы-то с тобой тертые калачи, нас-то не проведешь». Толя стоял, открыв рот.

— Как вам, дядя Коля, не стыдно?! — вступила в разговор Ирина, — Радуйтесь, что мы вообще вам согласились эти деньги заплатить. Квартира должна была достаться тому, кто раньше…

Дядя Коля махнул рукой и пошел к дверям. И он бы, наверное, ушел, если бы не нотариус, о присутствии которого все как бы забыли. «А разве это имеет отношение к сделке», — только и сказала она, но этого было достаточно, чтобы Толя наконец опомнился. «Николай Кириллович, — «сотрудник фирмы» встал в дверях, — я не понимаю, что происходит? Вы о чем договор подписываете? О продаже квартиры! При чем здесь деньги за сдачу жилплощади? Это отдельный договор! Вот о нем вы и будете договариваться после подписания. А сейчас не надо. И говорить об этом даже не надо. Кто же подписывает под видом одного договора два? Ведь это мошенничество. Подсудная статья». Коростелев-старший остановился. Неизвестно, произвели ли на него впечатление слова Анатолия, оценить юридическую составляющую которых никто из присутствующих, за исключением, быть может, нотариуса, не мог, или старик и правда понял, что перегнул палку, но он остановился и взглянул в лицо сыну своими тяжелыми мутными глазами. Сергей кивнул. Дядя Коля вздохнул и со словами: «Ладно, потом поговорим» — вернулся к столу. Бумаги были подписаны, заверены, деньги уложены в ячейку. На другой день Ирина получила недостающую справку и завезла ее Толе. Еще дня через три документы на выкупленную половину квартиры уже были на руках у Мирошкиных, а в конце февраля Толя сообщил, что дядя Коля забрал деньги из хранилища, следовательно, выписался. Мифические деньги за проживание ему, конечно, никто и не собирался выплачивать.

Так, Коростелевы получили десять тысяч долларов, которые, как теперь стало известно, они потеряли, Ирка приобрела половину однокомнатной квартиры, в которой она с мужем и так жила, а Андрей Иванович, в дополнение к возможности спокойно жить с нелюбимой женщиной на ее жилплощади заполучил неразрешимую проблему в виде колоссального долга, пусть и растянутого для возвращения на три года. За прошедшие с момента заключения сделки восемь месяцев Мирошкины, едва сводя концы с концами, умудрились выплатить по тысяче долларов родителям Андрея и этому Паше. Ему Ирина захотела отдать деньги в первую очередь. Поскольку у ее подруг они набрали по мелочи и часто на неопределенный срок, об этой части долга они даже и не думали. Не беспокоили их и шесть тысяч, занятых бабушкой у каких-то термопольских «олигархов», хотя и эти деньги висели на совести Мирошкиных. В конце концов впереди еще целых три года. Так казалось летом, до обвала. Теперь, конечно, перспектива возвращения такой кучи денег было весьма туманной. Но все-таки еще целых два года. «В конце концов бабушка старенькая», — приходило иногда в голову Андрею Ивановичу. Его очень беспокоил долг в тысячу сто долларов, срок возвращения которого неуклонно приближался, а заветный «обезьяний» тайник был пуст. А между тем кредитор-то был ох какой опасный!

Вспомнив все это, Мирошкин поежился. Его охватили нехорошие мысли: «Уже октябрь. Поставят на счетчик, потом, как водится, продай квартиру… Или просто убьют! Или покалечат! Проклятое время. И еще этот Петрович…» Андрей Иванович обернулся к жене, с чем-то возившейся в коридоре.

— А папа только за этим и приезжал? Ну, в смысле, кроме позвонить?

— Нет, не только.

Андрей Иванович напрягся. Тесть практиковал приезд с займом незначительных сумм денег, которые с него, разумеется, никто потом не спрашивал. Мирошкину это очень не нравилось, он выдержал пару тяжелых разговоров с женой, после одного из которых она все-таки отказала отцу в очередном вспоможении. После этого Ирка проплакала всю ночь и дня три не разговаривала с мужем. Что же касается Петровича, то он просто поменял тактику — теперь, перед его появлением на улице Красного Маяка, внучке предварительно звонила Ирина Алексеевна и затягивала свою привычную песню о том, что «сын и мальчишки голодают». Иногда она плакала. В результате деньги Петрович все-таки получал… «Впрочем, — подумал Андрей Иванович с надеждой, — возможно, дело вовсе не в этом. Может быть, у ребят что-нибудь опять случилось?» С братьями Завьяловыми почему-то всегда что-нибудь да случалось. Младший числился в вечерней школе (Мирошкин с удивлением узнал, что такие еще сохранились) и собирался в охрану того же пельменного склада, при котором уже служил старший. Благодаря этому обстоятельству Завьяловы регулярно имели на столе «списанные» пельмени. Братьев почему-то регулярно били на улицах хулиганы, что Андрея Ивановича особенно поражало, — за все годы жизни в Москве ему ни разу не довелось оказаться жертвой уличного насилия. Но дети Валерия Петровича как будто притягивали к себе приключения… Однако то, что сообщила мужу Ирина, явно выходило за рамки привычного и даже отвлекло его от дум о долгах, бандитах и «счетчиках».

