Габриэлла Зевин

Это у меня в крови

Моей замечательной маме, которая отправляет меня домой со вторым ужином и которая делает мою жизнь прекрасной

Я встретил человека – нагого, дикого;

Сидя на корточках,

Он держал в руках свое сердце

И грыз его.

Я спросил: – Вкусное ли оно, друг?

– Оно горькое, горькое! – ответил человек,

Но мне нравится его грызть,

Потому что оно горькое

И потому что это мое сердце.

Стивен Крейн

ГЛАВА 1

МЕНЯ ОТПУСКАЮТ НА СВОБОДУ

– Входи, Аня, присаживайся. Мы с тобой снова в центре событий, – приветствует меня Эвелин Кобравик, обнажая свои накрашенные алым губы, чтобы продемонстрировать миру желтые зубы. Быть может, это улыбка? Надеюсь, что нет. Среди моих приятелей по «Свободе» бытует мнение, что когда миссис Кобравик улыбается, это не приводит ни к чему хорошему.

Наступила ночь перед моим освобождением, и меня вызвали в кабинет директрисы. Тщательно соблюдая правила, за исключением одного, я избегала эту женщину все лето.

– Собы… – начала я.

Миссис Кобравик перебила меня.

– Знаешь, что самое приятное в моей работе? Девочки. Наблюдать, как они взрослеют и выбирают для себя лучшую жизнь. Зная, что я вложила свою долю в их реабилитацию. Я правда ощущаю, будто у меня тысячи дочерей. Это почти компенсирует тот факт, что мистеру Кобравику и мне Господь не послал детей.

Я не уверена, как реагировать на эту информацию.

– Вы сказали, что возникла некая ситуация.

– Будь терпелива, Аня. Я дойду и до этого. Я… Видишь ли, мне очень плохо из-за того, как мы встретились. Мне думается, что у тебя сложилось обо мне плохое мнение. Те меры, что я предприняла прошлой осенью, могли показаться тебе грубыми, но они были лишь для того, чтобы помочь приспособиться тебе к «Свободе». И я думаю, что ты согласишься, что мои действия были верными, ты только взгляни, какое чудесное лето провела здесь! Ты стала покорной и уступчивой во всех смыслах. По тебе и не скажешь, что у тебя было насыщенное криминальное прошлое.

Это был своего рода комплимент, и я поблагодарила ее. Я украдкой бросила взгляд в окно миссис Кобравик. Ночь была ясной, я смогла разглядеть огни Манхэттена. Через восемнадцать часов я окажусь дома.

– Ты так любезна. Я настроена оптимистично по поводу всех тех новых начинаний, что тебе предстоят в скором будущем. И, наконец, перейдем к главному.

Я обратила свой взор на миссис Кобравик. Мне бы очень хотелось, чтобы она перестала ходить вокруг да около.

– В августе у тебя был посетитель, – начала она. – Юноша.

Я солгала ей, сказав, что понятия не имею, кого она имеет в виду.

– Мальчишка Делакруа, – ответила она.

– Да. В прошлом году он был моим парнем, но сейчас между нами все кончено.

– Дежуривший охранник доложил, что в тот день ты поцеловала его. – Она замолчала, глядя мне в глаза. – Дважды.

– Мне не следовало этого делать. Он был ранен, как вы, видимо, прочли в моем деле, и я, скорее всего, была просто рада снова видеть его в здравии. Я приношу извинения, миссис Кобравик.

– Да, ты нарушила правила, – ответила миссис Кобравик. – Но твое нарушение понятно, думаю, подобная слабость присуща всем людям и ее можно простить. Тебе, вероятно, удивительно услышать, что такая старая горгона, как я, говорит нечто подобное, но даже у меня есть чувства, Аня.

– Перед твоим поступлением в «Свободу» в июне, действующий окружной прокурор Чарльз Делакруа поставил передо мной четкие условия относительно обращения с тобой. Хочешь, я расскажу тебе об этих условиях?

Я не была уверена, но, тем не менее, кивнула.

– Их всего три. Во-первых, мне нужно было избегать любых контактов с Аней Баланчиной. Думаю, ты согласишься, что я неукоснительно следовала этому условию. – Это объясняло, почему мое пребывание здесь прошло в относительно мирных условиях. Если я еще увижу Чарльза Делакруа (хотя, надеюсь, причин не будет), нужно будет сказать ему спасибо.

– Во-вторых, Аню Баланчину ни при каких обстоятельствах не должны отправлять в карцер.

– А в-третьих? – спросила я.

– В-третьих, я немедленно должны была связаться с ним, если его сын заявится к тебе. В таком случае, он сказал, что возможно, пересмотрит качество и продолжительность пребывания Ани Баланчиной в «Свободе».

Я ощутила дрожь, услышав слово «продолжительность». Я прекрасно помнила обещание, которое дала Чарльзу Делакруа относительно его сына.

– Когда охранник пришел ко мне с докладом, что мальчишка Делакруа пришел навестить Аню Баланчину, знаешь, что я решила сделать?

Она … (о ужас!) … улыбнулась мне.

– Я решила ничего не делать. «Эви», сказала я себе, «в конце года ты уйдешь из «Свободы» и тебе больше не придется выслушивать все то, что…»

Я прервала ее монолог вопросом:

– Вы уходите?

– Да, кажется, мне суждено рано выйти на пенсию, Аня. Они совершают огромную ошибку. Не каждый сможет выстроить империю, подобную моей. – Она взмахнула рукой, меняя тему. – Но, как я и говорила тебе прежде… «Эви, говорю я, ты ничего не должна этому ужасному Чарльзу Делакруа. Аня Баланчина – хорошая девочка, только из очень плохой семьи, и она не виновата, если кто-то захочет или не захочет навестить ее».

Я прошептала осторожное «спасибо».

– На здоровье, – ответила она. – Быть может, однажды ты окажешь мне услугу.

Я задрожала.

– Чего вы хотите, миссис Кобравик?

Она рассмеялась, затем взяла меня за руку и стиснула так сильно, что косточки затрещали.

– Лишь… я бы хотела иметь возможность называть тебя своим другом.

Папа всегда говорил, что нет товара более драгоценного и потенциально изменчивого, чем дружба. Я заглянула в ее темно-карие глаза.

– Миссис Кобравик, честно могу сказать, что никогда не забуду подобного акта дружбы.

Она выпустила мою ладонь.

– Кстати, Чарльз Делакруа невероятный дурень. Мой опыт работы с трудными девушками научил меня кое-чему: если влюбленных разлучить, ни к чему хорошему это не приведет. Чем больше он разводит вас, тем быстрее вы снова сойдетесь. Это как китайская ловушка для пальцев, в итоге вы все равно окажетесь вместе.

Тут миссис Кобравик ошиблась. Вин навещал меня всего один раз. Я поцеловала его, а затем сказала, что он не смел больше приходить. К моему глубочайшему раздражению, он меня послушался. С того дня прошло чуть больше месяца, и я не видела Вина и ничего не слышала о нем.

– Поскольку ты покидаешь нас завтра, мне необходимо задать тебе несколько вопросов, – произнесла миссис Кобравик. Она открыла мое дело. – Давай посмотрим, тебя отправили сюда за… – Она просмотрела дело. – За незаконное хранение оружия?

Я кивнула. Миссис Кобравик надела очки, которые носила на латунной цепочке на шее.

– В самом деле? Всего-то? Мне помнится, ты в кого-то стреляла.

– В целях самозащиты – да.

– Ну, да не важно. Я – ментор, а не судья. Ты сожалеешь о своих преступлениях?

Ответ на вопрос был сложным. Я не сожалела о том, что хранила пистолет отца. Я не сожалела, что стреляла в Джекса после того, как тот стрелял в Вина. Я не жалела о сделке, что заключила с Чарльзом Делакруа, ведь он обеспечил безопасность моего брата и сестры. Я ни о чем не сожалела. Конечно же, я ощутила, что произносимые мною слова неправильные.

– Да, – ответила я. – Мне очень жаль.

– Хорошо. Тогда завтра, – миссис Кобравик сверилась с календарем, – семнадцатого сентября 2083 года, город Нью-Йорк решит, что Аня Баланчина успешно прошла реабилитацию. Удачи тебе, Аня. Быть может, соблазнам мира сего не удастся привести тебя к рецидиву.

***

Настало время отбоя, когда я вернулась в спальню. Я добралась до своей койки, которую делила с Мышью последние восемьдесят девять дней, она зажгла спичку и предложила сесть рядом с ней. Она протянула мне свой блокнот.

«Мне нужно попросить тебя кое о чем, прежде чем ты выйдешь», написала она мне на одной из своих драгоценных страниц. (Ей их выделяли 25 на день)

– Конечно, Мышка. Они отпускают меня рано утром. – Я рассказала ей новости, но она лишь покачала головой. Она передала мне еще одну записку.

«После Дня благодарения или даже раньше. За хорошее поведение или, быть может, за то, что я трачу много бумаги. Суть в том, что я лучше останусь здесь. Из-за своего преступления я никогда не смогу вернуться домой. Когда я выйду, мне будет нужна работа».

– Хотела бы я помочь, но… – Она прикладывает ладонь к моим губам и передает мне очередную записку. Очевидно, мои ответы были столь предсказуемы.

«НЕ ГОВОРИ «НЕТ»! Ты можешь. Ты очень могущественна. Я много думала об этом, Аня. Я хочу стать шоколадным дилером» .

Я рассмеялась, поскольку не смогла представить ее за подобным занятием. Девчонка пяти футов ростом и совершенно немая! Я повернулась к ней и, судя по выражению ее лица, она не думала шутить. В этот момент спичка догорела, и она зажгла еще одну.

– Мышка, – шепчу я. – Я не связана с «Шоколадом Баланчиных» подобным образом, а если и была бы, я даже представить не могу, почему ты хочешь такую работу.

«Мне семнадцать. Я немая преступница. У меня нет близких, нет денег, образования».

Ее можно было понять. Я кивнула, и она передала мне последнюю записку.

«И ты мой единственный друг здесь. Я знаю, я маленькая и слабая, как мышка, но я не трусиха и готова на все. Если ты позволишь мне работать с тобой, я буду предана тебе всю оставшуюся жизнь. Я умру за тебя, Аня».

Я сказала ей, что не хочу, чтобы кто-то еще умирал за меня, и задула спичку. Я вылезла из койки Мыши и направилась в свою, где довольно быстро заснула.

Утром, когда она написала мне, а я попрощалась, она не упомянула о том, что просила меня помочь ей стать шоколадным дилером. Последнее, что она написала мне, прежде чем за мной пришла охрана:

«Увидимся, А. Кстати, меня зовут Кейт».

– Кейт, – произнесла я. – Приятно познакомиться.

В одиннадцать меня заставили переодеть комбинезон «Свободы» на уличную одежду. Несмотря на тот факт, что меня забрали из школы, в тот день на мне была надета униформа Троицы. Я так к ней привыкла. Даже три месяца спустя, натягивая юбку на бедра, я ощутила, как мое тело жаждет вернуться в школу, особенно в Троицу, где на прошлой неделе без меня начались занятия. После того, как я переоделась, меня отвели в комнату для свиданий. Целую жизнь тому назад я виделась в этой же самой комнате с Чарльзом Делакруа, но сегодня там меня поджидали мои адвокаты, Саймон Грин и мистер Киплинг.

– Я выгляжу, как человек, который прошел через многое? – спросила я у них.

Мистер Киплинг оглядел меня, прежде чем ответить.

– Нет, – сказал он наконец. – Ты выглядишь очень даже неплохо.

Я вышла на душный сентябрьский воздух и попыталась не принимать близко к сердцу потерю лета. Будет и другое лето. Другие парни. Я сделала глубокий вдох, пытаясь вдохнуть щедрую порцию воздуха в легкие. Я ощутила запах сена и отдаленный запах чего-то сернистого, гнилого, быть может, жженого.

– Насколько я могу помнить, свобода пахнет несколько иначе, – заметила я своим адвокатам.

– Нет, Аня, это всего лишь река Гудзон. Снова где-то пожар, – зевнув, ответил мистер Киплинг.

– Что на этот раз? – спросила я.

– Как обычно, – ответил мистер Киплинг. – Что-нибудь с низким уровнем воды и химически загрязненное.

– Боюсь, нет, Аня, – добавил Саймон Грин. – Город окончательно пришел в упадок после твоего ухода.

***

Когда мы вернулись в мою квартиру, лифт не работал, поэтому я сказала мистеру Киплингу и Саймону Грину, что им нет необходимости провожать меня до дверей. Наша квартира находилась на уровне пентхауса – на тринадцатом этаже. В доме был лифт, из-за суеверия этаж переименовали в четырнадцатый. Тринадцатый же он или четырнадцатый, наверх был путь неблизкий, а сердце мистера Киплинга было еще слабо. Мое же, напротив, было в потрясающей форме, так как я провела лето в «Свободе», выполняя изнурительные спортивные упражнения, иногда по три, иногда по четыре часа в день. Я похудела и стала сильной, так что была в состоянии подняться по лестнице. (Немного в сторону: не слишком ли добавить, что в то время как мышцы моего сердца были в потрясающей форме, самому сердцу, несомненно, было лучше? О, невероятно, но это так. Не судите меня слишком строго.)

Оставив свои ключи (и другие ценные вещи) дома, я была вынуждена позвонить в дверь. Имоджен, которая осталась заботиться о моей сестре, отозвалась:

– Аня, мы и не слышали, что вы приехали! – Она просунула голову в прихожую. – Где мистер Киплинг и мистер Грин?

Я сообщила ей о состоянии лифта.

– О, милая. Должно быть, это произошло только что. Быть может, он наладится сам собой? – она радостно улыбнулась.

Что? В моей жизни хоть что-нибудь налаживалось само собой?

Имоджен сообщила, что Скарлет ждет меня в гостиной.

– А Нетти? – спросила я. Она должна была вернуться из лагеря одаренных детей еще четыре недели назад.

– Нетти… – колеблясь, произнесла Имоджен.

– Что-то случилось? – Я почувствовала, как забилось мое сердце.

– Нет. С ней все хорошо. Она ночует у подруги, – покачала головой Имоджен. – Готовит проект для школы.

Я изо всех сил попыталась не выдать своих чувств:

– Она сердится на меня?

Имоджен поджала губы.

– Да, немного, я думаю. Она была расстроена, когда узнала, что ты солгала о поездке на «Свободу». – Имоджен покачала головой. – Ты знаешь подростков.

– Но не Нетти. – Я собиралась сказать, что Нэтти не была подростком, но после вспомнила: она им была. В июле ей исполнилось тринадцать. Но другое дело, что я пропустила это благодаря своему заключению.

Из коридора раздался знакомый голос.

– Я слышу всемирно известную Аню Баланчину? – Скарлет подбежала и обняла меня. -Аня, где твоя грудь?

Я отодвинулась от нее.

– Знаешь, на самом деле еда в Свободе очень питательна.

– Когда я видела тебя в «Свободе», ты всегда была в темном комбинезоне, но в твоей старой форме Троицы мне стало очевидно, что ты смотришься…

– Ужасно, – вставила я.

– Нет! – в один голос воскликнули Имоджен и Скарлет.

– Это не как в прошлый раз, когда ты попала в «Свободу», – продолжила Скарлет. – Ты не выглядишь больной. Только посмотри… – Скарлет возвела глаза к потолку. Я вспомнила из моего первого года судебной науки, что когда свидетель поднимает глаза, значит, он находится в процессе обдумывания. Моя самая лучшая подруга собиралась солгать. – Ты выглядишь изменившейся, – мягко ответила она. Скарлет взяла меня за руку. – Давай пойдем в гостиную. Я хочу узнать все, что с тобой произошло. Еще я надеюсь, ты не будешь возражать, но Гейбл здесь. Он действительно хотел видеть тебя, и он мой парень, Аня.

Я сделала умный вид, но Скарлет была моей лучшей подругой, поэтому я должна была так сделать.

Мы пошли в гостиную, где у окна стоял Гейбл. Он опирался на костыли, никакой инвалидной коляски в поле зрения не находилось. В остальном ему стало лучше. Цвет его лица не был бледным, почти белым, но никаких очевидных рубцов на местах пересадки кожи. Черные кожаные перчатки скрывали его руки, так что я не могла увидеть, что стало с его изуродованными пальцами.

– Арсли, ты снова ходишь! – поздравила я его.

Скарлет захлопала в ладоши.

– Знаю, – сказала она. – Разве это не здорово? Я так им горжусь!

С некоторым трудом Гейбл развернулся ко мне.

– Да, разве это не замечательно? После нескольких месяцев физиотерапии и бесчисленных болезненных хирургических операций, я могу сделать то, что делают большинство двухлеток – управляют собой гораздо лучше. Разве я не чудо современной медицины?

Скарлет поцеловала его в щеку.

– Не ходи по темным закоулкам, Гейбл. Оставайся со мной и Аней на свету.

Гейбл рассмеялся над шуткой Скарлет, а затем поцеловал ее, она что-то прошептала ему на ухо, и он заулыбался. Она помогла ему на диванчике, куда они сели. О мой Бог, как сказала бы бабушка, Скарлет и Гейбл могут быть на самом деле влюблены! На мгновение я почти завидовала им. Не хочу снова быть с Гейблом, конечно нет! После всего, что Скарлет сделала для моей семьи, я не могла завидовать тому, что у нее есть парень. Чистая правда в том, что я скучала по ощущению быть парой.

Я села на знакомый бордовый стул.

– Серьезно, Гейбл, – сказала я. – Ты выглядишь удивительно хорошо.

– А ты выглядишь ужасно, – ответил Гейбл.

– Гейбл, – шикнула на него Скарлет.

– Что? Она выглядит словно маленький мальчик или бегун на дальнюю дистанцию. Они что, тебя там вообще не кормили? – продолжил Гейбл. – А твои волосы просто пугают.

Мои волосы действительно были спутанными и вьющимися. В «Свободе» не было кондиционера, геля или даже собственно щетки для волос. Как только Гейбл и Скарлет уедут, я приступлю к решению ситуации.

– Как там Троица? – спросила я, меняя тему разговора. Гейбл остался на второй год в школе, так как много пропустил в предыдущем.

– Теперь, когда тебя там нет, скучно, – ответил Гейбл, пожав плечами. – Никого не отравляют и не расстреливают. – Одним из качеств Гейбла было чувство юмора.

– Гейбл Арсли, – поморщившись, произнесла Скарлет. – Сейчас ты ужасен и заставляешь меня жалеть о том, что я привела тебя.

– Прости, Аня, если обидел.

Я ответила ему, что он меня не обидел, потому что я довольно много обижалась за эти дни.

Скарлет поднялась.

– Нам пора. Имоджен взяла с нас обещание, что мы надолго не задержимся.

Она подала Гейбу руку, и он неуклюже поднялся на ноги. Тогда-то я и вспомнила про лифт. Гейбл с трудом ходил по комнате. Он не сможет пройти тринадцать этажей на костылях.

После консультации с Имоджен, которая посовещалась с завхозом, выяснилось, что лифт не будет работать до следующего дня. Гейблу придется заночевать, что совершенно не волновало меня. Если бы Гейбл остался, родители Скарлет не позволили бы остаться ей, ведь в последний раз, когда Гейбл почти ночевал в этой квартире, это не привело ни к чему хорошему. Я решила, что Гейбл может поспать и на диване. Мне не хотелось пускать его в комнату Лео.

После этих мер я наконец смогла ускользнуть в свою спальню. Я как раз хотела помыться, но вместо этого уснула на своей кровати. Когда я проснулась, было два часа ночи, и в квартире стояла тишина. Я выскользнула из своей комнаты и пошла по коридору в душ.

Меня сейчас мало беспокоила стоимость воды. Я полагаю, мне причиталось три или четыре душа. Конечно, я уделила особое внимание волосам. О, кондиционер – уродливое слово для такой прекрасной вещи.

После душа я расчесала свои волосы и придала им надлежащий вид. Посмотрела в зеркало и подумала, что снова выгляжу более-менее. Я обмотала цветастое банное полотенце вокруг себя и вернулась в свою спальню. Свет был включен. Я удивилась, неужели я забыла выключить.

Когда я открыла дверь, Гейбл сидел на стуле возле моей кровати. Он был одет в пижаму Лео, похоже, Имоджен одолжила ему ее. Его костыли были приставлены к комоду.

– Арсли, – произнесла я, покрепче вцепившись в полотенце руками. – Тебе не следует быть здесь.

– Ой, Аня, не будь таким параноиком, – ответил Гейбл. – Я услышал, как ты проснулась и решил составить тебе компанию.

– Мне не нужна компания, особенно после душа, Арсли.

– Я… я не буду даже и пытаться что-то сделать, Аня, клянусь. Только не заставляй меня еще раз вставать. Позволь мне посидеть здесь немного. Я обещаю, что закрою глаза, когда ты будешь одеваться.

– Я была в тюрьме, Арсли, и если ты попытаешься сделать что-то, да поможет мне… – Я открыла дверь шкафа, чтобы за ней незаметно надеть пижаму. Затем я, скрестив ноги, села на кровать. – Итак, – сказала я.

– Я все думал о том вечере, когда мы были в этой комнате последний раз, – сказал Гейбл. – Я знаю, ты думаешь, что я вел себя как засранец, и я очень сожалею. Да, я хотел переспать с тобой той ночью, но я бы никогда не стал принуждать тебя к этому.

Я тряхнула головой.

– Ты извиняешься что ли?

– Да, полагаю, что это так. Я почти рад, что лифт сломался, потому что тогда бы я не смог находиться здесь самостоятельно, и я хочу сказать тебе кое-что за все долгое время. Здесь я, кстати, из-за жары. – Гейбл снял кожаные перчатки, и я смогла разглядеть, что у него было три серебряных пальца на месте их ампутации. Он выглядел как робот.

– Арсли, твои пальцы!

Гейбл засмеялся надо мной.

– Предполагалось, что они не будут привлекать внимание.

– Но они невероятны.

Он помахал ими.

– Хочешь потрогать, Аня?

Я отчасти сделала это, но не думаю, что это была хорошая затея – касаться любой части Гейбла, даже бионической.

– Давай же, Аня. Давай пожмем друг другу руки. Друзья ведь так делают, разве нет?

– Мы не были друзьями.

– Не будь скучной, Аня, – сказал Гейбл. – Ты знаешь, в какую школу пойдешь?

– В любую, какую возьмут, наверное.

– Глупо с их стороны не позволить тебе вернуться, – сказал Гейбл. – Ты спасла жизнь Вину Делакруа.

Он не избежал моих указаний по поводу того, что Скарлет весь день украдкой избегала предметов, связанных с Вином. Я не хочу слышать новости о Вине от Гейбла Арсли и остальных людей. Тем не менее, я бы приняла всё.

– Разве Вин, – я попыталась сделать свой голос небрежным, – в этом году вернулся в Троицу?

Гейбл закатил глаза.

– Оу, так и видно, что тебе абсолютно наплевать. Ты всегда была самой худшей в мире лгуньей, Аня. Разве вы с ним больше не разговариваете?

– Нам нельзя.

– Меня бы это не остановило. – Гейбл провел металлическими пальцами по волосам. – В этом году он больше садится с нами за ланчем, что, кстати, неплохо. Я всегда думал, что он до ужаса занудный. Как ты вообще додумалась встречаться с ним после меня, никогда не смогу понять.

Хотелось спросить больше, но я не стала, если вы понимаете, о чем я. К счастью, Гейбл был ходячей кладезью информации.

– Послушай, Скарлет просила меня пока тебе не говорить, но ты все равно скоро узнаешь. Вин теперь с Алисон Вилер.

Я выдохнула и постаралась ничего не чувствовать.

– Я знаю ее. – В прошлом году Вин приглашал ее на Осенний Бал. Он еще сказал тогда, что они просто друзья, но теперь, похоже, нет. Неудивительно, что я так долго его не видела.

– Что значит «я ее знаю»? – потребовал Гейбл. – Конечно же, ты ее знаешь. Мы прорву лет ходили вместе с ней в школу.

Я попыталась не сказать ничего такого, разоблачающего моего отношения к этому факту.

– Как это произошло? – спросила я.

– Мальчик встречается с девочкой. Она помогала в предвыборной кампании его отца, кажется. Что-то вроде этого. А она ничего. Я бы ей засадил.

Я сузила глаза.

– Ты имеешь в виду, если бы ты не был со Скарлет.

– Это лишь предположение, Аня.

– Тебе пора уходить, – сказала я ему.

– Зачем? Чтобы я не мешал тебе плакаться в подушку о Вине? Иди сюда. Я разрешу поплакать тебе на своем плече.

– Уходи, – сказала я ему.

– Поможешь подняться?

Я подала ему руку, и когда он поднимался на ноги, то успел прошептать на ухо:

– Ты симпатичнее Алисон Вилер, а Вин Делакруа просто идиот.

Гейбл был отвратительным, но даже такой человек может иногда сделать так, чтобы девушка чувствовала себя лучше.

– Спасибо, – сказала я. Я, наконец, попала мимо него в свою комнату, когда он повернулся.

– Скажи, есть ли у тебя поблизости шоколад?

– Поверить не могу, что тебе хватает наглости даже спрашивать меня об этом!

– Что? У меня не было ничего такого несколько месяцев, – ответил Гейбл. – Кроме того, это не шоколад сделал меня таким. Это был фретоксин. Ты лучше остальных знаешь, что в шоколаде нет ничего плохого.

Я сказала ему, что слишком поздно для меня знать все наверняка.

– Тебе нужна моя помощь, чтобы выйти из комнаты или справишься сам?

– Ты вернулась, теперь станет намного веселее, – сказал Гейбл.

– Не мне.

Я закрыла дверь комнаты, выключила свет и легла в кровать. Не смотря на то, что в комнате было душно, я натянула одеяло на голову.

Я смогла вообразить себе довольно мало сценариев с Вином и Алисон в главной роли, чтобы только отвлечь его отца от факта того, что он виделся со мной. Только одна проблема, которая теоретически была фактом – Вин не видел меня. Как я уже упоминала, он не видел и не связывался со мной более месяца. Можно логично сделать вывод, что Вин на самом деле встречался с Алисон Вилер.

Может быть, это к лучшему, хотя… Если бы я была еще с Вином, я бы поставила под удар Нетти и Лео. Так гораздо проще, ведь так? План Чарльза Делакруа и мой завершился успехом. Тот миг в августе был аномальным. Может быть, это было прощание.

Так, ладно. Все продолжили двигаться дальше. Никто не пострадал. (Почти). Я просто сэкономила себе время. Я свободная девушка. А Вин, очевидно, свободный парень.

Я хотела, чтобы бабуля была здесь. Она бы сказала мне смириться. Или, может быть, она сказала бы мне взять плитку шоколада.

***

Утром меня разбудил смех. Я надела халат и вышла в гостиную. Я подумала, что пришла Скарлет, чтобы забрать своего парня домой, и была благодарна ей за это. Я была более чем готова избавиться от своего гостя. Гейбла уже усадили на диван. Он жестикулировал своей металлической пятерней и произносил:

– Подожди-ка, подожди-ка, ты начала смеяться еще до смешной части.

Я взглянула на бордовое кресло. Там сидела девушка, но не Скарлет.

– Анни! – Нетти встала и обняла меня. В обуви она была выше меня и это меня взволновало. – Я пообещала самой себе, что устрою тебе холодный прием, Анни, но не могу. Почему ты мне солгала о своем заключении в «Свободе»?

– Я просто хотела, чтобы ты хорошо провела время в лагере для гениев, – сказала я ей.

– Я больше не маленький ребенок. Знаешь, я могу справляться с такими вещами, – ответила мне Нетти.

– Ага, – добавил Гейбл. – Она определенно не маленький ребенок.

Я велела Гейблу заткнуться.

– Ей всего лишь тринадцать. А у тебя есть девушка. – Перемены в моей сестре были невероятными. За одно лето Нетти выросла на четыре дюйма и ее юбка стала слишком короткой. Ноги раньше были маленькими, как у паука, но теперь они стали длиннее. У нее появились грудь и бедра. Ей всего лишь тринадцать, но она выглядела в два раза старше. Мне не нравилось то, как Гейбл смотрел на нее. Я размышляла, не ударить ли его лампой по голове. В этот момент подоспела Скарлет.

– Твои волосы выглядят гораздо лучше, – сказала она, поцеловав меня в одну щеку. – Доброе утро, дорогая Нетти! Разве она не выглядит повзрослевшей, Аня?

– В самом деле, – согласилась я.

– Это хорошая перемена, а еще она перешла в десятый класс, – добавила Скарлет.

– Погоди, как это? – спросила я.

– Я сообщила Имоджен, что хочу рассказать тебе сама, – объяснила мне Нетти.

Скарлет кивнула.

– Идем, Гейбл. Лифт уже заработал. Нам нужно уйти перед тем, как мы снова здесь застрянем. – Скарлет повернулась ко мне. – Я надеюсь, он вел себя прилично.

– Аня, не лги! – сказал Гейбл.

Я сказала Скарлет, что Гейбл вел себя, как она и ожидала, его замечание Скарлет решила принять за чистую монету. Скарлет помогла своему ужасному парню встать, и они, наконец, ушли.

Я повернулась к своей сестре.

– Ты пропустила два класса?

Нетти поковыряла мизинцем прыщ на подбородке.

– Мисс Бельвар и люди из лагеря для гениев подумали, что это хорошая идея, и еще… – Ее голос прозвучал прохладно. – Никого не было рядом со мной, чтобы посоветоваться.

Моя маленькая сестра уже перешла в старшее звено Троицы? Я села на диван, который до сих пор пах одеколоном Гейбла. Чуть погодя Нетти села рядом со мной.

– Я скучала по тебе, – сказала она.

– У тебя были этим летом кошмары? – спросила я.

– Только один или два, или три, или четыре, но когда они начинались, я представляла, что я была тобой. Храброй как ты. И говорила себе: « Нетти, это был всего лишь сон. Иди спать». И это работало! – Нетти обняла меня. – Я правда ненавидела тебя, когда узнала, что ты ушла в «Свободу». Я была так расстроена, Анни. Почему ты так поступила?

Я простым языком объяснила ей, что заключила контракт с Чарльзом Делакруа ради того, чтобы защитить её и Лео. Она хотела знать, был ли мой разрыв с Вином частью этого договора. Я ответила утвердительно.

– Бедная Анни. Думаю, это было труднее всего, – сказала Нетти.

Я улыбнулась.

– Хорошо, держу пари, что в Свободе было не так весело, как в лагере для гениев. Не помогает и тот факт, что выгляжу я ужасно.

Нетти изучила мое лицо. Она обхватила его своими длинными пальчиками.

– Ты выглядишь сильной, Анни. И все. Но ты всегда была сильной.

Какая же она хорошая, моя сестра.

– Арсли сказал, что у Вина появилась девушка?

– Вроде того, – заметила Нэтти. – Но я не знаю. Вин так изменился. Он все время выглядит злым. Я пыталась поговорить с ним в первый день школы. Хотела знать, что он слышал о тебе, а он прогнал меня.

Я напомнила ей, что она пообещала ненавидеть Вина Делакруа до конца своей жизни.

– Это было до того, как я узнала, что ты солгала мне о «Свободе», – прибавила Нэтти. – В любом случае, его нога, кажется, зажила. У него есть трость, но не как у Гейбла.

– Нетти, – сказала я, – скажи мне честно. Ты флиртовала сейчас с Гейблом этим утром, ведь так?

– Это ужасно, Аня, – сказала Нетти. – Мы ходим в один класс по математике. Он рассказал мне историю об учителе. Я посмеялась, чтобы быть вежливой.

– Слава Богу, – сказал я. Не думаю, что смогла пережить бы еще и флирт Нетти с Гейблом Арсли. Как обживусь, я обязательно составлю с Нетти серьезный разговор по поводу флирта с мальчиками.

– Пойдем. Нужно сходить на субботний рынок. Там есть все, что нужно. А Имоджен говорит, что тринадцать – это слишком юный возраст, чтобы ходить одной.

– Она права, – сказала я. – Тебе исполнилось тринадцать, не так ли?

– Мне почти четырнадцать.

Нетти и я поехали на автобусе до рынка на Юнион-Сквере. На рынке можно приобрести или обменять все, что хотите. Туалетную бумагу или футболки. Репу или Толстого. Вещи, которые начинаются с буквы Т или с любой другой буквы алфавита. Как обычно, тут царил сумасшедший дом. Повсюду столы и палатки. Все пространство было заполнено людьми, и они чего-нибудь да хотели. Людям всегда что-то нужно. Иногда кто-нибудь погибал в давке. Бабушка однажды сказала мне, что когда она была молодой, существовали продуктовые магазины, где можно было купить все, что хотели. Теперь все, что у нас было – неравномерно заполненные винные погреба. На самом деле это был лучший Субботний рынок. В тот день наш список покупок включал в себя стиральный порошок, кондиционер для волос, пачку макарон, термос, фрукты (если мы их найдем), новую (более длинную) клетчатую юбку для Нетти, и бумажную книгу для Имоджен (к ее тридцатилетию на следующей неделе).

Я дала Нетти кучу денег и талонов. Затем добавила ей книгу и клетчатую юбку. Цена, как правило, была обозначена на вещах, так что не нужно быть опытным специалистом по маркетингу. Я позабочусь обо всем остальном. Я пришла, вооружившись несколькими плитками «Особого Темного Баланчина», который с удивлением обнаружила, подводя итог по нашей обедневшей кладовой. Хотя я потеряла вкус к шоколаду, он еще может быть полезным при ведении переговоров.

Когда я пробивалась к стенду с химическими веществами, который обычно стоял здесь, я заметила группу студентов-демонстрантов (на рынках была распространена политическая деятельность). Надоедливого вида девушка с жирными каштановыми волосами и в длинной цветной юбке впихнула в мою руку брошюру.

– Возьми, сестренка, – сказала она. Я посмотрела на брошюру. На обложке была фотография того, что я приняла за стручок какао и надпись «Разрешите какао!» – Все, что они нам говорят о шоколаде, являются ложью, – продолжала она. – Зависимость от него не больше, чем от воды.

– Поверь мне, я знаю, – сказала я, положив брошюру в свою сумку. – Где вы, ребята, берете бумагу для брошюр?

– Нехватка бумаги – это ложь, милая, – ответил мужчина с бородой. – Они только пытаются контролировать нас. Разве не всегда было достаточно бумаги для старых добрых американских купюр, а?

Это был тот тип людей, которые думали, что вокруг всё ложь. Лучше, чтобы на моем пути возник хоть кто-нибудь, не знающий, кто я такая.

Мне повезло, и у меня была возможность достать все, кроме фруктов и макарон, и я прошла первый прилавок химических веществ. Я нашла поставщика макарон парой рядов дальше, и он дал мне на пенни (очень много), после того, как я дала купон на мясо по норме и на плитку шоколада. Я торговалась с женщиной, которая продала розы за две шоколадные плитки – это было экстравагантно, но мне хотелось чего-то сладко пахнущего и красочного, после того лета, которое у меня было. Единственное, что осталось – это фрукты. Я начала разочаровываться и думать, что не найду ничего, кроме консервированных фруктов, когда увидела табличку с надписью:

«Цитрусовые у Джейн: апельсины, выращенные прямо здесь, в Манхэттене»

Я подошла к стойке. Апельсины я просто обожала, и они не их тех вещей, которые можно раздобыть в «Свободе».

Мама Вина заметила меня прежде, чем я заметила ее.

– Аня Баланчина, – затаив дыхание, сказала она. – Да, я думаю, что это ты. – Это была Джейн Делакруа.

Я сделала шаг назад.

– Мне нужно идти, – сказала я. Если ее муж был здесь, то возможно, последует сцена.

– Аня, подожди! Чарли здесь нет. Он проводит кампанию в одном из районов. Я не хотела, чтобы все мои летние апельсины пошли в отходы, поэтому я здесь. Мой муж предпочел бы, чтобы меня здесь не было, но я утверждаю, что это прекрасно. Я фермер, а не жена политического деятеля. Кроме того, только реальные люди делают рынок. Мы все пытаемся быть реалистами, разве ты не знала? – Милое лицо Джейн Делакруа несколько постарело с прошлого раза.

– Оу, – произнесла я.

– Пожалуйста, возьми один. Вин однажды сказал мне, что апельсины тебе нравятся. Кстати, он вернется в любой момент. Он ушел, чтобы наторговать еще мешков. У людей есть собственные сумки, конечно, но апельсинам нужно дышать. Нельзя бросать апельсины куда угодно. Подожди, – велела она.

Вин был здесь? Я оглядела толпу: бесчисленные лица, но ни одно из них не принадлежало ему.

Она протянула мне фрукт, и когда я подошла, чтобы взять его, она взяла мою руку в свою.

– Как ты?

Я подумала над этим вопросом.

– Счастлива быть свободной, я полагаю.

Джейн Делакруа кивнула.

– Да, свобода бесценна. – У матери Вина в глазах стояли слезы. – Возьми два апельсина, пожалуйста. Возьми целый мешок. – Она отпустила мою руку и начала заполнять последний красный сетчатый мешок апельсинами.

Я сказала ей, что я не одобряю этого. Вот такой я была. Времени на обмен эмоциями на рынке не было, а у Джейн Делакруа имелся ценный товар.

Она сунула мне мешок апельсинов.

– Я никогда не забуду, что ты спасла жизнь моему сыну. – Она обхватила мое лицо ладонями и поцеловала в обе щеки. – Прошу прощения за все. Я знаю, что ты хорошая девушка.

Через плечо я увидела, что Вин приближался к фруктовому лотку. В руках он держал разноцветные сетчатые мешки. Я сделала глубокий вдох, напоминая себе, что у Вина есть девушка, и это не я.

– Мне нужно идти, – произнесла я. – Нужно найти сестру. – Я пробиралась сквозь толпу подальше от Вина.

Я нашла Нетти возле киоска с бумажными книгами, который назывался «451 книга». В отличие от химикатов, макарон или стенда с цитрусами, он был пустым, за исключением Нетти. Она показала мне две книги.

– Как ты думаешь, Анни? Какую книгу бы выбрала Имоджен? «Холодный дом» Чарльза Диккенса или «Анну Каренину» Льва Толстого? Одна книга о суде, как я думаю, и другая об истории любви? Я не уверена.

– Книгу о суде, – сказала я. Мое сердце билось как сумасшедшее. Я приложила руку к груди, чтобы унять пульс, если это было возможно.

– Значит, «Холодный дом», – сказала Нетти, отходя платить за книгу.

– Подожди, лучше возьми обе. Одну на каждого из нас. Ты подаришь ей любовную историю. А я – о суде.

Нетти кивнула:

– Да, самое то, правда?

Я сделала глубокий вдох и проверила все свои пакеты. Моющее средство есть. Кондиционер есть. Макароны есть. Цветы есть. Термос есть. Апельсины… Бац! Я каким-то образом оставила апельсины на лотке матери Вина. Но ни в коем случае возвращаться за ними не хотелось.

Мы покинули книжный киоск, и несмотря на тот факт, что я была несколько взрослая для этого, я взяла Нетти за руку.

– Тебе удалось купить свежие фрукты? – спросила она.

Я сказала ей, что их не было. Похоже, в тот момент я выглядела ужасно, потому что Нетти решила утешить меня.

– Все нормально. У нас есть консервированные ананасы. Может быть, даже немного замороженной малины.

Мы практически перешли Юнион-Сквер, когда я почувствовала на своем плече руку.

– Ты оставила это, – сказал он. Я повернулась, но уже тогда знала, кто это был. Конечно, это Вин. – Моя мать настояла на том, чтобы я нашел вас…

Что случилось с мамой Вина?

– Привет, Нетти, – продолжил Вин.

– Привет, Вин, – холодно ответила Нетти. – Больше не носишь шляпы. В них ты мне больше нравился.

Я взяла мешок апельсинов и ничего не сказала.

– Я еле догнал вас двоих. Я не такой быстрый, как раньше, – сказал Вин.

– Как твоя нога? – спросила я.

Вин улыбнулся.

– Все еще чертовски болит. Как провела остаток лета?

Я тоже улыбнулась.

– Ужасно. – Я тряхнула головой и разозлилась. – Я слышала, что ты встречаешься с Алисон Вилер.

– Да, Аня, это так, – добавил после заминки Вин. – Молва распространяется быстро.

А мое сердце забилось еще быстрее.

– Я однажды говорила тебе, что ты забудешь меня скорее, чем ты думаешь, и оказалась права.

– Аня… – произнес он.

Я знаю, что сейчас я говорила горько, и какой в этом был смысл? По правде говоря, любую боль, что он мне причинил, я, скорее всего, заслужила. Я сама этого захотела – я оттолкнула такого преданного человека как Вин.

Я сказала ему, что рада за него. Это было не так, но я пыталась выглядеть взрослее (но взрослые ведь о подобном не лгут). Он выглядел так, будто хотел объясниться по поводу Алисон, но я не хотела этого знать. Обычно я хотела знать все обо всех, но в этом случае я была рада остаться в слепом неведении. Вин упростил это для меня, не так ли? Вместо этого я наклонилась, чтобы обнять его так, как представляла себе, в последний раз.

– Береги себя, – сказала я. – Скорее всего, мы больше не увидимся.

– Нет, – согласился он. – Вероятно, нет.

Думаю, я была сентиментальной. У меня с собой была одна плитка «Особого Темного Баланчина» и я отдала ему. Я взяла с него обещание, что он не покажет его своему отцу. Он взял плитку без слов и шуток об отравлении. Я была благодарна ему за это. Он просто положил плитку в карман и исчез в толпе. Он действительно хромал, и мне пришло в голову, что я была рада, что ему досталась от меня лишь хромота, а не что-то похуже. Он, вероятно, считал себя счастливее, чем Гейбл Арсли.