— Хозяева гонят родителей с квартиры, — трагично выдохнула из себя Мирошкина.

— Как?

— Ну, этот Леша — хозяин — приехал проверить, как идут дела с ремонтом, видит, что ничего не сделано… В общем, дал им три дня на выезд.

— Этого следовало ожидать. Ах какой молодец этот Леша — сразу все понял. Не удалось Петровичу его развести, как тех, из «Отрадного».

— По-моему сочувствие у тебя должны вызывать мои родители…

— А они, представь, его не вызывают. О чем думали твой отец и братья? Ну, братья — ладно. А он-то — взрослый человек. Или надеялся на то, что обвал рубля переполнит чашу народного гнева, начнется всеобщая забастовка, по улицам Москвы забегают толпы народа, как в октябре 93-го, шахтеры перестанут перекрывать железные дороги и стучать касками о мостовую Горбатого мостика, а вместо этого вытащат из нее камни и возьмут власть в свои руки? А после этого ЦК опять въедет в дом на Старой площади и начнет расправляться с врагами народа?! А Валерия Петровича как пострадавшего позовут в правительство?! И уж тогда ему не придется ни за что платить!

Лицо у Ирины сделалось непроницаемым:

— Я не знаю, за что ты так ненавидишь моих родителей, но хотя бы в отношении меня ты мог быть более деликатным. Ты разве не видишь, как мне плохо? Как у меня болит душа? Или тебе совсем на меня плевать?

Андрей Иванович промолчал, поджав губы и глядя в работавший без звука телевизор, — там Николай Фоменко раздевал до трусов и букета цветов очередную девицу, решившую позвездить в его «Империи страсти». Откуда-то сверху раздавались крики — то гуляли соседи. Кто-то кому-то что-то пьяно доказывал, слышалось вечное русское: «А вот у них… А вот у нас…» Мирошкин почему-то вспомнил последний сегодняшний рассказ тестя — о производстве водки: на заводе «Кристалл» раз в неделю меняют какие-то фильтры, а по этикетке на бутылке можно определить, в какой день после обновления фильтра водка изготовлена и каково ее качество…

— Ну и что они теперь намерены делать, — Андрей Иванович постарался продолжить разговор, максимально смягчив тон.

— По-моему, это конец, — Ирина тоже подавила в себе раздражение, — на прежних условиях они квартиру не снимут, а если платить — требуют самое меньшее триста долларов в месяц, и это после кризиса — раньше брали пятьсот. У родителей никаких денег нет… В общем, папа поедет в Термополь, будет пытаться еще переговорить с Шамилем, мальчишек я пристрою в наше общежитие МПГУ, мама поедет жить к подруге… Все это, конечно, временно, но хоть как-то… Единственный, кого никуда не денешь, — Амир… Мы с папой поговорили, и я хочу тебя попросить: давай Амира возьмем к себе.

— Куда? К себе? Сюда? Овчарку?! Да еще такого идиота, как этот ваш Амир?! Ни за что!

— Андрюша, но ведь не выгонять же его на улицу. Он уже старый…

— Вот и усыпили бы его. Он бы сразу и, главное, легко отделался, чем так-то мучиться с твоими…

— Андрей, что ты говоришь! Усыпить Амира! Да как же это! Я ведь его щенком помню, какой он был хороший, толстый, добрый…

— Да, да, почти как Валерий Петрович в детстве!

— Держи себя в руках!

— Я и держу. И тебе советую включить голову! Где здесь можно разместить вашего кобеля?

— Он может спать на кухне… Что ты бесишься?! Радуйся, что хоть все к нам не переехали. Бабушка и такой вариант, кстати, предлагала.

— С нее станется!

— Да, она считает, когда беда — все должны помогать другу другу. А мои родители не хотят нам жизнь портить. Создают тебе комфортные условия. За свой счет, между прочим. А ты из-за собаки…

— Да, из-за собаки! У нас и так дома бардак, все в пыли и грязи, вещи везде навалены твои… А ты еще хочешь собаку взять! Представляю, что в квартире будет твориться! Ты когда в последний раз убиралась-то?!