Нетти и я сели с нашими сумками в автобус.

– Почему именно Алисон Вилер? – спросила меня Нетти после нескольких минут в автобусе. – Он любит тебя.

– Я порвала с ним, Нетти.

– Да, но…

– И из-за меня его подстрелили.

– Но…

– И он, быть может, устал от меня. От нашей семьи. От всех наших проблем. Иногда я сама от себя устаю.

– Только не Вин. Нет, – сдавшись, тихим голосом произнесла Нетти. – Это ведь бессмысленно.

Я вздохнула. Нетти думала, как двадцатипятилетняя, но у нее было сердце двенадцатилетней (тринадцатилетней) и это радовало меня.

– Я не могу больше думать о нем. Мне нужно найти школу. Мне нужно увидеть кузена Микки. Мне нужно позвонить Юджи Оно. Но сейчас мы поедем на рынок на площади Колумба, – сказала я. – Меня не волнует, что ради этого нам придется перейти парк!

***

Когда мы вошли в квартиру, телефон уже звонил. Я услышала, как Имоджен ответила:

– Да, я думаю, Аня только пришла. Подождите немного.

Я прошла на кухню чтобы разложить свои пакеты, а Имоджен передала телефон мне.

– Это Вин, – произнесла Имоджен с вялой улыбкой на лице.

– Видишь, – произнесла Нетти со знающим взглядом, что до ужаса раздражало.

Имоджен обняла Нетти.

– Идем, дорогая, – прошептала она. – Давай дадим твоей сестре немного частной жизни.

Я сделала глубокий вдох. Когда я подошла к телефону, я почувствовала, как кровь начала бурлить. Я взяла трубку.

– Вин, – произнесла я.

– Добро пожаловать домой, Аня. – Голос был смутно знаком, но принадлежал не Вину.

Я вся похолодела.

– Кто это?

– Это твой двоюродный брат, – произнес он после паузы. – Яков. Яков Пирожков.

Как будто бы я знала других Яковов.

– Почему ты притворился Вином? – потребовала я.

– Потому что ты не стала бы со мной говорить. А нам ведь так нужно поговорить, – признался Яков.

Я сказала ему, что нам не о чем говорить.

– Я вешаю трубку.

– Если бы ты хотела повесить трубку, ты бы это давно сделала.

Он был прав, но я ничего не сказала. Мое молчание, похоже заставило его нервничать, потому что когда он в следующий раз заговорил, его манеры стали куда приличней.

– Послушай, Аня, послушай. У меня не так уж много времени. У меня только один телефонный звонок в неделю, и не куда вздумается, знаешь ли.

– Как тюремная жизнь, кузен?

– Непередаваемо, – после паузы ответил Яков.

– Я надеюсь, для тебя это ад.

– Пожалуйста, Анни. Приходи повидаться со мной в Рикерс. У меня есть что сказать тебе, но это не телефонный разговор. Нас наверняка прослушивают.

– С чего мне делать это? Ты отравил одного из моих друзей, и выстрелил в другого, когда пытался застрелить моего брата. Меня исключили из школы, и я попала в «Свободу» по твоей милости.

– Не будь наивной, – ответил он. – Все это началось задолго до меня. У меня не было мотива. Пожалуйста. В глубине души ты ведь не веришь, что я… Все не так, как порой кажется.. Я уже сказал слишком много. Тебе необходимо прийти и повидаться со мной. – Он понизил голос. – Я считаю, что ты и твоя сестра в страшной опасности.

На мгновение я ощутила, как страх сковывает сердце, но ощущение быстро прошло. Кого волнует, что болтает Яков? Он сделал и сказал бы что угодно, лишь бы получить желаемое. Он уже проделывал нечто похожее с Лео. Он говорил ему, что я и Нетти в большой опасности, только чтобы манипулировать им.

– Мне кажется, Яков, что большой опасности нашу семью подверг именно ты. И ты, дорогой кузен, уже в тюрьме на следующие двадцать пять лет. Лично я, как никогда, чувствую себя в безопасности. Пожалуйста, не звони сюда больше, – сказала я.

Когда я повесила трубку, я подумала что, возможно, он говорил о моем отце, но этого не могло быть. Он действительно мог сказать все, что угодно.

В гостиной Имоджен и Нетти уже ждали меня.

– Что сказал Вин? – спросила Нетти, в ее взгляде было столько радости.

Я посмотрела на Нетти. Этого я скрыть не могла.

– Это был не Вин. Это был Яков.

Имоджен подскочила с дивана.

– Аня, я прошу прощения. Он сказал, что это Вин, и я полагаю, что не знаю голоса Вина так хорошо, чтобы почувствовать разницу.

Я заверила ее, что она не виновата.

Нетти покачала головой.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. В любом случае, чего он хотел?

Я не могла повторить то, что сказал Яков о нас двоих и опасности. Я села рядом с Нетти и обняла ее. Я бы хотела сделать что-нибудь, чтобы обезопасить ее, и задумалась, как я могла позволить себе слабость плакать из-за Вина. Нетти была любовью моей жизни, не он. В этот момент любовь всей моей жизни высвободилась из моих объятий, неужели для этого она тоже стала слишком взрослой? А затем она спросила меня во второй раз, что хотел от нас непутевый двоюродный брат. Здесь мне пришлось немножко соврать:

– Он был рад моему возвращению домой.

ГЛАВА 2

Я ПОДСЧИТЫВАЮ СВОИ БЛАГОСЛОВЕНИЯ

В воскресенье утром Нетти и я пошли в церковь. Новый священник был невероятно скучным оратором, но проповедь была мне интересна: о том, что мы слишком много внимания уделяем тем вещам, которых у нас нет, и это единственное, чем мы занимаемся. Конечно, я была виновата в подобном поведении. Чтобы скоротать время, я решила подсчитать свою удачу:

1. Меня выпустили из «Свободы».

2.Нетти и Лео, насколько мне известно, были в безопасности.

3.Вин упростил для меня сделку со своим отцом.

4.У нас есть деньги и здоровье.

5.У нас есть Имоджен Гудфеллоу, Саймон Грин и мистер Киплинг….

В шесть часов мы встали в очередь для получения гостия.

Когда мы выходили из церкви, кто-то позвал меня по имени и я обернулась: это был Микки Баланчин и его жена София.

– Привет, кузины! – он тепло поприветствовал нас с Нетти и расцеловал в щеки.

– С каких это пор вы ходите в церковь? – спросила я Микки, потому как никогда не видела его здесь прежде. Нетти и я посещали католическую церковь, потому что её посещала наша мама, но все родственники со стороны отца посещали православную, если уж на то пошло.

– С тех пор, как он женился на католичке, – ответила София Баланчина со странным акцентом. Хотя она говорила на английском языке очень хорошо, было заметно, что английский – не её родной язык. – Доброе утро, Аня, Наталья. Мы встречались совсем ненадолго, в связи с моей свадьбой. Это хорошо – увидеть вас обеих в добром здравии. – Она тоже расцеловала нас в обе щеки. – Трудно сказать, кто из вас старшая сестра.

Микки показал пальцем на меня.

– Ты должна была прийти ко мне как только освободилась.

Я сказала ему, что вернулась домой только в пятницу вечером и планировала посетить его на этой неделе.

– Микки, тебе нужно дать девочке комнату, – сказала София, неожиданно взяв руку Нетти и мою, и настояла на том, чтобы мы присоединились к ним для позднего завтрака. – Вы ничего не ели, – обвинила она нас, – и мы живем только через пару кварталов отсюда. Так, нам нужно прекратить устраивать свои спектакли на крыльце собора. – Она не была родом из России, но кое-что в ней напоминало мне бабушку. Я быстро оглядела Софию Баланчину. Я вспомнила, что видела ее на свадьбе, но похоже, была с ней резка. У нее были каштановые волосы, карие глаза, большой, скорее лошадиный, нос. Всё в ней было большим – руки, губы, глаза, скулы – и она была на несколько дюймов выше своего мужа. (Микки был настолько низок, что я всегда подозревала его в ношении обуви с платформой) София Баланчина казалась сильной. Мой кузен понравился мне еще больше, ведь я знала, что он женат на такой женщине.

Хотя Нетти и я пытались возразить, София настояла на том, чтобы мы пришли к позднему завтраку и каким-то образом мы оказались в их городском доме на Восточной пятьдесят седьмой улице, не так далеко от того места, где живет семья Вина.

София и Микки занимали два нижних этажа трехэтажного дома из железного песчаника. Верхний этаж занимал отец Микки, Юрий Баланчин и его медицинские сестры. Со дня на день они ожидали смерть Юрия, как сообщила мне София Баланчина.

– Это будет милостью, – сказала она.

– Это так, – согласилась Нетти. Я уверена, что она подумала о бабушке.

За обедом мы придерживались безобидных тем. Я узнала источник необычного акцента Софии – её отец родом из Германии, а мама из Мексики, – а Микки и София в свою очередь спросили меня о планах на следующий год. Я сказала им, что не уверена, а смогу ли пойти в школу. Третья неделя семестра только начиналась, и я боялась, что у меня не будет возможности найти подходящую школу. То есть учитывая мою судимость.

Нетти вздохнула:

– Как бы мне хотелось, чтобы ты вернулась в Троицу.

На подсознательном уровне я была счастлива не возвращаться в Троицу. Мне выпал шанс сделать перерыв от старой рутины, старых людей. По-крайней мере, так себе говорила я.

– После всего, что вы пережили, думается, было бы неплохо что-то изменить, – сказала София, повторяя мои собственные мысли. – Хотя и трудно идти в новую школу в старших классах.

– Это оскорбление, – сказал Микки. – У этих бастардов не было причин выгонять тебя.

Он ошибся. У администрации была прекрасная причина: я принесла в школу пистолет.

После разговор продолжился по поводу того, как Нетти провела время в лагере. Об этом времени я знала мало. Она провела время, работая над проектом по поводу очищения воды от загрязнений на выходе из канализации дома. Пока Нетти описывала свою работу, её голос звучал находчиво, впечатляюще, по-настоящему счастливо, и я поняла, что поступила правильно, отправив её в лагерь. Я была горда тем, что она моя сестра и даже немножко гордилась и тем, что ради неё поступила правильно. Мое горло сжалось. Я встала и предложила помочь убрать со стола.

София последовала за мной на кухню. Она сказала мне, где оставить посуду и коснулась моего плеча.

– У тебя и меня есть общий друг, – сказала она.

Я взглянула на нее.

– Правда?

– Юджи Оно, конечно, – сказала София. – Возможно, ты не знаешь, что мы вместе учились в международной школе в Бельгии. Юджи мой старый и самый дорогой друг в мире.

В этом был смысл. Они были оба одного возраста – двадцать четыре, и на самом деле, у них была аналогичная манера разговора. И именно поэтому он был на ее свадьбе, а не просто чтобы следить за моей семьей. Я удивляюсь, как много она знает о роли ее старого и самого дорогого друга в бегстве Лео. Мысль об этом заставила меня чувствовать неудобно.

– Это Юджи, – продолжила она, – познакомил меня с моим мужем.

Этого я не знала.

– Он сказал мне передать привет, когда я тебя увижу.

Была ли наша встреча случайной?

– Разве вы знали, что сегодня увидите меня в церкви? – сказала я после паузы.

– Я знала, что в конце концов увижу тебя, – объяснила она, не упуская ни одной детали. – Мой муж посетил тебя в «Свободе», разве не так?

Кем была Софья Баланчина на самом деле? Я попыталась вспомнить её девичью фамилию. Биттер. София Биттер. Я хотела, чтобы бабушка была еще жива и чтобы я смогла с ней посоветоваться. Она знала всё обо всех.

София рассмеялась.

– Юджи так хорошо думает о тебе, что порой я завидовала. Я ужасно хотела встретиться с Аней Великой.

Я напомнила ей, что мы на самом деле познакомились.

– На свадьбе? Это не было настоящим знакомством! – возразила она. – Я хочу узнать тебя, Аня. – Она посмотрела на меня своими темными-темными глазами.

Я спросила ее, что она думает обо мне.

– Единственное впечатление у меня это физическое, и физически ты достаточно привлекательна, но твои ноги причудливо большие, – сказала София.

– А разве физическое впечатление на самом деле имеет значение?

– Ты сказала так, потому что ты прелестна, – ответила она. – Уверяю тебя, оно имеет большое значение.

София Баланчина была странной женщиной.

– Вы встречались с Юджи, ну, как парень с девушкой? – спросила я.

Она снова рассмеялась.

– Ты спрашиваешь меня словно я твоя соперница, Аня? Я замужняя дама, разве ты не знала?

– Нет, у Юджи и у меня разные дороги. – Я почувствовала как на моём лице вспыхнул румянец.- Я просто заинтересовалась этим вопросом. Мне жаль, если это было грубо, – сказала я.

Она покачала головой, но улыбка не сходила с ее лица.

– Это весьма американский вопрос, – сказала она. Я подозревала, что меня оскорбили. – Я люблю Юджи очень сильно. И всё, что интересует его, интересует также и меня. То есть, я надеюсь, что ты и я будем очень хорошими друзьями.

Моя сестра и муж Софии присоединились к нам на кухне.

– Моя блестящая маленькая кузина сказала мне, что ей нужно домой учиться. – проинформировал меня Микии. – Я подумал, Аня, что ты хотела бы поздороваться с отцом перед тем как уйти.

– Заходи ко мне, когда разберешься со школой, – говорил мне Микки, пока мы поднимались два лестничных пролета до этажа, где умирал мой дядя Юрий. – У него летом был инсульт, так что его трудно понять, – продолжил Микки. – Ему сложно приходить в сознание, а если сознание к нему возвращается, он не узнает тебя. Врачи давали ему так много лекарств.

Я привыкла иметь дело с умирающими и немощными.

Шторы были задёрнуты и комната пахла сладко и зловонно, как в комнате бабушки перед ее смертью в этом году. Глаза Юрия были открыты, они загорелись при виде меня. Он протянул мне свою руку.

– А-н-н-н-н-я-я. – Он выговаривал мое имя распухшим языком. Когда я подошла поближе, то увидела, что половина лица была парализована, а другая его рука навсегда согнулась в кулаке. Он взмахнул здоровой рукой в сторону Микки и медицинской сестры, которые были в комнате. – Уйд-и-и-и-те! Ост-а-а-а-вьте н-а-ас одн-и-их.

Микки перевёл.

– Папа сказал, что он хочет поговорить с тобой наедине.

Я села в кресло у постели дяди Юрия.

– А-н-н-я-я-я. – Его губы неистово двигались. – А-н-н-я-я-я, и-д-д-и-и-и к-к-к а-ак-к-у-у.

– Мне жаль, дядя Юрий. Я не знаю, чего вы хотите.

– В-с-се-е н-о-ор-м-маль-н-но.- Его лицо было в слюне, но я не хотела оскорбить его, когда протерла ему лицо. – Буд-де бо-о-ль-ьш-ша оп-п-а-ас. Ну-ж-же я-к-к. Як-к!

Я думала изо всех сил, чтобы понять его. Я покачала головой. Рядом у кровати стояла грифельная доска.

– Может быть, у вас получится написать?

Юрий кивнул. В течение нескольких минут он двигал своим подвижным пальцем по всей доске, а когда я посмотрела, то увидела лабиринт каракулей.

– Мне очень жаль, дядя. Может быть, стоит позвать Микки. Он понимает вас лучше, чем я.

Дядя Юрий энергично покачал головой.

– А-х-х-х-а-а, о-ф-ф н-о-о ни-к-к-ком! – Дядя Юрий схватил меня за руку и поднес к своему сердцу. Он вспотел и у него в глаза стояли слезы разочарования. – Л-я-я-о-о-ф-ф.

– Любовь?- переспросила я. Я до сих пор не поняла, что он пытался сказать, но он кивнул с облегчением, потому как я поняла хотя бы одно слово. Свободной рукой я схватила с тумбочки салфетку и вытерла пот с его лба.

– Л-а-а-а-ф-ф, – повторил он. – Тх-а-а-р-р.

Я почувствовала как его рука ослабла, а тело успокоилось. Сначала я заволновалась и подумала, что он умер, но он только уснул. Я положила его руку на грудь, а затем выскользнула из комнаты. На данный момент я снова избежала смерти.

На второй миле по пути домой я добавила ещё пункты в моем списке удач:

6. Я была достаточно молода, дабы исправить все свои ошибки, которые совершила.

7. Я сильная и могла идти туда, куда меня ноги несли.

8 .Все, что я хотела сказать любому живущему, я все ещё могла сказать.

– Ты не сказала ни слова с того момента как мы ушли. О чем задумалась, Анни? – спросила Нетти.

Мы только дошли до окраины парка. (Глупо было отрицать, что парк стал безопаснее с тех пор как Чарльз Делакруа пришел в город со своей политикой уголовного наказания даже самых мелких преступлений.) Я обернулась к сестре. Хотя у меня не было инсульта, как у дяди Юрия, но мне было трудно выразить все, что томило моё сердце. Я хотела бы сказать ей, что люблю ее, что она для меня самый важный человек во всем мире, что я на самом деле сожалею о том, что обманула ее насчет «Свободы». Вместо этого я спросила её, что она хочет на ужин.

– Уже ужин? – спросила она. – Мы же только закончили поздний завтрак.

В понедельник, когда Нетти и остальные не-преступники находились на учёбе, я начала искать себе новую школу. Мистер Киплинг думал, что мне нужно подождать после проведенного в «Свободе» времени, а потом начать процесс поиска. Его теория была хороша тем, что мое заключение уже позади.

По предварительным данным Саймона Грина, было около десятка частных школ, похожих на Святую Троицу, и из этого числа восемь не допускали новых поступающих в старшие классы. Это составило в общей сложности около четырех школ, которые даже не рассмотрели бы мою кандидатуру. Еще одной проблемой являлось то, что я, по словам Саймона Грина, «Печально известная Аня Баланчина…прости, Аня, но это правда». СМИ, скорее всего, выяснит о школе, принимающей меня, что приведёт к плохой рекламе. После нескольких запросов у Саймона Грина оказался один реальный вариант, Лери Альтернатив в Ист-Вилидже, в нескольких минутах ходьбы от дома моего двоюродного брата. После полудня у меня назначено собеседование с ними. Мистер Киплинг сопроводит меня.

Я обычно носила форму Святой Троицы везде, но не думаю, что надеть её на собеседование в другую школу целесообразно. Я решила надеть костюм, который надевала на свадьбу Микки и Софии.

Итак, Лери. Эта школа была вычурна, если вы знаете, что это значит. Никто не носил формы. Во многих классах не было парт; дети сидели в кругу на полу. Многие учителя-мужчины носили бороды. Я заметила, что у одной учительницы не было обуви. Здесь стоял особый аромат – глины? Травы? Очевидно, это было то, к чему я не привыкла, но я сказала себе, что это не обязательно плохо.

Мистер Киплинг сообщил свое имя на стойке регистрации и после нам указали на скопление стульев с подушками.

– Интересное место, – сказал мне мистер Киплинг, когда мы ждали. Он понизил голос. – Как думаешь, ты можешь представить себя здесь, Аня?

Какой у меня ещё был выбор? Есть ещё государственные школы, но у любой хорошей школы была очередь поступления, а на многие кредиты я не могла рассчитывать. В конце концов, я должна быть в старших классах, до тех пор, пока мне не исполниться двадцать лет.

Примерно через полчаса директор, кудрявый человек в коричневом вельветовом костюме, вышел из своего офиса.

– Входите, Аня, Стюарт. – Я ощетинилась, когда услышала, как мистера Киплинга называют по имени. – Простите, что заставил вас ждать. Я поздно начал послеобеденную медитацию. Директор здесь я, Сильвио Фриман. Все зовут меня Силь.

Мы прошли к нему в кабинет, где лежал ковер в красных и оранжевых пятнах и где не оказалось мебели.

– Садитесь.- Директор Силь указал на ковер.

Силь налил нам кружки с лакричным чаем ройбуш.

– Я прочитал о вас всё, Аня. Ваша академическая успеваемость чрезвычайно низка, хотя вы должны знать, что мы здесь не даем оценку в виде буквы. – Он промолчал. – Криминалистика. Это ваше занятие, не так ли?

Я кивнула.

– Мы больше не преподаем этот предмет, но всегда есть независимое обучение. В любом случае, я бы вас взял.

– О, это чудесно, – сказал мистер Киплинг.

– Я предложил эту идею Попечительскому совету, – продолжил директор Силь. – Шоколадная принцесса для них не проблема. У нас здесь дети из разных семей. К сожалению, также… Видите ли, мы все здесь за мир. И против хранения оружия. Это расторгает сделку. Мой совет не хочет подобного в Лери.

– Мы пришли только затем, чтобы услышать это?- спросил мистер Киплинг.

– Я бы хотел встретить Аню лично. И дело не в надежде, Стью. Люди моего совета договорились, что в следующем году, когда пройдет больше времени, они будут счастливы рассмотреть ее заявление. – Силь улыбнулся нам.- Возьми год отпуска, Аня. Добровольно. Может быть, бери уроки криминалистики в университете. После приходи к нам.

Год – это вечность. Все мои друзья окончат школу, даже Гейбл Арсли. Я встала и поблагодарила директора Силя за его время. Мистер Киплинг пытался встать с пола и я протянула ему руку.

На пути к дверям директор Силь схватил меня за руку. Он понизил голос до конспиративного шепота.

– Я участвую в движении по защите какао. Может быть, вы хотели бы выступить на одном из наших митингов. Я уверен, что у вас есть очень глубокое понимание идеи.

Наконец настоящая тема встречи. Реальная причина состояла в том, что мистеру Киплингу и мне пришлось тащиться в центр города ради того, чтобы мне отказали. Этот мужчина был не лучше моего старого учителя истории мистера Бири.

– В такой момент я пытаюсь избежать публичного спектакля, мистер… Силь, – сказала я.

– Понял,- сказал он.- Хотя мне интересно…- Силь нахмурился.- Вы известны, к добру это или к худу, и это сила, мой друг. Если у вас есть набор шахмат, зачем играть в шашки? – Силь протянул мне руку и я пожала ее.- Возможно, я увижу когда-нибудь вас снова, Аня Баланчина.

– В любом случае, я не думаю, что это место подходит для тебя, – сказал мистер Киплинг, когда мы шли обратно к его офису. Моросил небольшой дождь, и лысая голова мистера Киплинга блестела. – Тут нет буквенного оценивания. И этот странный запах. И разве у директора школы не должно быть какой-нибудь мебели? – Мы остановились подождать сигнал светофора.- Не беспокойся, Аня. Мы найдем для тебя школу. Гораздо лучшую, чем эта.

– Честно говоря, мистер Киплинг, если Лери Альтернатив не хочет меня принять, тогда какая школа захочет? В городе нет более либеральной школы, чем Лери, но даже все остальные школы думают, что я безнадежна. И возможно, они правы. – Я остановилась на углу улицы во второй половине дня в час тридцать, в понедельник, и не хотела здесь находиться. Я хотела вернуться в Троицу. Я хотела притвориться забором или жаловаться по поводу лазаньи. Я не понимала, сколько от моей личности находилось в этой форме, в этой школе. Я чувствовала, будто никому не принадлежу. Несмотря на то, что я подсчитала свои благословения, я почувствовала себя жалкой.

– О, Анни. Я хотел бы упростить всё для тебя. – Мистер Киплинг взял мои руки в свои. Дождь пошёл сильнее, и светофор заморгал, но ни один из нас не стал переходить. – Всё, что я могу сказать, что это тоже пройдет.

Я посмотрела на своего старого советчика. Если у него и была слабость, то возможно лишь та, что он любил меня слишком сильно, и ожидал, что весь остальной мир согласится с ним. Я поцеловала его в лысину.

– Благодарю вас, мистер Киплинг.

Мистер Киплинг очень сильно покраснел.

– За что, Анни?

– Вы всегда верите в меня. Я поняла это слишком поздно.

По возвращении в офис к нам подошёл Саймон Грин, и мы втроем начали обсуждать варианты школ.

– Как мне кажется,- сказал Саймон Грин,- в Манхэттене есть несколько школ, где мы бы могли попробовать…

Я перебила его.

– Вы не думали, что у остальных школ, возможно, имеется еще больше возражений против меня, чем у Лери Альтернатив?

Саймон Грин раздумывал над этим вопросом несколько секунд.

– Я не умею читать мысли, и конечно, не говорю, что согласен с ними, но да, я тоже так думаю.

– Может быть, директор-хиппи прав,- сказал мистер Киплинг. – Может, тебе взять год отдыха.

– Но я не хочу брать год отпуска,- возразила я. Мне будет девятнадцать лет, когда я закончу, возможно, около двадцати, то есть я буду старой.- Я хочу закончить школу со всеми.

– Тогда стоит рассмотреть школы за пределами Нью-Йорка, – предложил Саймон Грин.- Люди не узнают кто ты. Частные школы в Европе, школы с подготовительными программами, и даже военные школы.

– Военная школа! Я…- Я даже не могла закончить мысль.

– Саймон, Аня не пойдет в военную школу, – мягко сказал мистер Киплинг.

– Я только предложил,- извинился Саймон.- Я подумал, что военные школы могут быть более либеральны по поводу допуска к учебе после пропуска семестра. Даже с учетом… аниной истории.

Моей истории. Я наивно полагала, что худшее из произошедшего – это мое пребывание в «Свободе», но оказывается, это не так. Я подошла к окну. Из окна «Киплинг и Сыновья» открывался вид на сквер парка Мэдисон. После наступления темноты все шоколадные дилеры собирались там. Я ходила туда вместе с папой, когда была маленькой. Там можно найти практически любой вид шоколада – бельгийский, горький, для выпечки, и, конечно, Баланчина. Это было тогда, когда шоколад был мои любимым вкусом в мире и перед тем, как он забрал практически всех, кого я любила и разрушил мою жизнь. Я выдохнула на стекло.

– Ненавижу шоколад, – прошептала я.

Саймон Грин положил руку на моё плечо.

– Не говори этого, Аня,- сказал он мягко.

– Почему я не должна так говорить? Это коричневая, уродливая, эстетически непривлекательная вещь. Он вреден для здоровья, вызывает привыкание, незаконен. Он горький когда это нужно, и слишком сладкий, когда дешев. Я честно не могу понять: почему кто-то работает с этой штукой. Если бы я проснулась завтра и в мире не осталось бы шоколада, я стала бы счастливым человеком.

Мистер Киплинг положил руку на другое плечо.

– Сейчас ты можешь ненавидеть шоколад, если хочешь. Но ты не сможешь на него повлиять. Твой дедушка был связан с шоколадом. Твой отец был связан с шоколадом. И ты, моя девочка, тоже с ним связана.

Я повернулась к своим адвокатам.

– Рассмотрите все варианты школ, думаю, я действительно не могу оставить Нетти. Если мы не найдем ничего, я могу идти работать.

– Работать?- спросил Саймон Грин. – А какие навыки у тебя есть?

– У меня нет идей. – Я сказала им, что мы сможем встретиться в конце недели, и направилась к двери. Я все еще ждала автобус на остановке, когда меня догнал Саймон Грин.

– Мистер Киплинг сказал, чтобы я сопроводил тебя домой.

Я сказала ему, что предпочла бы одиночество.

– Мистер Киплинг беспокоится о тебе, Аня, – добавил Саймон Грин.

– Я в порядке.

– Я попаду в опалу, если не пойду с тобой.

Подъехал автобус. На боку автобуса была нарисована реклама кампании: ЧАРЛЬЗА ДЕЛАКРУА В ОКРУЖНЫЕ ПРОКУРОРЫ. Изображаемое им супергеройское лицо растворялось в лозунге: «Великие города требуют великих лидеров». Я почувствовала себя больной. Я бы подождала другой, но расписание автобусов было непостоянным. Экспресс Чарльза Делакруа это то, что нужно.

Саймон Грин сел рядом со мной в задней части автобуса.

– Как ты думаешь, Чарльз Делакруа победит? – спросил он.

– Честно говоря, я не так много думаю по этому поводу, – сказала я.

– Но я думал что ты и он такие хорошие друзья, – пошутил Саймон Грин.

Я не могла заставить себя смеяться.

– Я думаю, что его кампания на этот раз труднее, чем он рассчитывал. Но я говорю тебе, что он не столь ужасен, – сказал Саймон Грин после паузы. – Я имею в виду, сердце у него на правильном месте.

– Сердце? – я усмехнулась.- У этого человека нет сердца.

– Правда в том, Аня, что он может быть очень хорошим. Он много говорит о необходимости для безопасности города законов, которые имеют смысл.

– Мне все равно.

– Тебе не должно быть все равно, – возразил он мне.- Мне жаль, что ты потеряла своего парня из-за всего этого, но здесь, под рукой, есть более существенные дела. Чарльз Делакруа не просто отец Вина Делакруа, он популярнее всех, и никто не думает, что окружной прокурор это его конечная остановка. Он может стать мэром, губернатором и даже президентом.

– Как чудесно.

– Когда-нибудь я хотел бы сам попасть в политику, – сказал Саймон Грин.

Я закатила глаза.

– Вы действительно думаете, что лучший способ попасть в политику – это выступить в качестве адвоката старшей дочери организованного преступника?

– Да, – сказал он.- Я так думаю.

– Вы когда-нибудь мне это разъясните.

Смех Саймона Грина заглушил тошнотворный крик, затем зловещий стук. Моя голова склонилась на переднее сиденье. Прозвучали крики и автобус остановился. Саймон Грин схватил меня за руку.

– Аня, ты в порядке?

Моя шея немного болела, а в остальном я чувствовала себя хорошо.

– Что случилось?

– Похоже, мы врезались во что-то,- сказал Саймон Грин ошеломленным голосом. Я повернулась к нему. На правом виске была рана, потому что очки пронзили ему кожу.

– Мистер Грин, вы ранены!

– Ох, боже мой,- слабо сказал Саймон Грин.

Я приказала ему наклонить голову и держать ее в таком положении. После я сняла пиджак, чтобы пропитать кровь и остановить её.

– Все остаются в автобусе, – рявкнул водитель.- Здесь произошел несчастный случай.

Очевидно. Я посмотрела в окно. В центре Мэдисон-Авеню без сознания лежала девочка моего возраста. Её руки и ноги сгибались под неестественными углами. Хуже всего выглядела голова, чуть не оторвавшаяся от шеи. Только небольшой участок кожи удерживал её от обезглавливания.

– Саймон,- сказала я. – Не думаю, что она будет жить.

Саймон склонился через меня посмотреть на место происшествия.

– Ох, боже мой,- просто прошептал он перед тем как упасть в обморок. Я сильно сомневалась.

***

В больнице я подождала, когда врачи обследуют Саймона Грина. Врачи определили, что помимо потери крови с ним ничего серьезного не произошло. Они зашили рану на виске. А так как он потерял сознание, они оставили его на ночь для наблюдения.

Я позвонила мистеру Киплингу, который заверил меня, что он уже близко. Саймон Грин и я смотрели новости на его планшете в ожидании прибытия мистера Киплинга. Планшет рассказывал об аварии автобуса.

– Сегодня в центре города несколько травм получил пешеход, которого сбил автобус с рекламной кампанией Чарльза Делакруа.

– Ох,- сказал Саймон Грин, – плохая реклама. Люди Делакруа должны быть сейчас в ярости.

Новости прервали интервью прохожего с улицы.

– Девушка, ей должно быть лет шестнадцать или семнадцать, переходила центр улицы, когда последовал удар. И следующее, что я знаю, она лежит на земле и ее голова почти отрезана. Бедняжка. Вы не можете ей помочь, но проявите сочувствие.

Репортер прервал его.

– Подростка признали мертвым на месте события. Пострадавшие пассажиры были доставлены в больницу Синайской горы. И также, среди пострадавших пассажиров в больницу была доставлена Аня Баланчина, дочь печально известного криминального авторитета Леонида Баланчина, и как полагают, она серьезно ранена.

– Это так раздражает! – Я закричала на экран.- Я не ранена. Я в порядке!

Саймон Грин пожал плечами.

– У них нет права рекламировать мое имя,- проворчала я.

– Прошлой весной Аня Баланчина была арестована за расстрел собственного кузена, пытавшегося убить Гудвина Делакруа, который на тот момент встречался с Аней Баланчиной. Гудвин Делакруа – сын действующего окружного прокурора Чарльза Делакруа.

– Его имя Вин! – возразила я.

– Хотя Чарльз Делакруа первоначально лидировал в опросах, в прошлом месяце его главный соперник, кандидат независимой партии, Берта Синклер, успела сократить разрыв до пяти очков. Так что слишком рано предвидеть как последнее событие повлияет на избирателей.

– Похоже, все думают, его вина состоит в том, что автобус с изображением его кампании сбил эту девушку, – прокомментировал Саймон Грин.

Медицинская сестра постучала в дверной проем.

– Там к тебе пришел человек, – сказала она мне.- Ничего страшного, если я позову его сюда?

– Да, мы ожидаем его.

Медицинская сестра пошла за мистером Киплингом.

Я села на краешек постели Саймона Грина. Весь этот день был смехотворным разочарованием и при этом мне нужно было подсчитать свои благословения. Эта девушка была моего возраста, и я уверена, что она проснулась этим утром и не думала, что умрет сегодня. Благословение номер девять: по крайней мере, я не была сбита автобусом и обезглавлена. Несмотря ни на что, я начала смеяться.

– Что смешного?- спросил Саймон Грин.

– Я просто счастлива…- я начала говорить, однако Саймон Грин прервал меня.

– Эй, это не мистер Киплинг!- сказал он.

Я обернулась. Через окно в больничной палате я увидела Вина. Он был одет в форму Троицы. Вин помахал мне рукой.

– Я вернусь через секунду, – сказала я Саймону Грину. Встав, я расправила юбку и вышла в коридор.

– Ты выглядишь очень хорошо по сравнению с теми, кто серьезно ранен, – приветствовал меня Вин. Его голос звучал как всегда.- Ты одета в одежду со свадьбы твоего двоюродного брата.

Я посмотрела на свой пиджак, испачканный кровью Саймона Грина.

– Я больше не смогу его надеть.- Это была не первая вещь (или последняя) из моей одежды, которой наступил такой конец. Я предложила ему руку для пожатия, но вместо этого он обнял меня. Это были жесткие объятия, в которых пострадала моя больная шея, длившиеся слишком долго. – Я была в автобусе, но остальные пассажиры пострадали сильнее, – сказала я.

– Вижу.

– Почему ты здесь?- спросила я.

Вин покачал головой.

– Я был рядом, когда услышал о случившемся. И захотел убедиться, что ты не умираешь. Мы по-прежнему друзья, не так ли, Аня?

Я не знала, были ли мы друзьями.

– Где твоя девушка?

Вин сказал мне, что она сейчас в холле.

– И она не подозревает, что ты здесь?

– Нет, Алли знает, как ты важна для меня.

Алли. Л заменена на Н, сделаем вид, что я этого не заметила. – Ты не должен быть здесь,- сказала я ему.

– Почему?

– Потому что… – Я не могла заставить себя сказать все причины. Потому что мы больше не принадлежим друг другу. Потому что я пообещала его отцу. Потому что у его отца были возможности сделать мою жизнь намного сложнее, чем сейчас, если я не сдержу своего обещания.

– Аня, подумай, если бы умирал я, ты бы не пришла? – спросил Вин.

Я по-прежнему думала над этим вопросом, когда пришел мистер Киплинг. Увидев Вина, мистер Киплинг пришел в замешательстве.

– Зачем ты здесь? – выдавил мистер Киплинг.

– Я сейчас же ухожу,- сказал Вин.

– Будь осторожен, когда будешь уходить, сынок. Папарацци только что прибыли. И они, вероятно, хотят снимок раненой Ани Баланчиной, но я уверен, что они бы согласились и на снимок сына человека, исполняющего обязанности окружного прокурора. И как ты думаешь, что действительно приведет всех в восторг? Снимок тебя и Ани вместе.

Вин сказал, что узнал секретный выход из больницы, когда был здесь прошлой весной и когда он с Аллисон сбегали.

– Никто никогда не узнает, что я был здесь.

– Хорошо. Сделайте это. Сейчас же, – приказал мистер Киплинг. – Аня, я пойду посмотрю как у Саймона дела, но я не хочу, чтобы ты ушла домой без меня. Я должен быть там, чтобы защитить от журналистов. – Мистер Киплинг вошел в комнату.

– Хорошо,- сказал Вин, когда мы остались одни. Он выпрямился и взял мою руку в свои ладони. – Я счастлив, что с тобой все хорошо, – сказал он довольно формально.- Хм, ладно. Я счастлив что… ты на свободе.

Он выпустил мою руку. Когда он отвернулся, то чуть было не споткнулся о свою трость.

– Я надеялся на более элегантный уход, – сказал он.

Я улыбнулась, напоминая себе, что не люблю его ни на один грамм, а после вернулась в комнату к Саймону Грину.

***

Было около девяти часов вечера, когда мистер Киплинг и я, наконец, зашли в лифт по пути к выходу из больницы.

– У меня есть машина. Если здесь остались журналисты, позволь мне первым заговорить, – сказал мистер Киплинг.

– Она здесь!

Возможно, здесь было всего несколько камер, но они весьма ослепляли в темноте.

– Аня, вы счастливы покинуть больницу? – спросил один из репортеров.

Мистер Киплинг шел впереди меня.

– Аня счастлива, что смогла избежать серьезных травм, – сказал он.- У нее был очень длинный день, люди, и она просто хочет вернуться домой. – Он вел меня за локоть в сторону тротуара, где стояла машина.

– Аня, Аня, как там «Свобода»? – крикнул другой репортер.

– Скажите нам что-нибудь о Чарльзе Делакруа! Вы считаете его ответственным за автобусную аварию? Как вы думаете, он выиграет на выборах?

Мистер Киплинг уже сел в машину, и я уже собиралась сесть, как вдруг что-то остановило меня.

– Подождите, – сказала я.- Я бы хотела кое-что сказать.

– Аня, – прошептал Мистер Киплинг, – что ты собралась сделать?

– Девушка, которая умерла сегодня. Она была моего возраста, – сказала я. – Она переходила улицу, а после ее не стало. Я приношу мои соболезнования ее друзьям, ее семье, и особенно ее родителям. Это трагедия. Я надеюсь, тот факт, что печально известный человек, ехавший за рулём автобуса, не избежит наказания.

Я села в машину и закрыла дверь.

Мистер Киплинг похлопал меня по плечу.

– Хорошо сказано, Анни. Твой отец был бы горд.

Когда я вернулась домой, Имоджен и Нетти ждали меня, и немалое количество слез было пролито по поводу моего возвращения. Я сказала им, что это лишнее, но мне было приятно знать, что мое отсутствие заметили. Я не могла отрицать того, что волновалась по этому поводу. Я потерялась. Я любила. Да, я любила. И в этом, по крайней мере, я была благословенна.

ГЛАВА 3

Я ВОЗВРАЩАЮСЬ К ОБРАЗОВАНИЮ; НА МОИ МОЛИТВЫ ОТВЕЧАЮТ; ДЕНЬГИ ЗАСТАВЛЯЮТ МИР ВРАЩАТЬСЯ

К следующему понедельнику Чарльз Делакруа опустился вниз на два пункта по данным последних опросов Квиннипэкского университета, официально поставивших его в ничью с Бертой Синклер, а я еще не приблизилась к тому, чтобы найти школу. Мистер Киплинг и я обсудили эти две проблемы в нашем ежедневном телефонном звонке. Мы беседуем недолго, чтобы экономить расходы, но их расточительность это знак того, как беспокоится обо мне мистер Киплинг.

– Как вы думаете, это из-за автобуса? – спросила я.

– И того…ты не захочешь услышать это, Аня… факта, что ты была в автобусе, позволившего людям Синклер вытащить старую историю о тебе и Чарльзе Делакруа с сыном. Есть люди, которые думают, что твой приговор к «Свободе» был слишком мягким и показал твой фаворитизм. Кампания Синклер играет на этом.

– Cлишком мягким? Очевидно, они никогда там не сидели, – пошутила я.

– Правда-правда.

– Вы знаете, он нравится Саймону. Чарльз Делакруа, я имею в виду.

Мистер Киплинг рассмеялся.

– Да, мой молодой коллега находится под впечатлением. С тех пор, как он разговаривал с ним в прошлом сентябре, чтобы организовать твое освобождение из «Свободы». Аня, я надеюсь, это не будет вторжением в твою личную жизнь, но у меня есть вопрос, который я хотел бы задать.

Он вздохнул.

– Почему Вин был в больнице?

Я сказала ему, что не знаю.

– Если ты всё ещё с ним, мне следует это знать как твоему адвокату.

– Мистер Киплинг, – сказала я, – у Вина новая девушка, хотя я думаю, у него ошибочное представление о том, что нам следует быть друзьями. – Я рассказала ему об Алисон Вилер и как между ними возник роман во время работы в кампании Чарльза Делакруа.

– Мне жаль, Аня, но я ничего не могу выразить кроме облегчения.

Я обернула телефонный кабель вокруг запястья. Рука начала бледнеть из-за отсутствия крови.

– Дальше. Давай поговорим о школе, – сказал мистер Киплинг обнадёживающе. – Вы что-то нашли?

– Нет, но я хочу предложить тебе идею. Что ты думаешь об обучении на дому?

– Обучении на дому? – повторила я.

– Да, ты закончишь старший год у себя дома. Мы наймем репетитора или даже нескольких репетиторов. Ты все еще сможешь сдать вступительные экзамены в колледж… – после мистер Киплинг бессвязно рассказывал об обучении на дому, но я перестала слушать. Разве обучение на дому придумано не для социально неприспособленных? Изгоев? Но тогда, полагаю, я была на собственном пути к этим двумя типам. – Так что?- спросил мистер Киплинг.

– Вроде ощущаю желание сдаться, – ответила я после паузы.

– Не сдаться. Просто немного отступить, пока мы не придумаем что-нибудь получше.

– Хорошо, на такой позитивной ноте, я полагаю, что закончу год лучшей в своем классе.

– Вот это настрой, Анни.

Мистер Киплинг и я попрощались, а после я повесила трубку. Было только десять часов утра, и мне целый день не чем заняться, только подождать Нетти для возвращения домой. Я не могла помочь, но подумала о Лео, потерявшем работу в прошлом году. Он так же себя чувствовал? Забытым, отринутым, изгоем?

Я потеряла своего брата.

Нетти и я не ходили в церковь по воскресеньям, но раз других планов нет, я решила туда наведаться.

Если я не упоминала раньше, церковью, которую Нетти и я посещали, был Собор святого Патрика. Я любила это место, даже если оно и рушилось. Я видела его на картинах, которым было сотни лет, тогда здесь имелись только башни и не было отверстия в потолке. Но мне на самом деле нравилась эта дыра. Мне нравилось, что в молитве я могла видеть небо.

Я положила деньги в корзину для кампании по восстановлению Святого Патрика и вошла в неф. В понедельничное утро в церкви разлагающегося города находились люди с довольно печальной участью – старики и бездомные. Я была здесь единственной девушкой.

Я села на скамью и перекрестилась.

Я произнесла свои обычные молитвы за упокой матери и отца. Я попросила Бога присмотреть за Лео в Японии. Я поблагодарила его за то, что способна хранить всех в безопасности.

И после попросила кое-что для себя.

– Пожалуйста, – прошептала я, – позволь мне узнать способ закончить образование вовремя. – Я знала, что это глупость, моя прихоть, учитывая более сложные проблемы в своей жизни и в мире в целом. Между прочим, я тоже думала, что это несоразмерно дёшево – использовать молитву таким образом – Бог не Санта-Клаус. Но я пожертвовала много и достаточно, сердцу хотелось то, чего ему хотелось, а хотелось ему сейчас выбраться из церковного прохода к скамье средней школы.

Когда я вернулась из церкви, зазвонил телефон.

– Это мистер Роуз, школьный секретарь из Святой Троицы. Мне хотелось бы поговорить с Аней Баланчиной.

Так Троица наняла нового школьного секретаря. Спустя два года.

– Это она.

– Директор просит побеседовать с тобой завтра утром в девять. Ты свободна?

– По какому поводу?- спросила я у него. Наверное, о моей младшей сестре.

– Директор предпочитает обсуждать детали лично.

***

Я не рассказала ни Нетти, ни Скарлет о встрече и при этом не надела форму Троицы. Я не хотела предположить то, на что так отчаянно надеялась: так или иначе администрация в Святой Троице пересмотрела свое решение, они сжалились надо мной и позволили вернуться на старший курс.

Мистер Киплинг предложил тоже приехать на встречу, но я подумала, что если я приеду одна, будет лучше. Я не хотела напоминать директору, что я одна из тех девушек, у которых есть адвокат, на месте которого, собственно, должны быть родители.

Последний раз я была в школе в мае, металлоискатели тогда установили у главного входа. Я могла только предположить, что это связано со мной. Это твой способ оставить здесь свой след, Аня.

Я пошла прямо в офис директора, где встретила мистера Роуза.

– Приятно познакомиться, – поприветствовал мистер Роуз. – Директор скоро появится.

Фамильярность офиса была почти невыносима. Именно здесь я узнала, что мой брат стрелял в Юрия Баланчина. Именно здесь меня обвинили в отравлении Гейбла Арсли. Здесь я встретила Вина.

Директор высунула голову из-за двери.

– Входи, Аня.

Я последовала за ней, и она прикрыла за мной дверь.

– Я счастлива слышать, что ты не была ранена в том несчастном автобусном случае, – начала директор. – И я должна сделать тебе комплимент. Ты показала и оправдала себя хорошо в коротком интервью в новостях.

– Спасибо, – ответила я.

– Мы знаем друг друга долгое время, Аня, так что я не буду ходить вокруг да около. Анонимный даритель внес значительный финансовый вклад в Святую Троицу. Единственное его условие: Ане Баланчине будет разрешено продолжить свое обучение.

– Я… Это новость для меня.

Директор посмотрела мне в глаза.

– Разве?

Я вернула ей взгляд.

– Да.

– Даритель утверждает, что он или она увидел твое интервью в новостях и был впечатлен тобой, и если он не ты или кто-нибудь из твоей семьи, я поверю, что благодать. Пожертвование было значительнее платы, и я чувствую, что мы не можем проигнорировать или вернуть его не переговорив с тобой. Как ты знаешь, никто не хочет видеть тебя с оружием и наркотиками в этом кампусе.

Я кивнула.

– Ты уже нашла другую школу? – спросила осторожно директор.

– Нет. В местах, куда я пробовала подать заявление, говорили мне подобное. К тому же я старше, так что…

– Да, я представляю, как это затрудняет. Мы не допускаем поступающих старших. – Директор откинулась на спинку стула и вздохнула. – Если я позволю тебе вернуться, твои возможности здесь будут ограничены. У меня есть родители, перед которыми нужно отвечать, Аня. Каждое утро ты должна заходить в мой офис, чтобы мистер Роуз мог обыскать твою сумку и тебя. Кроме того, ты не сможешь участвовать во внешкольных работах, социальных или внеклассных. Как ты думаешь, ты сможешь находиться здесь на таких условиях?

– Да. – Я согласилась с тем, что ничем таким здесь заниматься не буду.

– Любое нарушение правил приведет к немедленному исключению.

Я сказала ей, что всё поняла.

Директор нахмурила брови.

– Это будет общественным провалом. Если бы ты находилась на моем месте, что ты сказала бы родителям?

– Что Святая Троица в первую очередь католическая школа. И что католические школы должны практиковать прощение. Что в отличие от других школ, вы оказали мне милосердие.

Директор кивнула.

– Звучит разумно. Не говоря уже о пожертвовании.

– Точно.

– Ты бы хотела вернуться сюда? – спросила меня директор более добрым голосом, чем прежде. – Здесь у тебя не было счастливых моментов, не так ли?

Я сказала ей правду.

– Мне жаль, если я делала все то, что выглядит противоречиво, но я люблю Святую Троицу, директор. Это было, несмотря ни на что, последнее хорошее и подходящее место в моей жизни.

– Мы увидимся завтра, Аня, – сказала директор после долгой паузы. – Не заставляй меня жалеть об этом.

Вернувшись домой, я позвонила мистеру Киплингу узнать, не сделал ли он пожертвование Святой Троице.

– Я знать ничего не знаю об этом, – сказал мистер Киплинг. – Включу динамик, чтобы Саймон смог услышать.

– Как вы себя чувствуете? – спросила я у Саймона Грина.

– Намного лучше, – ответил Саймон. – Сказал ли твой директор, насколько большим было пожертвование?

– Только то, что он было значительным.

– Аня, я был бы осторожным. У кого-то может быть скрытый мотив, – предупредил мистер Киплинг.

Я спросила его, не советует ли он мне не возвращаться.

– Дело в том, что у нас нет других стоящих вариантов. – Мистер Киплинг громко вздохнул. – Нет, я просто хочу, чтобы ты держала глаза открытыми на всё, что кажется странным. Кто-то хочет вернуть тебя в Троицу, и это заставляет меня больше нервничать, потому что мы не знаем кто и почему.

– Я буду осторожна,- пообещала я.

– И само собой, ты должна держаться подальше от Вина Делакруа, – добавил мистер Киплинг.

Я поклялась, что так и сделаю.

– Ты счастлива, Аня?- Спросил Саймон Грин. – Ты выпустишься со своим классом.

– Думаю, да, – ответила я. И впервые за долгое время я позволила себе быть счастливой. Самую чуточку.

Ночью я позвонила Скарлет, чтобы рассказать ей о возвращении. Мне следовало держать телефон подальше от уха. (Читатели, клянусь, вы могли бы услышать крик Скарлет во всех уголках мира от Бруклина.)

***

И после я вернулась в Троицу. Кроме ежедневного обыска, между мистером Роузом и мной развивались довольно близкие отношения, как будто я никогда не уходила.

Ладно, несколько изменений произошло, некоторые в лучшую сторону, некоторые в худшую. Скарлет определенно усовершенствовала своё фехтование без моей помощи. Нетти взяли в классы здания старшей школы, так что я могла видеть ее несколько раз в день. Вин был в моем старшем третьем классе, но его партнером здесь, как и везде, была Алисон Виллер. Он был дружелюбен ко мне, но держался на расстоянии. На обеде я ела со Скарлет и Гейблом и пыталась не чувствовать себя третьей лишней. Ну хорошо, в моей жизни бывало кое-что и похуже, чем прозябание третьей лишней. Мистер Бири объявил, что будет школьный спектакль о Ромео и Джульетте. Когда Скарлет предложила сходить мне на прослушивание, я была счастлива сказать ей, что школа запретила мне участвовать во внешкольной деятельности. Это была скромная жертва. Несмотря на мой триумф в качестве ведьмы из Макбета, я не была актрисой и, кроме того, у меня было достаточно драм в собственной жизни.

Я держала обещание, данное мистеру Киплингу и проявляла бдительность в отношении доказательств заговора, но ничего не заметила. Может быть, я не хотела ничего замечать. Я, как вы помните, и прежде была виновата в таком поведении. Я игнорировала сообщения от Микки Баланчина, которые, возможно, не должна была игнорировать. В свое оправдание я пропустила много работы и думала, что пройдет больше времени и я примерю мантию своего неотъемлемого права.

Я вернулась в школу и ходила в нее почти две недели, когда Алисон Вилер загнала меня в угол в библиотеке, где я тратила свой час обеда на решение теста. Библиотека была одним из тех мест, где до сих пор имелись бумажные книги, хотя никто не использовал их. Они выступали в качестве декораций.

Прошлым летом Алисон отрезала свои сказочно-рыжие волосы и теперь у нее была прическа эльфа, что сделало её зеленые глаза неестественно большими. Она села в кресло напротив меня. За все годы, что мы знали друг друга, я не могла вспомнить, разговаривали ли мы.

– Это неправильно, – сказала она, указывая на ответы, отмеченные мною в тесте. (Вы, возможно, помните, что она была первым учащимся в моем классе.)

Я инстинктивно придвинула планшет поближе к себе. Не хотелось, чтобы меня выгнали за жульничество.

– Тебя трудно застать в одиночестве, – прокомментировала Алисон. – Всегда со Скарлет, Гейблом или своей сестрой, или в главном офисе для обыска – они так поступили с тобой, правильно?

Я не ответила.

– Что я думаю, – сказала мне Алисон Виллер, – так это то, что иногда причины событий не имеют смысла, потому что они бессмысленны. – Её зеленые глаза разглядывали меня в упор.

Я выключила планшет и положила в сумку.

– Я думаю, что Вину и мне следует есть за твоим столом со Скарлет и Гейблом Арсли. Я думаю, мы должны это сделать.

– Почему? Так я смогу сидеть поближе к парню, которого любила, и к его новой девушке?

Алисон склонила голову и изучала меня.

– Ты это ожидаешь услышать? – произнесла она после паузы.

– Да, я так думаю.

Алисон кивнула.

– Конечно. Я должна быть очень жестокой.

Я ничего не сказала.

– Или я думаю, что всё наладится, если у Вина будут его друзья. Кампания его отца была очень тяжелой, Анни.

Я бы предпочла, чтобы она не называла меня Анни. Я начинала недолюбливать Алисон Вилер по-настоящему.

***

На следующий день я получила четвёрку за тест, и Вин с Алисон присоединились к нашему столику.

Хотя я старалась воспрепятствовать Алисон Вилер, обед с ними стал более оживленным, чем с Гейблом и Скарлет. Скарлет была менее скучной, Гейбл менее угрюмым. Алисон Вилер была странной, но сухой и умной, даже слишком. И Вин, вы знаете о моих к нему чувствах, я исчерпывающе и, вероятно, трогательно расписала эти эмоции. Достаточно сказать, что я стала ближе к Вину с того дня в больнице, и вы могли бы подумать, что это для меня мука, но это не так. Видеть Вина с новой девушкой проще, чем представлять.

Я даже не могла побыть с ним наедине до этой пятницы. Все остальные ушли с обеда пораньше по той или иной причине, и Вин и я остались в одиночестве, разделенные только лотками с лазаньей и корявым деревянным столом.

– Я должен идти, – сказал он, но не сдвинулся.

– Я тоже, – согласилась я, но я тоже не сдвинулась.

– Мы должны… – начал он.

– Как… – произнесла я одновременно с ним.

– Ты первая, – уступил Вин.

– Я хотела спросить о кампании твоего отца, – сказала я.

Вин хмыкнул.

– В общем-то, я хотел сказать не это, но раз уж ты спросила, я думаю, отец действует силой. – Он посмотрел мне в глаза. – Ты, наверное, презираешь его.

Мои чувства к Чарльзу Делакруа были почти столь сложными, как и те, что я испытывала к его сыну. В некотором роде я восхищалась отцом Вина. Он был достойным противником. Но с тем же я ненавидела его. Казалось грубым сказать его сыну все как есть. Я решила держать свой рот на замке.

– Я хотел бы ненавидеть его, но он мой отец, – сказал Вин. – И я думаю, что несмотря ни на что, он будет очень хорошим окружным прокурором. Кампания…- его голос затих.

– Да?

– Кажется, что они длятся вечно, но это не так, Анни. – Вдруг он потянулся через стол и взял меня за руку, я сразу же потянула её обратно.

– Разве друзья не могут держать друг друга за руки? – спросил Вин.

– Я думала, ты знаешь, почему я не могу взять тебя за руку.

Я встала и схватила свой поднос. Хлопнула его на конвейерную ленту, которая вела на кухню, и немного соуса попало мне на свитер.

Прозвенел звонок. Как только я покинула кафетерий, то ощутила на своем плече руку. Я обернулась. Это была доктор Лау, мой учитель судебной науки. Она была единственным преподавателем, прошлой весной говорившим о моей оправдании, и не случайно она была единственной, кто радовался моему возвращению.

– Аня, – она сказала. – Я бы не поступила так.

– Не поступила бы как? – спросила я невинно.

Я пошла на историю двадцать первого века, где мы только начали изучать события, приведшие ко второму запрету. Я была знакома с некоторыми именами, выделенными жирным шрифтом.

ГЛАВА 4

Я УДИВЛЕНА; Я СНОВА УДИВЛЕНА

В пятницу вечером я планировала остаться дома, но Скарлет настояла на том, чтобы я устроила вечеринку с ней и Гейблом.

– Ты ни разу не гуляла с того времени, как вышла из «Свободы», – сказала она мне, когда мы выходили из школы. – Ты не можешь провести остаток своей жизни дома с Нетти и Имоджен. Мы оденемся и пойдем в одно из наших старых местечек. Как насчет твоего кузена Толстяка?

Мест, куда я хотела пойти, не было, кроме, возможно, «Маленького Египта».

– Или, может быть, ты выберешь «Маленький Египет»? – спросила Скарлет.

– У Толстяка подходит, – сказала я.

– Я так и думала, что ты согласишься. Встречай нас в восемь. И, Аня? – сказала она перед тем как уйти. – Не надевай свою школьную форму!

Около семи тридцати я сменила одежду в соответствии с инструкцией Скарлет, а после села на автобус, идущий в центр города.

– Эй, ребенок, – приветствовал меня Толстяк. – Твои друзья в задней комнате.

Толстяк немного потерял в весе с последнего раза, когда я видела его.

– Ты похудел, – сказала я.

– Бросил сахар, – сообщил он мне.

– Какао тоже?

– Не, какао никогда, Анни.

– Может быть, нам стоит прекратить называть тебя Толстяком.

– Ха, это было весьма остроумно.

Я прошла в заднюю комнату.

– Сюрприз!

Место было переполнено, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что я знала всех. Скарлет, Гейбл, Нетти, Имоджен, Микки и София Баланчины, мистер Киплинг и его жена, Саймон Грин, Чай Пинтер, а остальные – некоторые мои одноклассники. Даже Алисон Вилер была здесь, хотя она явилась одна.

Как вы уже знаете, я не была поклонницей ни вечеринок-сюрпризов, ни вечеринок в частности. Однако я не могла не оценить сколь много людей пришло меня поддержать. Скарлет подошла и поцеловала меня в щеку.

– Какой лучшей подружкой я бы была, если ты вернулась в Троицу без вечеринки?

Я обошла всех, говоря им спасибо за приход.

– Вин действительно хотел прийти, – прошептала мне на ухо Алисон Вилер.

В задней части комнаты, отдельно от всех остальных, стояли Микки и София Баланчины. Они говорили с кем-то третьим. Как я могла не заметить его раньше?

– Юджи Оно! – воскликнула я, обнимая его несколько манерно, неуверенная, выглядело ли это достойно и было ли необходимо. Но, хорошо, он спас жизнь моему брату.

Он улыбнулся мне застенчивой улыбкой.

– Что ты здесь делаешь?

– Веду бизнес, конечно, – ответил он.

– Если бы ты ответила на любой мой звонок, ты бы знала это, – упрекнул меня Микки Баланчин.

Юджи Оно посмотрел на меня. Я сказала бы, что он разочаровался во мне.

– У меня ушло больше времени на разрешение школьной ситуации, чем я рассчитывала, – объяснила я. Произнеся это, я поняла, как жалко прозвучало моё оправдание.

Я повернулась к Юджи Оно. Мне хотелось расспросить о моем брате, но не перед Микки и Софией.

– Сможем ли мы завтра увидеться в моей квартире?

– Я не знаю, будет ли у меня время, – ответил он. – Я в городе всего лишь на три дня и у меня жесткий график.

– Тогда я могу навестить тебя. Где ты остановился?

– Я попытаюсь заехать к тебе, – прохладно ответил Юджи. Меня раздражало, что он не доверял мне достаточно, чтобы сказать, где остановился, в то время как я доверила ему свою жизнь.

– Дай ребенку передохнуть, Юджи, – поддразнила София его.

Мне не нравится, что меня называют ребенком.

– Приезжай или не приезжай, – сказала я. Я повернулась к Микки. – Как твой отец?

– В любой день он может… – сказал хмуро Микки. София взяла его маленькую ладонь в свою большую.

Я поблагодарила их за то, что они пришли и после отправилась поговорить с Саймоном Грином, который не смог присоединиться к остальным.

– Ты выглядишь совершенно несчастным, – сказала ему я.

Саймон Грин рассмеялся.

– Вечеринки на самом деле не моя вещь.

– И не моя тоже. Почему тебе не нравится?

Саймон Грин снял очки и протер их рукавом.

– Боюсь, у меня было очень одинокое детство. Никогда не привыкну находиться с людьми.

– У меня прошло по-другому. Все было переполнено. Синдром среднего ребенка, вроде бы так это называется.

Саймон Грин кивнул в угол комнаты.

– Это Юджи Оно?

– Да. – Мне не хочется говорить о нем.

– А это кто? – Он указал на Алисон Вилер, танцевавшую с девочкой из моего класса истории.

– Ах, это новая девушка моего бывшего парня. Мы друзья. Это все очень по-взрослому и цивилизованно.

– Она? – Тон Саймона Грин был полон скептицизма. – Мы говорим о рыжеволосой девушке с прической эльфа?

– Да, она. – Я помолчала. – Почему бы и нет?

– Просто не такая, какую я ожидал увидеть. – Я пыталась убедить его уточнить, но Саймон Грин не вдался в разъяснения.

Я продолжила свои обходы. Прежде чем я разузнала у Саймона, на часах наступило 11:20, и остались только Скарлет и Гейбл. Скарлет сказала мне идти домой, но я осталась. Я знала, что Гейбл не будет толком помогать.

– Это не было так ужасно, правда же? – спросила у меня Скарлет. – Ты не будешь ненавидеть меня всю ночь?

– Конечно нет, глупая уточка. – Я поцеловала Скарлет в щеку. – Никто никогда не был лучшей и верной подругой, чем ты.

– Как трогательно, – сказал Гейбл с сарказмом. – Теперь мы можем пойти домой?

Я спросила Скарлет, поедет ли она на автобусе со мной. Она сообщила мне, что планировала провести ночь с Гейблом.

– Скарлет! – Католическая девочка во мне была шокирована.

– Не, все нормально, – настаивала она. – Гейблу не нравится, что я разъезжаю по окраинам города ночью, и его родители не возражают, если я занимаю свободную комнату.

Поскольку было поздно – оставалось десять минут до комендантского часа – кузен Толстяк настоял на том, что он сопроводит меня в Верхний Ист-Сайд.

Мы ждали автобус, когда к остановке подъехала черная машина. Открылась дверь. На секунду я задумалась, не собираются ли меня расстрелять, не настало ли время моего конца. (Но мы находимся на семьдесят первой странице второго тома моей жизни, поэтому, конечно, это не могло быть концом.)

Толстяк полез в карман. На всякий случай он приготовился стрелять.

Из машины высунулся Юджи Оно.

– Тебя подвезти, Аня? – Я кивнула Толстяку, сообщая, что я в порядке, а потом села в машину.

Ночью я выпила несколько чашек кофе, чтобы пребывать в иллюзии личного участия в вечеринке. Как только я села, то ощутила эффект кофеина на своем теле. Мое сердце билось как колибри. Я покраснела, слишком смело, слишком резко. Это больше похоже на Скарлет, чем на меня.

– Я думала, ты рассердился на меня, – сказала ему я.

– Я, – произнес он, – возмущен. – Не могу сказать, серьезен ли он.

– Как мой брат?

– Очень хорошо, – обещал мне Юджи. – У меня есть подарок для тебя, но получишь его только после того, как расскажешь мне, почему пренебрегла Микки Баланчиным.

Папа раньше говорил, что люди, говорящие оправдания, терпят крах.

– Возвратиться из «Свободы» оказалось труднее, чем я думала раньше.

– Ты имела в виду поиск школы? – Юджи Оно поморщился. – Зачем тебе так необходим диплом об окончании средней школы?

– Ты бы предпочел, чтобы я была необразованной? Дурой?

– Я не это хочу сказать. Но вещи, которые необходимо выучить, в школе выучить нельзя.

– Каждый раз, когда я вижу тебя, ты читаешь мне лекции, – пожаловалась я.

– Потому что я рассчитываю на тебя, Аня. Я думаю, ты согласишься с тем, что я пошел на многое ради тебя.

– Конечно, Юджи.

– Ты моя инвестиция.

– Все же я не принадлежу тебе.

Автомобиль проезжал по юго-восточной части парка. Юджи опустил руку в карман. Он взял мою руку и раскрыл ее и вложил маленького деревянного льва на мою ладонь.

– Его сделал Лео? – спокойно спросила я.

– Да, он занялся вырезанием.

Я посмотрела на льва, мое миниатюрное чудо. Лео прикасался к этому. Лео был в безопасности. Я улыбнулась Юджи и попыталась не плакать.

– Он способен к этому.

Я обернулась, чтобы поблагодарить его. Я собиралась поцеловать его в щеку, но когда машина проехалась по выбоине, все закончилось тем, что я поцеловала его в губы. Это было не романтично ни в малейшей степени. Его зубы постучали возле моих.

– Мне жаль, – сказала я. – Я целилась в щёку. Выбоины, ты знаешь. Этот город!

Юджи покраснел.

– Я знаю, Аня. – Он обратил свои темные глаза на меня. – Ты никогда бы не попыталась поцеловать такого старого человека, как я, в губы.

– Юджи, ты не такой уж и старый, – возразила я.

– По сравнению с тобой. – Он отвернулся, чтобы посмотреть в окно. – Кроме того, я услышал, что ты тайно встречаешься со своим старым парнем. Сыном политика.

Я развернулась на сидении.

– Что? Это абсолютная ложь! Кто это сказал?

– Микки и София подтвердили.

– Они едва знают меня! Они должны держать свои рты на замке.

– Ты вернулась в свою старую школу, не так ли?- спросил меня Юджи.

– Только потому, что не было мест, где бы меня хотели видеть. Юджи, мне нельзя быть вместе с Вином. И ты должен знать, что даже подозрение в этом может иметь для меня катастрофические последствия.

Юджи пожал плечами. Он мог быть самым вспыльчивым человеком, кого я знала.

– София Биттер была твоей девушкой? – спросила я.

Юджи улыбнулся мне.

– Сегодня вечер открытий?

– Это не ответ.

– Вообще-то она была моей школьной подругой, – сказал Юджи после долгой паузы. – Она была моим лучшим школьным другом.

– Почему ты не рассказал мне, когда мы были на свадьбе? – спросила я.

– Это не имеет значения.

– Как и моя личная жизнь.

Мы мчались по Мэдисон-Авеню в тишине.

Я накрыла своей рукой льва, позволив краям и резьбе впечататься в ладонь. Юджи положил свою руку вокруг моего кулака.

– Итак, ты видишь. Наши жизни взаимосвязаны.

Его рука возле моей была ледяной, но ощущение было не совсем неприятным.

Автомобиль остановился на Восточной девятнадцатой улице, где был мой дом, и я открыла дверь машины.

– Мне жаль, что мы поспорили, – сказал он. – Я… По правде говоря, я вижу тебя… частью самого себя. Хотя не должен.

Я вышла из автомобиля и отправилась наверх. Я зашла в комнату Нетти. Она уже спала, но я разбужу ее в любом случае.

– Нетти, – шепнула я.

– Что? – вяло спросила она.

Я протянула ладонь так, чтобы она увидела деревянного льва.

– Лео? Это Лео, да? – Ее глаза засветились и стали внимательными.

Я кивнула.

Она взяла деревянного льва и поцеловала его в голову.

– Мы когда-нибудь снова увидим его?

Я сказала ей, что тоже надеюсь и отправилась в кровать.

***

Я не успела толком поспать, когда меня разбудил стук в дверь квартиры.

– Полиция!

Я увидела, что на часах 5:12 утра. Я надела свой халат, подошла к двери и посмотрела в глазок. Действительно, там стояли двое полицейских в форме. Я открыла дверь, но оставила цепочку безопасности.

– Чего вы хотите?

– Мы здесь по поводу Ани Баланчиной, – сказал один из полицейских офицеров.

– Это я.

– Вам необходимо открыть дверь, мадам. Мы здесь, чтобы вернуть вас в «Свободу», – продолжил офицер.

Я приказала себе оставаться спокойной. Я услышала как Нетти и Имоджен шевелились в прихожей позади меня.

– Анни, что произошло? – спросила Нетти.

Я проигнорировала ее. Мне нужно оставаться сосредоточенной.

– На каких основаниях? – спросила я офицера.

– Нарушение условий вашего освобождения.

– Какие нарушения? – требовательно спросила я.

Офицер сказал, что у него нет информации – только инструкция возвратить меня в «Свободу».

– Пожалуйста, мадам, нам необходимо, чтобы вы прошли с нами.

Я сказала ему что выйду, но мне необходимо время сменить одежду и подготовиться.

– Пять минут, – сказал офицер.

Я закрыла дверь и прошла в коридор. Я пыталась рассмотреть все свои варианты. Я не могла бежать; другого выхода из квартиры кроме самоубийства не было. Кроме того, я не хотела убегать. Насколько я знаю, это могло быть технической ошибкой. Я решила пойти с офицерами и выяснить все остальное позже. Имоджен и Нетти стояли в конце коридора. Обе, кажется, ждали моих инструкций.

– Имоджен, мне необходимо, чтобы вы позвонили мистеру Киплингу и Саймону Грину.

Имоджен кивнула.

– А что я должна делать? – спросила Нетти.

Я поцеловала ее в голову.

– Попытайся не волноваться.

– Я буду молиться за тебя, – сказала Нетти .

– Спасибо тебе, милая.

Я побежала в свою спальню. Сняла ожерелье и переоделась в школьную форму. Я вошла в ванну, где потратила пару секунд на чистку зубов и умыла лицо. Я взглянула на себя в зеркало. Ты сильная, сказала я себе. Господь не посылает тебе ничего, что ты не сможешь перенести.

Я услышала частые стуки в дверь.

– Время! – звал офицер.

Я вернулась в прихожую, где Нетти и Имоджен смотрели на меня с встревоженными лицами.

– Скоро увидимся, – сказала я им.

Я сняла с двери цепочку и толкнула ее настежь.

– Я готова.

Офицер держал пару наручников. Я знаю, как это происходит. Я протянула запястья.

***

В «Свободе» я находилась не в комнате приема, где я была предыдущие два раза, когда попала сюда. Они не дали переодеться в комбинезон «Свободы». Вместо этого меня доставили охране, которую я не узнавала, затем провели по коридору.

Коридор вывел к нескольким лестничным пролетам.

Я знала этот маршрут, и он означал только одну вещь.

Подвал.

Я была там однажды и это почти убило меня, или, по крайней мере, свело с ума.

Я уже почувствовала запах экскрементов и плесени. В сердце закрался страх. Я остановилась.

– Нет, – сказала я. – Нет, нет. Мне нужно поговорить с моим адвокатом.

– У меня приказ, – сказал охранник без эмоций.

– Я клянусь на могилах своих покойных матери и отца, я не сделала ничего плохого.

Охранник толкнул меня и я упала на колени. Я чувствовала, как оцарапала их о бетон. Было темно и стояла ужасная вонь. Я решила: если я не встану, то они не заставят меня идти туда.

– Девочка, – сказал охранник, – если ты не встанешь, я вырублю тебя и сам отнесу.

Я сжала свои ладони.

– Я не могу. Я не могу. Я не могу. Я не могу. – Теперь я просила. – Я не могу. – Я схватила ногу охранника. Я потеряла свое достоинство.

– Подмога! – позвал охранник. – Заключенная сопротивляется.

Секундой позже я почувствовала, как в кожу моей шеи вошел шприц. Я не упала в обморок, но мой разум померк, и почувствовала себя так, как будто мои проблемы оказались позади. Охранник перебросил меня через плечо, словно я ничего не весила, и понес меня вниз через три лестничных пролета. Я почти не почувствовала как он положил меня в конуру. Дверь клетки закрылась, когда я, наконец, потеряла сознание.

Когда я проснулась, болела каждая моя клеточка, а школьная форма была зловеще сырой.

За своей крошечной клеткой я увидела пару скрещенных ног в дорогих шерстных штанах, соединявшихся со ступнями в свеженачищенной обуви. Я решила, что у меня галлюцинации – я никогда не видела в подвале и лучика света. Луч фонарика метнулся ко мне.

– Аня Баланчина, – поприветствовал меня Чарльз Делакруа. – Я ждал, когда ты очнешься, около десяти минут. Я очень занятой человек, и ты это знаешь. Мрачное здесь место. Мне нужно будет запомнить прикрыть его.

У меня пересохло горло, похоже, из-за препарата, который они дали мне.

– Который час? – прохрипела я. – Какой сегодня день?

Он толкнул термос сквозь решетку и я жадно попила.

– Два часа утра, – сказал он мне. – Воскресенье.

Я спала почти двадцать часов.

– Вы причина моего пребывания здесь? – спросила я.

– Ты делаешь мне слишком много чести. Как насчет моего сына? Или тебя самой? Или звезд? Или твоего драгоценного Иисуса Христа? Ты же ведь католичка, да?

Я не ответила.

Чарльз Делакруа зевнул.

– Это займет много времени? – спросила я.

– Очень.

– Спасибо за то, что вы нашли время в своем плотном графике, – сказала я саркастически.

– Ладно, Аня, ты и я всегда были искренними друг с другом, поэтому мы здесь, – начал Чарльз Делакруа. Он достал из кармана планшет и включил его. Он повернул его ко мне. На фотографии были Вин и я в кафетерии. Вин тянулся к моей руке через стол. Фотография сделана в пятницу. Как долго он держал мою руку? Меньше двух секунд до того как я отстранилась.

– Это не то, на что похоже, – сказала я. – Вин пожимал мне руку. Мы пытались стать…друзьями, полагаю. Оно длилось меньше мгновения.

– Я действительно верю тебе, но, к сожалению для нас обоих, этой неосторожности было достаточно для кого-то, чтобы заполучить фотографию, – сказал Чарльз Делакруа. – В понедельник появится газетная новость с этой фотографией и с заголовком: «Связи Чарльза Делакруа: кого он знает и что это означает для избирателей». Само собой разумеется, это не идеально для меня. Или для тебя.

Да, я могу это предвидеть.

– То щедрое анонимное пожертвование Троице…

– Я не имею никакого отношения к нему. Аня, я уже знаю об этом. Ты подозревала, кто мог сделать это пожертвование?

Я покачала головой. Моя шея болела в месте, где они укололи меня.

– По правде говоря, мистер Делакруа, меня это не заботило. Я просто хотела вернуться в школу. Я пыталась найти другую школу, но никто не хотел иметь со мной дело из-за обвинения в незаконном ношении оружия.

Чарльз Делакруа сочувственно воскликнул:

– Наша система становится сложной для условно освобожденных, она становится прямой и узкой дорожкой.

– Кто внес пожертвование? – спросила я.

– Пожертвование было сделано – … он помолчал для драматического эффекта… – Друзьями Берты Синклер.

– Берты Синклер? – Имя было знакомым, и если бы моя голова не стучала, я смогла бы вспомнить его.

– Ох, Аня, я разочарован. Разве ты вообще не участвуешь в кампании? Мисс Берта Синклер, кандидат Независимой партии на пост окружного прокурора. Она также может сбить меня с цели вещественными доказательствами.

– Было бы неплохо.

– Мне больно слышать, как ты говоришь это. Ты просто жестока, – сказал Чарльз Делакруа.

– Кто из нас в конуре, неподобающей даже собаке?

– Но вернемся к друзьям Берты Синклер. Кампания Берты Прекрасной начала набирать обороты после этой злосчастной автобусной аварии. Рад видеть, что ты хорошо выглядишь, кстати. И ты случаем не знаешь, где зародился этот импульс?

Я медленно кивнула. Все было как мистер Киплинг и говорил.

– Потому что новости снова и снова связывали ваше имя, мое и Вина. И наши отношения заставляют выглядеть вас коррумпированным. А вы, как полагается, являетесь мистером Некоррумпированным.

– Бинго. Ты умнейшая семнадцатилетка, которую я знаю. Итак, эти друзья Берты Синклер, не будучи глупой партией, придумали план, который снова столкнет тебя и моего несчастного мальчика вместе. Они просто ждали фотографий вас двоих. Поцелуя. Свидания. Но ты с Вином так не поступили, поэтому они взяли то, что могут. Секунду неосмотрительности, когда Вин взял твою руку через обеденный стол.

Мои щеки вспыхнули от воспоминаний. Я была благодарна за слабую освещенность.

– Я, честно говоря, удивлен, что он сопротивлялся так долго. Вин не известен своей сдержанностью. Мальчик весь в мать, добряк, но это бессмысленно. Алекса, его сестра, напоминала меня. Храбрая и разумная. Она была такой же как ты. Возможно, поэтому мальчик находит тебя настолько убедительной.

Я ничего не сказала.

– Таким образом, перейдем к заключению. Каждый раз, когда появляется история о тебе и Вине, СМИ начинает подразумевать, что я коррумпирован, и люди Синклер продолжают говорить гнусные вещи.

– Но теперь все кончено, – возразила я. – Фотография появится завтра. И конец. Вы попадете под небольшой удар и после каждый забудет об этом.

– Нет, Аня. Это только начало. Они будут ждать тебя каждый день после школы. Они будут пытаться получить фотографии тебя в классе. Твоих одноклассников, потому что они молоды и беспечны и они найдут способы показать это. Вину уже не нужно будет держать твою руку, чтобы повлиять на эту историю. Ему достаточно находиться возле тебя. Он, как они могут сообщить, находится в том же здании что и ты. Эта картинка меняет ситуацию, разве ты не видишь?

– Но у Вина есть девушка! Разве вы не можете сказать им это?

– Они скажут, что фотографии не лгут и что Алисон Вилер просто подсадная утка.

– Подсадная утка?

– Фальшивка. Мошенница. Кто-то, кого моя компания наняла, чтобы сделать вид, как будто ты не встречаешься с Вином.

– Но я не встречаюсь с Вином!

– Я верю тебе. Но если бы выборы шли лучше… – Чарльз Делакруа посмотрел на меня усталыми глазами. – Я размышлял о том, что нужно предпринять, и придумал единственную вещь, которая положит конец этой истории.

– Бросив меня здесь? Но я не нарушаю наше соглашение! И вы не можете отстранять кого-то от свиданий с вашим сыном. И у меня есть мистер Киплинг, который пойдет в средства СМИ, и вы будете выглядеть монстром.

Чарльз Делакруа, казалось, не слышал меня.

– Но ты же нарушила несколько законов, начиная с выхода из «Свободы», не так ли?

Он повернул свой планшет ко мне. Сначала показал фотографию того, как я торговала шоколадкой на Юнион-Сквер. Затем как я пила кофе у Толстяка. В конце фотография меня, выходящей из машины Юджи Оно. К фотографии добавили метку времени,00:25 ночи. Пропуск комендантского часа, другими словами. Все это было незначительными нарушениями. К сожалению, я сидела напротив короля, обеспечивающего наказание незначительных нарушений.

– Вы следили за мной!

– Мне была нужна страховка на случай, если ты не станешь соблюдать нашу договоренность. Ты, справедливо или нет, являешься преступницей. И, как ты хорошо знаешь, получила простое трехмесячное задержание по справедливости, если бы не продолжила свои преступления. И если я помещу тебя в Свободу, скажем, на год, это решит две моих проблемы. Никто не скажет, что я оказал тебе покровительство, ну и не будет больше сплетен о тебе и Вине.

– Я не могу оставаться здесь в течение года, – прошептала я.

– Как насчет шести месяцев? Выборы к тому времени полностью закончатся.

– Я не могу. – Я старалась не заплакать перед Чарльзом Делакруа. – Я просто не могу.

– В обмен я могу тебе пообещать, что никто не будет трогать твою младшую сестру, если тебя это беспокоит.

– Вы мне угрожаете?

– Не угрожаю, торгуюсь. Мы здесь торгуемся, Аня. Не забывай, что у меня есть законные основания для твоего возвращения в «Свободу». Хранение шоколада. Потребление кофеина. Нарушение комендантского часа.

Я почувствовала себя загнанным животным.

Я и есть загнанное животное.

Я хотела поговорить с мистером Киплингом, хотя на подсознательном уровне я знала, что он не сможет меня защитить. Я неудачница, да, но также я была невероятно глупа.

– Выборы будут на второй неделе ноября. Почему бы не освободить меня на Рождество? Это продлится ровно три месяца.

Чарльз Делакруа подумал над моим предложением.

– Давай, скажем, через четыре месяца. Конец января звучит подходяще. Неприлично, если ты будешь отсутствовать месяц после выборов.

Я кивнула. Чарльз Делакруа протянул руку через прутья и я пожала ее. Я почувствовала невероятную боль в запястье и вздрогнула.

Чарльз Делакруа поднялся.

– Я сожалею об этом. Я удостоверюсь, чтобы тебя не посылали сюда снова. Я только хотел поговорить без наблюдения.

– Спасибо, – тихо сказала я. Но знала, что он лжет. Отправить меня в подвал было очень подходящим видом запугивания.

Он собирался уходить, но повернулся и склонил колени так, что мы оказались лицом друг к другу.

– Аня, – прошептал он, – почему бы тебе не облегчить нам обоим жизнь и не исчезнуть в течение года? Посетить своих родственников в России? Я знаю, что у вас есть друзья в Японии. У такой девушки, как ты, вероятно, есть друзья во многих королевствах мира.

– Нью-Йорк мой дом, и я хотела закончить среднюю школу, – неубедительно ответила я.

– Твой адвокат не должен был позволять тебе вернуться в Троицу.

– Мистер Киплинг не хотел этого. Все, что произошло, я выбрала сама. Мне нужно было быть бдительнее.

– Но не автобусную аварию. Это была просто неудача. Для нас обоих.

– Особенно для убитой девушки.

– Да, тут ты права, Аня. Особенно ради нее. Ее звали Элизабет. – Чарльз Делакруа протянул руку через прутья и прикоснулся к моей щеке. – Этим местом управляют ужасно. Есть лазейки. Если тебе посчастливилось проскочить однажды в первую или вторую неделю, это не значит, что у тебя получится снова.

– Вы пытаетесь запугать меня.

– Напротив, Аня. Я пытаюсь помочь тебе.

До меня стало доходить, о чем он говорит.

– Смогу ли я когда-нибудь вернуться домой?

Он встал, забирая термос с собой.

– У тебя есть друг, который собирается стать окружным прокурором в Нью-Йорке. Друг, который считает, что законы о запрете невероятно неправильны и не принесли ничего кроме разрушения. Друг, который помнит, что ты спасла жизнь его сыну. Друг, который сможет помочь тебе лучше, как только предвыборная кампания закончится.

– Мы не друзья, мистер Делакруа.

Чарльз Делакруа пожал плечами.

– В данный момент, возможно, нет. Но когда ты проживешь так же долго, как и я, то привыкнешь к тому, что враг в прошлом году может стать другом в новом. Доброй ночи, Аня Баланчина. Всего хорошего.

Спустя около пятнадцати минут после ухода Чарльза Делакруа пришел охранник затем, чтобы отвести меня в комнату для приема. Даже при том, что было три часа утра, миссис Кобравик и доктор Хенсен уже поджидали меня.

– Мне жаль, что вижу тебя снова, Аня, – сказала миссис Кобравик. – Но не могу сказать, что удивлена.

Миссис Кобравик посмотрела в планшет на мое досье.

– Милая, милая, милая. Несколько нарушений условно-досрочного освобождения. Вы были очень занятой девушкой. Употребление кофеина, нарушение комендантского часа и хранение шоколада.

Я ничего не сказала.