Ирина бросилась из кухни, и спустя несколько секунд из комнаты послышался какой-то шум — там что-то вынимали из коробки. Затем загудел пылесос — один из подарков на свадьбу. «Совсем с ума сошла — первый час ночи», — Андрей Иванович побежал следом за женой. Ирка, как-то чересчур стремительно двигаясь по комнате, водила хоботом пылесоса по ковролину, расшвыривая в разные стороны попадавшиеся ей на пути стулья. Андрей не успел даже слова сказать, как один из стульев попал в книжную полку и разбил стекло. Женщина выключила машину, растерянно взглянула на осколки, на мужа, заметила, что происшествие его задело. «Будешь меньше книжного барахла покупать, — удовлетворенно сообщила она Андрею Ивановичу, — а то завалил пол квартиры, жить уже негде стало». Теперь взъярился Мирошкин, вернулся на кухню и принялся методично брать с подоконника цветочные горшки с иркиными фиалками и разбивать их об пол — разбил все три в какие-то несколько мгновений. Появившаяся на кухне жена вскрикнула и устремилась в комнату, Андрей Иванович услышал, как она открыла окно, послышался хруст осколков — Ирина подошла к книгам. Когда он вошел в комнату, Мирошкина собиралась вышвырнуть на улицу несколько его книжек, выхваченных из разбитой полки, — по крайней мере держала их в руках, стоя у открытого окна. «Главное — спокойствие», — решил Андрей Иванович.

— Только попробуй выбросить — жалеть будешь всю оставшуюся жизнь, — сказав это, Мирошкин не придумал, что он еще такое сделает Ирине, о чем она будет жалеть «всю жизнь», но угроза возымела действие. Ирка бросила книги на пол, опустилась следом за ними и зарыдала.

— Ненавижу тебя, — почти прорычала она, — всю жизнь ты мне испортил! Взял и украл жизнь! Вор! Зачем я только связалась с тобой?

— Как зачем? — Мирошкин вполне овладел собой и принял в разговоре с женой язвительно-издевательский тон. — А кому ты была нужна? Ну, кроме этого твоего Паши, которого я ни разу не видел и не знаю, что он из себя представляет. Да и то, быстро он тебя позабыл — жена, ребенок у него… Так что я — твой последний шанс. А потому выбирай выражения. А то ведь…

— Не последний.

— Что — «не последний»?.. Ах, вот как?

— Да! Когда я сутки сидела во Внуково, собираясь лететь в Термополь за деньгами, а ты здесь спокойно спал, даже не думая, каково мне там, я познакомилась в аэропорту с мужчиной…

— Знатным термопольчанином, — продолжал язвить Мирошкин.

— Нет, москвичом. У него, как и у меня, бабушка в Термополе живет. Мы с ним прекрасно общались, сидели в кафе, обменялись телефонами… Он даже мне потом звонил и предлагал встретиться… Дура я, дура…

Ирина зарыдала. «Действительно, дура», — подумал Мирошкин и вернулся на кухню. «Империя страсти» закончилась. Андрей про себя пожалел, что не смог оценить «достоинства» сегодняшней жертвы Фоменко, и выключил телевизор. «Главное, не подавать виду, что она меня задела этим… А она и вправду не задела. Мне абсолютно плевать. Так! Чем же заняться?» Его взгляд упал на сумку. «Правильно! Надо посмотреть, что осталось от контрольных работ пятиклассников после того, как я ими задницу вытер». Заодно он достал коробку конфет, бутылку, прочие «дары» и отнес на кухню. Из комнаты доносились всхлипы и бормотание жены: «Я не хочу так жить… Это не моя страна, зачем я родилась сейчас…» Андрей Иванович раздраженно помотал головой. «Даже никто и не вспомнил, что у меня сегодня праздник — День учителя, — нашел он дополнительный повод обидеться, хотя до того как наткнулся на конфеты, сам позабыл об этом. Контрольных работ осталось мало. «Надо будет всем поставить зачет, без оценки, — решил учитель, — дети, конечно, удивятся, но делать нечего. Что-то придется придумать, как будто это некий педагогический прием». Андрей Иванович взял из ополовиненной пачки первый листочек и прочел: «Кто такой цивилизованный человек?» Это был заголовок. Ниже следовало: «Человек аккуратный. Он живет в этом мире уже давно. Он на сегодняшний день очень хорошо образован, умеет строить доступное богатым людям жилье из дерева или камня. Он прелично одевается в одежду, подходящую по сезону, а не в шкуру. Он умеет добывать огонь в каминах и воду из крана. Он разводит костры не в яме с камнями, а в печи или уже в камине». Учитель ухмыльнулся: «Выходит, у кого камина нет — нецивилизованный человек. Ох уж мне эти «золотые детки». Ну, хоть ошибок немного. Кто это?» Прочитав фамилию ученика, Мирошкин взял следующий листок, на котором под тем же заголовком следовало: «Он живет в благоустроенных домах. Работает и тем самым прокармливает свою родовую общину, то есть семью, гловою в семье является мужчина или муж. Не все люди идут в ногу с цивилизацией. Допустим страна Япония. Эта страна одна из самых цивилизованных стран в мире. Там у человека болие многочисленных возможностей. На пример: стоя не долеко от дома хозяин квартиры может сказать в микро-фон название электропредметов, микро-фон посылает сигнал компьютеру, который подключается в сеть и включает любой бытовой придмет по жиланию хозяина. Все это создал человек цивилезованый, который стремится все больше познать и сознать». Тут ошибок было много. Взять третий листочек Мирошкин не успел, он почувствовал, как его шеи коснулись горячие губы и одновременно ощутил на затылке влагу — жена беззвучно плакала. Андрея Ивановича знакомо передернуло — как от удара тока, — но он привычно подавил в себе отвращение. «И как она смогла так незаметно подойти!» Стремясь побыстрее отделаться от Ирины, Андрей Иванович встал со своего места и обнял жену.