– Вы когда-нибудь научитесь ходить по прямой и узкой дорожке?

Тем не менее, я ничего не ответила. Я так устала. Я думала о том, что могу рухнуть.

– Так, мы можем начать. Аня, пожалуйста, снимите одежду для дезактивации, – приказала миссис Кобравик. Она повернулась к доктору Хенсен и сказала:

– Боюсь, ее нельзя спасти. Она так покрыта грязью.

Я наклонилась, чтобы снять юбку. Сделав это, я почувствовала в груди странную боль и упала на пол, ударившись головой о плитку. Мои мышцы живота бились в диких конвульсиях, меня трясло. Доктор Хенсен подбежала ко мне.

– Ее сердце колотится, а кожа синеет. Необходимо срочно доставить ее в клинику.

Следующая вещь, которую я помню, так это то, что я лежала на каталке, которая отправлялась с острова Свободы в медицинский центр. Я никогда не была здесь раньше и удивилась, что здесь выглядело почище и современнее по сравнению с остальной частью. Доктор разрезал мою форму и они поместили датчики на мою обнаженную грудь. Я даже не успела почувствовать себя неловко. А потом, второй раз менее чем за двадцать четыре часа, я упала в обморок.

***

Проснувшись на следующее утро, я попыталась встать, но мои запястья были прикованы наручниками к подлокотникам кровати.

В комнату вошел доктор.

– Доброе утро, Аня. Что вы чувствуете?

Я сосредоточилась на вопросе.

– Боль. Опустошение. Но в целом, не так уж мне и плохо.

– Хорошо, хорошо. Прошлой ночью у вас случился сердечный приступ.

– Как инфаркт?

– Почти, но не настолько опасный. С самим вашим сердцем ничего плохого. У вас была аллергическая реакция. Может быть, вы что-то съели, кто-то вам что-то подсунул, хотя, к счастью, этого было недостаточно, чтобы убить вас. Мы не узнаем этого наверняка, пока не появятся отчеты о токсикологической экспертизе. Причиной может быть самое простое напряжение. Я предполагаю, что вы в последнее время находились в условиях некоторого стресса. – Я кивнула.

– Но в случае, если все серьезно, вам необходимо остаться здесь на несколько дней для наблюдения.

– Мне дал успокоительное рано утром в субботу охранник в «Свободе». Это могло стать причиной?

Доктор покачал головой.

– Я сомневаюсь по поводу этого, оно не подходит по графику времени воздействия, хотя это лучше проверить. Так, отдыхайте, мисс Баланчина, и будьте спокойны. В коридоре сидят несколько посетителей, которым не терпится вас увидеть. Если с вами все в порядке, я им скажу, что они могут войти.

Я села в постели как можно удобнее, чтобы прикрыть больничной одеждой все свои части тела.

В палату вошли мистер Киплинг, Саймон Грин, Скарлет, Имоджен и Нетти. Они пересказали официальную версию – что я нарушила условия своего освобождения несколькими мелкими преступлениями. Как и следовало ожидать, Нетти плакала немного, а Скарлет много, и после я попросила всех, кроме мистера Киплинга и Саймона Грина покинуть палату. После того, как я передала основные моменты своего разговора с Чарльзом Делакруа, Саймон Грин вздохнул, а мистер Киплинг встал и стукнул кулаком по столу.

– Однако, это вносит больше смысла. Я задавался вопросом, почему они побеспокоили тебя по поводу кофе и комендантского часа, – сказал Саймон Грин. – Что ты решила делать дальше, Аня?

– Я решила, что мне нужно покинуть Нью-Йорк. – Я решила это только когда произнесла вслух.

– Ты уверена? – спросил мистер Киплинг.

– Я не могу остаться в «Свободе». Кто знает, как долго понадобится Чарльзу Делакруа держать меня здесь. Сейчас он говорил, что продержит меня до января, но я ему больше не доверяю. Не говоря уже о том, смогу ли я пережить это. Кто-то, возможно, пытался отравить меня прошлой ночью. Необходимо уехать. Другого выхода нет.

Мистер Киплинг кивнул Саймону Грину.

– Тогда мы поможем тебе придумать план.

Саймон Грин понизил свой голос.

– По моему мнению, наш лучший шанс освободить тебя это когда ты остаешься в больнице. После этого ты застрянешь в «Свободе», и у нас будет меньше доступа к тебе.

– Кроме того, нам необходимо решить две вещи. Определить, как освободить тебя отсюда. И после выяснить, куда ты собираешься уехать, – сказал мистер Киплинг.

– В Японию? – предложил Саймон Грин.

– Нет. Определенно нет. – Я не хотела везти остатки своей семьи прямиком к брату.

– У Баланчиных есть много друзей по всему миру. Мы найдем что-нибудь подходящее, – сказал мистер Киплинг.

Я кивнула.

– Также мне необходимо устроить Нетти и Имоджен.

– Конечно, – сказал мистер Киплинг. – Я обещаю, что Саймон Грин и я будем проверять их каждый день, после того как ты исчезнешь. Но, по правде говоря, я не вижу никаких оснований, что что-то изменится.

– Но что если мои родственники или пресса заинтересуются благосостоянием Нетти как только я исчезну?

Мистер Киплинг рассмотрел этот вариант.

– Я могу стать опекуном Нетти, если ты хочешь.

– Вы хотите сделать это ради меня?

– Да. Давным-давно я беспокоился, что это усложнит нашу деловую договоренность, но я думал об этой возможности со дня смерти Галины, и считаю, что это лучший способ помочь тебе. Я хотел предложить тебе это в прошлом году, но все произошло так быстро после того как Лео выстрелил в Юрия Баланчина. И затем мне не показалось это нужным, когда ты разрулила вопрос с Чарльзом Делакруа. Но, возможно, это будет лучшим способом решить все раз и навсегда.

– Спасибо вам.

Саймон Грин посмотрел на мистера Киплинга.

– Или другой вариант, который мы можем осуществить, это послать Нетти в школу-интернат в другой штат или страну. В ближайшей перспективе это сделать намного проще. Простите меня, Стюарт, но у вас больное сердце и сроки для осуществления этой затеи вызывают неудобства.

В комнату зашла медсестра:

– Мисс Баланчиной необходимо отдохнуть.

Мистер Киплинг поцеловал меня в щеку.

– Мне жаль, что я не могу посоветовать тебе что-то получше.

– Вы пытались, мистер Киплинг. Вы отговаривали меня от возвращения в Троицу. Вы говорили мне избегать Вина. Я не хотела слушать. Я всегда думала, что стану умнее, но оказывается, я наделала так много ошибок.

Мистер Киплинг взял меня за руку, закованную в наручники.

– Это не совсем твоя вина, Аня. Да и вообще с тобой не связано.

– Когда я перестану все время поступать неправильно?

– У тебя доброе сердце. И хорошие мозги. Но ты молода и все мы люди, в конце концов, поэтому необходимо чем-то жертвовать.

ГЛАВА 5

Я БЕРУ ОТПУСК

Я провела следующие пять дней прикованная к кровати и планировала побег из «Свободы». В больнице количество моих посетителей было неограничено и это невероятно удобно. Когда-нибудь я поблагодарю отравившего меня человека. Возможно, когда-нибудь. (Да, читатели, меня отравили, и если бы у меня было время подумать над этим вопросом, источник отравы стал бы абсолютно очевидным.)

Время я провела следующим образом: во вторник утром первым человеком, навестившим меня, был Юджи Оно.

– Как твое сердце? – спросил он меня вместо приветствия.

– Все еще бьется, – отвечала ему я. – Думала, ты уедешь в понедельник.

– Я нашел причину продлить свое пребывание. – Он склонился, а затем встал перед кроватью на колени и его губы оказались около моего уха. Он прошептал:

– Саймон Грин сказал мне, что ты хочешь покинуть Нью-Йорк. Это хорошо. Я думаю, что тебе стоит поехать куда-нибудь, где ты сможешь изучить бизнес.

– Я не могу поехать в Японию.

– Я знаю, хотя по своим собственным причина я желал бы, чтобы это было иначе. Я думаю, что у меня для тебя есть вариант. Семья Софии Биттер владеет какао-фермой на западном побережье Мексики. Там ты можешь сесть в лодку и связаться с шоколадной фабрикой Баланчиных. Не так очевидно для твоих преследователей.

– Мексика, – сказала я. – Я городская девчонка, Юджи. Ферма в Мексике так далеко от всего и всех, кого я давно знаю.

– Ты не думала, что отец хотел бы, чтобы ты увидела, где выращивают какао? – спросил Юджи.

У меня не было идей насчет желаний папы и уверенности, что меня это заботит.

– Ты сама не хотела бы узнать об источнике всего этого несчастья? – Юджи обвел рукой в перчатке серую больничную палату.

Я сказала ему, что никогда не задумывалась об этом.

– Ты веришь мне, Аня? – Он взял мою закованную руку. – Ты веришь, что из всех людей именно я хочу лучшего для тебя?

Я задумалась. Да, решила я, я действительно доверяю ему как никому другому.

– Я доверяю тебе.

– Тогда знай, я не просто так говорю о месте, в которое хочу тебя отправить. Ты сможешь лучше управлять шоколадом Баланчиных, если узнаешь о выращивании какао-бобов. И это сделает тебя моим превосходным партнером. – Он опустил руку и подошел ближе. – Не бойся меня, Аня.

– Я не боюсь. – Я смотрела ему прямо в глаза. – Меня больше ничего не пугает, Юджи.

– Тепло и солнце пойдут тебе на пользу, и ты не будешь одинока, семья Софии очень добрая. Если тебе важно, мне будет легче найти причины навестить тебя там.

А действительно, какая разница, куда я отправлюсь? Я покидала единственный дом, который когда-либо знала.

– Я не говорю по-испански, – сказала я со вздохом. Я изучала в школе мандаринский и латинский.

– Там многие говорят по-английски, – сказал Юджи.

Итак, решено. Я решила откланяться в предрассветные часы воскресенья.

Во вторник днем приходила Скарлет и снова плакала. Я сказала ей, если она плачет каждый раз, когда видит меня, то я не хочу, чтобы она приходила снова. Она всхлипнула и резко сообщила:

– Мне пришлось порвать с Гейблом!

– Скарлет, мне жаль, – сказала я. – Что произошло?

Она достала свою электродоску. На экране была моя фотография с Вином в кафетерии под заголовком, который Чарльз Делакруа показал мне два дня назад: « Социальные лифты Чарльза Делакруа».

– Мне жаль, Анни. Эту фотографию сделал Гейбл, и что хуже всего, он продал ее!

– Что ты имеешь в виду?

– На восемнадцатый день рождения он получил телефон с камерой и приближающим объективом, – начала Скарлет. (Примечание: вы, наверное, помните, что несовершеннолетним не разрешено иметь телефоны с камерой.) – И увидев вчерашним утром фотографию, я поняла, что сделал это кто-то из школы. И я сомневалась, что кто-то из учителей, и выделила только школьников старше восемнадцати лет. Я повернулась к Гейблу: «Кто мог сотворить такое с Анни? – спросила я. – Кто мог поступить так низко? Разве ей недостаточно тяжело?» Он не смог ответить. Я поняла, я сразу же поняла! Я толкнула его так сильно, как только могла. Так сильно, что он потерял равновесие и упал на землю. И подошла к нему, крича «Почему?» А он сказал: «Я люблю тебя, Скарлет. Не делай этого!» Я ответила: «Ответь на вопрос, Гейбл. Просто скажи мне, зачем». И наконец он вздохнул и сказал, что не имеет ничего против тебя или Вина. Он сделал это ради денег. Кто-то подошел к нему пару недель назад и сказал, что заплатит большие деньги, если он сможет достать им фотографию Ани Баланчиной и Вина Делакруа в компрометирующей ситуации. А потом Гейбл пытался оправдаться тем, что ты задолжала ему деньги, что он потерял из-за тебя ногу, внешность и так далее. И после он добавил, если бы не он, так кто-нибудь другой сделал эту фотографию.

На этом моменте Скарлет снова заплакала.

– Я чувствую себя такой невероятной дурой, Анни!

Я сказала ей, что здесь нет её вины.

– Интересно, сколько денег он получил.

– Не знаю. Но я ненавижу его. Я так его ненавижу! – Она рыдала, согнувшись возле двери. Я хотела успокоить ее, но не могла двигаться из-за наручников.

– Скарлет, подойди сюда.

– Я не могу. Я отвратительна сама себе. Я позволила этой змее вернуться в твою жизнь. Ты предупреждала меня насчет него. Никогда бы не подумала, что тебе будет больно.

– Правда такова, Скарлет, что я не должна была позволить себе попасть в эту ситуацию с Вином.

– Какую ситуацию? Вы просто обедали. – Скарлет всегда во всём принимает мою сторону.

– Вин не должен был брать меня за руку, а я не должна была позволить этому произойти. Возможно, мне не следовало возвращаться в Троицу. И Гейбл прав по поводу одной вещи: кто-нибудь еще сделал бы ту фотографию, поверь мне. Это произошло бы с участием Гейбла Арсли или без него. Когда-нибудь я объясню лучше.

Скарлет подошла к моей кровати.

– Ты должна знать, я здесь не причем.

– Скарлет, я не могу даже и подумать об этом!

Она понизила голос.

– Я никогда не говорила ему, что мы сделали для Лео.

– Я не думала, что ты могла бы так поступить.

Скарлет слабо улыбнулась. Внезапно она побежала через крохотную больничную палату в ванную, где ее вырвало. Я услышала смыв туалета.

– Думаю, я заболела гриппом, – сообщила она вернувшись.

– Тебе нужно пойти домой.

– Когда я прихожу к тебе, я чувствую себя лучше. Я люблю тебя, Анни. Я бы поцеловала тебя, но не хочу, чтобы ты заразилась.

– Мне все равно. Поцелуй меня в любом случае, – сказала я. Если она не придет в «Свободу» до воскресенья, я хотела бы знать, что мы попрощались как надо.

– Хорошо, Анни. Как ты хочешь.

Она поцеловала меня и я схватила ее руку.

– Не вини себя, Скарлет. Мне жаль только, что трагедия, которую заварил этот кобель, заставила горевать и тебя. То, что я сказала после вечеринки… Ты действительно самая верная и самая настоящая подруга, какую я могу попросить. Когда я думаю о последней паре лет, я не могу представить, какими тяжелыми были бы их события без тебя.

Скарлет покраснела под стать своему имени. Она кивнула и удалилась.

Остальная часть недели за посещениями и планами побега пролетела быстро.

К четвергу Саймон Грин и я пришли к договоренности. Меня должны отпустить из больницы утром в воскресенье. В ночь на субботу/в начале воскресного утра, немного позже медсестринского обхода, я должна вылезти из постели, затем сымпровизировать выход из больницы и прокрасться через забор, окружающий остров Свободы. Отсюда меня отвезет на остров Эллис гребная шлюпка. Около острова Эллис меня встретит другая лодка, которая переправит меня в залив Ньюарк, где я сяду на грузовое судно, направляющееся к западному побережью Мексики. Утром, когда медицинские сестры придут возвращать меня в общежитие «Свободы», я буду далеко отсюда.

Саймон оставил мне копию ключа от наручников, который я спрятала сбоку между матрасом и простыней. Единственное, что мы не выяснили, так это как мне пройти мимо охранников в конце коридора.

– У тебя есть здесь кто-нибудь, кто может их отвлечь? – спросил Саймон Грин. Я скрепя сердце подумала о Мышке и данном ею обещании выполнить «любую тяжелую работу». Несмотря на необходимость её помощи, я не хотела, чтобы она попала из-за меня в неприятности, но все же у меня не было других вариантов.

Я передала ей сообщение, чтобы она приходила повидаться, и в полдень она пришла. У нее был синяк под глазом. Я спросила ее, что случилось.

Она пожала плечами. Затем написала: «Локтем по лицу. Ринко».

Я рассказала ей, что мне нужно. Она кивнула. Она кивнула еще раз прежде чем достала карандаш: «Я придумаю что-нибудь. Для меня большая честь, что ты обратилась ко мне, А.»

– Когда я уйду, они, возможно, поймут, что ты помогла мне. Ты понимаешь, что это означает, что ты не выйдешь в ноябре, правда?

«Я сделаю. Не волнуйся. Деваться некуда. Лучше у меня будет друг через год или два, чем я в ноябре буду одинокой, бездомной и без гроша».

– Я чувствую себя эгоисткой, прося помочь, – сказала я. – Прося тебя остаться здесь дольше, пытаясь избежать подобного сама.

Мышь снова пожала плечами. «Наши ситуации разные. Я преступница. А у тебя такое уж имя. Кроме того, они тут тупые и не поймут, и тогда ты в любом случае будешь мне обязана. Я ставлю на тебя, если ты поставишь на меня. Около двух часов утра, правильно?»

– Да. Сразу иди к адвокату Саймону Грину, когда освободишься. Он поможет тебе всем, чем будет нужно.

Она подала знак «хорошо».

– Спасибо тебе, Кейт,- сказала я.

Она кивнула и выскользнула из комнаты. Никто не видел, как она вошла и никто не видел, как она вышла. Я подумала, могу ли рассчитывать на такую тихую девушку, чтобы действительно отвлечь охрану.

В субботу утром ко мне пришли Нетти и Имоджен. Они ничего не знали о моих планах, поэтому я старалась сохранить легкое настроение. Я очень крепко обняла Нетти. Кто знает, когда я смогу увидеть ее снова.

Саймон Грин и я решили, что днем мне не будут нужны посетители. Мне следует отдохнуть ради долгой ночи впереди.

Но пока я не могла уснуть. Я беспокоилась, и не могла даже походить кругами, чтобы успокоиться. Я начала сожалеть, что мы сказали никому не приходить.

Я посмотрела на часы: 5:00. В любом случае, посетителей не пускали до 6:00. Я закрыла глаза.

Я уже впала в полусонное состояние, когда кто-то зашел.

Я перевернулась. Высокий парень с длинными белокурыми дредами и в толстых черных очках. Я не узнала его, пока он не заговорил.

– Анни, – сказал Вин.

– Ты выглядишь нелепо, – сказала ему я, но не смогла удержаться от улыбки. – Где твоя трость?

Он подошел ко мне. Я попыталась сесть в кровати и стянула его скверный парик.

– Не хочу, чтобы кто-нибудь выяснил кто я.

– Ты не хочешь ухудшить положение своего отца.

– Я не хочу ухудшить твое положение! – Он понизил голос. – Папа сказал, что завтра тебя переведут из больницы. Так что я настоял на встрече с тобой и этот день подходит лучше всего. И если мне нужно выглядеть глупо, то нужна и маскировка. Таким образом, выбор пал на парик.

Я покачала головой и предположила, сколько моих планов разгадано Чарльзом Делакруа.

– Почему он это сделал?

– Мой отец загадка.

Он подтянул табурет к кровати и потер свое бедро.

– Это Арсли сделал фотографию.

– Я знаю, – сказал Вин, склонив голову. – Я не должен был делать этого. Брать твою руку. Не в таком людном месте. – Говоря это, он погладил кончики моих пальцев своими.

– Ты не мог знать, чем все обернется.

– Я действительно знал, Анни. Я был предупрежден. Своим отцом. Организатором выборной кампании моего отца. Алисон Вилер. Даже тобой. Но меня это не заботило.

– Что ты имеешь в виду, говоря «Алисон Вилер»?

Вин посмотрел на меня.

– Аня, разве ты не догадалась?

Я покачала головой.

– Я попросил Алисон Вилер пойти за тобой в библиотеку.

– Зачем она это сделала?

– Ну, она не хотела, но она знала, что я хотел быть рядом с тобой. И я убедил ее, что обед достаточно безопасен, поскольку Арсли, Скарлет и Алисон сидят вместе с нами. Я все еще запутана.

– Зачем твоей девушке это делать?

– Аня! Только не говори мне, что ты не подозревала!

– Что подозревала?

– Алисон мой друг, но также она работает и на компанию моего отца. Они попросили ее притвориться моей девушкой на время предвыборной кампании, чтобы казалось, что я оставил свои отношения с Аней Баланчиной позади. Это случилось в июле, мы не были вместе, и несмотря ни на что я хотел помочь своему отцу. Как я мог отказать? Он мой отец, Аня. Я люблю его. Как и тебя.

Если бы Аню Баланчину, то есть меня, не приковали бы к кровати, она сбежала бы из комнаты. Я чувствовала, как взорвались мозг и сердце. Он протянул руку и рукавом вытер мою щеку. Подозреваю, я заплакала.

– Ты действительно не догадывалась?

Я покачала головой. Мое горло распухло и стало бесполезным.

– Я думала, что ты устал от меня, – сказала я голосом, столь же внятным, как и у дяди Юрия.

– Анни, – сказал он. – Анни, этого никогда не происходило.

– Мы не увидим друг друга в течение долгого времени, – прошептала я.

– Знаю, – прошептал Вин. – Папа сказал мне, что такое может произойти.

– Это могут быть года.

– Я подожду.

– Я не хочу, чтобы ты ждал.

– Здесь нет никого, кроме меня. – Он обернулся посмотреть, наблюдает ли за нами кто-нибудь. Он склонился над кроватью и опустил руку на мой затылок.- Я люблю твои волосы.

– Я отрежу их. – Саймон Грин и я сочли, что меня будут меньше узнавать, если я отрежу свою гриву. Ножницы ждут меня на острове Эллис.

– Это позор. Я счастлив, что не увижу этого. – Он притянул мою голову поближе и поцеловал меня, и, возможно, испытывая удачу, я тоже поцеловала его.

– Как я смогу с тобой связываться?

Я задумалась. Электронная почта небезопасна. Я не могла дать ему адрес какао-фермы, даже если бы знала его. Может быть, Юджи Оно сможет доставлять мне письма.

– Подойди к Саймону Грину через месяц или два. Он знает как связаться со мной. Не обращайся к мистеру Киплингу.

Вин кивнул.

– Ты будешь писать мне?

– Я попытаюсь.

Он положил руку на мое сердце.

– В новостях сообщили, что оно практически остановилось.

– Иногда я хочу, чтобы так оно и было. Ну что же в нем хорошего?

Вин покачал головой.

– Ничего не говори.

– Из всех парней в мире ты наименее подходящий парень.

– То же самое можно сказать и о тебе. Только девушка.

Он положил голову мне на грудь, и мы просидели в тишине пока время для посещения не закончилось.

Подойдя к двери, он поправил нелепый парик.

– Если ты встретишь кого-нибудь, я пойму, – сказала ему я. Ради Бога, нам семнадцать, а наше будущее неопределенно. – Мы не должны давать обещания, которые трудно сдержать.

– Ты действительно веришь в это?

– Я пытаюсь, – ответила я.

– Я что-нибудь могу сделать ради тебя?

Я подумала.

– Может быть, проверять Нетти время от времени. Она обожает тебя, и я знаю, ей будет одиноко без меня.

– Будет сделано.

Затем он ушел.

Все, что мне оставалось делать, это ждать.

***

Около 1:55 утра я услышала бегающих по коридору медицинских сестер и охранников. Я обратилась к одной из медсестер.

– Что случилось? – спросила я.

– В общежитии девочек случилась драка. Везут около полудюжины тяжелораненых девушек. Мне нужно идти!

Я кивнула. Спасибо тебе, Мышь. Я взмолилась, чтобы она не была ранена.

Время пришло. Я достала из-под матраса ключ и открыла наручники. Запястья болели, но на них не было времени. Босая и все еще одетая в больничный халат с открытой спиной, я прошла до конца коридора и проскочила в дверь с надписью «пожарная лестница». Я бежала вниз по лестнице ногами, еще не пришедшими в себя от бездействия за предыдущую неделю. На первом этаже я высунула в коридор голову. В коридоре охранник вез каталку. Сейчас или никогда. Но я не знала, как пройти к выходу, не попав под наблюдение охраны или девочек на каталках. С одной каталки свесила голову Мышь. У нее были подбиты глаза и глубокая рана на лбу, а нос выглядел сломанным. Она взглянула на меня распухшим глазом. Я махнула рукой. Она кивнула и прошептала что-то похожее на «Сейчас». Через секунду она закричала. Я никогда даже не слышала голос Мыши, а сейчас она закричала ради меня. Тело Мыши начало извиваться и биться в конвульсиях. Ее руки метались, казалось, случайным образом, но со своей точки зрения я увидела ее замысел. Мыши удалось ударить других девочек и всех, кто оказался в непосредственной близости.

– У этой девочки припадок! – сказал охранник.

Все внимание обратилось на Мышь, и у меня появилась возможность проскочить мимо всех.

Я выбежала на улицу босиком. Был конец ноября, и, наверное, 50 градусов по Фаренгейту, но я едва замечала холод. Я должна добраться до ворот. Саймон Грин обещал дать взятку охраннику, следящему за воротами, но на всякий случай вместе с ключом от наручников он дал мне шприц с одной дозой транквилизатора. Я надеялась, что мне не придется использовать его, но если придется, я знаю, что попасть надо в шею.

Я пробежала через темную полосу травы, стараясь не вздрагивать от пронзавших ноги шипов. Наконец я добралась до мощеной дорожки, ведущей к воротам. Кто-то оставил их открытыми. Я посмотрела на пост охранников. Там никого не было. Возможно, взятка Саймона сработала, или охранников призвали в общежитие девочек.

Я была практически у берега, когда кто-то выкрикнул мое имя:

– Аня Баланчина!

Я обернулась. Это была миссис Кобравик.

– Аня Баланчина, остановись!

Во внутреннем споре я решала, бежать мне обратно или попытаться усыпить ее, или просто учесть свои шансы и продолжить двигаться вперед. Я осмотрела морской берег вдоль и поперек. Гребной лодки, которая должна была отвезти меня на остров Эллис, еще не было, и должна признаться, идея усыпить эту женщину привлекала меня.

Я обернулась. Миссис Кобравик бежала ко мне. Я услышала шипение электрошокера.

– Стоп!

Ее электрошокер превосходит мой шприц.

Я рванула к воде.

– Ты утонешь! – завопила миссис Кобравик. – Ты замерзнешь до смерти! Ты заблудишься! Аня, все не так уж плохо! Ты думаешь, что находишься в отчаянной ситуации, но мы над этим поработаем!

Я увидела прожекторы острова Эллис. Они были на расстоянии более полумили, и живя во время чрезвычайных водных ограничениях, пловец из меня вышел не очень. О плавании я знала достаточно, понимая, что водная миля чувствуется десятью милями на суше. Но какой у меня был выбор? Или сейчас, или никогда.

Я нырнула.

Только перед тем как моя голова погрузилась в воду, я подумала, что услышала, как миссис Кобравик желает мне удачи.

Вода была ледяной. Я почувствовала как сжались мои легкие. При плавании мой больничный халат вздымался, и возникло ощущение, что он топит меня. Я развязала его. Не имея на себе ничего, кроме нижнего белья, я поплыла в темноте.

Я пыталась вспомнить всё, что когда-либо читала или слышала о плавании. Дышать было важно. Не пускать воду в легкие. Плыть прямо. Ничего другого мне в голову не приходило. Неужели папа никогда не говорил о плавании? Он говорил на любую тему.

Я игнорировала холод.

Я игнорировала свои легкие и свое сердце.

Я игнорировала свои больные конечности.

И плыла.

Дыши, Аня. Плыви прямо, продолжала я говорить себе, гребя руками вперед и двигая ногами.

Я проплыла почти три четверти пути к острову Эллис и почти исчерпала свои силы, когда в моей голове возник голос папы. Я не знаю, говорил ли он это на самом деле, или же я начала сходить с ума. Его голос сказал:

– Если кто-то бросает тебя в бассейн, Анни, единственное, что нужно сделать – не утонуть.

Плыть.

Дышать.

Не утонуть.

Плыть.

Дышать.

Не утонуть.

И через час я почувствовала что приплыла. Забравшись на скалы, закашлялась. Но мне нужно было идти. Возможно, я отстаю от своего плана и мне не хотелось пропустить вторую лодку. Руками попыталась определить масштабы скалистого утеса. Мои конечности и голый живот порезались об острые камни, но так или иначе я смогла это сделать.

Когда я попыталась встать, мои ноги стали скользкими и бесполезными. Было больно, в горло и легкие попала влага. И все же я была жива. Я бежала по берегу, пока не нашла лодку, которая меня спасет – моторную лодку с написанным на боку с названием «Морская Игла». Матрос отвел глаза, увидев мою частичную наготу.

– Простите, мисс. В сумке для вас есть одежда. Я не знал, что вы натолкнетесь на меня практически голой.

Матрос завел лодку и мы отправились в Нью-Джерси.

– Мы чуть не разминулись, – сказал матрос. – Я уже собирался уезжать.

В брезентовом мешке, который мне доставили, я нашла одежду для мальчика: рубашка, новая мальчишеская кепка, пара серых штанов с подтяжками, пальто и большой кусок марли, пара круглых очков, поддельное удостоверение личности на имя Адама Барнума, немного денег, усы и театральный клей, и, наконец, ножницы. Сначала я надела одежду. Я закрутила волосы в пучок и спрятала под кепкой. Мне стало не по себе. Я спросила у моряка, есть ли у него зеркало. Он кивнул в сторону каюты внизу. Я спустилась, взяв с собой ножницы, марлю и усы.

Кабина освещалась единственной лампочкой, а зеркало было шесть дюймов в диаметре и изъедено морским воздухом. Тем не менее, мне нужно было это сделать. Я намазала клеем верхнюю губу и прижала усы. Я стала меньше похожа на себя, но моя маскировка еще неубедительна. Волосы придется постричь.

Я разложила сумку, чтобы отрезанные волосы попадали в нее. Я редко подстригалась, и уж конечно никогда не подстригалась сама. Я задумалась о ладони Вина на голове, но только на секунду. Здесь нет времени для сентиментальности. Я взяла ножницы и менее чем через три минуты подстриглась, оставив дюйм вьющихся волос. Шеей и черепом я ощутила пустоту и холод. Я посмотрела на себя в зеркало. Моя голова выглядит слишком круглой, а глаза стали моложе. Я надела шляпу. Шляпа, мне кажется, это подсказка.

В шляпе я не похожа на Аню Баланчину. Если смотреть в профиль, то я похожа на своего брата.

Я примерила очки. Вот, уже получше.

Я отошла назад, чтобы увидеть себя больше в крошечном зеркале.

Одежда была достаточно мальчишеской, но что-то было не то.

Ах да, грудь.

Я расстегнула рубашку и плотно обмотала марлей грудь – повязка жалила пораненную об скалу кожу – и застегнула рубашку обратно.

Я изучила себя.

Эффект не был ужасным, но обеспокоил меня. Может показаться глупостью, но большую часть жизни другие называли меня симпатичной. Теперь я не симпатичная. И уж даже не красивая. Где-то между уютной и обычной. Я подумала, сойду ли я за – каким было мое новое имя? – Адама Барнума.

Придется ли мне продолжать эту игру в Мексике или только на время побега? Маскировка сработает лучше, если меня не будут рассматривать вблизи.

Я поднялась по лестнице обратно на главную палубу и выбросила свои отрезанные волосы за борт.

Увидевший меня матрос двинулся. Он достал пистолет.

– Капитан, не стреляй. Это только я.

– К слову, я не узнал тебя! Ты была такой привлекательной штучкой десять минут назад, а сейчас выглядишь как отброс.

– Спасибо.

Я сложила руки на груди.

В заливе Ньюарка стояли сотни морских транспортов для перевозки грузов и катеров. На секунду накатила усталость и я отчаялась найти нужный корабль. Но вспомнила инструкции Саймона Грина: третий ряд, грузовой корабль номер одиннадцать, и быстро нашла грузовое судно, которое должно было отвезти меня в Пуэрто-Экскондидо, Оахаку, на западное побережье Мексики.

Саймон Грин и я решились на судно для перевозки грузов по трем причинам: (1) потому что власти, если будут усердно искать меня, то перво-наперво в аэропортах, вокзалах, или в доках пассажирского корабля, (2) потому что у моей семьи есть много связей с экспортерами, которым легко найти судно для перевозки грузов, предоставившее мне убежище, и (3) безопасность, как общеизвестно, на грузовых суднах была слабой – я не высовываюсь и никто не спрашивает у меня удостоверение личности на имя Адама Барнума.

Единственная проблема состояла в том, что пассажир на судне для перевозки грузов был грузом. Первая помощница указала мне на комнатушку, созданную в ржавом металлическом контейнере с раскладушкой, ведром и ящиком старых фруктов, но все же это были фрукты! – и никаких окон.

– Не такая уж и роскошь, – сказала она.

Я зашла в комнату. Выглядела она немного просторнее подвала в Свободе.

Первая помощница взглянула на меня с подозрением.

– У вас есть багаж?

Я понизила свой голос, подумав, что так он станет похожим на мальчишеский, и сообщила ей, что мои вещи отправили заранее. Чего они не сделали, кстати. Я человек без какого бы то ни было имущества.

– Что привело вас в Мексику, мистер Барнум?

– Я студент-биолог. В Оахаке видов растений больше, чем в других местах мира. – Ну или как-то так сказал мне Саймон Грин.

Она кивнула.

– На самом деле у этой лодки нет разрешений в порту Пуэрто-Эскондидо, – сказала она мне. – Но я устрою так, что капитан оставит лодку и кое-кто из моей команды будет грести весь оставшийся путь туда.

– Благодарю вас, – сказала я.

– Путь в Оахаку составляет около тридцати четырех сотен морских миль, и учитывая темп судна в четырнадцать узлов, мы прибудем туда через десять дней. Надеюсь, вы не страдаете морской болезнью.

Я никогда не была в таком далеком морском путешествии, поэтому даже не знаю, подвержена ли я приступам морской болезни.

– Мы отплываем примерно через сорок пять минут. Здесь довольно скучно, мистер Барнум. Если хотите, приходите к нам поиграть в карты, мы режемся в «Червы» каждый вечер в капитанской каюте.

Как вы могли ожидать, я не знала правил игры «Червы», но сказала ей, что попытаюсь.

Как только она ушла, я закрыла дверь своей каюты и легла на раскладушку.

Хотя я устала, заснуть я не смогла. Я постоянно ждала сирены, означавшей, что я обнаружена и возвращаюсь в «Свободу». Наконец, я услышала корабельный гудок. Мы отплыли!

Я положила постриженную голову на плоский мешок с пухом, который когда-то был подушкой, и быстро заснула.

ГЛАВА 6

Я В МОРЕ; СЛИШКОМ БЛИЗКО ПОЗНАКОМИЛАСЬ С ВЕДРОМ; Я ЖЕЛАЮ СЕБЕ СМЕРТИ

В течение десяти дней у меня не было возможности поиграть в «Червы» или любую другую игру, кроме той, что я ласково назвала «Гонка через контейнер к ведру». (Да, читатели, я страдала морской болезнью. Не вижу необходимости перегружать вас подробностями, кроме того, что однажды я бежала так быстро, что отправила свои усы в полёт через всю комнату.)

Эта длительная чума не позволяла мне спать крепко, но у меня были галлюцинации, или, как я полагаю, сны наяву. Одно видение развернулось вокруг Рождественского театрального представления, которое организовывали в Святой Троице. Конечно, главная роль была у Скарлет. Она была одета как Дева Мария и держала на руках ребёнка с лицом Гейбла Арсли. Вин стоял рядом с ней, и как можно предположить, был Иосифом; этого я не могла точно сказать. Он снова надел шляпу и вместо трости держал жезл.

Сбоку стояла Нетти, несущая в руках коробку Особого тёмного Баланчина, а рядом с ней был Лео с банкой кофе и со львом на поводке. Так или иначе, этим львом была я. Я знала об этом, потому что у меня была подстриженная грива. Нетти почесала меня между ушами и предложила мне кусочек шоколада.

– Съешь один кусочек, – сказала она. Я съела, секундой позже проснулась и побежала через всю комнату повторно знакомиться с ведром. Я не понимала, чем меня рвет … я не ела большую часть дня. Мышцы живота болели, а горло ужасно воспалилось. Мне повезло, что я отрезала свои волосы, потому что здесь никто не подержал бы их. Я беглец и без друзей, и я полагала, что в мире не было никого более подавленного и несчастного, чем Аня Баланчина.

ГЛАВА 7

Я НАЧИНАЮ НОВУЮ ГЛАВУ; В ГРАНЬЯ-МАНАНА

Спустя десять бесконечных дней мы прибыли в Оахаку, где наряду с матросом по имени Пип меня пересадили в маленькую шлюпку.

Когда мы доплыли до береговой линии, моя морская болезнь разрешилась сама собой и заменилась тоской по дому, какой я не знала раньше. Побережье Оахаки не испытывало недостатка в очаровании. Крыши были усеяны многообещающими оттенками оранжевого, розового, бирюзового и желтого, океан был голубее, и пах он лучше воды в моем городе. С расстояния я разглядела горы и леса, зеленые, такие зеленые, с холодными завитками белого. Это вереницы облаков или туманы? Я не знала – облака не те метеорологические явления, с которыми мы, городские девушки, знакомы. Температура была 67 градусов по Фаренгейту, достаточно тепло, и холод, который я терпела начиная с плаванья на остров Эллис десять дней назад, наконец начал исчезать.

Тем не менее, этот дом не мой. Здесь не жила моя сестра, здесь бабушка и родители не умирали. Это не здесь я влюбилась в самого неподходящего парня планеты. Это не та самая страна, где была Святая Троица и автобусы с фотографиями отца моего парня на бортах. Это не страна шоколадных дилеров и осушенных бассейнов. Никто меня здесь не знал и я не знала никого – кроме того, что план мистера Киплинга и Саймона Грина слишком хорошо сработал. Я могла умереть на этом судне и никого бы это не озаботило. Я выглядела бы как загадочный труп с отвратительной прической. Может быть, в какой-то момент, у местного полицейского возникла бы идея проверить татуировку на лодыжке для моего опознания. Но это единственная вещь, с помощью которой можно опознать моё тело как Аню Баланчину. Прискорбно знать, что только татуировка отделяла меня от забвения.

Я хотела заплакать, но боялась выглядеть не мужественно перед моряками. Хотя я все еще не видела себя в зеркале, я ощущала, что выглядела ужасно. Я видела (и чувствовала) пятна от рвоты на единственном костюме. На свои волосы я и смотреть не хотела. Мои испорченные усы соскальзывали с лица. Я хотела избавиться от них как только останется один моряк и я расстанусь с остальными. Раз уж я должна выглядеть как парень – уж не знаю, какую историю рассказали родственникам Софии – то хотя бы без волос на лице.

Мы были почти у берега когда моряк сказал мне:

– Они сказали, что здесь есть самое старое дерево в мире.

– О, – сказала я. – Это… интересно.

– Я это упомянул, потому что Капитан сказал, что ты студент-ботаник.

Правильно. Полная чушь.

– Да, я постараюсь увидеть его.

Моряк с любопытством изучал меня, а потом кивнул. Мы приблизились к пляжу Пуэрто-Эскондидо, и я обрадовалась, что вышла из лодки и плавательных средств вообще.

– Тебя кто-нибудь встретит? – спросил матрос.

Я кивнула. Меня должна была встретить кузина Софии, девушка по имени Теоброма Маркес, в отеле Камино, который якобы находился в районе под названием Эль Адокуин. Я не была уверена, как правильно все это произносится.

Я поблагодарила его за плавание.

– Приветствую тебя в Пуэрто-Эскондидо. Дать совет?

– Да, – ответила я.

– Держи руки в карманах.

– Зачем?

– Руки парней так не выглядят.

Ну, так делают мальчики, захотелось мне сказать. Я имею в виду, что если я действительно выглядела как парень? Какое было его дело? Я чувствовала возмущение от имени слегка женоподобного студента-ботаника Адама Барнума.

– Как добраться до Эль Адокуин? – спросила я более властно.

– Ты почти там. Эль Адокуин находится параллельно Плая принципал (Главному пляжу.) – Он указал мне направление, отплывая обратно. Как только он отплыл подальше, я сорвала усы и засунула свои компрометирующие руки в карманы.

Я подошла к городской площади. Моя одежда была плотной, подходящей для осени в Нью-Йорке, и я начала чувствовать головокружение от влажности. Я ничего не ела, кроме яблока, в течение нескольких дней и возможно это тоже способствовало моей тошноте. Мой живот остро болел, голова пульсировала.

Была среда, утро, и несмотря на мой внешний вид, никто меня не заметил.

По улице двигалась похоронная процессия. Гроб был покрыт красными розами, в воздухе поддерживался палками скелет в виде марионетки. Женщины были одеты в черные платья длиной до лодыжек. Выла гармонь, и все нестройно пели песню, походившую на музыкальный плач.

Я перекрестилась и продолжила идти. Я прошла мимо шоколадного магазина! Я никогда не видела ничего подобного так открыто. В витрине лежала стопка шоколада в форме шайб -дисков, завернутых в восковую бумагу. Снаружи магазин был обшит дорогим красным деревом, а внутри имелись красные стулья и бар. Конечно, в этом был смысл. Здесь шоколад был законным. Когда я заглядывала в окно, то заметила в стекле собственное отражение. Я натянула шляпу ниже на лицо и продолжила искать отель.

Я быстро нашла отель Камино, так как он был единственным отелем на площади, и зашла внутрь. Надо сказать, если бы я не села, то упала бы в обморок. Я пошла в бар отеля и стала искать комнату на имя Теобромы Маркес. Я искала девушку, похожую на Софию, хотя, помимо ее роста, я едва могла вспомнить о ней что-нибудь еще. Бармен пока что не заступил на дежурство. Здесь был только парень моего возраста.

– Доброе утро, – сказал он мне.

Я действительно была на грани обморока – знаю, знаю, как-то по-викториански – и села за один из столов. Я сняла шляпу и провела пальцами по своим волосам.