— Ну, что ты, Ирочка? — легонько похлопал он ее по спине. — Ну, успокойся. Я все понимаю… И ты меня пойми, я устал, как собака, в институте полный маразм из-за этой дуры Богомоловой, которая тебе звонила и сказала, что меня на работе нет, а я там был. Мне бы в душ и спать, а тут…

— Любишь чуточку? — своими красными от слез глазами она смотрела ему в лицо.

Ирине видно казалось, что выражаясь вот так, по-детски трогательно, она добьется большего сочувствия или даже любви. «У нее виски совсем седые», — отметил про себя Андрей Иванович.

— Чуточку, да, — шутливо, в тон жене, ответил Мирошкин и тут же добавил более серьезно. — Ну, конечно, малыш! А иначе зачем бы я стал на тебе жениться? А сейчас иди спать, утро вечера мудренее. А завтра все вместе уберем. И завтра обо всем поговорим.

— Я сейчас уберу.

Ирина схватила веник и начала заметать осколки горшков, землю, изломанные цветы. Ссыпала все это в ведро. Собрала в комнате стекла… «Я только книги твои не стала трогать, — виновато доложила она мужу. — Сам поставишь, а то я не помню, где, что стояло». Андрей натужно ей улыбнулся, надеясь, что на сегодня это все. Но нет! Жена вдруг всплеснула руками: «Я ведь совсем забыла! Посмотри, что мне папа привез». Она убежала в комнату и вернулась с большим деревянным коробом. «Швейная машинка», — сообразил Мирошкин. «Это мне, — с гордостью поделилась жена. — Маме теперь не надо. Вот они мне и отдают». Ирина поставила короб на пол и начала снимать крышку. О, ужас! Из-под нее лавой понеслись в разные стороны тараканы. «Закрывай немедленно», — крикнул Андрей Иванович и, вскочив с места, принялся топтать ногами разбегавшихся насекомых. Хотя действовал Мирошкин быстро, часть увидевших свет тварей сумела добраться до мебели и юркнуть под кухонную секцию, оказавшись в безопасности. Ирина растерянно смотрела на половину таракана, высовывавшуюся из-под крышки короба — вторую половину женщина уничтожила, раздавив крышкой. Таракан шевелил усами и уцелевшими лапками. «На помойку?» — поинтересовался у жены Мирошкин. Она кивнула головой и уселась на стул.