До меня дошло, что парень смотрел на меня. Я застеснялась и нахлобучила свою шляпу обратно.

Парень подошел к моему столу. Он улыбался, и я почувствовала себя изюминкой в какой-то большой шутке.

– Аня Барнум? – Это решило дело. Я с облегчением узнала, что здесь была девушкой, но не Баланчиной. Это показалось прекрасным компромиссом. Он протянул мне свою ладонь. – Теоброма Маркес, но все называют меня Тео. – Имя произносится как Тей-ой. Я была рада еще и тому, что Тео говорит по-английски.

– Тео, – повторила я. Хоть он не был высоким, но выглядел крепким и сильным. Его глаза были карими, почти чёрными, а темные ресницы как у лошади. Его щетина указывала на зачатки бороды и усов. Кощунственно так говорить, но мне он казался похожим на испанского Иисуса.

– Прости, прости. Я не узнал тебя сначала. Они сказали, ты будешь симпатичной.

Он рассмеялся, сказав это, ничего такого не имея в виду, и я не чувствовала, что обижусь из-за того, что меня обозвали некрасивой.

– Они сказали мне, что меня встретит девушка, – усмехнулась я.

Тео посмеялся и над этим тоже.

– Это глупое имя именно мое. Фамильное, что я могу поделать? Ты голодна? В Чьяпас предстоит дорога долгая.

– Чьяпас? – Я думала, что останусь на какао-ферме в Оахаке.

– Ты не сможешь выращивать какао в штате Оахака, Аня Барнум. – Он сказал это таким терпеливым голосом, намекающим, что он имеет дело с кем-то невероятно невежественным. – Манана находится в Икстапе, Чьяпас. Моя семья владеет и поставляет шоколад на заводы в Оахаке, и именно поэтому я тот человек, который должен был встретить тебя.

Оахака или Чьяпас. Полагаю, не имеет значения.

– Так ты голодна или нет? – cпросил Тео.

Я покачала головой. Я хотела есть, но стремилась добраться до места назначения. Я сказала ему, что мне нужно воспользоваться ванной комнатой и потом мы вернемся к дороге.

В ванной я уделила время своему осмотру в зеркале. Тео был прав. Я не была больше симпатичной, но к счастью, всё это не напрасно. Кроме того, у меня был парень, вроде, и я не в настроении для соблазнения парней. Я умылась, уделяя особое внимание остаткам клея для усов на верхней губе и зачесала назад волосы. (Читатели, как я скучала по гриве волос, которая у меня была!) Я бросила галстук в мусорное ведро, закатала рукава рубашки и вернулась обратно к Тео.

Тео изучил меня.

– Сейчас ты менее ужасна.

– Спасибо. Это самая приятная вещь, которую мне когда-либо говорили.

– Пошли, автомобиль здесь. – Я отправилась за ним. – Где твои вещи?

Я снова солгала, что их отправят.

– Без вопросов. Сестра одолжит тебе все, что нужно.

Машина Тео оказалась зеленым пикапом. На одном боку было написано золотистым цветом Гранья-Манана, а ниже было нарисовано что-то похожее на кучу осенних листьев.

Шагнув к грузовику, Тео протянул мне руку.

– Аня, – сказал он, хмуря брови, – не говори моей сестре, что я сказал о твоей страшной внешности. Она думает, что у меня совсем нет манер. Может быть, это и не совсем неправда, но… – Он улыбнулся мне. Я заподозрила, что улыбка означала всякого рода неприятности.

Мы выехали из города Пуэрто-Эскондидо на дорожное полотно, с одной стороны которого была стена зеленых гор, а с другой тропический лес.

– Так ты дружишь с кузиной Софией? – спросил Тео.

Я кивнула.

– И ты здесь будешь изучать сельскохозяйственное выращивание какао?

Я снова кивнула.

– У тебя есть возможность многому научится. – Он, вероятно, подумал о чрезвычайно смущающей оплошности, которую я допустила, посчитав, что какао выращивают в Оахаке.

Тео косо посмотрел на меня.

– Ты из Соединенных Штатов. Твоя семья связана с шоколадом?

Я замерла.

– Не совсем, – соврала я.

– Я спросил, потому что многие друзья Софии участвуют в шоколадном деле.

Я не знала, можно ли доверять Тео или Маркесам. Прежде чем я покинула Нью-Йорк, Саймон Грин сказал мне, что он решил: будет лучше, если я сохраню свою историю как можно дольше.

К счастью, Тео больше не интересовался этим вопросом.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался он. – Ты похожа на маленького ребенка.

Это из-за волос.

– Мне девятнадцать. – Я решила, что лучше мне будет не семнадцать, а восемнадцать звучит как-то неподходяще.

– Мы одного возраста, – сообщил мне Тео. – Мне будет двадцать в январе. Я в семье младший, поэтому так испорчен. Обстоятельства превратили меня в ласковую и глупую болонку.

– Кто здесь еще есть?

– Моя сестра Луна. Ей двадцать три и она очень любопытна. Например, мне ты можешь сказать: Ох, Тео, моя семья на самом деле не связана с шоколадом, – и я не давлю. Ваш бизнес это ваш бизнес. Но для неё тебе лучше иметь ответ получше, как ты поняла. А еще есть мой брат Костилио. Ему двадцать девять. Он находится дома на выходных, но обычно он учится на священника. Он очень серьезный, и тебе вообще не понравится.

Я рассмеялась.

– Мне нравятся серьезные люди.

– Нет, я шучу. Все влюбляются в Костилио. Он очень красивый и всеобщий любимец. Он не должен понравится тебе больше меня, ведь я-то не серьезен.

– Возможно, он понравится мне больше тебя, если не назовет меня уродливой в первую минуту нашего знакомства, – подколола его я.

– Я думал, мы все решили по этому поводу. Я объяснил! Я извинился!

– В каком это месте ты извинился?

– У себя в голове, си, си. Мой английский не настолько хорош. Lo siento!(Извини)

Его английский показался хорошим. Я решила тут же, что Тео привлекательный и ужасный, и что большая часть сказанного им не имела смысла. Тео повернул грузовик на другую дорогу, ведущую в горы, удаляясь от океана. Он продолжил:

– У меня есть еще одна сестра, Изабелль, она стала замужней дамой и живет в Мехико. А еще есть мама, прабабушка и бабушка. Мама ведет бизнес. Бабушки знают все секретные рецепты и занимаются готовкой. Они сочтут тебя слишком худой.

Я почувствовала грусть при упоминании о бабушке.

– У тебя две бабушки?

– Есть еще прабабушка. Ей девяносто пять лет и такая здоровая, насколько только может быть. Она родилась в 1980.

– Люди в твоей семье живут долго, – отметила я.

– Женщины – да. Они сильнее. Мужчины не так сильны. У нас слабые сердца. – На обочине старушка толкала тележку, заполненную желтыми фруктами, выглядевшие как переросшие яблоки. Тео остановил грузовик. – Прошу прощения, Аня. Ее дом недалеко, но ее беспокоит спина, когда идет дождь. Я вернусь не раньше, чем через 10 минут. Не веди дальше без меня. – Тео вышел из машины и подбежал к женщине. Она расцеловала его в обе щеки и он начал толкать тележку по дороге, а затем исчез в просвете леса.

Тео вернулся к грузовику с кусками фрукта в каждой руке.

– Тебе, – сказал он, положив больший кусок в мою руку. – Маракуйя. Плод страсти.

– Спасибо. – Ни разу не пробовала и даже не видела раньше.

Тео завел двигатель.

– А у тебя есть великая любовь, Аня Барнум?

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Великая любовь! Великая страсть!

– Ты имеешь в виду парня? – догадалась я.

– Си, парня, если ты одобряешь такое скучное слово. Есть кто-то, по кому ты будешь лить слезы, и кто будет лить слезы по тебе, пока ты не вернешься домой?

Я задумалась.

– Даже если у меня все безнадежно?

Он улыбнулся мне.

– Особенно, если все безнадежно. Женщина, которой я помогал, бабушка девушки, которую я люблю. К сожалению, девушка сказала мне, что никогда не полюбит меня. Тем не менее, я все еще помогаю ее бабушке. Можешь это объяснить?

Я не могла.

– Можешь ли ты себе представить такую девушку, которая была такой бессердечной, что не попала под чары такого очаровашки, как я?

Я над ним посмеялась.

– Уверена, за этим стоит какая-то история.

– Ах, да, очень трагичная. Почему всем всегда нравятся любовные истории? Что насчет историй без любви? Разве их не намного больше?

Из моего окна была видно большое строение из сложенного камня.

– Что это такое?

– Руины майя. Есть еще получше в Чьяпасе, на границе с Гватемалой. Мои предки Майя, знаешь ли.

– Теоброма? Тогда это имя Майя?

Тео рассмеялся надо мной.

– У вас есть чему поучиться, сеньорита Барнум.

Дорога была неровная, и я начала чувствовать, что еду в автотранспорте. Я положила свою голову на окно, закрыла глаза и вскоре заснула.

Я проснулась от звука блеющей козы, и Тео взял меня за руку.

– Давай. Мне нужно выйти и подтолкнуть грузовик. Я оставлю машину в покое, а ты попытаешься ею управлять. – Я выглянула в окно. Начинался дождь, а дождь разводит грязь на основной части дороги. – Ты знаешь как управлять машиной, правильно?

– Не совсем, – призналась я. Я была городской девушкой, раз уж на то пошло, хорошо разбиравшейся в расписании автобусов и обуви для ходьбы.

– Нет проблем. Просто попытайся остаться в центре дороги.

Тео подтолкнул машину, и я начала вести машину, сначала немного для первого раза, но после мне удалось им управлять. Минут через двадцать мы вернулись на дорогу. Это был мой первый урок в выращивании какао, я полагаю. Это заняло больше времени, чем вы думали раньше.

Когда мы продолжали движение в гору, становилось темнее и темнее, а лес становился плотнее. Я никогда в своей жизни не была в таком влажном и зеленом месте, и не могла не сказать об этом Тео.

– Да, Аня, – он сказал таким голосом, который, как я потом узнала, назывался «очень терпеливым». – Вот на что похожа жизнь в дождевом лесу.

Мы приехали к длинной металлическим калитке с надписью «Манана» на одной створке. Вторая створка была открыта, и когда мы проезжали мимо, я увидела что на ней было написано «Гранья».

Мы проехали по длинной грунтовой дороге.

– Это ферма, – сказал Тео.

Деревья были примерно в два раза выше высоты работников, ухаживающих за ними. Для ухода за растениями мужчины использовали плоские мечи более фута в длину.

– Они подрезают деревья, – объяснил Тео.

– Как вы называете этот инструмент?

– Мачете.

– Я думала, что они для убийства людей.

– Да, для этого они тоже неплохо подходят.

Наконец Тео подъехал к главному дому Гранья-Манана.

– Мой каза (дворец), – похвастался Тео.

Дом Тео был словно маленький отель. Он был двухэтажным, из выцветшей желтой с серым каменной кладкой вокруг окон и арок. На первом этаже было сине-белое плиточное крыльцо, на втором – анфилада соединенных каменных балконов, а крыша покрыта нарядными терракотовыми плитками. Дом был бесспорно большим, но, на мой взгляд, недружелюбным.

На крыльце стоял мама Тео. Она была одета в белую блузку, коралловое ожерелье и юбку цвета хаки. Её темно-каштановые волосы спускались ниже талии. Она сказала что-то Тео по-испански и обняла его так, как будто не видела в течение нескольких недель. (Оказалось, что он уехал всего лишь на день.)

– Мама, это Аня Барнум, – представил меня Тео.

Мама Тео обняла и меня.

– Добро пожаловать – приветствовала она. – Добро пожаловать, Аня. Ты подруга моей племянницы Софии, прибыла сюда узнать о выращивании какао?

– Да. Спасибо, что приняли меня.

Она посмотрела на меня, покачала головой, щелкнула что-то по-испански Тео, и покачала головой снова. Она вцепилась в мою руку и сопроводила меня внутрь.

Дом выглядел более красочным внутри. Вся мебель была из темного дерева, но и стены, и подушки, и коврики были каждого оттенка радуги. Над каминном висела почти ребяческая живопись чего-то, что я приняла тогда за Деву Марию в окружении красных роз. (Позже я узнала, что это изображение Богоматери было известно как Богоматерь Гваделупская.) Имелось там также и несколько больших синих стеклянных ваз с орхидеями. (Орхидеи были родом из сада. Папе бы понравилось.) Винтовая лестница была в сине-белую плитку, в такую же, что и на крыльце, и вела в центр главной комнаты. Это было слишком, хотя не из-за обстановки, а из-за влажности и того факта, что я долго ничего не ела, я ощутила головокружение.

– Зови меня Лиз, – попросила мама Тео.

– Лиз, – повторила я. – Я… – у меня была некоторая практика обмороков в последние несколько недель, и я опять начала падать. Я попыталась подойти к дивану, чтобы моя голова не упала на те живописные, хотя давайте посмотрим в глаза правде, довольно неумолимые на вид плитки. Я стала падать назад и увидела как Тео уже бежал ко мне, но поздно. До того как я ударилась об пол, то попала в чьи-то руки.

Я посмотрела вверх. Надо мной было очень квадратное лицо с большим подбородком и широким носом. Его глаза были светло-карими и очень серьезными, а рот каким-то суровым. У него была щетина, которую можно вполне обоснованно назвать бородой, и чрезвычайно толстые брови.

– Ты ранена? – он спросил по-испански, хотя так или иначе я поняла, что он спросил. Его голос был глубоким и звучал как у говорящего дуба.

– Нет, мне просто нужно прилечь. Спасибо за то, что поймали меня. Как вас зовут?

Я слышала вздох Тео.

– Это мой брат, Кастилио, Аня.

Луз прокричала инструкции и в следующий миг я была доставлена в спальню на втором этаже.

Когда я проснулась на следующее утро, на моей кровати сидела симпатичная девушка с густыми волосами, как у моей сестры. Девушка была похоже на Луз, только на двадцать лет моложе.

– О, хорошо, – сказала она. – Ты проснулась. Мама хотела понаблюдать за тобой, если тебе станет хуже, мы бы доставили тебя в больницу. Она подумала, что ты просто недоедала и не привыкла к такой влажности. Она сказал, что ты будешь жить. Глупый Тео. Он должен был пригласить тебя на обед. Мы его отругали: «Тео, каким хозяином ты себя показал?» и сейчас он чувствует себя довольно ужасно. Он хотел прийти сюда извинится перед тобой, но мама ведет себя традиционно. Ни одного мальчика в комнате девочек. Даже взрослых. Мне двадцать три.

Я подумала, она была намного моложе.

– Тебе девятнадцать, правильно? Ты выглядишь ребенком! Вернемся к Тео. Он никогда не думает ни о ком, кроме себя, потому что он ребенок в семье, и смешно, и мы портим его ужасно. Обычно мы его не ругаем. Я Луна, кстати. – Она сделала паузу, чтобы предложить мне руку для пожатия. Луна и Тео такие болтуны. – У тебя неплохая внешность, но тебе нужна стрижка получше.

Я сознательно схватила себя за волосы.

– Я могу сделать её сделать, если хочешь. У меня искусные и ловкие руки.

В этот момент вслед за Луной вышли две пожилых женщины. Они были похожи друг на друга, за исключением того, что первая была старой, а вторая очень-очень старой. Я поняла, что это были бабушка и прабабушка, которых Тео упоминал в грузовике. Самая старая из них бабушка Тео дала мне керамическую кружку.

– Пей. – Когда она улыбнулась мне, я увидела, что у нее не было верхнего зуба.

Я взяла кружку. Напиток был коричневым с красноватым оттенком и густым как влажный цемент. Я не хотела быть грубой к своим хозяевам, но вещество не выглядело многообещающим.

– Выпей, выпей, – повторила бабушка. – Ты почувствуешь себя лучше. – Обе бабушки и Луна установились на меня в ожидании.

Я подняла кружку, после поставила ее.

– Что это? – уточнила я.

Луна посмеялась надо мной.

– Это только горячий шоколад.

Я сообщила, что я уже выпила свою долю горячего шоколада.

– Это не похоже на тот шоколад, – заверила меня Луна.

Я сделала осторожный глоток, а потом побольше. Действительно, непохоже на другой горячий шоколад, который я пила раньше. Он был пряным и не таким сладким. Корица и что-то еще. Паприк? Или я почувствовала что-то цитрусовое? Я допила остальное. – Что в этом? – спросила я.

Прабабушка покачала своей головой.

– Фамили секрет, – сказала бабушка.

Я не знала многого по-испански, но я,конечно, поняла семейные тайны.

Прабабушка забрала кружку и после бабушки ушли. Я села в кровати. Я уже почувствовала себя лучше и я сказала это Луне.

– Это всё шоколад, – объяснила она. – Напиток здоровья.

Я слышала за всю жизнь разные названия шоколада, но «напиток здоровья» ни разу.

– Бабушка говорит, что это древний рецепт Ацтеков. Они давали его солдатам,перед сражением. – Затем она сказала, что если мне интересно, мне следует расспросить одну из пожилых женщин или Тео, который интересовался всем этим шоколадным фольклором.

– Это фольклор или правда? – спросила я.

– И то, и другое, – ответила она. – Ну, Аня, я положила твою одежду в шкаф.

Она показала мне душ. Желая быть хорошим гостем, я спросила ее об ограничениях воды. Луна поморщилась.

– Нет, Аня, – терпеливо сказала она, – мы ведь живем в дождевом лесу.

***

После обеда Тео отвел меня на экскурсию по ферме. Он показал мне огромные питомники, где росли молодые деревца какао, и открытые здания, которые использовались для просушивания созревших бобов перед продажей. В сад мы зашли в конце. Он был довольно темнистым и сырым, потому что находился под навесом дождевого леса. Тео сказал мне, что для роста какао требует тени и сырости как в тропическом лесу. Очевидно, что я никогда не была в какао-саду, и конечно никогда не видела стручок какао вблизи. Некоторые листья были пурпурными, но у многих начал меняться на зеленый. Белые крошечные цветы с розоватой сердцевиной группами усеивали ветви.

– Какао – единственное цветущее и плодоносящее растение в это время года, – сообщил Тео. Сами стручки были немного меньше моей ладони, но самое главное, что меня удивило – их цвет. Я всегда знала, что шоколад коричневый, но некоторые какао-бобы оказались бордовыми, почти фиолетовыми, другие были золотистыми, желтыми и оранжевыми. Мне они казались фантастическими. Я бы даже сказала, волшебными. Я хотела бы, чтобы и Нетти увидела их, и на секундочку задумалась, а не должна ли была взять её сюда с собой. Конечно, по многим причинам, это было невозможно.

– Они красивые, – не могла не сказать я.

– Правда? – согласился Тео. – Менее чем через месяц их начнут срезать, чтобы не начался процесс брожения.

– Чем сегодня занимаются фермеры? – у них были те же самые мачете, что я видела вчера, а у ног стояли плетеные корзины.

– Они срезают любой стручок, если он выглядит зараженным грибком. В этом ирония какао – оно жаждет воды, но может быть ею же уничтожено. Грибок этот называется Монилия, и даже малое его количество может испортить весь урожай, если его не обнаружить. – Он опытным взглядом проверил ближайшее дерево и указал на желто-зеленый стручок с в белую крапинку и с почернением на кончике.

– Видишь? Вот так выглядит начавший гнить стручок. – Он вытащил из-за пояса мачете и протянул его мне. – Отрежь его. Это сложнее, чем ты думаешь, Аня. Какао-ферма – не женская работа. Эти деревья крепкие. – Тео продемонстрировал мышцы на руках.

Я сообщила ему, что не неженка. Я взяла у Тео оружие. В руках он оказался тяжелым. Я подняла его и принялась лупить растения, а потом остановилась.

– Подожди. Как мне их срезать? Не хочу испортить.

– Под углом, – объяснил мне Тео.

Я подняла мачете и срезала больной стручок. Оставшаяся в моих часть выглядела неровной. Растение это достаточно жесткое. Заниматься этим целый день, наверное, утомительно.

– Хорошо, – одобрил Тео. Он взял мачете у меня и повторно сделал разрез, который я только что сделала.

– Я думала, ты сказал, что я сделала его хорошо.

– Ну, будешь делать лучше, – сказал Тео с усмешкой. – Я поощряю тебя.

– Может быть, мне надо собственное мачете.

Тео рассмеялся.

– Это правда. Выбор мачете очень личный вопрос.

– Почему у вас нет машин, чтобы это делать? – спросила у него я.

– Ay, dios mio! Господи-Господи! Какао противится машинам. Ему больше нравятся человеческие руки и ласка. Глаза же нужны, чтобы заприметить Монилию. Какао ненавидит пестициды. Попытки генетической модификации бобов потерпели поражение. Ему надо бороться за выживание, или какао будет производиться необогащенное. Mi papa раньше говорил, что росло какао 2080-х точно так же как в 1980-х или 1080-х – то есть всегда с трудом, да и сейчас его хлопотно выращивать. Знаешь ли, именно поэтому оно стало незаконным в твоей части света. Я был твёрдо уверен, что именно какао свело моего отца в могилу. – Тео перекрестился и рассмеялся. – Как бы то ни было, я люблю его. Всё, что ты любишь в этом мире, довольно сложная штука. – Тео поцеловал один стручок с громким чмоканьем.

Я отошла от Тео в один из вереницы фруктовых садов, проверяя каждое дерево на признаки грибка. Свет был слабым и это затрудняло работу.

– Здесь! – Воскликнула я когда обнаружила один.

– Подай мне твой мачете.

Тео передал. Я повторила стремительное размашистое движение, какое видела прежде, и отрезала, как мне казалось, достаточно ровно.

– Уже лучше, – сказал Тео, но снова переделал разрез.

Мы продолжили шагать по саду. Я выискивала признаки Монилии, затем подзывала Тео отрезать ее. Тео очень серьезно относился к какао и меньше болтал, чем в поездке на ферму Гранья Манана предыдущим днем. Здесь он был другим человеком и я нахожу его гораздо попроще, чем паренька из грузовика. Когда мы направились в сторону дождевых чащоб в сторону плантации, сады становились все темнее и влажнее. Было странно, что эти деревья, эти разрозенные цветущие деревья могут быть источником многих проблем в моей жизни, а я никогда прежде не видела их даже на картинке.

Три часа спустя мы успели обработать только очень малую часть сада, но Тео сказал что нужно вернуться к ужину.

– Тео, – начала я. – Я не понимаю кое-что, что ты мне сказал раньше.

– Да?

– Ты сказал, что причиной, по которой какао стало незаконным, это потому что какао трудно выращивать?

– Да. Это правда.

– Там, откуда я, нас учили кое-чему другому, – сказала ему я. – Главной причиной запрета какао стала его опасность для здоровья.

Тео остановился и посмотрел на меня.

– Аня, где ты слышала такой бред? Какао весьма полезно! Наоборот! Оно полезно для сердца, глаз, артериального давления и всего остального.

Его лицо покраснело, и я испугалась, что оскорбила его, поэтому пошла на попятную.

– Я имею в виду, очевидно, что это всё гораздо сложнее. Мы ещё учили, что крупные американские продуктовые компании находились под давление таких вредных продуктов и они пошли на уступку и перестали изготовлять шоколад. Причина в том, что шоколад богат калориями и вызывает зависимость. Основное население было повёрнуто на шоколаде. Они думали, что он опасен. Папа всегда говорил, что волна отравлений подняла этот вопрос. – Да, папа говорил так. Я об этом даже не думала до фиаско с Гейблом Арсли. – И это привело к жесткому контролю за какао как за наркотиком, и даже его возможному запрету.

– Аня, даже дети малые знают, что шоколадная отрава была придумана богатыми мужчинами, владевшими пищевой промышленностью. Причина, по которой они прекратили изготовление шоколада, была в том, что какао тяжело выращивать и тяжело перевозить, а ресурсы становились всё дороже и дороже. Для пищевых компаний было легче выйти из какао-бизнеса для получения чистой прибыли. Всё для капитала. Так было всегда – всё ради капитала. Это так просто.

– Нет, – мягко сказала я. К тому же я подумала, было ли это возможным. Возможно ли, что шоколад неопасен или же он вреден? Было ли это школьной пропагандой, историей, слепленной из приспособленческой полуправды? И если это так, то почему папа мне ничего не говорил? Или бабушка?

Тео срезал стручок с дерева.

– Взгляни сюда, Аня, один созрел. – Он положил стручок на землю, затем разделил его напополам ударом мачете. Внутри стручка аккуратными рядами лежали около сорока бобов. Он взял половину стручка и положил мне в ладонь.

– Смотри сюда, – прошептал он. – Это просто боб, Аня, и для тебя, и для меня, и для господа Бога. Видела ли ты что-то более натуральное? Более совершенное? – Он мастерски выудил мизинцем одинокий боб цвета слоновой кости.

– Попробуй, -сказал он.

Я взяла боб в рот. Он был как орешек, как миндаль, но под языком не было ни малейшего намека на сладость.

***

Каждым ранним утром Тео, я и другие фермеры выходим в сад искать признаки плесневого грибка и спелые стручки какао. Необычным в какао было то, что созревают стручки не одновременно. Некоторые зацветали рано, некоторые позже. Нужно практиковаться, чтобы определять момент созревания. Вес стручка, размер, цвет и появление толстых прожилок – все эти признаки могут расходиться. Мы были осторожны с инструментами (мачете для стручков поближе к земле, а крючок с длинной ручкой для тех, что повыше), потому что в противном случае они могут повредить дерево. Наши орудия были тупыми, а кора – нежной. Я всё-таки обзавелась глубоким загаром, волосы отросли, а руки покрылись волдырями, а затем и большими мозолями. Я позаимствовала мачете у Луны – она не пользовалась им на этой стадии процесса.

Основную часть урожая собрали перед Днём Благодарения, который на ферме Гранья-Манана никак не праздновали. Я не могла не вспомнить о Лео в Японии, о сестре и возвращении в Нью-Йорк. В первый день сбора урожая приехали соседи с корзинами и почти неделю мы собирали спелые стручки какао. Собрав их, перенесли в сухую часть фермы и начали молотить. Чтобы открыть их, мы пользовались колотушками и молотками. Тео мог обмолотить почти пятьсот стручков в час. В свой первый день мне же удалось только десять.

– В этом ты хорош, – сказала я Тео.

Он пожал плечами на мой комплимент.

– Я должен. Это у меня в крови, и я занимаюсь какао всю свою жизнь.

– И ты думаешь, что будешь заниматься этим вечно? Какао-фермой, я имею в виду.

Тео ударил по другому какао-бобу.

– Долгое время я думал, что хочу быть шоколатье. Думал, что буду изучать ремесло за границей, быть может, у какого-нибудь мастера из Европы, но сейчас мне это кажется невероятным.

Я спрашиваю его, почему, и он отвечает мне, что его семья нуждается в нём. Его отец умер, а у братьев и сестер нет заинтересованности в семейном бизнесе.

– Моя мать работает на фабрике, я же – на ферме. Я не могу их покинуть, Аня. – Он злобно мне усмехается. – Должно быть, приятно иметь возможность удаляться от дома. Быть свободным от обязательств и обязанностей.

Я хочу рассказать ему, что понимаю его. Хочу рассказать правду о себе, но не могу.

– У всех есть обязательства, – настаиваю я.

– А какие у тебя обязательства? Ты пришла сюда без чемодана или чего-нибудь еще. Тебе не с кем общаться, и никто не общается с тобой. Мне ты кажешься свободной, и говоря по правде, я тебя завидую!

***

Когда бобы извлечены из стручка, их загружают в проветриваемые деревянные ящики и прикрывают банановыми листьями, а затем оставляют для брожения на шесть дней. На седьмой день мы вываливаем бобы на деревянные настилы, там их рассыпаем и оставляем сушиться на солнце.

На данном этапе, самом сложном для моего разума, руководство переняла Луна, она освободила Тео для поездки в Оахаку – проверить фабрики Маркесов. Иногда ей и мне приходилось разгребать бобы, чтобы убедиться, что они сушатся равномерно. Весь процесс просушки занял чуть больше недели, потому что каждый раз, когда шёл дождь, нам приходилось останавливаться, чтобы накрыть бобы.

– Думаю, ты нравишься моему брату, – сказала мне Луна, когда мы рылись в бобах.

– Кастилио? – я редко его видела с того самого дня, когда он поймал меня в свои объятия, хотя моё впечатление о нём, безусловно, было положительным.

– Кастилио собирается стать священником, Аня! Я говорю о Тео, конечно же.

– Может быть, как сестра, – ответила я.

– Я его сестра и так не думаю. Он все твердит и твердит маме о том, какой ты хороший работник и как похожа на него. Что какао у тебя в крови! И мама, и бабушка, и прабабушка обожают тебя. И я тоже.

Я прекратила разгребать и уставилась на Луну.

– Честно, я не думаю, что Тео нравится мне, Луна. В день нашей первой встречи он упомянул о девушке, в которую влюблен и сообщил мне, каким страшилищем он меня нашел.

– Ох, Тео. Мой брат так восхитительно неловок.

– Я искренне надеюсь, Луна, что он не влюблен в меня. Дома у меня остался парень и… – И я решила не завершать мысль.

Некоторое время Луна молчала, а когда заговорила снова, в её голосе было немало возмущения.

– Почему ты ничего не говорила о своём парне? И почему он не связывается с тобой? Он не может быть хорошим, раз не связывается с тобой. ( Читатели, нужно тут прокомментировать, что в Гранья-Манана у меня не было планшета.) Очевидно, была весомая причина, почему Вин не связался со мною. Я – беглянка. Но не могла же я этого сказать Луне.

– Я и представить не могла, что у тебя есть парень. Может быть, ты так сказала, чтобы быть милой, но вообще-то это не мило. Наверное, ты думаешь, что лучше всех нас! – закричала Луна. – Потому что ты из Нью-Йорка.

– Нет, ничего подобного.

Луна указала на меня пальцем.

– Прекрати обманывать Тео.

Я заверила её, что не буду. – Да ты каждый день липнешь к нему как клей! Он ребёнок, поэтому всё неправильно понимает.

– Правда, я хотела только узнать о какао. Вот зачем я приехала сюда!

Луна и я продолжили переворачивать бобы в тишине.

Луна вздохнула.

– Мне жаль, – говорит она. – Но он мой брат и я защищаю его.

Я очень хорошо понимала её.

– Не рассказывай ему, что я тебе говорила, – сказала Луна. – Не хочу его смущать. Мой брат такой гордый.

После того как бобы высушили, их собрали в мешок из мешковины так, чтобы Тео смог отвезти их вниз горы к фабрике в Оахаке. Это заняло несколько поездок.

– Хочешь поехать туда со мной, – спросил он меня перед последней поездкой в этом сезоне.

Я действительно хотела поехать, но после разговора с Луной не была уверена, нужно ли мне ехать.

– Давай, Аня. Ты должна это увидеть. Разве тебе не хочется увидеть конечный итог бобов

Тео предложил мне руку, чтобы я забралась в грузовик, и после секунды раздумий я её приняла.

Некоторое время мы ехали молча.

– Ты тихая, – обвинил меня он. – Ты странно ведешь себя после того, как я вернулся из города.

– Это… Ну… Тео, ты же знаешь, что у меня есть парень?

– Si… – Он подыскивал слово.- Да, ты мне рассказывала

– Так вот, я не хочу, чтобы у тебя сложилось неверное представление обо мне.

Тео рассмеялся.

– Так ты боишься, что я слишком сильно привяжусь к тебе, Аня Барнум? – Тео снова рассмеялся. – Ты такая тщеславная! – Твоя сестра… Она подумала, что ты в меня влюблен.

– Луна романтик. Она умудряется перезнакомить меня со всеми подряд, Аня. Не слушай ничего, что слетает с её уст. Ты должна знать, что я в тебя не влюблен. И нахожу настолько же уродливой, как на первой встрече.

– Сейчас это прозвучало обидно. – Мои волосы отрасли и я не выглядела больной как при прибытии.

– А кто тут пытается обидеть другого? Что насчёт моих чувств? Ты просто не смотрела на меня, когда думала, что надо меня отвергнуть, – дразнил он меня. – Видимо, мы друг другу противны. – Тео потянулся через сиденье чтобы потрепать мои волосы. – Эй, Луна!

Бобы были выгружены на главной фабрике в Оахаке, где они начали процесс становления шоколадом.

– Позволь мне провести экскурсию, – сказал Тео. Он повёл меня по фабрике, которая была блестящей и выглядела современной до жути по сравнению с моей тёмной и вневременной фермой. ( Да, я начала думать, что ферма – моя.) Мы доставили бобы на очистку, объяснил мне Тео, затем они проведут остаток недели на обжаривании, отборе, перемоле, отжиме какао-масла, рафинировании, удалении воды, доведении до готовности, и наконец, консервации. Здесь были комнаты для каждого этапа. А в конце всего этого ты останешься с круглой, похожей на шайбу плиткой шоколада, с гравировкой создателя Маркеса. А в конце экскурсии Тео протянул мне одну из плиток.

– Теперь ты увидела всю историю жизни какао Теоброма от начала до конца.

– Теоброма? – Спросила я.

– Я сказал тебе фамильное имя, – уточнил Тео. Он продолжил объяснять, что его назвали в честь родового имени какао-дерева, оно было греческим, данное каким-то шведом, вдохновленным майя и французами. – Так вот, ты видишь моё имя повсюду.

– Какое красивое имя…

– Но немного женственное, ты не находишь?

– Там, откуда я родом, как только узнали бы о твоем имени, то решили бы что ты преступник, – сказала я не подумав.

– Да… Я часто удивлялся, почему девушка из страны, где какао не произрастает и где это вещество запрещено, может быть заинтересована в продукции, чтобы остаться в Чьяпасе. Как ты заинтересовалась какао, Аня?

Я почувствовала как мы ступили на опасную почву и залилась румянцем.

– Ну, мой отец умер, а шоколад был у него в чести.

– Да, это имеет смысл. – Тео кивнул. – Си,си. Но что ты будешь делать с этими знаниями, когда вернешься домой в Нью-Йорк?

Домой? Когда я вернусь домой? Было почти восемьдесят градусов и я почувствовала как шоколад тает в моей руке.

– Быть может… свяжусь с движением легализации какао? Или… – Я хотела бы рассказать ему обо мне всё, но не могла. – Я еще не решила, Тео.

– Сердце привело тебя в Мексику. Временами так бывает. Мы делаем такие вещи, не зная зачем, просто потому что нам велит сердце.

Тео понял больше, чем я в своё время.

– Пойдем, Аня, нам нужно поспеть домой. В ночь после сбора урожая мои бабушки всегда готовят моле. Его готовят весь день, и это mucho большое дело, мы не можем опаздывать.

Я спросила у него, что такое моле.

– Никогда не пробовала моле? Тогда я могу тебе посочувствовать. Ты столького лишена, – сказал Тео.

Моле оказалось действительно большим делом, и фермеры были приглашены на трапезу равно как и все соседи. Даже Кастилио пришел домой из семинарии. Около пятидесяти человек столпились у длинного обеденного стола Маркесов. Я сидела рядом с Кастилио и Луной, они были единственными англоговорящими, кроме Тео и его матери. После благословления Кастилио все принялись есть. Оказалось, что моле – рагу из индейки – было основным блюдом мексиканской культуры. Оно было пряным, насыщенным и восхитительно вкусным. Я умяла его за секунду с хвостиком.

– Тебе нравится, – сказала прабабушка с щербатой улыбкой, накладывая мне очередную порцию.

Я кивнула.

– Что в нём ? – Я представила удивление мой семьи, если я брошу свой обычный репертуар из макарон и сыра.

– Secreto de familia, – сказала она и добавила ещё что-то на испанском, что было выше моего понимания.

Кастилио перевёл:

– Она говорит, что она сказала бы, что в нём, но не может. Она не верит в рецепты, особенно в случае с моле. Каждый раз он разный.

– Но, – настаивала я, – должны же быть общие правила. Я хочу сказать, что делает соус таким пряным?

– Шоколад, конечно! Разве ты не подумала, почему мои бабушки делают его после сбора урожая?

Индейка с шоколадным соусом? Никогда о таком не слышала.

– Там, откуда я родом, его готовить нельзя, – сказала я Кастилио.

– Вот почему я не хочу уезжать в Америку, – заявил он мне, прикончив очередную порцию.

Я посмеялась над ним.

– У тебя на лице соус, – сказал Кастилио.

– Ой! – я взяла салфетку и вытерла уголки рта.

– Дай я, – сказал Кастилио, схватил салфетку и окунул её в стакан с водой.

– Этот бизнес серьезнее, чем ты думаешь. – Он грубовато вытер мне лицо, будто я дитя малое.

После десерта, представляющего собой торт «три молока» – бисквит, пропитанный тремя разными кремами, один из фермеров притащил свою гитару и гости начали танцевать. Тео танцевал с каждой присутствующей здесь девушкой, включая своих сестёр, мать и обеих бабушек. Я одиноко сидела в углу, ощущая тяжесть и довольствие и вяло размышляла о всех проблемах и людях, которых я оставила. Нынешняя ночь подошла к концу. Луз, мать Тео, собрала оставшийся моле в контейнеры и раздавала всем его, называя «segunda cena» или второй ужин.

Когда гости разошлись, я начала переставлять стулья на свои места.

– Нет, Аня, нет, – сказала Луз и похлопала меня по руке, – мы это сделаем завтра.

– Как-то нехорошо – оставлять вещи.

– И всё же, оставь. Пойдем на кухню. Mi madre делает для семьи шоколад.

Под шоколадом она подразумевала напиток, который мне подали в мое первое здесь утро, поэтому я загорелась желание сходить и попытаться выяснить, что в нём было. Тео, Луна и Кастилио уже расселись вокруг кухонного стола; прабабушка, наверное, уже легла спать. Барная стойка была завалена горшками и кастрюлями, тарелками и объедками. Ближе к бабушке лежал перец чили, апельсиновые корки и пластмассовый медведь, наполовину заполненный мёдом, и что-то похожее на измельченные лепестки красной розы.

– Нет, нет, нет. – Сказала бабушка, увидев меня, и прикрыла стойку руками. Могу сказать, что это подразумевалось как шутка, поэтому не обиделась.

– Не смотрю, – пообещала я.

Затем, как это часто бывало, бабушка что-то сказала на испанском и я разобрала своё имя. ( Она произнесла что-то похожее на ая-яй.) Секундой позже Тео выбежал.

– Тео, – заорала Луз. – Вернись, сынок! Бабушка просто пошутила! – Луз повернулась к своей матери. – Мама, тебе не стоит дразнить его этим!

– Что? – спросила я. – Что случилось?

– No es nada/ ничего, Аня. Ба немного позабавилась с Тео, – объяснила Луна.

– Я услышала своё имя, – воспротивилась я.

Кастилио вздохнул.

– Бабушка сказала, что Аня получит рецепт, только если станет членом семьи.

Я уставилась на бабушку. Она пожала плечами, как бы говоря «Ну и что с того?» Затем она принялась яростно взбивать всё, что лежало в горшке. Я сказала всем, что хочу с ним поговорить.

Я вышла в гостиную. Его там не было, поэтому я взяла фонарик и вышла в сад, излюбленное место Тео. Хотя было темно, я знала, что он где-то там, с мачете в руке, проверял деревья какао на признаки грибка.

– Тео, – позвала его я.

– Только потому что сезон в основном закончился, ты не увидишь посев, Аня. Посвети фонариком.

Я направила на него свет.

– Смотри, вот здесь монилия. Невероятно! – Тео срезал малюсенький стручок. Порез не был чистым. Если бы он был моим, Тео его бы переделал.

– Здесь, – сказала я и забрала у него мачете. – Дай я. – Я взмахнула им.

– Неплохо, – признал Тео.

– Тео, – начала я, но он меня прервал.

– Послушай, Аня, они ошибаются. Я тебя не люблю. – Он помолчал. – Я просто их ненавижу.

Я спросила, кого это – их.

– Мою семью, – сказал он. Всех их.

Я спросила, как он мог их ненавидеть. Они же бли такими замечательными и добры по отношению ко мне.

– Это пытка – жить в одном доме с женщинами! Сборище глупых старых сплетниц. Но я не могу от них сбежать. С моего рождения они ожидают, когда я стану здесь всем заправлять. Даже моё имя, Аня. Они ожидают что я буду всё это делать, но никто меня не спрашивал. Никто не спрашивал. Я не люблю тебя, нет.

– Как скажешь, – пошутила я.

– Нет-нет, ты мне очень нравишься. Но с тех пор, как ты сюда приехала… Я тебе завидую! Я хочу увидеть ещё что-нибудь, кроме фермы в Чьяпасе, фабрики в Оахаке и Табаско. Я хочу походить на тебя и не знать, что делать дальше.

– Тео, мне здесь очень нравится.

– Тебе находиться здесь в удовольствие, потому что не нужно находиться тут вечность. Видеть уже не могу одних и тех же людей день за днем до конца всей своей жизни. Они думают, что я в тебя влюблен, в некотором роде даже так и есть. Я рад встретить такого человека как ты. Я рад знать, что кто-то считает меня умным, и кто не говорит как я, и кто не знает меня с пеленок. И может быть, я в тебя влюблен – если любовь означает, что я боюсь того дня, когда мы расстанемся. Я знаю, мой мир снова уменьшится.

– Тео, мне здесь очень нравится. И это место, и твоя семья, они невероятно добры ко мне. Там, откуда прибыла… Всё не так, как ты думаешь. У меня не было выбора. И я ушла.

Тео взглянул на меня.

– Что это значит?

– Я хотела бы объяснить, но не могу.

– Я рассказал тебе все свои секреты, а ты мне ни одного. Ты мне не доверяешь?