Через минуту, одевшись для похода на улицу, Андрей Иванович взял в одну руку швейную машинку, в другую пакет с мусором — уж заодно — и вышел из квартиры. Жена его не провожала, она осталась сидеть на кухне, устало смотря в направлении окна, за которым все сильнее кружил первый снег. Внимание Мирошкина настолько было приковано к тяжелому коробу машинки и полиэтиленовому пакету, полному битого стекла, что он совсем забыл про собачьи экскременты, по-прежнему лежавшие под дверью. И зря! Он, конечно, тут же в них вляпался. «Вот уж точно — весь в дерьме, и в прямом, и переносном смысле», — подумал через несколько минут Андрей Иванович, после того как поставил швейную машинку около помойки, в которую швырнул пакет. Он принялся очищать о мокрый асфальт подошву ботинка. Домой идти совсем не хотелось — вновь разговоры с женой, необходимость отмывать обувь от размазанного по подошве дерьма… Лучше пройтись, а заодно найти не очень глубокую лужу и в ней снова потереть ногу. Идя вдоль дома, Мирошкин неожиданно увлекся прогулкой и дошел до «дороги жизни». Она была странно пустынна, лишь вдалеке, ближе к метро, среди густо падавших снежинок виднелась пара силуэтов поздних прохожих, торопливо двигавшихся в его направлении, да мимо него прошла взволнованная столь поздним возвращением домой девушка. «Ничего особенного», — подумал Андрей Иванович и все-таки решил пойти за ней — хотя бы до булочной. Пробирал холод, но Мирошкин был вполне доволен и собой, и погодой. Ему нравилось ощущать себя вот таким — решительным и все еще молодым, свободным. Взял и пошел гулять по ночной улице! «Эх, хорошо бы взять и уехать в Заболотск, начать все сначала — неожиданно пришло ему в голову. — И снег заметет следы… Но нет, не уедешь! Сегодня поздно уже». Он подумал, что так и не позвонил матери, хотя собирался, представил лица родных, особенно сестры, если бы вдруг явился к ним среди ночи и остался жить. «Нет, ничего этого уже не будет, — понял Андрей Иванович, вспомнив, зачем собирался звонить в Заболотск, — никуда я из Москвы не поеду. Иначе в армию заберут». И хотя Мирошкин и так прекрасно понимал, что в Заболотск ему дорога заказана, почему-то именно теперь, после воспоминания об армии, он расстроился, что эта, казалось, последняя, возможность поменять свою жизнь потеряна навсегда. «Ну, и что теперь, — думал он, чувствуя, что прогулка начинает терять свою прелесть, — в «очаг»? Скоро нас там будет трое… С Амиром». Ему вспомнились лица Завьяловых. Нет, никакого сочувствия они у него не вызывали. «Сами во всем виноваты, — дал Мирошкин оценку своим родственникам, — а этот старый идиот еще собирается ехать в Термополь, пыжится что-то, рассуждает о политике, звонит в Венгрию, думает «раскрутиться», а того не понимает, что он уже никогда и ничего не добьется. Вот так же проживет, прокоптит еще лет десять-пятнадцать и помрет. Если, конечно, сейчас чеченцы его не зарежут… Как все-таки странно, жил себе мальчик, подавал надежды, занимался спортом и музыкой, радовал успехами родителей, поступил в престижнейший советский вуз, попал на работу в самую солидную тогдашнюю организацию… А потом все это — раз и закончилось. И он еще жив, дышит, но уже мертвец и ничего после его смерти не останется, ничего в мире не изменится и никто о нем даже и не пожалеет. Странно и страшно». На самом деле «страшно» Мирошкину не было — этим словом он просто пытался стимулировать ход мыслей в интересном направлении. Он подумал, что его вообще окружают люди, в жизни которых уже ничего никогда не будет: «Ланин тот же, с перспективой доживать в еще менее комфортных условиях, чем Петрович, — в инвалидной коляске. И у него, как у Петровича, также были «золотые времена». Впрочем, Ланин в отличие от тестя уверен, что счастлив. У него есть его поздняя любовь в лице штукатурщицы. Да, любовь…» Мирошкин сообразил, что Иван Николаевич, его отец, проживя большую часть своей жизни, вспоминает как самый яркий эпизод то, наверное, непродолжительное время, когда у него был роман с «колдуньей-саламандрой», матерью Лавровой. И тут вдруг Андрея Ивановича поразила новая мысль: «А было ли у меня «золотое время»? Он даже остановился у булочной. «Что же это? Выходит, не было? Настоящей любви точно не было. Женщины были, даже любили меня. И Ирка меня любит. А вот я… Нет, была, конечно, влюбленность — Лаврова, Костюк — был даже романтический интерес к Ларисе из библиотеки… Но любовью, настоящей любовью это вряд ли можно назвать. Наверное, любовь — это когда не можешь жить без человека, видишь смысл жизни в том, чтобы быть с ним вместе… Так по крайней мере написано в книгах… Нет, ничего этого у меня не было. И вообще ни к чему, как выяснилось, не было настоящего интереса — ни к научной работе (а иначе стал бы я ее бросать), ни к преподаванию… Все мне надоело. Человек, живущий не будущим, а воспоминаниями, — старый человек, обреченный. Тесть живет воспоминаниями, жена живет светлым прошлым, и я все время что-то вспоминаю. Хотя, судя по тому, что я вспоминаю, — нечего мне и вспомнить-то хорошего. Выходит, ничего у меня нет — ни прошлого, ни будущего. И меня, значит, как бы и нет и не было. И ничего у меня уже не будет в жизни. Никогда. Я даже не такой, как Ланин и тесть. У них — было. И ничего после меня не останется». Я, считай, уже умер и пребываю явно не в раю. Андрей Иванович почувствовал, как по спине пробежал холодок. Мысль о том, что в его жизни ничего не было и уже не будет, была действительно страшной. «Надо же что-то делать? Что-то менять? Ведь мне всего двадцать пять. Чего же я себя хороню раньше времени? Уехать?! — теперь эта перспектива показалась ему менее ужасной, чем вероятное многолетнее прозябание. — Не инвалид ведь я, как Ланин?!» Мирошкин даже подумал, что перспектива ухода в армию не так страшна — он разойдется с Иркой, начнет новую жизнь, в конце концов диплом у него есть, а там видно будет. Развяжется наконец с Завьяловыми, с их вечными проблемами. Опять вспомнился Петрович: «Сглазил меня он, выходит, тогда — в августе. «Белогвардеец» советский. Кто бы мог подумать! Да нет, бред какой-то. Он?! Да он сам неудачник, куда ему! Просто стечение обстоятельств, что-то такое произошло и пошло-поехало! С какого момента? Что, с какого момента? С какого момента я стал моральным уродом?! Уж явно не с августа 91-го года — Мешковскую-то я раньше «раздавил». Впрочем, нет — позже! Или раньше? Бросить ее я точно решил раньше! И конечно, не переезд в Москву меня «испортил» — не буду уподобляться всяким провинциалам. То-то и оно, что всегда я был таким, не было во мне перелома. Были задатки всякие, а потом одно, другое, третье… Значит, была червоточинка. Но в кого?! В кого?! Нет, надо что-то менять, еще есть время. В конце концов не совсем я и пропащий! Никого не убил, не ограбил… Так, что с Божьей помощью… И у Ирки появится шанс, а то и она станет «инвалидом» без всяких перспектив, а так встретит еще кого-нибудь, как тогда — в аэропорту. Конечно, некрасиво оставить ее сейчас, с долгами, но ничего, выкрутится. Зато останется со своей квартирой… Стоп! А квартира-то… Спокойнее, спокойнее. Что ты горячишься? — взял себя в руки Мирошкин. — Все у тебя пока в порядке. Это же идиотизм, отказаться от жизни в Москве ради службы в армии. Даже Петрович и тот воспринимает, наверное, свой переезд в Термополь как вынужденный и временный. А я-то?..»

От булочной Андрей Иванович свернул во дворы и взял направление к дому. Теперь со всех сторон его обступили серые дома с темными окнами. «Спят все, — подумал Андрей Иванович, — и не мучаются по поводу своего предназначения, перспектив, «золотых времен»… Живут! И что меня бесит? Не знаю. О чем таком необычном для себя я мечтал? О большой любви? О детях? Нет, никогда я об этом не задумывался. Сопли вытирать!» Нет, детей Андрей Иванович не хотел. Ему вспомнилось, как этим летом в Термополе у них порвался презерватив, и они с Иркой в панике бегали по городу в поиске сильного препарата, который «точно убьет». Как он паниковал! Впрочем, и Ирина не настаивала на своем праве забеременеть. Выходит, и она не хочет от него детей? «Да и зачем они, дети? Родители тянут их до окончания института, и это в лучшем случае, а некоторых, как Петровича, — до пенсии. И еще квартирный вопрос с ними придется решать, деньги занимать. И никогда эти дети потом не подадут родителям пресловутого стакана воды. И о похоронах заботиться не стоит. Кто-нибудь да закопает. Мы давно не аграрная страна, а потому обречены на вымирание и восполнение населения за счет приезжих. Экономический кризис только дает нам повод думать, что мы вымираем из-за крушения СССР. Не только…»

Мирошкин вспомнил, где-то он читал: во время переписи населения конца девятнадцатого века переписчик в деревне зашел сначала в дом к крепкому хозяину — там все в порядке и трое детей. А потом пошел к бедняку — здесь жуть, а детей мал мала меньше. Он тогда спросил у бедняка: «Отчего так? Вот твой сосед может себе позволить большее количество ребятишек, но у него трое, а у тебя — десять. Тот и отвечает: «Это все от бедности. Сосед хорошо ест, сладко спит, никакие мысли его не мучают. А тут лежишь ночью — не уснуть. Под ложечкой сосет, голова от мыслей пухнет… Ворочаешься, ворочаешься… В общем, к жене и подберешься — вот и новый отпрыск». Мирошкину когда-то показалось это очень смешным: «Какой у меня был тогда живой интерес к истории… Подобные байки меня ох как волновали. Все! Уже не волнуют. Не вышел из меня творец! Угадала тогда Лаврова. Не вышел — и слава Богу! Нет за всеми этими историческими анекдотами ничего. И ничего они мне не смогут принести. Места мэров городов заняты, такой же фокус, как у Кураша, больше не пройдет. Книжки писать?! Для кого?! Кто их теперь читает, умные книжки? С их нынешними тиражами! Прав Куприянов. А нищета авторов! И правильно, зачем историкам платить деньги? У людей в головах муть, всякие фоменки, а профессионалы рассуждают о школе анналов, толком не зная, что это такое и куда это может сгодиться, пишут малопонятными словами, обсасывают давно известные источники, изучают повседневность, всякие мелочи — бессмыслица какая-то… Нет, это, конечно, интересно. Но за то, что одному тебе интересно, платить не нужно. Это как модели самолетиков клеить… Нет, нет, зря я дергаюсь… Вот они не дергаются». Мирошкин остановился и оглядел серые девятиэтажки, окружавшие его. «И ни у кого из них нет перспектив, и ни у кого в жизни не будет ничего интересного, и, если каждого из них завтра изъять из этой жизни, Земля вертеться не перестанет. И ни о чем таком они не думают — накроют ли их завтра китайцы, поделят ли американцы по рецепту Бжезинского — им все равно! Главное — есть-пить, трахаться, смотреть телевизор и покупать бытовую технику. Цивилизованные люди! Никто из них не пойдет защищать родину и не полезет на баррикады. И я тоже не полезу». При мысли о баррикадах ему опять вспомнился Куприянов. «Этот уже отбегался по митингам, поучаствовал в народных восстаниях. Такой же бесноватый, как те, про которых он мне сегодня говорил. Теперь вождя ждет! Второго Сталина. Индустриализацию тот проведет, БАМ достроит! Откуда ему взяться-то сейчас? Тоже мути много в голове у человека! Хотя кто знает? На что-то же они все надеются, эти, — Андрей Иванович еще раз бросил взгляд на близлежащие дома, — а на кого им еще надеяться? Не на себя же! Интересно, сколько их, таких как Куприянов, готовых пойти за вождем? Та же голодающая армия, предпочитающая разводить свиней, столько лет терпеливо сносящая унижения, чего она ждет? Кого? Значит, кого-то ждет, если пока не пытается постоять за себя? И все в истории повторяется дважды — один раз как трагедия, в другой раз — как фарс. Кто же это сказал? Столько раз цитирую, а автора не знаю».