Я задумалась над этим. Я ему не доверяла. Я решила рассказать только часть истории. Перво-наперво я взяла с него обещание не рассказывать семье.

– Буду осмотрителен.

– Довольно шумная осмотрительность, – сказала я.

– Ты же меня знаешь, Аня. Я только глупости несу. Ничего важного не срывается с моих губ.

– Ты говоришь, что завидуешь мне, но клянусь, Тео, у меня больше оснований завидовать тебе. – Я рассказала ему об убийстве моих родителей, подставе старшего брата и как он оказался в бегах ( я решила не упоминать, что я тоже была в бегах), как в прошлом году умерла моя бабушка и мы с сестрой остались одни, и что меня убивает невозможность быть с нею каждый час и каждый день. – Были бы у меня твои проблемы.

Тео кивнул. Его глаза и сжавшиеся челюсти подсказали мне, что он хотел уточнить, но не стал. Вместо этого он долго молчал.

– Ты снова это сделала – заставила меня чувствовать себя дуралеем. – Он взял мою руку и ухмыльнулся. – Ты останешься до следующего урожая? Мне предстоит тебя многому и многому научить. И мне нравится вот так запросто говорить с кем-то.

– Да. – Конечно, я остаюсь здесь до следующего урожая. Я застряла здесь точно так же, как и Тео, если не дольше. Я хочу оставаться здесь, даю себе обещание вернуться в Нью-Йорк или пока меня привечают Маркесы, смотря что случится раньше.

ГЛАВА 8

Я ПРИНИМАЮ ПОСЕТИТЕЛЯ С НЕОЖИДАННОЙ ПРОСЬБОЙ

Несмотря на то, что я была более-менее примерной католичкой, большую часть своей жизни я ненавидела Рождество. Не ту часть, где Иисус рождается в яслях, а праздник сам по себе. Во-первых, потому что умерла моя мама, встречать Рождество без нее было ужасно. Когда умер отец, ненависть переросла в истинное отвращение. За этим последовал краткий период, когда Рождество стало для меня просто неприятным благодаря усилиям бабушки. С другой стороны, она брала нас смотреть фейерверки. (О да, там до сих пор были фейерверки ; там всегда были фейерверки!) А потом она прохаживалась по поводу танцующих дам и подсовывала нам дольки апельсинок и миндальное печенье. Потом бабушка заболела и, разумеется, те традиции прекратились, и я снова вернулась к ненависти Рождества. Это было первое Рождество после смерти бабушки, и я мыслями обратилась к Нэтти в Нью-Йорке. Я надеялась на Скарлет, Вина и Имоджен, что они сделали его более выносимым для моей сестры.

Рождество в Гранья-Манана было серьезным бизнесом. Несколько дней готовили еду. Все пространство, какое только можно, было украшено бантиками, цветами или вертепами. Шоколадная фабрика Маркесов даже изготовила рождественские календари с маленькими шоколадными фигурками внутри: ягнятами, сердцами, снеговиками, яйцами, какао-стручками и т.д. Календари бы привели Нэтти в восторг, и как же я захотела отправить ей один!

Поскольку они были большой семьей, Маркесы играли в Тайного Санту – таким образом, каждому пришлось купить только по одному подарку. Я вытянула имя Луны. Я купила ей набор красок, который увидела, когда мы с Тео останавливались на обед в Пуэрто-Эскондидо. Тео настаивал на том, что должен заплатить мне за выполненную работу. Сначала я отказалась, но была рада иметь деньги на подарок Луне. Я отплачу Тео как только смогу.

На Сочельник из Мехико приехала с мужем Изабель, старшая сестра Тео и Луны. Она была прекрасной, высокой и с суровым длинноносым лицом. Она выглядела как нарисованный ангел, могущественный и потенциально разгневанный. Могу сказать, я ей не понравилась.

– Мама, кто это такая? – Услышала я как она спросила у Луз на испанском. Мой испанский улучшился, хотя я и не могла сказать все, что хотела, мое понимание языка стало пристойным.

– Аня. Она приехала изучать выращивание какао. Она подруга твоей кузины Софии, – ответила Луз.

– Хм, Софии. Не хочу никого с рекомендациями этой девчонки. Почему Аня осталась здесь на Рождество, мама? Ей не к кому идти? – спросила Изабель.

– Она живет с нами до следующего урожая, – сказала Луз. – Она очень хорошая девушка. Твои братья и сестры тепло к ней относятся. Дай ей шанс, милая.

Ночью мы отправились на полночную мессу. Служба шла на испанском, но не отличалась от нью-йоркской.

Наконец, в рождественское утро мы обменялись подарками. Луне понравился набор красок, как я и думала. Чего я не знала о Маркесах и Секретном Санте, так это то, что все смошенничали и купили подарки каждому. Я купила только для Луны, а получила от каждого Маркеса (за исключением Изабель, конечно): пустую записную книгу для рецептов от бабушки, шляпку от солнца от Луз, красную юбку от Луны, и мой любимый – мачете от Тео. Мачете был легким, но прочным, на покрытой коричневой кожей ручке красовалась надпись АНЯ Б.

– Я сам вырезал, – извинился Тео. – Не смог уместить фамилию целиком. И мне нужно будет его заточить перед первым использованием. – Я поцеловала его в щеку и сказала, что мачете прекрасное.

Вечером Изабель отправилась обратно в Мехико.

– Ну, вероятно, я больше ни разу в жизни тебя не увижу, – сказала Изабель перед тем как расцеловать меня в обе щеки. Этот поцелуй как бы намекал, что это приказ убраться отсюда. Я подумала, прошло ли достаточно времени для того, чтобы попытаться связаться с Саймоном Грином.

В целом, это было прекрасное Рождество. Вот только ночью у себя в постели я почувствовала себя одинокой. Наверное, я даже немного поплакала, но сделала это очень тихо и я сомневаюсь, что кто-нибудь услышал.

***

Следующим утром я решила поспать. Мне не надо было в сад или куда-то еще. Я еще спала, когда Луна постучалась в мою дверь.

– Аня, внизу какой-то человек, говорит, что знает тебя.

Сердце мое яростно забилось в груди. Может быть, это Вин?

А затем подумала: вдруг это его отец? Или его агенты, приехавшие забрать меня в Свободу?

– Молодой или старый? – попыталась я унять дрожь в голосе.

– Молодой. Определенно молодой, – ответила она. – И очень красивый.

Я залезла в красную юбку, подаренную мне на Рождество Луной, которую я не успела убрать. Я надела белую блузку и подпоясалась кожаным ремнем. Новенькое мачете заткнула за пояс на всякий случай и набросила сверху свитер. Я покинула спальню и спустилась вниз, слабо сжимая рукоять мачете.

В дверях стоял Юджи Оно. Вместо привычного костюма он был одет в брезентовые штаны и легкий черный свитер.

– Сюрприз! – сказала Луна.

Я переводила взгляд с Юджи на Луну.

– Ты знакома с Юджи?

– Конечно, – сказала Луна. – Он был помолвлен с кузиной Софией пока она не вышла замуж за другого. Юджи сказал, что вы трое ходили в одну школу. Хотя, Аня, наверное, на класс или два младше, правильно, Юджи?

– Или даже три, – сказал Юджи. – Аня. – Он осмотрел меня с ног до головы и предложил руку для пожатия. – Замечательно выглядишь.

Я была рада увидеть знакомое лицо. Я прижала его к себе и расцеловала, хотя обычно такого не делала и почувствовала его реакцию на ручку моего мачете, толкнувшего его в бедро, и разжала объятия.

– Ты здесь надолго?

– Два дня самое большее. Я рассматриваю возможность смены поставщиков какао и решил приехать сюда посмотреть на фермы и фабрики Маркесов прежде чем принять решение. Надумал сделать это после Рождества и миссис Маркес и ее сын любезно встретились со мной сегодня утром. Я старый друг семьи, как сказала Луна, но боюсь налаживать связи. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил тут бывшую одноклассницу Аню Барнум у Маркесов.

– Тео сказал мне, что ты достаточно хорошо усвоила, чтобы дать мне экскурсию по какао-саду. Он сказал, ты знаешь о какао столько же, сколько и он.

– Он мне льстит, – возразила я. – Я всего лишь новичок.

Мы оставили Луну дома и я повела Юджи в какао-сад.

– Я предупреждал тебя, что приеду, – прошептал он он.

– Школьные друзья, а?

– Самое простое объяснение.

– Как там все? – спросила я. – Я о них ничего не слышала!

– Подробности позже, Аня. Я привез тебе рождественский подарок, думаю, тебе понравится.

Меня подарки не заботили. Я жаждала новостей.

– Как моя сестра?

– Хорошо, насколько я знаю.

– А брат?

– Он, – помолчал Юджи, – неплохо.

– Ты засомневался. Почему?

– Тут есть история, Аня. Я тебе расскажу ее попозже. Но Лео в безопасности, если ты так этого боишься.

– Так что случилось с Лео? – в саду я никого не видела, поэтому, почувствовав себя в безопасности, позволила закричать.

– Твой брат, кажется, влюбился.

Лео должен был остаться с монахами. В кого он там влюбился?

– Кто она, Юджи?

– Она не одинока. Девушка из рыболовецкой деревушки, как мне сказали. Семья не против женитьбы, если их отношения будут развиваться.

Я это обдумала.

– И девушка не против его умственной отсталости?

– Нет. Я даже и не уверен, что она об этом подозревает.

Я заметила на стручке плесень, вытащила из-за пояса мачете и отрезала зараженный стручок.

– Стручок загнил, – объяснила я.

– Сильнее, чем сейчас, ты мне еще не нравилась, Аня Баланчина, – сказал Юджи.

Я месяц не слышала своего имени и оно звучало как-то по-иностранному. Я уселась на траву и прислонилась к дереву.

– Скажи, что рада меня видеть, – приказал Юджи.

– Конечно, я рада тебя видеть.

– Расскажи о твоем путешествии сюда. Хочу знать все. К тому же, наверное, я увижу твою семью снова и они будут требовать новостей о тебе.

И я рассказала ему о контейнере на грузовом судне и потере волос, как я начала изучать какао, все о Маркесах и особенно о Тео.

Юджи тихо выслушал.

– Однажды ты мне сказала, что ненавидишь шоколад. А сейчас?

– Нет, Юджи. Больше нет. – Пребывание здесь изменило меня. Я это чувствую.

– А Вин Делакруа? Много о нем думаешь?

По-правда сказать, нет – не потому что я не любила его, а потому, что не могла не вынести думать о нем. Все-таки мое человеческое сердце билось этим утром ради Вина.

– Не хочу говорить о Вине, – сказала я.

– Помнишь, я как-то говорил, что мне надо будет тебя кое о чем попросить?

Я кивнула. Как я могла забыть? Ночь, когда я попросила его предоставить кров моему брату в Японии.

– Так вот, время пришло.

Я немедля спросила, что ему нужно.

Он взял мою ладонь.

– Я хочу жениться на тебе.

– Юджи, я-я-я… – пробормотала я. – Я не могу выйти за тебя. Мне семнадцать. Я ни за кого не могу выйти замуж! – Я переминалась с ноги на ногу и опустила мачете. Юджи наклонился поднять его.

– Нет, сказала я. – Я в тупике.

– Я знаю, что тебе еще только семнадцать. Пока не будем. Ты должна обручиться со мной.

– Юджи, я тебя не люблю.

– Я тоже тебя не люблю. Но мы должны. Разве ты не видишь? Это единственный способ укрепить шоколад Баланчиных. Если я буду твоим мужем, я смогу помочь тебе организовать бизнес и защитить интересы обоих.

– У меня столько вопросов на эту тему. Первоначально я не знала, что буду делать после инцидента с отравлением Баланчина. Мне стоит целиком и полностью ликвидировать шоколад Баланчиных? Смотреть и ждать, когда он уничтожит сам себя? Или я должна вмешаться? Кажется, я сказала тебе много.

В тот раз он ответил уклончиво.

– Но однажды я повстречал тебя на свадьбе. Вот он, другой путь. Эта девушка пугает. У нее могут быть задатки хорошего лидера. Насколько лучше объединить свои интересы с интересами другого человека и как сделать обе наши компании больше и лучше? И я начал придумывать план.

– Жениться на мне?

– Нет. Сначала я думал стать партнером вашим с Мики, чтобы вы вдвоем когда-нибудь после смерти твоего отца достаточно стабилизировали шоколад Баланчина. Но по многим причинам этот план оказался провальным. Я не виню тебя, Аня. Ты была занята своим парнем, учебой и проблемами с законом. Обязательствами. Ты очень молода. А Мики старше, но он повязан отцовскими деньгами. Слишком много – просить тебя. – Он помолчал. – Тебе следует знать: с тех пор как ты убежала, раздоры среди Баланчиных усилились.

– Почему?

– Кто скажет? Выборы нового окружного прокурора? Причитания народа о легализации какао? Какой бы ни была причина, масса злится на шоколад Баланчина. Я считаю, я могу вмешаться только в том случае, если у меня будут полномочия сделать это. Если мне суждено стать мужем Ани Баланчиной, я получу эту власть.

– Какая разница, соглашусь ли я? – спросила я. – Я аутсайдер, а теперь еще и беглец. Я никого не волную.

– Это неправда. Ты очень хорошо знаешь, что это неправда. Ты по-прежнему наследница шоколада Баланчиных. И, из-за твоей известности, люди, глядя на твое лицо, вспоминают о шоколаде. – Он взял мою руку, но я ее отдернула.

Каждое доброе слово и каждое доброе дело, что он для меня сделал, я поставила под сомнение. Я думала, а не являлись его ухаживания планом с целью использовать меня, чтобы заполучить контроль над шоколадом Баланчиных.

И все же…

Невозможно ему отказать, ведь я в долгу перед ним. Он ведь помог моему брату, когда мне было нужно переправить его в страну Юджи, и отчасти, Юджи сделал то же самое и для меня. Сколько же это стоило? Вернее, сколько же я задолжала?

– Юджи, – спросила я, – что произойдет, если я откажусь?

Юджи потер подбородок.

– Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала.

– Это угроза?

– Нет, Аня, я… Возможно, я пошел по ошибочному пути. Мне следовало начать с того, как сильно я тобой восхищаюсь, как много в тебе достойно уважения, на мой взгляд. Если я не говорю «любовь», то только потому, что это все неважно.

– А что тогда важно?

– В браке – общая восприимчивость, взаимные интересы и общая цель.

– Весьма неромантично, – сказала я.

– Хочешь от меня фарса из мечтаний школьниц о романтической любви? Мне опуститься на одно колено? Сказать тебе, что ты красивая? Кажется, для тебя необходимость таких бессмысленных жестов уже в прошлом.

По правде говоря, я бы предпочла устроить шоу, но для этого уже поздно. Я решила повторить вопрос:

– Так что случится, если я откажу?

Юджи кивнул.

– Мы пойдем разными дорогами. Я не буду тебе открытым врагом, но не забуду о невыполнении услуги.

– Юджи, попроси меня о чем-нибудь еще!

– У тебя больше нет ничего, чего бы я хотел. – Голос, как всегда, спокоен, и это привело меня в бешенство.

– Это больше, чем одолжение. Ты прекрасно знаешь, что играешь нечестно, требуя этого.

– Почему же нечестно? – В его голосе сквозило разочарование, которое я тоже чувствовала. – Чего я хотел, так это объединения сил вместо твоего уничтожения. Тебе этого недостаточно? Для людей вроде нас женитьба всего лишь сделка, не более того. Так думал мой отец, и твой сказал бы то же самое, если бы был жив.

Все, что он говорил, звучало вполне разумно, за исключением того, что он был абсолютно неправ.

– Так почему же это нечестно? – повторил Юджи.

– Потому что это мое сердце!

– Потому что ты кого-то любишь?

– Почему для тебя это так важно, Юджи? Так или иначе, тебе не нужна моя любовь. Ты просто хочешь моего согласия. -Я зашагала обратно к дому. Юджи схватил меня за плечо.

– Аня, возьми ночь на размышления. Оцени ситуацию. И ситуацию брата и сестры. Это не угроза, а констатация факта. Я был твоим преданным другом, и хотел бы стать кем-то большим, если ты мне позволишь.

Я помотала головой.

– Как я уже сказал, подумай ночью об этом. Я приду к тебе перед отъездом. – Он склонил голову, затем полез в карман и вытащил небольшую стопку бумаги, перевязанную алой лентой.

– Здесь же. Вот твой подарок.

– Что это?

– Письма, – ответил он. – От твоей семьи и друзей. Их собрал Саймон Грин и велел мне передать.

Я взяла маленькую стопку. Еще ни разу не получала бумажных писем.

– Спасибо, – сказала я. – Серьезно, огромное тебе спасибо.

– Если ответишь сегодня, я увезу письма в Соединенные Штаты. Я не собираюсь возвращаться, по крайней мере, месяц. Но скоро должен увидеть твоего брата.

Я не знала, доверять ли ему теперь, но поблагодарила за предложение.

Юджи уже направился в главный дом попрощаться с Маркесами, а я поняла, что оставила мачете возле дерева. Я сказала Юджи, что мы увидимся позже и побежала обратно в сад. На поляне был Тео. Он нес мое мачете с застенчивым выражением лица.

– Тео! – закричала я. – Ты там был все это время?

Не отвечать для Тео нехарактерно.

– Ты слышал весь разговор? Ты за мной следил?

– Послушай, Аня, ничего такого. Я просто следовал за тобой до сада убедиться, что в безопасности. Я не знаю этого парня, Юджи, достаточно хорошо.

– Так все-таки следил!

– Perdoname. Прости меня. Меня это не касается.

– Тео! – мое сердце понеслось вскачь. По правде сказать, я хотела его придушить. – Теперь ты знаешь, кто я. Знаешь мое имя.

Тео вздохнул.

– Произнеси мое имя, Тео.

– Аня, я уже несколько недель знаю, кто ты. С тех пор, как ты упомянула, что твою семью убили, я сложил все детали вместе. Почему ты думаешь, я выгравировал только первую букву твоей фамилии на рукояти мачете?

– Ты кому-нибудь рассказывал обо мне?

– Конечно нет. Я никому не говорил. Думаешь, бесчестный? Я тебе так скажу: Теоброма Маркес неопасен.

– Но сейчас ты все подслушал?

– Si. Lo siento/ Да, к сожалению. – Тео помолчал. – Ты не можешь выйти замуж за этого человека, Аня. Он бандит, не джентельмен.

Несмотря на свой разговор с Юджи, я не смогла увидеть его таким, каким видел его Тео. Я сказала Тео, что устала, хотя какая моя часть устала, так это рот. Я больше не хотела разговаривать. Я хотела пойти в свою комнату и побыть наедине с письмами, что я и сделала.

ГЛАВА 9

Я ПОЛУЧАЮ ПИСЬМА ИЗ ДОМА

12.07.2083

Дорогая Аня,

я надеюсь, эти письма найдут тебя и что твое путешествие в XXXXXX не было слишком тяжелым. Предупредив всех о твоем визите в XXXXXX, мистер Грин и я собрали их в надежде, что они доберутся до тебя до праздников. Для справки, я устроил дебаты по поводу хитроумных записей на случай перехвата писем, чтобы они не были компрометирующими. Однако, после решительных предупреждений написавших, я в конечном счете решил, что выгода перевешивает риски. Твоей отец, которому я служил до тебя, хотел бы, чтобы за время праздников ты узнала, что твои друзья и семья заметили твое отсутствие.

А теперь по делу.

Вопрос об опеке Натальи.

Я подал документы и все идет по плану.

Вопрос: каким образом ты покинула Нью-Йорк.

Интерес к твоему исчезновению длился несколько дней, но город официально заявил, что у них нет ни ресурсов, ни живой силы выслеживать Аню Баланчину.

Вопрос: когда ты можешь вернуться.

В прокуратуре появился новый режим, но я не знаю, сочувствуют они нашим интересам или нет.

Вопрос: твой дядя Юрий.

Он до сих пор жив.

Вопрос: семейный бизнес.

Мистер Грин надеется, что Толстяк попытается играть более активную роль в компании.

Знай, что мы с Кейшей и Грейс часто думаем о тебе.

Счастливых праздников,

С. Киплинг, эсквайр.

5 декабря 2083.

Дражайшая сестрица,

(Нравится мое приветствие? Я вычитала его в одной из книг Имоджен.)

Что ж, прошло три месяца с тех пор, как ты нас покинула. Сначала я обиделась, но Саймон Грин объяснил мне, что не стоит никому говорить, куда ты делась или даже куда собиралась, поэтому более-менее тебя прощаю. Это прекрасная вещь в сестринстве, так я тебе скажу.

Сначала было терпимо – я написала «хорошо», но думаю, тут бы тебе пришлось по вкусу другое слово. В тот день, когда ты уехала, приезжали с обыском дома, но ничего не нашли.

Школа тоже терпимо.

Вин иногда приходит меня проведать. Он славный, Аня. Серьезно, самый милый парень во всем мире. Он провожает меня до класса, и даже ненадолго приходил в День Благодарения.

Ох, Чарльз Делакруа проиграл выборы! Ты слышала, где он? Думаю, Вин обрадовался, но стоял на его стороне на его заявлении о поражении.

Другим открытием стало то, что Скарлет беременна. Я знаю, она тебе тоже пишет, поэтому ты узнаешь больше от нее самой. Она не говорит, кто отец ребенка, но все считают, что Гейбл Арсли, несмотря на то, что он больше не ее парень. В школе на нее озлобились. Я нашла ее плачущей в ванной на третьем этаже, а она сказала, что соскучилась по тебе и хочет, чтобы ты вернулась. Она так печальна. (Самое забавное, я тоже пришла туда поплакать.)

Ну, вот и все. Я думаю об этом все время. Думаю, где ты и надеюсь, что там тебе хорошо.

Как я сказала раньше, Аня, я не обиделась, но хочу, чтобы ты рассказала мне, где ты. Я твоя сестра, и хочу решить, поеду ли с тобой. Я не буду жаловаться.

Твоя любящая сестра,

Наталья Баланчина.

P.S. Все в порядке с планом, по которому мистер Киплинг станет нашим опекуном?

P.P.S. Не хочу тебя беспокоить, но когда ты уже будешь дома?

P.P.P.S. Писать письма тяжелее, чем я думала.

P.P.P.P.S. У меня не было кошмаров.

30 ноября 2083

Аня,

Краткое замечание, чтобы ты знала, что у Нэтти все отлично. Она по тебе слишком скучает, но твои друзья Вин и Скарлет делают все возможное, чтобы развеселить ее. Надо признаться, без тебя квартира кажется большой и мы потребляем горошек еще медленнее, чем раньше. Мы все надеемся, что ты скоро вернешься. Мне не сказали, где ты, но я знаю, нахождение далеко от дома сбивает с толку.

Вот цитата из одного моего любимого романа, полагаю, ты без труда ее узнаешь: «Какое мучительное ощущение для юного существа – почувствовать себя совершенно одиноким в мире, покинутым на произвол судьбы, терзаться сомнениями – удастся ли ему достичь той гавани, в которую оно направляется, сознавать, что возвращение, по многим причинам, уже невозможно. Правда, это ощущение смягчалось присущим каждому приключению очарованием, и меня согревало пламя гордости; но затем страх снова заслонял эти чувства; и когда по истечении получаса я все еще была одна, страх возобладал над всем. Наконец я заставила себя позвонить в колокольчик». Это хороший совет, Аня. Если терпишь неудачу, просто позвони в колокольчик.

Имоджен Гудфеллоу.

Моя дорогая Анни,

моя жизнь превратилась в полную трагедию!

Помнишь, как меня вырвало, когда ты была в больнице тюрьмы? Ну хорошо, это была не простуда, а я подумала, о, Скарлет, как же тебе повезло! Но затем меня стало тошнить в одно и то же время, и оказалось, что я, твоя глупая, несчастная в любви подруга, забеременела! Причем от Гейбла Арсли, этого чудовища. Я не рассказала ему, что ребенок от него, но я уверена, он знает. Я не разговаривала с ним с тех пор, как мы расстались. Он пытался поговорить со мной, но я его проигнорировала. Мне все равно. Я бы никогда не вырастила с ним ребенка. Да что там, никогда бы не завела с ним котенка. Не завела бы даже плюшевого котенка.

Сейчас по поводу того, каково быть беременной… Большая трагедия заключается в том, что меня назначили на роль Джульетты в постановке Шекспире, а чудовище по имени мистер Бирри выгнало меня, когда я рассказала ему о беременности! Может себе представить, Аня? Шоу продолжится без меня.

Моя грудь стала большой как у тебя. Там, где раньше был киви, сейчас грейпфруты! Я не очень растолстела, но скоро мне придется носить юбку в Святой Троице с эластичным бинтом! Можешь себе представить? Скарлет Барбер с эластичным бинтом?

Кроме того, у меня нет друзей. Все сопереживающие заняты в постановке, а все остальные люди меня игнорируют. Вин мой единственный друг в эти дни. Он постоянно говорит о тебе. Это было бы невероятно скучно, если бы я не скучала по тебе так же, как и он.

Угадай, кто чуть не вступил в ряды «девочек, изгнанных из Святой Троицы?»

Судя по всему, в католических школах не одобряют беременность. Кто ж знал? Так как я старшеклассница, они позволили мне остаться, хотя мне дали точно понять, что я стану ходячей поучительной историей, не более того.

Раз уж мы об этом заговорили… Как я могла быть такой дурочкой, чтобы спать с Гейблом Арсли? Да, он говорил, что любит меня. Но он говорил это и тебе, и ты сообразила держать ноги вместе, не так ли?

Я уверена, что есть миллион вещей, о которых я хотела бы тебе рассказать, но я засыпаю. Все что я хочу делать – это спать. И есть шоколад, если бы я могла достать хоть какой-нибудь.

Счастливого Рождества, Анни, с любовью.

Je t’aime! Je t’aime! Je t’aime!

Скарлет.

Аня!

Мистер Киплинг просил меня не писать тебе о бизнесе, пока у нас не будет точной информации, но я чувствую, что должен. Я считаю, что твой двоюродный брат Толстый пытается завладеть бизнесом Юрия и Микки. Если это произойдет, Шоколад Баланчиных погрузится в хаос. Толстый – мелкий парень без малейшего понятия, как организовать большую политическую игру. Сейчас я пытаюсь устроить твое возвращение. В январе я встречаюсь с Бертой Синклер, чтобы посмотреть, что тут можно сделать. Когда придет время, я свяжусь с тобой.

Помни, Аня. Ты все еще остаешься дочерью Леонида Баланчина. У тебя больше прав, чем у Юрия, Микки или Толстого. Чем скорее ты сможешь вернуться домой, тем лучше. Аня Баланчина, вернувшаяся в Свободу превосходит Аню Баланчину, которую никто не видел и не слышал.

Извини, если я перешагнул свои полномочия.

Ваш покорный слуга,

Саймон Грин, эсквайр.

Анни,

это не любовное письмо.

Думаю, ты бы посмеялась надо мной, вздумай я писать такое. Если оно станет таковым, разрешаю бросить его в огонь.

Итак, что здесь происходит: я ем апельсины и думаю о тебе.

Я упражнялся в лаборатории на разложившейся ткани и думал о тебе.

Сел на поезд, чтобы посетить могилу сестры в Олбани и думал о тебе.

Играл в группе на осеннем балу и думал о тебе.

Увидел на улице девушку с темными кудряшками и подумал о тебе.

Я взял твою сестренку на Кони-Айленд – она единственная, кто посинел, как и я (?) Нэтти самый умный ребенок в мире и хорошая компания. И я до сих пор думаю о тебе.

Ты часто говоришь, что единственная причина, по которой ты мне нравишься – мой отец, который против наших отношений. Тебя может заинтересовать: он проиграл выборы. Он теперь вне политики, а я до сих пор тебя люблю.

Вот так вот.

Это не любовное письмо.

Вин.

***

Я прочитала письма, затем перечитала. Положила их себе на лицо, чтобы ощутить прикосновения друзей. Я даже пыталась их понюхать, но они не пахли ни чем, кроме чернил и свежей бумаги. (Если вы никогда этого не пробовали, знайте: они пахнут, как ни странно, горечью, как кровь)

Столько времени ни слуху ни духу. Эти новости ошеломляли. Когда я покинула Нью-Йорк, я была Аней Баланчиной, а в Мексике стала другой девушкой. Мне нравится другая Аня, но чтение этих писем подсказало, что это не навсегда.

Стук в мою дверь.

– Я могу войти? – спросил Тео.

Я засунула пачку писем под подушку.

– Да, – ответила я. Тео прикрыл за собой дверь. – Мне говорили, что мальчикам нельзя в комнаты девочек Казы Манана.

– У меня особая причина. Думаю, нам надо поговорить, – сказал Тео.

Он уже знал мою тайну, и я решила открыться ему. В первый раз я по-настоящему доверяла кому-то, как бабушке.

Тео меня не прерывал и только через некоторое время заговорил.

– Вот оно как. Во-первых, ты не выйдешь замуж за Юджи Оно. Он тебя не любит, Аня, он явно заинтересован расширением бизнеса. Во-вторых, тебе не нужно возвращаться в Нью-Йорк, – он сделал паузу, – никогда.

– Но Саймон Грин сказал, что все разваливается. Юджи, каким бы ни был его интерес, сказал то же самое.

Тео пожал плечами.

– Какая разница? Один мошенник или другой. Что тебе до нее? Почему тебя волнует кончина Шоколада Баланчина? Эта компания принесла тебе только боль.

Я подумала над его словами.

– Я… беспокоюсь, наверное, потому что ее построил мой отец. И если Шоколад Баланчина умрет, как умер мой отец…

Тео медленно кивнул.

– Ты любишь Шоколад Баланчина как я люблю какао.

– Я бы не сказала, что люблю, Тео.

– Неправда. Любить неправильно. Даже для меня. Временами я ненавижу какао. – Тео взглянул на меня. – Ты не любишь. Ты и есть Шоколад Баланчина.

– Да. Полагаю, это так.

– Ты вернешься. Но я считаю, что торопиться не стоит. Твои юристы должны организовать твое возвращение. А пока ты поможешь мне подготовить будущий урожай.

– Спасибо, Тео. – Я правда почувствовала себя лучше, поделившись с кем-то.

– De nada. – Тео подошел к двери. Он остановился. – Аня, скажи мне кое-что.

– Да?

– В той пачке было письмо от твоего парня?

Я рассмеялась.

– Си, Тео, и оно невероятно романтично.

– Прочитай мне.

– Не собираюсь этого делать.

– Почему? Мне интересно узнать. Не хочешь дать мне поучиться у такого Казановы как этот Вин?

Я тряхнула головой, прошествовала к двери, поцеловала Тео в щеку и распахнула перед ним дверь.

– Тебе надо идти. Живее, Тео, живее! Пока нас тут не застала Луз!

***

Утром, когда я вышла на улицу, меня поджидал Юджи Оно.

– Пойдем, поговорим в моей машине.

Автомобиль был черным с тонированными, возможно пуленепробиваемыми стеклами. Его водитель был тот же грузный мужчина, которого я видела в Нью-Йорке прошлой весной, после смерти бабушки. Юджи попросил водителя уйти и открыл мне дверь, чтобы я могла присоединиться к нему на заднем сидении.

– Юджи, – начала я. Прошлой ночью я не могла спать, потому что собиралась сказать то, что так долго планировала. Слова мои прозвучали отрепетировано.

– Юджи, сперва я хочу поблагодарить тебя за твою дружбу. У меня нет друга лучше тебя. Даже моя семья не была таким другом как ты.

Юджи слегка склонил голову, но ничего не сказал.

– Я хочу поблагодарить тебя за… – мне было трудно выговорить эти слова – … предложение руки и сердца. Я знаю, тебе было нелегко, и для меня это действительно честь. Но, после раздумий, я хочу, чтобы ты знал, что мое решение не изменилось. Я слишком молода для замужества, и даже если бы не была, я не хочу принимать решения такого масштаба, вдали от дома и без контакта с советчиками. – Я нарочно решила не упоминать о любви.

Юджи изучил мое лицо и кивнул.

– Я уважаю твое решение. – Он снова кивнул, на этот раз глубже.

Я протянула руку для пожатия.

– Надеюсь, мы останемся друзьями.

Юджи кивнул, но не принял мою руку. Я подумала, что сделала ем больно.

– Мне надо идти, – сказал он.

Он открыл двери и я ушла. Его водитель сел в машину, они уехали. Я смотрела вслед до тех пор, пока не перестала различать машину.

Хотя этим днем было 70 градусов, взметнулся нечастый ветерок прошлого и волосы отхлестали меня по лицу, оставив с гусиной кожей и неприятным холодком в сердце. Я пошла поискать свитер Луны.

ГЛАВА 10

Я ПОЖИНАЮ ТО, ЧТО ПОСЕЯЛА

Сразу после нового года мы возобновили работу в саду. Я проснулась еще до рассвета, собрала отросшие волосы в хвостик и заняла свое место рядом с Тео и другими работниками. Со времени своего приезда я стала сильнее, поэтому решила, что в январе трудиться будет полегче. Я рассказала об этом Тео и он посмеялся надо мной.

– Аня, – объяснил он, – у нас сейчас сезон сиесты.

– Сезон сиесты?

– Большая часть прошлого урожая уже собрана, уже начался второй сезон какао, который всегда короче. Поэтому мы меньше работаем. Съешь большой обед. Вздремни. Немного поработай. Сезон сиесты.

– Это не так просто, – возразила я и в подтверждение показала ему свои руки, на которых из-за мачете появились новые волдыри. Тео наточил его, как и обещал.

– Да, бедные твои руки. – Он поднял мою руку своей грубой ладонью. – Скоро у тебя появятся, как и у меня, грубые мозоли. – Внезапно он ударил своей рукой по моей ладони.

Я упомянула имя Бога всуе.

– Это больно!

Тео нашел все это очень смешным.

– Я пытался помочь твоим мозолям, – сказал он.

– Да, весело. Ты иногда такой сопляк, знаешь это? – я отошла от него. После того инцидента с бабушкой Тео иногда изо всех сил старался показать, что не фантазирует обо мне.

Тео положил ладонь на мое плечо.

Я пожала плечом, избавляясь от нее.

– Оставь меня одну.

– Прости, – он опустился на одно колено. – Прости меня.

– Сезон сиесты или нет, но эта работа нелегка, Тео.

– Знаю. Да, я знаю это очень хорошо. В других странах люди позволяют маленьким детям работать в этих садах. Родители продают их за бесценок. Я говорю тебе об этом, потому что мне оно внушает отвращение, Аня. Поэтому если мой какао будет стоить немного дороже, так это потому, что я плачу настоящим фермерам настоящую зарплату, и оно того стоит. Лучшие фермеры создают превосходный продукт. Мой какао на вкус лучше и я не склоняю голову в церкви, ты знаешь это?

Я тихим голосом спросила его, знает ли он, какой вид какао используется для шоколада Баланчиных?

– Не мой, – сказал Тео. – Не могу сказать точно, но большинство шоколадных брендов на черном рынке используют самый дешевый какао, который только можно достать. Такова реальность бизнеса на черном рынке.

Тео невероятно тактично сказал, что эта реальность, возможно, касалась моей семьи.

– Однажды я встретил твоего отца, – сказал Тео. – Он приехал в Гранья-Манана, чтобы встретится с моими родителями насчет закупки нашего какао. Мои родители думали, что он тоже на это решился. Помню, мама и папа рассматривали возможность покупки дополнительных акров земли. Поставка шоколаду Баланчиных означала большие деньги. Но примерно через месяц мы услышали, что Лео Баланчин умер, сделка отменилась.

Тео встречал моего отца! Я опустила свой мачете.

– Можешь вспомнить, папа что-нибудь говорил?

– Прошло много времени, Аня, но я помню, как он упомянул, что у него сын моего возраста.

– Мой брат, Лео. Он был тогда очень болен.

– Как он сейчас? – спросил Тео.

– Лучше. Намного лучше. Юджи Оно сказал мне, что Лео влюбился, – я закатила глаза.

– Ты не веришь?

У меня нет причин не верить Юджи Оно. Плюс было кое-что еще. За прошедшие несколько месяцев я осознала, как мало знала Лео. Я всегда старалась защитить его, но думаю, что это привело к тому, что я не смотрела на него по-настоящему. Я пожала плечами.

– Если это правда, я счастлива за него.

– Тебе это на пользу, Аня. Миру нужно больше любви. Раз уж мы об этом заговорили, я хотел бы взять тебя на фабрику, показать шоколад, который мы делаем к Дню Святого Валентина. Это самая горячая пора для наших фабрик.

Я спросила его, почему они делают шоколад на день Валентина.

– Ты шутишь, Аня? Мы делаем шоколадные сердца, коробки конфет и все остальное! А что в твоей стране люди делают на день Валентина?

– Ничего. Теперь это не самый популярный праздник, – я вспомнила, как бабушка сказала мне, что в ее время день святого Валентина был грандиознее.

Рот Тео открылся.

– Так у вас нет шоколада? Нет цветов? Нет валентинок? Ничего?

Я кивнула.

– Как грустно. Где же романтика?

– У нас все еще остается романтика, Тео.

– Ты имеешь в виду своего Вина? – поддразнил меня Тео.

– Да, его. Он очень романтичный.

– Я встречу этого Казанову, когда поеду в Нью-Йорк.

Я спросила его, когда он приедет.

– Скоро. Как только уедешь ты, я последую за тобой.

– А что насчет фермы и фабрик?

– Ах, это? Она управляется сама. Позволю моим сестрам и брату для разнообразия, – Тео рассмеялся. – Будь готовой ко мне, Аня. Я останусь с тобой. Ничего, кроме красной ковровой дорожки я и не жду.

Я сказала ему, что буду счастлива видеть его в любое время.

– Аня, ответь мне серьезно.

Я сообразила, что ни о какой серьезности и речи не идет.

– Да, Тео.

– Ты же не можешь на самом деле предпочесть Вина мне. У нас слишком много общего, и если ты не заметила, я очарователен.

Я проигнорировала его и начала работать.

– Аня, а этот Вин…он очень высокий?

***

Следующим днем Тео и я поехали на фабрику, где они изготовляли продукты и товары за пределами какао-производства, которые он описал как: крем для рук, протеиновые порошки и даже пакеты для горячего шоколада бабушки.

Вернулись мы в Гранья-Манана после заката, когда рабочие разошлись по домам. Я сопроводила Тео на быструю проверку садов. Я шла впереди него, как вдруг услышала звук шуршащих листьев. Это могло быть маленькое животное, но я нащупала мачете. Меня отвлек плод с явными признаками монилии. Я наклонилась, чтобы отрезать его.

Секунду спустя Тео закричал:

– Аня, обернись!

Я подумала, что Тео шутит, так что не обернулась.

– Аня!

Все еще присев, я обернулась. Позади меня был крупный мужчина. Первое, что я заметила – его маску; второе – пистолет. Пистолет направлен на мою голову, и я уверилась, что умру.

Краем глаза увидела, что ко мне бежит Тео со своим мачете.

– Нет! – закричала я. – Тео, уходи! – я не хотела, чтобы Тео тоже убили.

Мой крик, похоже, смутил человека, потому что на секунду он замешкался. Он повернулся только в тот момент, когда Тео ударил его по плечу лезвием своего мачете. Пистолет выстрелил. Звук был негромким – на пистолете стоял глушитель. Я даже увидела искру от выстрела. Тео ранили, но я не смогла разглядеть, куда именно. Я взяла свой мачете и замахнулась. Не думая о том, что делаю, я отрезала руку человеку в маске. Правую руку, в которой он держал пистолет. Было трудно, но я практиковалась с какао бобами и мачете только что заточили. (Немного в сторону: оглядываясь назад, стоит упомянуть, что тренировалась я с ноября.) Главным отличием между отрезанием человеческой руки и какао-боба была кровь. Столь много крови. Кровь брызнула мне на одежду и лицо, что на мгновение я могла видеть лишь кровавые пятна. Я вытерла глаза. Человек уронил пистолет (рука упала) и я разглядела, что он схватился за обрубок и побежал в глубь тропического леса, в темноту. Мы находились в милях от больницы. Он, наверное, будет кровоточить до смерти.

– Вс-с-п-ы-ы-ышка-а, – заорал он. Или что-то другое, я не поняла.

Я повернулась к Тео, упавшему на землю.

– Ты в порядке? – спросила я его. Свет пропал и я не смогла разглядеть, где у него было кровотечение.

– Я…

– Куда он тебя ранил?

– Я не знаю, – он слабо положил руку на грудную клетку, и мое сердце окаменело.

– Тео, я пойду за помощью.

Он покачал головой.

– Тео!

– Послушай меня, Аня. Не говори моей матери, что произошло.

– Ты не в себе. Я расскажу твоей матери. Я пойду за помощью.

Тео покачал головой.

– Я собираюсь умереть.

– Не драматизируй.

– Мама будет винить тебя. Это не твоя вина, но она будет винить тебя. Никому не говори, кто ты.

После слов Тео я уверилась, что виновна я.

– Я иду! – я вытащила руку из ладоней Тео и побежала в дом.

Следующие несколько часов промелькнули как пятно. Луз, Луна, и я положили Тео на носилки, которые мы сделали из простыни, вытащили его в грузовик и сразу поехали в больницу, размещенную в получасе езды от нас. К этому времени Тео вырубился.

Я объяснила Луз и Луне на столько, на сколько могла, что произошло, хотя не могла понять это сама.

Когда мы приехали в больницу, я повторила историю местной полиции, затем они задали мне вопросы, которые Луна мне перевела. Нет, я не знаю этого человека. Нет, я не видела его лицо. Нет, я не знаю, почему он оказался в саду. Да, я отрезала ему руку. Нет, я не взяла ее с собой. Она находится на земле, вместе с пистолетом.

– И ваше имя? – спросил один из копов.