Мирошкин подошел к своему подъезду и бросил взгляд на окна. Они были темны. «Спать легла, сейчас, наверное, около часа. Лежит — посапывает, моя жертва. Ну, и… В конце концов это был ее выбор, сама виновата. Я за ней не бегал… Но что же делать? Туда или в Заболотск?» — вопрос этот Андрей Иванович задал скорее для того, чтобы покрасоваться перед самим собой, поумствовать. Все он уже для себя решил, все уже давно про себя знал. Мирошкин еще раз оттер ноги об асфальт и вошел в подъезд — туда. Лифт открылся, не дожидаясь, пока он нажмет кнопку. Наверное, сыграл свою роль удар железной двери, которую поставил на место механический доводчик, дуновение воздуха… Но и тут Андрей Иванович углядел признак чего-то мистического: дескать, возвращайся, куда тебе? Углядел, да тут же над собой посмеялся — так недолго поверить и в то, что Петрович сыграл в его жизни роковую роль. Но где-то глубоко в душе, в мозгу он уже понимал, что спустя немного времени наверняка согласится с тем, что «тут Петрович виноват». И все станет так просто! Виноват Петрович, виновата Костюк…

Жена спала, из комнаты слышался знакомый храп. Мирошкин разделся и прошел на кухню, открыл коробку конфет — три или четыре шоколадные пирамидки были надкушены. Такая у Ирки была манера перепробовать конфеты, выбирая, какая повкуснее. Андрей Иванович оглянулся — в раковине стояла пустая кружка, а на столешнице лежал отрезанный «кончик» от молочного пакета. Ирка верна себе — ничего за собой не убрала. «Все как всегда, — подумал Андрей Иванович, — видно, и теперь она свой выбор сделала. Наверное, бессознательно. Тоже ничего у нее эдакого в жизни уже не будет. Кстати, о Фрейде: может быть, на подсознательном уровне Ирку все и устраивает — привычная модель поведения. Тесть к теще всю жизнь по-свински относился…» Он сел на стул, пододвинул шоколад к себе поближе и еще полчаса смотрел «Горячую десятку» видеоклипов по телевизору. Затем Мирошкин завалился спать, так и не помывшись и не почистив зубов, — такая его взяла усталость. Еще несколько мгновений — и День учителя подошел к своему завершению.