Я не ответил сразу, поэтому Луна ответил за меня.

– Аня Барнум. Она остановилась у нас, чтобы узнать о какао-бизнесе. Она очень хороший друг Тео и дорогой друг нашей кузины, и мне не нравится, что вы сомневаетесь по поводу нее.

Наконец, полиция позволила нам идти, чтобы найти, если получится, руку, пистолет и однорукого человека в маске.

Луна похлопала меня по руке.

– Это не твоя вина, – утешила она. – У нас много конкурентов в какао. Раньше это никогда не оборачивалось насилием, но…Я не понимаю этого! – Луна начала плакать.

Пришел доктор, чтобы поговорить с нами.

– Пуля пробила насквозь легкое и пищевод. Состояние Тео серьезное, но сейчас он стабилен, – сказал доктор на испанском. – Можете отправиться домой, если хотите.

– Он проснется? – спросила мама Тео.

Врач сказал, что семья Тео может войти. Я пошла в вестибюль, чтобы попытаться позвонить.

Было почти около 10, что означало примерно 11 часов в Нью-Йорке. Я знаю, что звонить было опасно, потому что этот звонок может привести власти ко мне, но поговорить с мистером Киплингом было необходимо. Мне нужно позвонить домой.

Я набрала домашний номер мистера Киплинга. Хотя было поздно, он сразу ответил на звонок, видимо, полностью проснулся. Когда я рассказала, что произошло, он не удивился.

– Аня, как тебя могли найти так быстро?

На секунду я застыла. Я беспокоилась, слышал ли он, что в Тео Маркеса стреляли.

– Как вы? – спросила я.

– Я…Твоя сестра, Нэтти, позвонила мне. Она со мной.

– Почему Нэтти позвонила вам ? Почему Нэтти с вами? Почему Нэтти не дома?

– Подожди, – сказал мистер Киплинг. – Кажется, мы говорим не об одном и том же. Почему бы тебе не сказать первой.

– В Теоброму Маркеса стреляли. И я думаю, что человек, выстреливший в него, пытался убить меня.

Мистер Киплинг откашлялся.

– Ох, Аня, мне так жаль.

– Я… хочу вернуться домой. Я не хочу принести больше никаких проблем Маркесам. Даже если вернусь в Свободу, – добавила я.

– Я понимаю, – отвлеченным тоном сказал мистер Киплинг.

– О чем вы говорили раньше?

– Аня, ситуация здесь очень опасная, у меня нет хорошего способа повлиять на нее. Имоджен Гудфеллоу мертва.

Я перекрестилась. Я едва могла принять эту новость. Как я могла жить в мире, где Имоджен Гудфеллоу нет? Имоджен, которая любила бумажные книги и которая так хорошо заботилась о бабушке. Без Имоджен, моего друга.

– Она погибла, защищая твою сестру. На улице произошло нападение, и Имоджен стала между Нэтти и пулей. Она умерла по дороге в больницу. Нэтти сразу же доставили ко мне домой. У нее, конечно же, была истерика. Сейчас она в отключке. Аня, ты все еще здесь?

– Да, – я не могла поверить в то, что услышала. – Так вы думаете, что нападение на меня и Нэтти связаны? – спросив, я сразу же осознала, что это правда.

– Боюсь, так и есть, – сказал мистер Киплинг. – Пока ты не позвонила, я надеялся, что нападение на твою сестру было просто актом насилия.

– Кто-то пытался избавиться от детей Леонида Баланчина? – я внезапно вспомнила о брате в Японии.

– Лео, – мистер Киплинг и я сказали одновременно.

– Я позвоню Юджи Оно,- сказала я.

Я попрощалась с мистером Киплингом и сразу же позвонила другому человеку. В этот раз Юджи Оно. Он не отвечал. Я хотела закричать, но знала, что другие больные пытались уснуть. Как же так произошло, что у меня нет никакой возможности добраться до моего брата, кроме как через Юджи Оно? Я слишком много верю в этого человека, которого, если смотреть фактам в лицо, я едва знала.

Я попыталась позвонить Юджи Оно снова, и вдруг Луна прикоснулась к моему плечу.

– Аня, Тео хочет увидеть тебя прямо сейчас.

Я кивнула и пошла за ней палату Тео. Помочь я не могла, но вспомнила Вина и Гейбла. Куда бы я не пошла, я приносила с собой насилие.

Тео был подключен к искусственной вентиляции легких. Несмотря на загар, он казался серым и бескровным. Он не мог говорить из-за трахеотомии, но рядом с ним была доска для записей.

Аня, – написал он, – я люблю тебя как сестру…

Его почерк был слабым.

Я люблю тебя как свою сестру, но тебе необходимо уехать. Человек, который сделал это…

Я положила свою руку на его. Я знала, что он пытался написать.

– Человек, сделавший это, может вернуться закончить работу. Или другой человек. Ты любишь меня как сестру, но твоя любовь к семье больше. Они не в безопасности, пока я здесь, – сказала я.

Тео печально кивнул. На его глаза навернулись слезы.

– Мне очень жаль, Тео. Мне очень-очень жаль. Я возьму свои вещи и оставлю вас сегодня же.

Он схватил меня за руку и сжал.

Куда ты пойдешь?- написал он.

– Домой. Не нужно мне было приезжать сюда. Ты не сможешь этого избежать. Они придут за вами.

Я рад, что ты приехала. Мое сердце…- доска для письма начала соскальзывать с кровати, и прежде чем я ее поймала, упала на пол. Тео положил свою руку мне на сердце.

– Я знаю, Тео. Обещай не думать обо мне больше. Я только хочу, чтобы тебе стало лучше.

Луз осталась в больнице с сыном. В машине Луна едва говорила со мной. Я решила, что она устала.

Когда мы приехали в Гранья-Манана, Луна пошла на кухню передать новости о Тео своим бабушкам, а я в комнату собрать свои вещи. Я приехала в Мексику ни с чем и покидаю с почти пустой книгой рецептов, парой писем и мачете. Письма я решила сжечь и еще не придумала, как буду передвигаться, я не хотела вовлекать кого-то из моих друзей, если меня арестуют. Я отправилась на кухню попросить спичек. Там была только прабабушка, она не удивилась моей просьбе. Она просто сказала, что я могу сжечь письма в печке. Я остановилась на письме Вина, но все же сожгла его. Единственное письмо, которое я сохранила – это письмо от Имоджен. Вот сейчас я заплакала.

Прабабушка взяла меня за руку.

– Что произошло, ребенок? – спросила она. Она не очень хорошо говорила на английском, а я – по-испански.

– Мой друг умер, – сказала я.

– Тео не умер. Он ранен, но будет жив, – в ее глазах было замешательство.

– Нет, не Тео, кое-то другой. Из моей семьи, – я замолчала, – и мне нужно вернуться домой.

В этот момент Луна вошла на кухню.

– Аня, ты не можешь покинуть нас прямо сейчас!

Я хотела объяснить. Я знала, если объясню, она захочет, чтобы я ушла. Но я пообещала Тео.

– Я уезжаю.

Луна сложила руки на груди.

– Как ты можешь уйти прямо сейчас? Ты стала частью нашей семьи. И пока Тео болен, ты должна помочь на ферме. Пожалуйста, Аня.

Я сказала, ей что позвонила домой, пока мы ждали в больнице, и что кто-то из моей семьи умер, и мне необходимо вернуться немедленно в Нью-Йорк. И это, конечно, правда.

– Кто? – жестко потребовала ответа Луна.

– Женщина, присматривающая за моей сестрой.

– Тогда она даже не совсем член твоей семьи!

Я ничего не сказала.

– Если ты покинешь нас сейчас, я никогда не прощу тебя! И Тео тоже.

– Луна, Тео хочет, чтобы я ушла.

– Что ты имеешь в виду? Он никогда не скажет такого. Ты лжешь, Аня.

– Я не… Ситуация такова, что Тео понимает необходимость моего возвращения в город.

– Тогда ты совершенно не такая, как я думала, – сказала Луна. Ее лицо было в соплях и слезах. Я подошла к ней и попыталась обнять, но она оттолкнула меня и выбежала из кухни. Прабабушка пошла за ней.

Я сходила в офис Луз, чтобы воспользоваться ее телефоном. (Я плохо знала расценки, но это была крайняя ситуация.) Я снова позвонила Юджи Оно. Он все еще не отвечал. Тогда я позвонила мистеру Киплингу. На звонок ответил Саймон Грин.

– Аня, я договорился о частном самолете, который встретит тебя в аэропорте Тусла.

– Частный самолет. Разве это не дорого?

– Да, но другого быстрого способа нет. Тебя не должны обнаружить, и даже если это произойдет, ближайший аэропорт не имеет регулярных рейсов в Штаты, честно говоря, это лучшее, что можно сделать в короткие сроки. Ты прилетишь в аэропорт Лонг-Айленда. Когда ты приземлишься, я встречу тебя. Если властям станет известно о твоих передвижениях, ты можешь быть арестована, я решил, что так у нас больше шансов избежать этого, если лететь в Лонг-Айленд.

– Да, конечно. Вы говорили с Лео? Или с Юджи Оно? – спросила я.

– Я пытался дозвонится до Юджи Оно, но пока не получается, – сказал Саймон Грин. – Буду пытаться еще раз. Аня, как ты сейчас?

– Я…- я не могла ответить. – Я хочу увидеть Нэтти.

Я закончила разговор с Саймоном Грином и позвонила Юджи Оно снова. Я была в отчаянии, когда Юджи наконец ответил.

– Привет, Аня, – манера разговора казалась неловкой, наверное, из-за той встречи.

– Почему ты не отвечал на звонки?

– Я был занят…

Я осознала, что мне все равно, что он делал.

– Мне необходимо знать, что с Лео все в порядке.

Юджи замялся на секунду.

– Произошел взрыв.

– Взрыв? Какой взрыв?

– Бомба в машине. Мне так жаль, Аня. Девушка твоего брата очень тяжело ранена, и…

– Что ты сказал о Лео?

– Мне жаль, Аня. Он мертв.

Как ни странно, я знала, что не буду плакать. Некоторая часть меня окаменела, я совершенно не могла пошевелиться.

– Это из-за тебя, Юджи? Ты все это спланировал? Просто потому что я не захотела выйти за тебя замуж? Это был ты?

– Это не я.

– Я не верю тебе. Никто больше не владел этой информацией. Никто не знал больше, где я нахожусь и где был Лео. Никто, кроме тебя!

– Были и остальные, Аня. Подумай об этом.

Я об этом не подумала. Лео убили. Имоджен убили. Кто-то пытался убить Нэтти и меня. Тео тяжело ранили пулей, которая предназначалась мне.

– Скажи, кого именно ты имел в виду.

– Я не имел в виду какого-то человека. Могу только сказать, что это не я, – повторил Юджи, – но я не вмешался, чтобы это предотвратить.

– Ты сказал, что позволил моему брату умереть? Ты бы позволил умереть и мне тоже?

– Я сказал то, что сказал. Я очень сильно сожалею о твоей потере.

Плевала я на него. Я тоже сожалела. Если окажется, что он убил моего брата, Юджи Оно умрет.

ГЛАВА 11

Я ПОКИДАЮ ОСТРОВ ДРУЖБЫ; ДЕНЬГИ ВСЕ ЕЩЕ ЗАСТАВЛЯЮТ МИР ВРАЩАТЬСЯ

Самолет был едва больше ведра, а полет – ухабистым. Хотя я не спала более двадцати четырех часов, разум мой был неспокойным. Я не могла перестать думать о Лео, о каждом разе, когда он просил поехать со мной, а я отказывала. Я отправила его одного в Японию. Было ли это ошибкой? Почему я доверяла Юджи Оно? Как же так, Лео умер, а мы за десять месяцев почти не разговаривали? Ничего из этого не казалось возможным.

Мои веки стали слипаться, казалось, бессознательное состояние временно освободит мою совесть. Затем я стала думать об Имоджен. Когда бабушка умерла, я обвинила Имоджен в чудовищных действиях. Имоджен, которая не делала ничего, кроме как заботилась о бабушке, Нетти и мне. А сейчас она умерла. Умерла из-за нас.

Я подумала о Тео. Говорят, он пока держится, но все еще может умереть. Что они будут делать с фермой без него? Тео хотел сбежать отсюда из-за меня, а теперь будет не способен на это долгое время. Затем мои мысли вновь вернулись к брату. Я почувствовала, что снова не усну.

Самолет приземлился в Лонг-Айленде около четырех часов утра. Я выглянула в иллюминатор. Асфальт бы успокаивающе-пустынным. Сойдя вниз по ступенькам, я ощутила первое дуновение ветерка Нью-Йорка – грязного и сладкого. Хотя я полюбила Мексику и хотела бы вернуться туда при лучших обстоятельствах, я была счастлива вернуться в свой город. Было холодно, между прочим. На мне была одежда, которую я носила на посещении фабрик в Оахаке, где было 72 градуса.

Одинокий черный автомобиль с тонированными окнами был припаркован на стоянке. Со стороны водителя окно было спущено дюйма на три, и через него я увидела спящего Саймона Грина. Я постучала в окно и Саймон встрепенулся.

– Анни, садись, садись, – сказал он и разблокировал двери.

– Копов нет, – отметила я, уже сидя внутри.

– Мы были счастливы, – он вставил ключ в замок ключ зажигания. – Думал забрать тебя в квартиру в Бруклине. Убийство Имоджен привлекло изрядное внимание, уверен, ты можешь себе это представить, поэтому возле твоей квартиры и квартиры мистера Киплинга слишком много народа.

– Мне нужно увидеть Нетти сегодня, – настаивала я. – Если она у мистера Киплинга – значит там мне и нужно быть.

– Не уверен, что это хорошая идея, Анни. Как я сказал…

Я перебила его.

– Лео погиб, Саймон, и я не хочу, чтобы моя сестра услышала это от кого-то другого.

На мгновение Саймон онемел.

– Сожалею. Я так сожалею, – он откашлялся. – Я правда не знаю, что сказать, – Саймон потряс головой, – ты считаешь, что в это вовлечен Юджи Оно?

– Не знаю. Он сказал, что нет, но… Сейчас это неважно. Мне нужно увидеть Нетти.

– Послушай, Анни, ты испытала огромные потери. Ты устала и возбуждена, по понятным причинам, поэтому, пожалуйста, прими мой совет. Для тебя и Нетти будет лучше, если вечером тебя не заберет полиция. Мы должны согласовать явку с повинной, если сочтем это необходимостью. Давай я заберу тебя в свою квартиру, там тебя никто не станет искать, я обещаю привезти Нетти, как только это станет безопасно. Я не хочу компрометировать тебя.

Я кивнула в знак согласия.

Остаток дороги мы не разговаривали, хотя я поговорила с Саймоном Грином о розыске.

– На тебе кровь, – добавил он на подъезде к Бруклину. Я посмотрела на рукав: кровь принадлежала Тео или человеку в маске. Такой выдался денек.

Квартира Саймона была на шестом этаже без лифта со скрипящей крутой лестницей. После трех пролетов мне захотелось сдаться. Иногда эти маленькие передвижки кажутся самыми невыносимыми.

– Я засну на лестнице, – сказала я ему.

– Идем, Аня, – Саймон толкнул меня вперед.

Наконец, мы добрались. Это было большое по меркам города место, особенно для одиночки, но из одной комнаты. Потолки были сводчатые, с комнатой под крышей. Саймон Грин жил на чердаке. Он сказал мне ложиться на кровать, а сам улегся на диване.

– Анни, я собираюсь обратно к мистеру Киплингу. Тебе что-нибудь нужно?-- он подавил зевок, снял очки и вытер их.

– Нет, Саймон, я в порядке. Я…

(Я сказала вам, что больше не заплачу, и на тот момент искренне поверила в это, что было слишком оптимистично с моей стороны.)

Я упала на колени и ощутила жжение от того, что проехалась по деревянному полу.

– Лео, – всхлипнула я, – Лео, Лео, Лео. Мне жаль. Мне так жаль. Так жаль…

Саймон Грин неуклюже положил руку на мое плечо. Не особо утешительный жест, но я была благодарна за его вес.

Я учащенно задышала и почувствовала, что задохнусь. Саймон помог мне выбраться из окровавленной одежды, одолжил мне футболку и потом уложил в кровать.

Я сказала ему, что хочу умереть.

– Нет, не хочешь.

– Я везде приношу насилие и не могу его избежать. И я не хочу жить в мире, где умер мой брат.

– Есть и другие люди, которые любят и рассчитывают на тебя, Аня. Подумай о Нетти.

– Я думаю о ней. Все время. И все, к чему я пришла – ей будет лучше без меня.

Саймон Грин обнял меня. Я никогда не была к нему так близко, от него пахло мятными леденцами. Он покачал головой.

– Не будет. Поверь мне, не будет. Нетти будет самой собой, пока рядом ты, – Саймон осторожно высвободился. – Иди спать. Когда я вернусь, то привезу Нетти, хорошо?

Я слышала как закрылась двери и щелкнул замок, а затем провалилась в сон.

Когда я проснулась, на меня смотрела белая кошка с черным пятном на боку. Кошка сидела на руках моей сестры.

– Ты знала, что у Саймона есть кошка? – спросила Нетти.

Я была слишком рассеяна, чтобы ее заметить, хотя теперь, когда Нетти упомянула об этом, я ощутила слабый запах помета.

– Она боец, – объявил Саймон Грин. – Любит ночью выходить на улицу.

Я уставилась на Нетти. Ее глаза были красными от слез, выглядела она старше и тоньше, чем раньше. Нетти отпустила кошку на пол и свирепо дернула меня к себе. Ее голова оказалась напротив моей. Она оказалась выше, чем я привыкла.

– Я знала, ты приедешь, – сказала Нетти. – Я знала это.

Чтобы предоставить нам приватности, Саймон Грин сказал, что прогуляется.

– Это было ужасно, Анни. Мы шли домой, а мужчина в маске появился словно из ниоткуда, Имоджен попыталась отдать ему свою сумку. – Забирай ее – только ее. У меня всего двадцать два доллара. – Он схватил сумку, на секунду мы решили, что он уходит, но затем он бросил ее на землю. Все вещи Имоджен вывалились – книги, дневник, все! Помню, я подумала, что будет невозможно положить обратно в сумку. Мужчина начал целиться в мою голову, Имоджен прыгнул передо мной. В нее выстрелили, но я не знаю, откуда. Это было странно, так близко бабахнуло, я не узнала бы, если б в меня попали и я упала на землю. Полагаю, это был свист пули.

– Ты поступила умно, – сказала я ей. – Они решили, что дело сделано и ушли.

– Что значит «дело сделано»?

Она не знала, что были совершены покушения на всех троих. Она не знала о Лео. Я рассказала ей, что произошло в Мексике и о Лео.

Она не заплакала. Она сидела совершенно неподвижно.

– Нетти, – я пыталась коснуться ее руки, но она убрала ее прочь.

Я посмотрела ей в лицо. Она выглядела задумчивой, а не опустошенной.

– Если ты не доверяешь Юджи Оно, как ты можешь быть уверена, что Лео погиб? – спросила она.

– Я знаю, Нетти. У Юджи Оно нет никаких оснований говорить все наоборот.

– Я этому не верю! Пока мы не увидим его тело, я не буду уверена в его смерти!

Тон Нетт поднялся до невозможности. Он звучал скрипуче и истерично.

– Я хочу в Японию. Я хочу увидеть сама!

Саймон Грин вернулся с прогулки. Прошел дождь, его волосы были влажными.

– Подумай же, Нетти, – мягко сказал он. – На тебя и Аня этой ночью напали. Ты и Аня счастливо избежали. Ваш брат нет.

Нетти повернулась ко мне.

– Это ты виновата! Ты отправила его в Японию. Будь он здесь даже в тюрьме, он был бы жив. Был бы жив!

Нетти оттолкнула Саймона Грина и захлопнула за собой дверь в ванную.

– Она не закрывается, – шепнул Саймон Грин.

Я отправилась за ней. Она стояла в ванной спиной ко мне.

– Я чувствую себя глупо, – сказала она со слезами. – Но я не знаю, куда еще пойти.

– Нетти, я отправила Лео в Японию. Это правда. Даже если это и было ошибкой, но самым лучшим вариантом на тот момент. Мы съездим в Японию на похороны Лео, но не сейчас. Это слишком опасно, и у меня здесь есть дела, которые нужно закончить.

Нетти медленно обернулась. Ее глаза были яростными и покрасневшими, но сухими. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но залилась слезами.

– Он умер, Анни. Лео умер. Лео правда умер. – Она вынула из кармана фигурку Лео. – Что с нами происходит? Не стало Имоджен. Нет Лео. Нет бабушки. Нет мамы и папы. У нас никого нет. Мы настоящие сироты.

Я хотела сказать ей, что друг у друга есть мы, но это было слишком банально. Вместо этого я притянула ее поближе и дала выплакаться.

Саймон Грин постучал в дверь.

– Аня, Нетти, пора к мистеру Киплингу. Он не хочет светить мой дом как безопасное место для тебя.

Я взял лицо Нетти в свои руки, поцеловала в лоб и отпустила ее.

Я села на кровать Саймона Грина, кошка запрыгнула ко мне на колени. Я смотрела на кошку, кошка смотрела на меня серыми глазами, напомнившими мне о матери. Она хотела почесаться и я удовлетворила ее желание. У меня было столько проблем, которые я не могла решить, но прогнать зуд у кошки в моих силах.

Я попыталась представить себе, какой совет дал бы папа в ситуации, в которой я очутилась.

Что же сказал бы папа?

Папа, что бы ты делал, если бы твой брат умер из-за твоего решения?

Я ничего не нашла. Папины советы не распространялись так далеко.

В комнате темнело и темнело, но своего брата вернуть к свету я не могла.

***

Поминальная служба по Имоджен должна была состояться через две субботы, я чувствовала, что нам с Нетти необходимо пойти туда выразить наше почтение. Проблема была в том, что я все еще была изгнанницей, поэтому я решила: пришло время изменить ситуацию. Не могла же я провести остаток жизни, отсиживаясь в чердачной студии Саймона Грина. Шесть дней, проведенные там, тянулись довольно долго.

Единственный человек, которому мне было дозволено звонить из квартиры, был мистер Киплинг.

– Три условия, – сказала я мистеру Киплингу и Саймону в офисе. – Я хочу сходить на службу по Имоджен. Хочу сдаться государству. Хочу отправить Нетти в школу-интернат в другом штате или предпочтительнее за рубежом.

– Хорошо, – сказал мистер Киплинг, – давай рассмотрим их по очереди. Выполнить условие про школу-интернат достаточно легко. Я начну переговоры с любимой учительницей Нетти.

– Вы о мисс Бельвуар?

– Да, точно. Я согласен, что это хороший план, хотя, теоретически, мы не можем подтолкнуть это дело до следующего учебного года. Идем дальше. Боюсь, после поминальной службы тебя арестуют, что означает – мы должны организовать условия капитуляции перед нею.

– Еще до событий прошлой пятницы я переговорил с новым окружным прокурором, – вставил Саймон Грин.

– Вы же помните, что Берта Синклер внесла пожертвование для Святой Троицы, – спросила я.

– Это просто политика, – ответил мистер Киплинг. – Против тебя у нее ничего нет, и наше преимущество в том, что Чарльз Делакруа проиграл, поэтому Синклер из принципа отречется от всех действий предшественника. Люди Синклер послушно подготовят для тебя что-нибудь. Краткое пребывание в Свободе, а затем испытательный срок. Наверное. Народ симпатизирует тебе больше, чем ты думаешь, – мистер Киплинг сказал, что планировал встретиться с Бертой Синклер в среду, но сделает все, чтобы встреча произошла как можно скорее.

Я спросила у него, есть ли какие-то зацепки, кто организовал покушения на мою семью.

– Мы как раз это обсуждаем. Это довольно сложно, – начал Саймон Грин. – Три страны. Три киллера. Это может быть только кто-то умеющий организовывать такие сложные операции.

– И все же миссия на 66 % провалена, – кивнул мистер Киплинг.

– А может быть этот кто-то и хотел провалить? – выдвинул идею Саймон Грин. – Ты сказала, что не считаешь, что это был Юджи Оно, но когда я думаю о других очевидных вариантах, не похоже, что это мог быть кто-то другой. Яков в тюрьме. У Микки нет навыков. Если не Юджи, то как вариант Толстяк. Он зашел с другой стороны семьи, но некоторые считают, что это шаги к свержению Микки. В его интересах устранить всех прямых потомков Леонида Баланчина из общей картины.

Я не думаю, что Толстяк хотел убить меня

– А что, если Микки? Он знал, где я нахожусь и я абсолютно уверена, где Лео тоже. Что, если после моей потери благосклонности Юджи Оно Микки решил отомстить за отца? Юрий Баланчин давно уже болеет и не выздоравливает.

– Потеряла благосклонность Юджи Оно? – переспросил мистер Киплинг.

– Он предлагал пожениться, а она отказалась, – пояснил Саймон Грин.

– Пожениться? Что это значит? Аня слишком молода.

– Я не рассказывала тебе об этом, – обвинила я Саймона Грина.

Саймон Грин помолчал.

– Когда я отдавал Юджи письма, он сообщил мне о своих планах. Я не был уверен, что ты откажешь ему. Просто предположил, что так и будет.

– Саймон, – сказал мистер Киплинг тяжело, – если ты знал об этом, тебе стоило сказать мне. Я бы забрал Лео из Киото!

– Извиняюсь, если допустил оплошность.

– Мистер Грин, это больше, чем оплошность.

Мистер Киплинг, конечно, был прав, но я решила заступиться за Саймона Грина. Он был добр ко мне с самого моего возвращения, знаю, я непростой гость. (Хотя я решила не задерживаться на этом моменте, я захандрила и не в силах уснуть с самого возвращения.)

– Мистер Киплинг, я узнала о предложении двадцать шестого декабря. Я должна была позвонить, но не посчитала, что Лео нужно переехать. Я правда не представляла себе, что это как-то серьезно повлияет на Юджи. Тут моя вина больше вины мистера Грина.

– Я ценю твои слова, – произнес мистер Киплинг, – но моя и мистера Грина работа советовать тебе. Наша задача – предвидеть наихудший сценарий. На этот раз мы небрежно исполнили наш долг. Саймон и я обсудим это позже, – закончил мистер Киплинг, добавив, что позвонит мне после разговора с Бертой Синклер.

Я попрощалась с адвокатом и взглянула на часы. Девять утра. День тянулся медленно и ужасно. Для меня потеряны какао-ферма, школа, друзья. Я устала от квартиры Саймона Грина, воняющий кошачьим лотком. Я не была в состоянии сходить на прогулку.

Выглянула в окно. За ним был парк, но в нем никого. Я даже не знала, в какой части города нахожусь. (Бруклине, да, читатели, но уголков Бруклина много) Где же жил Саймон Грин? Я прожила тут неделю, но не удосужилась спросить.

Нужно сходить наружу. Я одолжила дутую куртку хозяина квартиры, убедившись, что капюшон хорошо натягивается на голову. Ключа у меня до сих пор не было, дверь я закрывать не стала, да и какая разница? Кто ограбит квартиру на шестом этаже. А даже если решит, здесь нечего брать. Квартира Саймона Грина примечательна отсутствием личных вещей.

Я спустилась.

После моего прилета на улице стало еще холоднее. Небо было серым, похоже, пойдет снег.

Я прошла примерно полмили по холму, потом мимо винных погребов, школьников, магазинов винтажной одежды и церквей. Меня никто не заметил. Наконец, я добралась до ворот кладбища.

На них было написано название – Гринвудское кладбище. Я не была там с похорон отца, но помнила, что тут расположен участок нашей семьи. Здесь похоронены мама и бабушка, чью могилу я не навещала. (В сторону: я раскрыла секрет, в какой части Бруклина жил Саймон Грин – он жил в Сансет-парке, где жили многие Баланчины до переезда в Верхний Ист-Сайд.)

Я прошла через кладбище. Я помнила примерную дорогу к семейной могиле, хотя все-таки пару раз мне приходилось возвращаться. В конце концов, я поняла, что не знаю, куда иду и отправилась в информационный центр. Я набрала Баланчиных в древнем компьютере и получила расположение на карте. Я вновь двинулась в путь. Становилось все холоднее и темнее с каждой минутой, на мне не было перчаток и я задалась вопросом, а зачем я вообще пошла.

Участок был с дальнего края кладбища: пять надгробий и пустые места. Скоро мой брат присоединится к ним.

Могила бабушки была свежей, надгробие – маленькое и простенькое, с выгравированной надписью «Любящая мать, жена и бабушка». Я заинтересовалась, кто же это написал. Встала на колени, перекрестилась и поцеловала камень. Хотя обычай ставить цветы на надгробие вышел из моды, я видела их на фотографиях и захотела принести их. Даже парочку гадких гвоздичек. Как еще сказать, что я была здесь? Как еще сказать, что я думаю о тебе?

Могила мамы была рядом. Ее надгробие в форме сердца гласило: я принадлежу своему возлюбленному, а возлюбленный мой – мне. Никакого упоминания о детях. Как мало я ее знала, и как мало она знала меня. По краям ее могилы выросли сорняки. Я достала мачете и срубила их прочь.

Папа был возле мамы: всегда видь светлую сторону. На его надгробие кто-то положил три зеленых веточки, похожих на траву. Веточки, придавленные небольшим камешком, были свежими, очевидно, их положили недавно. Я наклонилась понюхать их. Мята. Интересно, что она значит и кто принес ее. Наверное, кто-то из папиных коллег.

Можете счесть меня бессердечной, но при виде могил я ничего не чувствую. Слезы не выступили. Лео погиб, Имоджен погибла, Тео ранен – а глаза мои были сухи. Смерть есть смерть, хоть заплачься, их не вернешь. Я закрыла глаза и пробормотала бессердечную молитву юного циника.

Когда я вернулась домой к Саймону Грин, он уже ждал меня.

– Я уж решил, что тебя убили, – сказал он.

Я пожала плечами.

– Нужно было прогуляться.

– Виделась с Вином?

– Конечно нет. Гуляла.

– Ну, заходи. Мы встречались с Бертой Синклер, но должны быть в центре города через двадцать минут. Она будет разговаривать только с тобой.

Я была одета в куртку, штаны и рубашку Саймона, но времени на переодевание не было.

Мы спустились и сели в машину. По большему счету, Саймон Грин заимствовал ее после покушений, чтобы мы с Нетти избежали общественного транспорта.

– Думаете, там будут газетчики?

Он ответил, что надеется на обратное, хотя не уверен в этом.

– Меня отправят в Свободу?

– Нет. Мистер Киплинг договорился с людьми Синклер о твоем домашнем аресте до похорон Имоджен.

– Отлично, – я откинулась на спинку сиденья.

Саймон Грин похлопал меня по колену.

– Не бойся, Анни.

Я не боялась, а почувствовала некоторое облегчение оттого, что не надо прятаться.

Офис окружного прокурора располагался в том районе города, которого вся моя семья старалась избегать – это территория правоохранителей. На ступенях прессы не было, но прямо перед офисом происходил митинг за легализацию какао. Только двенадцать человек, но довольно шумных.

– Много их развелось в последнее время, – прокомментировал Саймон Грин, подъезжая к обочине Хоган Плэйс.

– Я буду здесь. Мистер Киплинг ожидает тебя в вестибюле.

Я накинула капюшон куртки Саймона Грина.

– Почему стало так много митингов в поддержку какао?

Саймон Грин пожал плечами.

– Время покажет. Люди устали от малого количества шоколада. Твой кузен Микки работает неправильно. Его отец болен, и он встревожен. Удачи, Аня, – Саймон Грин захлопнул за мной дверь и я пошла.

Я пробралась через митингующих.

– Возьми одну, – попросила девушка с косами. Она протянула мне листовку. – Ты знаешь, что какао укрепляет твое здоровье? Настоящая причина запрета – себестоимость его продукции.

Я сказала ей, что уже слышала об этом.

– Если мы не будем полагаться на снабжающих нас недобросовестных мафиози, риска не будет вообще!

– Какао сегодня. Какао сегодня. Какао сегодня, – скандировала толпа и размахивала кулаками.

Я, отродье недобросовестных мафиози, пробралась через обезумевшую толпу в вестибюль, где ожидал меня мистер Киплинг.

– Ну там и зрелище, – сказал он. Он сбросил с меня капюшон и поцеловал в лоб. Мы не виделись друг с другом с самого моего заключения в Свободу.

– Анни, моя дорогая, как ты?

Я не хотела подробно останавливаться на своем времяпровождении, потому что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Мне не терпится покончить с этой встречей. Я готова смириться.

– Хорошо. Идем.

Мы записались в приемной, затем поднялись на лифте на десятый этаж. Наконец, помощник проводил нас в офис.

Берта Синклер была одна. Ей шел пятый десяток и она была ниже меня. На ее ногах заскрипели металлические ремни, когда она подошла пожать мне руку.

– Беглянка Аня Баланчина, добро пожаловать, – поприветствовала она. – Вы были настойчивы, мистер Киплинг. Пожалуйста, присаживайтесь, друзья.

Она вернулась в свое кресло. Ее колени плохо сгибались, поэтому она была вынуждена опрокинуться в него. Мне стало интересно, что же произошло с Бертой Синклер.

– Итак, блудная дочь, няня твоей сестры мертва, брата не стало, ты вернулась на остров Манна-Хата и явилась к моей двери. Что же мне с тобой делать? Твой юрист считает, что следует дать тебе испытательный срок и время покажет. А что ты думаешь, Аня? Не мягкое ли наказание для девушки, застрелившей кого-то и сбежавшей из тюрьмы?

– По-моему, – вмешался мистер Киплинг, – Чарльз Делакруа незаконно вернул Аню в Свободу. Он думал о своей кампании, а не общественных интересах. Хотя Аня была неправа, она сбежала от ситуации, которая по существу была несправедливой.

Берта Синклер потерла колено.

– Да, – сказала она, – я не могу не согласиться с вашим утверждением, что Чарльз Делакруа амбициозный высокомерный выскочка. Действительно, – продолжала Берта, – мне следует поблагодарить тебя, Аня. Удачно, что ты была в том автобусе! Мой предвыборный штаб и я обыграли историю об Ане и сыне окружного прокурора, и так до бесконечности, пока это всем не надоело. Ирония в том, что общественность не заботилась этим вопросом так, как заботился Чарльз Делакруа. На мой взгляд, не этот просчет стоил ему выборов. Или, иначе говоря, вручил их мне, – Синклер рассмеялась. – Ну, как я это вижу, друзья. Мне плевать на шоколад. Ты меня не волнуешь, Аня. И конечно, не волнует сынок Чарльза Делакруа.

– А что вас волнует?

– Хороший вопрос. Устами младенца глаголет истина. Я забочусь о своем народе и делаю для него все.

Кажется, это отвратительная бестактность по отношению ко мне.

– Меня волнует возможность переизбрания. А оно занимает много ресурсов, мистер Киплинг.

Мистер Киплинг кивнул.

– Одно время Баланчины были хорошими друзьями этому офису. И надеюсь, так будет и снова, – в этот момент Берта Синклер вынула из стола крошечный блокнотик, что-то в нем нацарапала и передала мистеру Киплингу. Он взглянул на лист. Краем глаза я увидела число как минимум с четырьмя нулями, может больше.

– И что вы хотите за это купить? – поинтересовался мистер Киплинг.

– Дружелюбие, мистер Киплинг.

– Конкретнее?

– Друзья доверяют друг друга, разве не так? – она начала писать на другом листе блокнота.

– Никогда не понимала, почему бумага вышла из моды. Ее так удобно уничтожать. Записи в цифровом формате доступны всем для просмотра и хранятся вечно. Или по-крайней мере, иллюзорную вечность, но это теоретически можно изменить. У людей с бумагой было гораздо больше свободы. Теперь этого нет, – она бросила на стол ручку и протянула вторую записку:

__________________________________________________________________________

Восемь дней в Свободе

Тридцать дней домашних арестов

Год условно

Отдать паспорт

__________________________________________________________________________

Я сложила бумагу пополам и согласно кивнула. Даже если мы заплатим, это кажется более чем разумно. Мне нужно слетать в Японию, но полагаю, придется поработать над этим позже.

– После выхода из Свободы я дам пресс-конференцию? где сообщу о готовности забыть прошлые обиды. Высмею, как Чарльз Делакруа разрулил эту ситуацию – смею заявить, этой частью я буду наслаждаться больше всего. Насколько могу судить, это будет его крах. Ты вернешь обратно свою жизнь. Мы будем друзьями на всю жизнь, если ты не расстроишь меня.

Я взглянула Берте Синклер в глаза. Они были карими, даже казались черными. Манит сказать, черными как ее сердце или подобные глупости, но я верю, что цвет глаз не более чем генетика. По-прежнему никаких сомнений, что эта женщина подкуплена. Папа говорил, что с коррупционерами иметь дело легче, поскольку они последовательны – можно рассчитывать на их подкуп.

– Я попрошу кого-нибудь связаться с мистером Киплингом, когда ты вернешься в Свободу, – сказала Берта Синклер перед нашим уходом.

– Хотела бы я пойти сейчас, – услышала я саму себя.

Мистер Киплинг остановился

– Ты уверена, Аня?

– Да, мистер Киплинг, я не боюсь Свободы. Я не боюсь остаться там на неопределенный срок. Чем быстрее я туда вернусь, тем быстрее я смогу навести порядок в оставшейся своей жизни.

Если я вернусь сейчас, то выйду как раз к похоронам Имоджен.

– Думаю, это восхитительно, – сказала Берта Синклер. – Я сопровожу тебя сама в Свободу, если позволишь.

– Пресса подхватит историю о том, что Окружной прокурор сопровождает тебя, – предупредил мистер Кплинг.

– Да, это идея, – сказала Берта Синклер, закатывая темные-претемные глаза. – Аня Баланчина сдалась мне и спустя неделю я оказываю ей снисхождение. Это большой прекрасный спектакль, мистер Киплинг, мой офис вполне подходит для театра, не правда ли? – она повернулась ко мне. – Идем отсюда.

Мистер Киплинг и я спустились в вестибюль. Когда Берта Синклер исчезла из виду, я отдала ему мачете, воткнутый за пояс моей (Саймона Грина) куртки.

– Ты притащила его в офис? – недоверчиво спросил мистер Киплинг. – Наше счастье, в городе мало исправных металлодетекторов.

– Я забыла о нем, – заверила его я. – Берегите его. Мой любимый сувенир из Мексики.

– Позволь мне спросить, у тебя была возможность им воспользоваться? – он держал его двумя пальцами как использованный подгузник, а потом положил в портфель.

– Да, мистер Киплинг. В Мексике. Им пользуются для срезания какао-бобов с деревьев.

– Ты использовала его только так?

– Преимущественно, да.

***

– Аня Баланчина! Аня! Посмотрите сюда! Аня, Аня, где вы были? – толпы журналистов только и ждали, чтобы наброситься на нас на острове Свободы.

Берта Синклер проинструктировала меня ничего не говорить, но я не могла не повернуть голову. Я успокоилась, слушая свое имя снова и снова. Я села в лодку, а Берта остановилась поговорить со СМИ.

Хотя она и женщина, но голос ее голос был столь резким, как у Чарльза Делакруа, что я слышала ее из удаляющейся лодки.

– Этим днем Аня Баланчина сдалась мне. Хочу подчеркнуть, что капитуляция мисс Баланчиной была добровольной. Она будет задержана в Свободе до выяснения лучшего курса действий, – пророкотала Берта Синклер. – Я скоро всех оповещу.

***

Это мой четвертый срок в Свободе меньше чем за год, а то и половину. Меня приняли миссис Кобравик и мисс Харкнесс, носившая спортивные шорты целыми днями и в любую погоду. Мисс Харкнесс не интересовали знаменитости, в смысле мой позор. Это делало ее лучше мисс Кобравик. Мышь уже ушла – надеюсь, она отправилась к Саймону Грину – поэтому у меня была целая двухъярусная кровать и одиночество в кафетерии. Длительность моего пребывания здесь слишком короткая, чтобы заморачиваться поиском друзей.

В четверг перед моим запланированным выходом я сидела за полупустым столиком в глубине кафетерия, когда Ринко села напротив меня. Ринко была одна, и выглядела меньше.

– Аня Баланчина, – поприветствовала она меня. – Не возражаешь, если я присоединюсь?

Я пожала плечами, и она опустила поднос.

– Кловер и Пелхэм только что ушли. Я сваливаю в следующем месяце.

– Что ты сделала?

Ринко пожала плечами.

– Ничего хуже тебя. Подралась с тупой ведьмой в моей школе. Она первая начала, но я била ее, пока она не впала в кому. Вот и все. Я защищалась. Не знала, что это закончится комой, – она помолчала. – Знаешь, мы не такие разные, – она отбросила блестящие черные волосы.

Мы разные. Я никого не избивала до бессознательного состояния.

– Почему?

Она понизила голос.

– Я из кофейных.

– О.

– Это делает тебя жестче, – продолжила она. – Если кто-то переходит мне дорожку, я защищаюсь. Ты делаешь то же самое.

Я так не думаю.

– Ты стреляла в своего кузена, да? – спросила Ринко.

– Мне пришлось.

– Мне тоже, – она оглянулась вокруг нашего столика и понизила голос, – ты выглядишь милой и невинной, но я-то знаю, что это прикрытие. Ходят слухи, что ты кому-то отрезала мачете руку.

Я попыталась сохранить нейтральное лицо. Никто в Штатах не знал о случившемся в Мексике.

– Кто говорит?

Ринко проглотила ложку картофельного пюре.

– Я знаю людей.

– То, что ты слышала… не правда, – солгала я. Часть меня хотела услышать, что она знает, но я не хотела выдавать себя человеку, которого не знала и не находила надежным.