* * *

Общий зал Исторической библиотеки был полон людьми. Стоял вечер или разгоралось утро, определить не представлялось возможным — ясно, что не день, слишком много горело электричества. Андрей Иванович не шевелясь смотрел в дальний угол зала — оттуда на него шла голая женщина. Стройные ноги, широкие, но не толстые бедра, большая красивая грудь, светлые длинные волосы — Мирошкин недоуменно оглянулся. Казалось, никому до происходящего не было никакого дела. Окружающие выглядели манекенами — безотрывно смотрели перед собой, никто не переворачивал страниц лежавших перед ними книг. Будто во всем зале было только два живых человека — Андрей Иванович и она. Обнаженная подходила к каждому столу и всматривалась в лица сидящих молодых людей — то ли ждала чего-то от них, то ли просила. Вот и стол, за которым помещался Андрей Иванович, — тот же взгляд. Мирошкин вскочил со стула. Он знал ее. Девушка улыбнулась, но пошла дальше. Мужчина устремился за ней и никак не мог догнать. «Ирина», — позвал он. Она, задумчиво улыбаясь, продолжала движение. «Почему Ирина? — удивился себе Андрей Иванович. — И правда, есть у нее что-то от Лавровой! А грудь какая здоровая! Ильина!» «Вика», — в ответ на его крик та же улыбка. И также не остановилась. Зал казался бесконечным, девушка ушла слишком далеко. И тут наконец Андрей Иванович вспомнил: «Настя!» Девушка встала, как бы ожидая, и в то же мгновение Мирошкин оказался рядом с ней. Она была странная — переливалась девичьими образами, знакомыми Андрею Ивановичу. Он обнял ее, и в следующее мгновение Лариса — теперь девушка выглядела так — послушно легла на стол. Мирошкин наклонился над ней, предвкушая скорую близость. О, это тело! Он чувствовал его запах, такой манящий. Все в ней казалось было сделано для него — руки обвивали его шею так, как ему всегда хотелось, чтобы они обвивали, губы целовали так, как всегда хотелось, чтобы они целовали… И в это мгновение Андрей Иванович услышал звонок, возвещавший о конце рабочего дня. Манекены встали и пошли сдавать книги. Мирошкин зажал девушке уши, как бы умоляя ее не отвлекаться, но — безнадежно. Нарастающий звук мешал ему самому. Странно, Мирошкину показалось, что звук складывается в какую-то мелодию… Ну, да — это же «Светит месяц». Лаврова — да, да, Лаврова — рассмеялась и откинула назад голову. С ней что-то было не так. Прямо на глазах девушка потемнела, превращаясь в нечто неживое, деревянное. «Смерть!» — пронеслось в голове. Мирошкин в ужасе оттолкнул куклу от себя. «Светит месяц» звучал все громче. Андрей Иванович огляделся. Он силился понять, откуда исходит звук, и…

* * *

… вновь проснулся в своей квартире на улице Красного Маяка. «Ну и сон! — подумал Мирошкин, еще не открывая глаз. — Впрочем, ничего удивительного — вчера весь день перебирал в памяти своих девок». Он открыл глаза. Судя по будильнику, было начало седьмого. Андрей Иванович окинул взлядом знакомую обстановку и встретился с глазами жены. Она также не спала. Мирошкин закрыл глаза. «Светит месяц» звучал, не переставая, наверное, уже пять, десять минут. «Какой кошмар, — уяснил наконец Андрей Иванович происходящее, — соседи зачем-то поставили будильник. В субботу… Странно, вчера они до ночи кутили. Наверное, спьяну. Но почему не отключают? Уехали? Или умерли? Смерть… Смешно. Если уехали, мы просто удавимся — будем слушать эту дрянь сутки напролет». За окном было темно. Начинался новый день, не обещавший ничего нового.

3 июля 2011 г.

Примечания

1

Автор признается, что это и следующие по тексту три стихотворения ему не принадлежат и попали в его распоряжение при весьма странных обстоятельствах. Лет за десять до появления настоящего произведения мне довелось возвращаться поздним вечером от знакомых, живших близ московской станции метро «Ботанический сад». В вагоне было мало народа, и, усевшись на сиденье, я обнаружил рядом с собой полиэтиленовый пакет белого цвета, очевидно, забытый каким-то рассеянным пассажиром. Я пренебрег предупреждениями о том, что не нужно притрагиваться к оставленным в общественном транспорте вещам и заглянул в сверток. Там оказалась книга: С.Ф. Платонов «Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв.», Москва: «Памятники исторической мысли», 1994 год. Рядом с титульным листом книги имелась дарственная надпись, очевидно, сделанная женщиной: «А.К. от И.Ф.». В книгу был вложен конверт, в котором лежали свернутые вчетверо три желтоватых листа размером А4, на которых компьютерным набором напечатаны десятка полтора стихотворений разного объема, датируемые 1992–1994 годами. На последнем листе имелись те же две буквы «И.Ф.», вероятно, являющиеся инициалами автора, изображенные в виде орнамента. Из этого явно следовало, что книга, как и стихи, были даром этой «И.Ф.» некоему «А.К.», забытым им в вагоне метро. Во время написания романа, нуждаясь в произведениях стихотворного жанра, я, к сожалению, лишенный дара стихосложения, отобрал из случайно попавших в мои руки стихов четыре наиболее мне понравившихся, кое-что в них исправил и вставил в текст. Да не обидится на меня их автор. Не пропадать же добру! — Автор.

2

Читатель, вероятно, заметил, что действие книги развивается в двух временах: в «настоящем» (пятница 2 октября 1998 года, на которую выпало празднование в школе № 12… Дня учителя) и в «прошлом» (здесь мы следуем потоку сознания Андрея Ивановича Мирошкина). До настоящего момента автор старался чередовать эти два времени. Однако эта глава продолжает рассказ о «прошлом». Подобное отступление от избранной манеры изложения объясняется нежеланием автора вставлять в повествование слишком большую главу. Кроме того, с момента первого появления Мирошкина в квартире на улице Красного Маяка в его жизни начнется новый этап, что делает выделение этой главы вполне оправданным. — Автор.

Content

Изотчин Александр День учителя

Александр Изотчин День учителя: большая повесть для взрослых

Примечания