Ринко пожала плечами.

– Я не собираюсь никому об этом, если тебя это беспокоит. Не мое дело.

– Почему ты села ко мне?

– Я всегда считала, что ты и я можем быть друзьями. Если тебе понадобится кто-то, кто знает кофе, а мне – кто знает о шоколаде.

Она обвела рукой вокруг.

– Остальные дети… пойдут домой, может быть исправившиеся, а может дерьмом. Но ты и я погрязли в этом. Мы родились в этом, в нем же и останемся на всю жизнь.

Раздался звонок, что означало, что нам надо вернуться на занятия.

Я собралась поставить поднос на конвейер, но Ринко перехватила его.

– Я в любом случае в ту сторону. Увидимся, Аня.

***

На утро субботы меня освободили. Я волновалась, что что-то случится и испортит дело, но мистер Киплинг внес в кампанию Берты Синклер взнос и коррупционерша сдержала свое слово. Я взяла лодку переправиться из Свободы, мистер Кпилинг уже ждал меня в доке.

– Готовься к толпе, жаждущей услышать Берту Синклер, – сообщил он.

– Что я должна сказать?

– Только улыбаться в нужные моменты.

Я глубоко вдохнула и подошла к Берте Синклер пожать руку.

– Добрый день, Аня, – она повернулась лицом к поджидающей прессе. – Как вы знаете, Аня Баланчина сдалась мне неделю назад. У меня было восемь дней, чтобы обдумать этот вопрос, и – она сделала паузу, как будто бы не знала точно, что следует сделать, – я не хочу бросать тень на моего предшественника, но думаю, мера, которую он избрал для мисс Баланчиной, была зверской. Был ли первоначальный приговор справедливым или нет, мой предшественник не имел никакого права прошлой осенью возвращать Аню Баланчину в Свободу. Эта мера была политической, чистой и понятной, и, на мой взгляд, все, что случилось после, должно подлежать прощению. В отличие от моего предшественника, я думаю, что закон и справедливость есть. Я хочу, чтобы вы знали, что ваш окружной прокурор больше заинтересован в справедливости. Новая администрация – самое время для новых начинаний. Вот почему я решаю выпустить Аню Баланчину, дочь Манна-Хата, из Свободы, за истечением срока заключения.

Берта Синклер повернулась ко мне и обняла меня.

– Удачи тебе, Аня Баланчина. Удачи, друг, – она сжала мое плечо когтями.

ГЛАВА 12

Я ЗАКОВАНА; ЛЮБОПЫТНО ПОРАЗМЫСЛИТЬ НАД ПРИРОДОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СЕРДЦА

Утро моего освобождения совпало с похоронами Имоджен. Прямо от причала мы поехали к церкви Риверсайд, там встретились с Саймоном Грином и Нетти. Сразу же после похорон я должна была начать месяц домашнего ареста. Я была одета в черное платье бабушки, которое мистер Киплинг переправил мне в Свободу. Платье было неудобным и жало в плечах. Это работа с мачете подкачала меня, решила я.

Церковь Риверсайд была примерно в миле на север от Бассейна, нью-йоркского филиала криминальной семьи Баланчиных, ведущей там бизнес. Когда мы проезжали мимо него, я сжала ручку двери при мысли о людях, там находившихся – моих родственниках – виновных в смертях Имоджен и Лео.

Церковь стояла рядом с рекой (отсюда и название – Риверсайд), ветер в конце января был резким и жестоким. Когда мы туда добрались, на ступенях церкви нас уже ждал дрожащий штат прессы.

– Аня, где вы были все эти месяцы? – завопил фотограф.

– Здесь и там, – ответила я. Я никогда не впутаю в это своих друзей из Мексики.

– Как вы думаете, кто убил Имоджен Гудфеллоу?

– Не знаю, но надеюсь найти его, – сказала я.

– Пожалуйста, народ, – попросил мистер Киплинг. – Сегодня печальный день, Аня и я просто хотим войти почтить память любимой коллеги и друга.

Внутри было только около пятидесяти человек, а мест рассчитано на полторы тысячи или больше. Нетти и Саймон Грин стояли позади. Я втиснулась между ними и сжала руку Нетти. На ее плечах лежало пальто. Оно было не ее, но я узнала бы его из тысячи. Я знала, каково находиться напротив него. Знала, чем оно пахнет – дымом и сосной – и как выглядело, когда висело на плечах у парня, которого я любила

Я взглянула на ряд. Сбоку от Нетти сидела Скарлет со слегка округлившимся животиком и румяными щеками.

– Скарлет! – шепнула я. Скарлет помахала мне. Я перегнулась через Нетти потрогать живот Скарлет.

– О, Скарлет, – сказала я. – Ты…

– Я знаю. Я чудовищна, – ответила Скарлет.

– Нет, ты очаровательна.

– Ну а я ощущаю чудовищность.

– Ты очаровательна, – повторила я.

Голубые глаза Скарлет блестели как озера.

– Я так рада, что ты дома и в безопасности. – Она встала и поцеловала меня. – Моя дорогая лучшая подруга.

Скарлет откинула голову назад и я смогла увидеть человека, который сидел по другую сторону от нее: Вина. Нетти одолжил пальто не чужой человек.

Я знала, что увижу его снова, но не подозревала, что это произойдет так скоро. Времени подготовиться не было. Мои щеки зарделись и я не могла думать. Я наклонилась через Нетти и Скарлет и глупо протянула Вину руку.

– Ты хочешь, чтобы я пожал тебе руку? – прошептал Вин.

– Да. – Я хотела бы начать с прикосновения. Я хотела прикоснуться к его руке, а затем, если возможно и всего остального. Но думала, что нам нужно начать с рук.

– Я… Спасибо за то, что ты пришел.

Он схватил меня за руку и мы обменялись рукопожатием. После он отпустил ее, мне же отпускать не хотелось, но я сделала это.

Во время нашей разлуки я раздумывала над тем, люблю ли я его все еще или нет. Сейчас же делала это менее патетично. Конечно, я любила его. Больше, чем любила. Вопрос был в том, любил ли он меня? После всех вещей, которые я сделала.

Глубоко неправильно задумываться над этим на похоронах, я знаю.

Вин посмотрел на меня, его взгляд был успокаивающий, если не чрезмерно теплый, и он официально кивнул.

– Нетти хотела, чтобы я был здесь, – прошептал он.

Мое сердце забилось в груди. Биение было настолько тяжелым и громким, что я думала: Нетти и Скарлет его услышали.

В этот момент начались похороны, нам нужно было подняться, и я напомнила себе, что Имоджен, моя подруга, умерла, и что умерла она, спасая мою сестру.

После службы мы подошли вперед, чтобы отдать дань уважения.

– Мне так жаль, – сказала я матери и сестре Имоджен. – Нам обеим очень жаль. Имоджен так хорошо заботилась о моей бабушке и сестре. Мы будем скучать по ней больше, чем можем выразить словами.

– Я буду всегда помнить ее книги и какой веселой она была, – Нетти заговорила мягким, но сильным голосом. – Я любила ее и буду очень сильно скучать по ней.

Мать Имоджен заплакала. Ее сестра указала пальцем прямо на Нэтти и сказала:

– Ты не должна здесь находиться, девчонка. Ты заставила Имоджен умереть.

Тут Нетти тоже заплакала.

– Вы, люди! – сестра Имоджен буквально выплюнула слова. – Вы преступники! Я говорила Имоджен, но она никогда не слушала. «Эта семья – чума!», говорила я. «Они опасны. Есть другие места для работы». И посмотрите, как все закончилось! – продолжила ее сестра. – Эти люди пали ниже некуда, они худшие из худших!

– Эй, не называйте их так, – защитил нас Вин.

Сестра повернулась к Вину.

– Вы бы бежали, молодой человек. Бежали столько быстро, насколько только способны ваши ноги. Или закончите как Имоджен.

– - Я очень сожалею о вашей потере, – сказала я, отвлекая внимание от Нетти и Вина.

Сестра повернулась ко мне.

– Весь этот балаган благодаря тебе! Уходи и забирай с собой свой грязный цирк.

Я поспешила вывести Нетти из церкви. Вин обнял ее за плечи. Он наклонился и прошептал ей на ухо:

– Ты очень храбра, раз пришла сюда. Не важно, что сказала эта женщина. Ты поступила очень правильно.

***

Квартира не изменилась с того утра, как я покинула квартиру, но все же чем-то отличалась, словно вдова, надевшая вуаль. Имоджен ушла, и Лео тоже никогда не вернется. Что касается меня, я почувствовала себя старше, хотя и не особенно мудрее.

– Помни, Анни, ты не можешь покинуть квартиру до двадцать восьмого февраля без согласования со мной, – сказал мистер Киплинг.

Как будто я могла забыть. Этим утром мне ввели датчик слежения в икру чуть выше моей татуировки, место введения опухло и порозовело, как после сильных поцелуев. Тем не менее, легче быть ограниченной. У меня есть время обдумать свой следующий шаг.

Саймон Грин сказал, что нанял охрану для обеспечения безопасности за пределами квартиры (на всякий случай, если кто-то попытается убить Нетти и меня), а после он и мистер Киплинг ушли. Скарлет и Вин ушли домой сразу после церемонии.

– Разве не странно, что так тихо? – спросила Нэтти

Я согласно кивнула. Но вдобавок было довольно мирно.

***

Ранним воскресным утром, в котором мы выбрали бы платье для мессы, если бы я не была прикованы к дому, в дверь позвонили.

Я, все еще сонная, протолкнулась в коридор и выглянула в глазок. Это была мать Вина, а позади нее и он сам. Я уже собралась открыть дверь, как остановилась. Это может показаться вам странным, но я хотела увидеться с ним, даже зная о слежке. На похоронах у меня не было возможности по-настоящему его увидеть. Он по-прежнему красив. За лето его волосы отрасли, он снова надел головной убор – шапку-ушанку из красной шерсти! Пальто было то же, что на похоронах и осеннем балу 2082-го. Мне он нравился. Мне хотелось залезть пальцами под пряжки, расстегнуть их и забыть произошедшее.

Звонок снова затрезвонил и я отскочила от двери.

Нетти вышла коридор.

– Анни, ну что такое? Открой дверь! – Она оттолкнула меня и открыла сама.

Вин и его мать были с пакетами.

– Здравствуй, Аня! – поприветствовала Джейн Делакруа. – Надеюсь, ты меня простишь. Я принесла вам с Нетти немного продуктов и других вещей. Знаю, у твой семьи трудное время. И таким вот образом решила помочь.

– Пожалуйста, – ответила я, – проходите. – Я взглянула на пухлые пакеты. – И спасибо вам за них.

– Этого немного, – добавила мать Вина. – Меньшее, что я могу сделать.

Нетти взяла пакет Вина и провела его мать на кухню.

Вин тащился следом, словно не хотел ко мне приближаться. Может быть я запараноила, но надеюсь, он позволит мне все уточнить.

– Сожалею о твоем брате и Имоджен тоже, – сказал он.

Я кивнула и устремила взгляд на плечо. Теперь за дверью мне небезопасно, а смотреть ему глаза было почти страшно.

– Моя мама действительно настаивала на этом, – произнес Вин. – Я не собирался заходить до обеда.

– Я… – была уверена, что собираюсь сделать ценное замечание, но ничего не вышло. Я хихикнула – да, хихикнула – и положила руку на грудь, пытаясь заглушить стук глупого, упрямого сердца. – Вин, твой отец проиграл выборы.

Он улыбнулся и я заметила его великолепные-превеликолепные зубы.

– Я знаю.

– Ну, когда увидишь, передай ему, что я не… – тут я хихикнула снова; от этого мне стало неловко; наверное, это объясняется тем, что я не до конца проснулась. – Передай, что Аня Баланчина ни о чем не жалеет!

Вин рассмеялся, уголки его глаз немного смягчились. Он оторвал мою руку от груди и прижал к себе, пока лицо мое не оказалось напротив шерстяного пальто, которое я знала достаточно хорошо.

– Я так долго по тебе скучал, Анни. Ты едва казалась мне реальной. Волновался, что повернусь, а ты исчезнешь.

– Ну, пока я никуда не собираюсь, – объявила я ему. – Домашний арест.

– Славно. Я как будто знал, где ты. Мне уже нравится новый окружной прокурор.

Было много вещей, о которых нужно волноваться и грустить, но в этот момент я не волновалась и не грустила. С Вином я ощутила себя смелее, крепче и лучше. Это стало легче – снова любить его. Внезапно я его оттолкнула.

– Что с тобой? – спросил он.

– Вин… Сестра Имоджен сказала на похоронах правду. Людям вокруг меня больно. Я это знаю. – Я коснулась его бедра кончиками пальцев. – Мы не должны это начинать сначала. Если ты встретил девушку, которая тебе нравилась в школе, еще не значит, что ты должен остаться с ней навсегда. Я хочу сказать, так никто не делает. Никто в хорошем смысле. Я… – я как раз собиралась сказать что-то о том, что считала себя этим человеком, но добавила:

– Я люблю тебя, – сказала я; я была уверена. – Я люблю тебя, но не хочу…

Вин прервал меня.

– Стой. Я тоже тебя люблю. – Он умолк. – Ты недооцениваешь меня, Анни. Я не слепну от твоих недостатков. Ты хранишь слишком много секретов для одного человека. Временами лжешь. Тебе трудно говорить, что лежит у тебя на сердце. Характер у тебя ужасный. Ты держишь обиды. Не ставлю тебе в вину следующее, но у знакомых тебе людей есть тревожная склонность словить пулю. Ты никому не веришь, включая меня. Иногда думаешь, что я идиот. Не отрицаю, так это могу сказать. Наверное, год назад я и был идиотом, но с тех пор много воды утекло. Я другой, Аня. Ты говорила, я не знаю, что такое любовь. Но думаю, я узнал. Узнал за лето, считая, что потерял тебя. Узнал, когда нога заныла от чего-то ужасного. И узнал, когда ты уехала и я не знал, свидимся ли мы снова. Я не хочу жениться на тебе. Я просто счастлив быть с тобой рядом столько, сколько ты мне позволишь быть. Никого другого кроме тебя у меня не будет. Никогда. Я знаю. Анни, моя Анни, не плачь.

(Я плакала? Полагаю, да. Но я так устала. Вы не можете использовать этот факт против меня.)

– Я знаю, что любить тебя будет тяжело, Анни. Но я люблю тебя, и будь что будет.

Я заглянула в его глаза, а он заглянул в мои. Его глаза не похожи на те слепо обожающие, что были год назад. Они стали ясными. Мои были такие же, за исключением того, что за слезами все размылось.

– А что тебе еще во мне нравится? – спросила его я.

Он обдумал мой вопрос.

– Волосы, – сказал он наконец. – И быть твоим полу-приличным лабораторным партнером в прошлом году. Когда ты рядом, разумеется.

– Мне пришлось отрезать волосы. Они отросли только наполовину.

– Я знаю, Аня. Великая потеря.

– Волосы не так важны для отношений, – сказала я.

Я встала на носочки и поцеловала его в губы. Первый поцелуй был мягкий, но потом я снова поцеловала его. Второй поцелуй был упорным, мои зубы поцарапали губы и я почувствовала кровь. Я слизала кровь языком и рассмеялась. Вин подошел ближе, чтобы поцеловать меня снова.

– Стоп, Вин! – сказала я. – У меня идет кровь.

– Я не думаю, что скоро тут будет кровопролитие, – заметил он.

Я призналась, что надеюсь этого избежать.

– Может быть, нам нужно делать это медленнее, – сказал он, снова притянув меня к себе. – Чтобы быть увереннее, что никто не пострадает.

– Так и сделаем, – сказала я. А потом сняла шапку. Все это время он ее не снимал. Я коснулась его волос, шелковистых и чистых, которые немного пружинили.

Сердце очень своеобразно. Каким легким и каким тяжелым оно может быть в одно и тоже время.

Каким легким.

***

Тема: ставшиеся двадцать девять дней домашнего ареста. Я не могла выйти на улицу, а значит и начать решать все жизненные проблемы. Вин приходил каждый день, Скарлет в большинство, и месяц прошел достаточно быстро.

Мы играли в Скрэббл, я с Нетти плакали, а я вдобавок игнорировала всех, кто пытался со мной контактировать. Не знала, что им вообще хочу сказать.

Около трех недель бушевала метель, из тех, что заставляет делать остановки по всему городу. Вин каким-то образом пробрался в мой район и пробыл три дня.

Спала я ночью плохо, размышляя о Лео, Тео и Имоджен, временами вспоминая о человеке, которого, вероятно, убила в роще, поэтому была рада компании Вина.

– Облегчи душу, – настаивал Вин. – Признайся.

– Не могу.

– Ты умрешь, если будешь держать в себе, и я хочу знать.

Я взглянула на Вина. Посещать священника я не могла, а хранить секреты тем более. И я ему все рассказала. Рассказала о выращивании какао. О предложении замужества. Я даже рассказала ему об отрезанной мачете руке. Как ощутила лезвие в человеческой кости. Как рука оказалась лежащей в траве. Как пахла кровь того человека. Теперь я знала, что кровь у всех разная.

– Думаешь, Юджи Оно запланировал убийство? – спросил Вин.

– Он сказал, что нет. Думаю, я ему верю.

– Тогда Микки? Или Толстый? Или кто-то еще?

– Я думаю на Микки, – сказала я немного погодя. – Не слышала о нем с тех пор как убралась из Нью-Йорка. Представляю, что после того как я потеряла благосклонность Юджи Оно, Микки решил отомстить за своего отца, убив Лео.

– Думаешь, другие нападения были призваны только напугать, а не убить?

– Да.

– С тех пор ничего не происходит, – сказал Вин. – Может быть, все закончилось.

– Но ничего не закончилось. Лео мертв, а я должна заставить кого-то заплатить. – Я нахмурила брови, а Вин погладил их пальцем.

– Я могу прочитать твои мысли, Аня. Если ты пойдешь за убийцей, они вернутся за тобой и Нетти. Это никакой не конец.

– Вин, а если я не пойду по следам убийцы, они решат, что я слабачка. И разве они не должны прийти за мной и Нетти, чтобы закончить работу? Я всегда буду таить дыхание. Я не хочу выглядеть как человек, с которым шутки плохи.

– Что, если ты скажешь, что тебя не интересует шоколадный бизнес? Что, если скажешь, что возвращаешься в школу, а затем в колледж – становиться следователем и пожелаешь удачи всем остальным?

– Я не могу.

– Почему? Почему нет? Я не понимаю.

– Потому что… У меня судимость. На меня заведено досье. Я пропустила кучу занятий. И никакая старшая школа и колледж не захотят меня брать. Я попала.

– Какой-нибудь да возьмет. Мы тебе подыщем. Я помогу тебе, Анни.

Я помотала головой.

– Хорошо, как насчет того места, где нас никто не знает? Мы заберем Нетти и уйдем. Можем изменить имена и покрасить волосы.

Я снова помотала головой. Я уже пыталась сбежать и не хотела такой жизни для Вина, Нетти и себя.

– Это большее, чем побег. Пребывание в Мексике изменило меня. Я осознала, что от шоколада мне не убежать. Поэтому нет смысла убегать и дальше или ненавидеть сильнее.

– Папа всегда говорит, что его не надо ограничивать рамками закона.

– Правда? Чарльз Делакруа так и сказал?

– Все время говорит. Обычно перед тем как упомянуть, что я не должен снова с тобой видеться.

Я рассмеялась.

– Как там мой старый друг? – поинтересовалась я.

– Папа? Он ужасен. В полной депрессии. Отрастил бороду. Но кого это заботит? Давай поговорим обо мне. В жизни не был счастливее, когда он проиграл выборы. – Вин смолкнул и взглянул на меня. – Ты и вправду отрезала тому человеку руку?

– Да. – Я посчитала ошибкой рассказать ему, ведь он может любить меня меньше, зная, какой жестокой я могу быть. – Я не жалею об этом, Вин. И не жалею, что пристрелила кузена, когда он ранил тебя.

– Моя девочка, – сказал он, привлекая меня к себе.

Я предложила показать ему мачете, он согласился, и я привела его в свою комнату. После того, как мистер Киплинг вернул его мне, я схоронила мачете между матрасом и пружинами.

– Закрой дверь, – сказала ему я.

– Начинаю чувствовать подвох, – сказал он.

– А теперь выключи свет.

***

В последнее утро моего заключения, когда я собиралась покинуть квартиру, чтобы снять датчик слежения, мне позвонил Микки Баланчин.

– Анни, как ты? – спросил он. – Я извиняюсь. У меня не было времени связаться с тобой, но я хочу, чтобы ты знала, как мне ужасно жаль, что произошло с тобой и Нетти, особенно с Лео. Бедный ребенок. Безумие, что такое произошло.

Я ничего не сказала. Не знаю, в чем ему можно верить.

– Однако я звоню не поэтому. Я просто хотел, чтобы ты знала, что Юрий умер. – Микки громко всхлипнул. – Я хотел бы быть в состоянии сказать тебе, что папа страдал не тяжко, но я не знаю. Я просто не знаю. Этот прошлый год, начиная со стрельбы, был ужасен, Анни. Папа упоминал тебя, прежде чем ушел. Он сказал, что ты хорошая девушка. Я думаю, он полюбил тебя больше, чем меня. – Микки слабо рассмеялся. – Я думаю, ты напомнила ему младшего брата.

Он имел в виду папу.

– Я знаю… я знаю, сейчас происходят странные вещи, но для всех нас будет много значить, если ты придешь на службу.

Я сказала ему, что попытаюсь, а затем повесила трубку. Микки не похож на человека, подстроившего убийство моего брата. Но с другой стороны, и я не похожа на девушку, отрезавшую чью-то руку при помощи мачете.

Но я была ею, и если ситуация потребует этого, я знаю, что смогу поступить так снова.

ГЛАВА 13

Я ЗАНИМАЮСЬ ЛЮБИТЕЛЬСКИМ ШОКОЛАДОМ; ПОЛУЧАЮ ПАРУ ЗАМЕЧАНИЙ И ПАКЕТ

В этот день мистер Киплинг был со мной на вечеринке по случаю удаления датчика слежения в полицейском участке на Восточной Девяносто Третьей улице. Касательно полицейского участка у меня имелись сентиментальные ассоциации, так как он оказался тем же самым, где меня задержали за отравление Гейбла Арсли. Что насчет датчика? Говорили, что процедура извлечения не будет болезненной, но больно было. Офицер сказал навестить доктора, чтобы он проверил и исключил возможность заражения.

– Эти мелкие хреновины необходимо выбросить, но, – он извинился, – однажды мы использовали их раза два. Бюджет сокращают, ты знаешь.

Когда я уезжала, другой полицейский передал мне записку:

«Поздравляю тебя с освобождением. Пожалуйста, навести меня в Рикерсе. У меня есть информация для тебя.

С нежностью,

Твой кузен»

Я предположила, что она от Якова, хотя… давайте посмотрим фактам в лицо, в тюрьме у меня гораздо больше кузенов.

Снаружи растаял снег, день казался немного тропическим для конца февраля в Нью-Йорке.

– Так что будем делать? – спросил мистер Киплинг меня.

Я лежала без сна в своей постели до вечера, думая о вещах, которые должна сделать, как только освобожусь. Список получился очень длинным, так что мне необходимо было встать, чтобы записать его на своем планшете.

1.Найти заграничную школу для Нетти.

2.Найти школу для меня.

3.Выяснить, кто убил брата и Имоджен.

4.Отомстить за смерть моего брата.

5.Выяснить, как доставить пепел брата из Японии.

6.Выяснить, как поступить с своей жизнью после школы (то есть, в случае, если мне доведется ее закончить.)

7.Позвонить в Гранья-Манана узнать, как дела у Тео (конечно, не по отслеживаемой линии.)

8.Подстричься.

9.Разобраться с вещами Имоджен.

10.Купить подарок на день рождения Вину (на субботнем рынке?)

Но выполнять хоть что-то из списка мне сейчас не хотелось.

– Мистер Киплинг, – сказала я, – будет правильным прямо сейчас прогуляться вокруг совсем ненадолго?

Мы прошли долгий путь, идя с запада на Пятую, прошли мимо «Маленького Египта». «Маленький Египет» выглядел дряхло как никогда.

– Когда я был ребенком, – сказал мистер Киплинг, – я думал, что это самое холодное место в мире. Я любил мумии.

– Что произошло? – спросила я.

– Как все и вся, разорился. Никто не считал мумий достойными спасения, так я думаю. – Мистер Киплинг помолчал. – А сейчас это дурацкий ночной клуб.

Я знала его хорошо.

Перед «Маленьким Египтом» я обнаружила черный рынок продуктов, торговавший более открыто, чем в бытность прокурором Чарльза Делакруа. Я прошла мимо шоколадного дилера. Вы бы не узнали, что торговал он шоколадом, так как товара не было и в помине. Стол был накрыт темно-синей бархатной тканью, а на нем восседали около сотни матрешек. Что означала матрешка, знал каждый. Я подошла к столу. Мистер Киплинг спросил меня, уверена ли я в том, что собираюсь сделать.

– Вдруг за нами наблюдают?

Мы откупились от Берты Синклер, поэтому я полагала, что стала довольно-таки чиста.

– У вас есть «Особый Темный Баланчина»? – поинтересовалась я у поставщика.

Поставщик кивнул. Он сунул руку под стол и достал одну плитку. Сказать, что под оберткой, было нереально. Цвета блеклые, бумага непривлекательна и матовая. Вероятно, дешевая подделка с однопроцентным какао под оберткой Баланчина. Так или иначе, плитку я купила. Забавно, продавец требовал за него десять долларов.

– Вы серьезно? – спросила я. Плитка «Особого Темного» стоила обычно три-четыре доллара максимум.

– Поставка была малой, – отвечал продавец.

– Ты и я оба знаем, что это даже не шоколад Баланчина, – сказала я.

– Кто ты такая? Эксперт? Бери или уходи.

Я выложила деньги на стол. Несмотря на стоимость, мне было любопытно узнать, что продается под прикрытием именем моего отца.

Пока я совершала сделку, мистер Киплинг стоял поодаль. Полагаю, не хотел лишиться звания адвоката.

Я кинула шоколад в сумку, мистер Киплинг проводил меня до дома.

– Нужно ли нам поговорить о школе? – спросил мистер Киплинг.

А что тут говорить?

– На данный момент, обучение на дому – единственный вариант. Буду учиться и попробую получить аттестат до лета.

– И что после? Колледж?

Я посмотрела на мистера Киплинга.

– Я думаю, что мы оба знаем – я больше не пригодный материал для колледжа.

– Не правда! – заспорил он со мной, но я не обратила на это внимания. – Аня, твой отец хотел, чтобы ты отправилась в колледж.

Если бы был жив.

– А Нетти пойдет, – ответила я.

– А ты? Чем займешься вместо него?

В ближайших планах у меня выяснить, кто убил Лео и приказал напасть на остальную мою семью. А в долгосрочных? Все вдруг стало казаться мне бессмысленным.

– Мистер Киплинг, у меня мало свободного времени, – сказала я беспечно. – Поприсутствовать на похоронах дяди, навестить кузена в тюрьме и день рождения Вина в следующую субботу. Единственное, что меня волнует, это время на школу.

Нашла прогулка подошла к концу и мистер Киплинг сделал раздосадованное лицо.

– Хорошо, моя дорогая. Я договорюсь и найму репетитора.

Перед входной дверью моей квартиры кто-то оставил коробку средних размеров и конверт. Я занесла их домой и поставила на кухонный стол.

Записка гласила:

«Дорогая Аня,

Ты еще помнишь меня? Я Сильвио Фриман. Сил. Мне выпала возможность познакомиться с тобой осенью прошлого года, когда мы беседовали в школе. Я в курсе, что ты вернулась в город, и что, по крайней мере, на данный момент, твои юридические трудности позади. Надеюсь, могу сказать, что в «Какао сегодня» совещаются о вашем опыте. Если тебя это устраивает, пожалуйста, приходи…»

Я бросила записку в сторону, не потрудившись даже дочитать ее и повернулась к коробке. Почтовый штемпель указывал на Японию, обратным адресом стояла «Компания Сладостей Оно», которая, конечно же, синоним самого Юджи Оно. Коробка была на удивление тяжелой. Я сомневалась, открывать ее или нет. Внутри могла оказаться бомба.

И все же я сомневалась, ведь если Юджи Оно хотел бы прикончить меня, он вряд ли бы послал пакет с собственным обратным адресом на нем.

Я достала мачете из-под матраса и разрезала коробку, чтобы открыть ее. Внутри лежали пластиковый пакет с пылью, объемом с галлон, и маленькая белая карточка.

Лео.

«Дорогая Аня,

жаль, что я не смог приехать в Нью-Йорк, чтобы доставить это сам. Меня задержали дела в бизнесе и плохое здоровье. Мне также жаль, что эта вещь доставлена таким образом. Времени было очень мало. Когда-нибудь, я надеюсь, у меня будет возможность лучше объяснить мое поведение. Как ты знаешь, у меня была возможность увидеть тело Лео перед кремацией, но от его него осталось очень мало. Я верю, что тело его. Тело его девушки, Норико, опознали, а Лео с того временил в Японии не видели.

Ты все еще в моих мыслях,

ЮДЖИ ОНО»

Ох, Лео

Частичка моего сердца, я полагаю, надеялась, что смерть Лео была ошибкой, но я знала, что это было не так. Мозг не может отрицать доказательства. Лео умер.

Я была рада, что Нетти в школе, потому что не знала, что еще сказать ей.

Я поставила пепел на кофейный столик в гостиной и подумала над тем, что буду делать дальше. Лео нужны похороны, но если я похороню его на участке в Бруклине, меня могут потенциально привлечь за побег. Я не придерживалась идеи пятого пребывания в Свободе. Посему служба по Лео может быть неформальной – пепел, развеянный на ветру в парке в солнечный день, Нетти прочитает стихотворение и так далее. Разве так важно, чтобы останки Лео делили пространство с родителями? В любом случае, все они мертвы.

Из-за Лео мне хотелось плакать. Глаза защипало, а в груди стало тяжелее, но слезы не появились.

Чем дольше я смотрела на пепел Лео, тем больше чувствовала, как ни странно, неловкость. Шаги, которые я предприняла, чтобы спасти Лео, были попросту неверными. Посмотрите на результат! Мой отец, где бы он ни был, стыдится меня.

Я не двигалась в течение нескольких часов, до тех пор, пока из школы не вернулась Нетти. Она переводила взгляд с меня на пакет и снова на меня.

– Бедный Лео, – сказала Нетти и села на диван.

Нетти склонилась над кофейным столиком и взяла пакет за один угол, как будто хотела прикасаться к нему как можно меньше. – Кажется, так достаточно высоко? Лео был очень высоким. – Она поставила пепел обратно на стол. – Он приснился мне прошлой ночью.

– Я не слышала, как ты кричала.

– Я больше не ребенок, Аня. – Она закатила глаза.- Кроме того, это не кошмар. Лео был целым и невредимым, – она остановилась. – Думаю, нам не нужно хоронить. Лео не понравилось бы. Он любил бывать дома с нами. Ему нравилось быть здесь.

Я сказала ей, что выберу на следующей неделе урну и пошла в свою спальню. Я достала плитку шоколада из сумки и положила на комод.

Плитка выглядела так сладко и безвредно. По крайней мере, она не смертельная.

***

В субботу я надела свое верное черное платье, носить которое было просто больно, и отправилась на похороны дяди Юрия, происходившие не в моей церкви, а в православной, коей веры придерживались остальные члены нашей семьи. Я долго думала, брать ли Нетти, но воздержалась. Нетти знала дядю Юрия хуже меня, и я не хотела держать ее рядом с нашими дорогими близкими родственниками. Подумывала прихватить с собой мачете, но решила, что это слишком. В этом не было смысла, потому что меня обыскивали. Я взяла одного из нанятых мистером Киплингом телохранителей охранять снаружи наш дом – кирпичную стену по имени Дейзи Гоголь, шести футов роста, с руками толщиной с мою ногу, и нуждавшуюся в бровях и блеске для губ. Она наша с Нетти любимица. У нее был мелодичный голос. Я как-то упомянула об этом и узнала, что она училась на оперную певицу, прежде чем перешла в прибыльную сферу безопасности. Нетти сообщила, что Дейзи Гоголь кормила на нашем балконе птичек.

Похоронная служба была утомительной, ведь я ничего не чувствовала по поводу смерти Юрия Баланчина. Дейзи, однако, горько заплакала. Я спросила, знала ли она Юрия. Она не знала, но ее сподвигло чтение Экклезиаста. Она сжала мою руку в своей мясистой лапище.

С ночи тройного нападения я не находилась в комнате с кем-то из семьи. На передней скамье сидел Микки с женой Софией. Толстый на два ряда позади них. Остальное церковное пространство было заполнено сотрудниками шоколада Баланчина, некоторые были близкими, но я их знала плохо (но не нашла потребности упомянуть их в повествовании). Мне подумалось, что любой из них может нести ответственность, или же никто. Мир огромен, и в том возрасте я верила, что наполнен он потенциальными злодеями.

Когда подошла моя очередь взглянуть на тело Юрия, я склонилась над гробом и перекрестилась. Похоронному бюро удалось стереть последствия инсульта, лицо Юрия выглядело симметричнее, чем в нашу последнюю встречу. Губы его окрасились в неестественный фиолетовый оттенок, и мне стало интересно, что пытался он сказать в тот сентябрьский день. Я думала о его сыне Якове. Его не выпустили из тюрьмы, но Юрий был и его отцом тоже. И несмотря на то, чего Яков делал или не делал, я была в состоянии управлять частичками жалости к моему бедному кузену.

Я подошла к Микки и Софии, чтобы отдать дань уважения. На Микки был надет черный костюм, как и следовало ожидать. София была одета в бесформенное бардовое платье, которое выглядело на ней как тога. Странный выбор для похорон.

Глаза Микки покраснели. Он взял мою руку и поблагодарил за то, что я пришла.

София улыбнулась мне, но ее улыбка была ненастоящей.

– Как ты, Аня? – Она расцеловала меня в обе щеки. Ее щеки немного кололи мои. – Мы хотели приехать и увидеть тебя с того момента, как ты приехала, но были очень заняты Юрием. Как ты провела время за границей?

София понизила свой голос.

– С моими кузенами?

– Я полюбила их, – ответила я. – Спасибо вам.

– Нам с тобой многое нужно нагнать, – сказала София. – Многое произошло за эти месяцы.

Когда я уходила, меня остановил Толстый.

– Анни, – сказал он. – Ты не посещала мое заведение с самого возвращения.

– Нет, не приходила.

– Ты не должна бояться меня, – настаивал Толстяк. – Я не участвовал в нападениях.

– Все, кого я знаю, говорят, что они не участвовали, – сказала я. – Но все же нападения были, так?

– Послушай, Анни. Мне очень жаль по поводу Лео, но мой интерес связан с бизнесом. Микки сведет «Шоколад Баланчиных» в могилу. Он не плохой малый, но не знает, как улучшить дело, в отличие от своего отца. Я работаю со многими ребятами, которые на самом деле сбывают продукцию. И им необходимо знать, что продукция прибудет вовремя и в хорошем состоянии. С Микки продукция пропадает и никто нам не верит. Он потерял их доверие.

– Толстый, я не могу думать ни о чем, пока не узнаю, кто ответственен за…

– Послушай меня, Анни! – Я раньше не слышала, чтобы Толстый поднимал свой голос. -Вот что я пытаюсь тебе сказать. Неважно, кто это сделал. У тебя нет времени искать людей, которые участвовали в этом. Кто-то должен вмешаться и организовать «Шоколад Баланчиных», и я думаю, что этим человеком должен быть я.

Я ничего не сказала.

– Я бы хотел, чтобы ты поддержала меня. Твоя поддержка многое значит.

Я тщательно подобрала слова.

– С моей позиции кажется, что ты пытаешь убить Нетти, Лео и меня, и взять все под контроль.

Толстый покачал головой.

– Нет. Все не так.

– Тогда кто это сделал? Скажи, если знаешь.

– Ребенок, я сказал тебе, что это не я. Я хотел бы знать. Но я думал над этим и решил, что кто-то изнутри хотел ввергнуть предприятие в хаос. Как и тем отравлением в прошлом году.

– Ты имеешь в виду Юджи Оно?

– Анни, я не знаю. Может быть.

– Почему я должна позволить тебе управлять «Шоколадом Баланчина», если ты знаешь так мало?

– Все верно… Есть у меня одна мыслишка. – Он понизил свой голос и посмотрел через комнату на Софию. – Что, если она участвовала? Ее девичья фамилия Биттер, а Биттеры постоянные торговые посредники в Германии.

Я посмотрела через комнату на Софию Баланчину. Казалось маловероятным, что она послала меня спрятаться в Мексику и подвергнуть семью ее матери опасности. В этот момент казалось, что Толстый укажет пальцем на любого, лишь бы я прекратила указывать на него.

Дейзи Гоголь положила ладонь мне на плечо.

– Тебе лучше, Аня?

Я кивнула и сказала ей, что готова пойти.

Толстый схватил меня за руку.

– Я помню день твоего рождения. Твой отец принес фотографию нам в Бассейн, чтобы мы посмотрели. Я бы никогда не навредил тебе, твоему брату и сестре. Ты должна знать.

Единственное, что я знала наверняка – это то, что я ничего не знаю.

ГЛАВА 14

Я СТОЛКНУЛАСЬ СО СТАРЫМ ПРОТИВНИКОМ; ДРУГОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ; ВИН ЗАГЛЯДЫВАЕТ ПОД ОБЕРТКУ

На восемнадцатилетние Вина его родители организовали вечеринку. И под родителями Вина я подразумеваю его маму. Отец Вина все еще в депрессии, и, по словам Вина, не мог что-либо сделать для организации праздника.

Скарлет пришла ко мне на квартиру, мы принарядились вместе. Нетти и Дейзи Гоголь тоже собирались пойти.

Скарлет на шестом месяце беременности и это заметно. На ней черная юбка из тюля и крошечный розовый бархатный пиджачок, который она не смогла застегнуть. Ее светлые волосы отросли до пятой точки и слегка блестели. Я нашла ее миловидной как никогда и сказала ей об этом.

Она поцеловала меня в щеку.

– Почему я не могу выйти замуж за тебя, Анни? Ты была бы идеальным мужем. – После семи лет в католической школе Гейбл Арсли стал одержим желанием жениться на Скарлет и сделать из нее «честную женщину».

Скарлет была слишком измучена, чтобы купить нам наряды, как она делала прошлые несколько лет. Она одобрила наш выбор. На Нетти мое красное платье (и нашей мамы), которое нравилось Вину на мне. Я надела черные брюки – новый этап в моей жизни – и корсет, который Скарлет надевала в «Маленький Египет» все эти годы. Я была одновременно на вершине распутства и базе консервативности. Но мне нравились мои руки и спина после сельского хозяйства. Так как Дейзи Гоголь идет с нами, я подавила желание взять в качестве аксессуара свой мачете. Наша одежда не подходила по размеру Дейзи, но как оказалось, у нее имелась собственная. На ней было сумасшедшее платье доярки и шлем с рожками.

– Старый оперный костюм, – сказала она. – Это будет так весело! – Она захлопала в ладоши.

Мы приехали на автобусе к квартире родителей Вина. Забавно, я была там только три раза по очевидным причинам, то есть из-за Чарльза Делакруа и Вина Делакруа и избегала этого места.

Джейн была одним из тех людей, которые могут сделать все прекрасным. В качестве украшений с потолка свисали фрукты. Повсюду освещение обеспечивали свечи. И конечно имелись бар и музыкальная установка. По правде говоря, я сомневаюсь, что Вин заметил все усилия, которые она предприняла. Он был мальчиком, и никогда не находился без матери.

Почти все из моего выпускного класса были здесь, кроме Гейбла Арсли, спасибо маме Вина. Большинство людей я не видела с ночи моего злополучного добро-пожаловать-назад в Троицу. Чай Пинтер подошла прямо ко мне и начала болтать.

– О, Аня, ты выглядишь фантастически! Я так счастлива увидеть тебя! – Она обняла меня, словно мы были лучшими друзьями.

– Я так беспокоилась о тебе все эти месяцы. Где ты была?

Так я и сказала.

– Тут и там, – мой запасной ответ.

– Ишь ты, хитрая! Итак, что собираешься делать в следующем году?

Возможно, навещу некоторых моих родственников, подумала я, а вслух сказала:

– Останусь здесь.

– Это круто. Я уже поступила в Нью-Йоркский институт, поэтому тоже останусь в городе! Нам нужно где-нибудь поболтать.

Нью-Йоркский университет? Моя мама училась в Нью-Йоркском университете. И мысль о глупой Чай Пинтер, которая будет учиться в Нью-Йоркском университете, была полна необъяснимого отвращения. Я знала, что мне нужно быть счастливой за нее. Почему я не была рада? Чай Пинтер сплетница, но она достаточно симпатичная девушка, трудоголик и…

– Постараешься закончить школу? – спросила меня Чай.

– У меня есть наставник. Я учусь для получения полного среднего образования.

– Молодец! Ты, возможно успешно, справишься. Ты всегда была такой умной.

Я сказала Чай, что хотела бы выпить. Я пробралась через комнату и практически сразу же ко мне подошла Элисон Уиллер.

– Анни. Я полагаю, ты знаешь, что я не была девушкой для отдыха.

На Элисон Уиллер было обтягивающее черное платье и желтые шпильки. Новый образ.

Я рассмеялась.

– Вы двое меня обманули.

Она наклонилась к моему уху.

– Я имела в виду, мне нравится Вин, но он на самом деле не мой тип. Ты ему гораздо больше подходишь.

– О!

– Преимущественно, да. Конкретно, мне нравится твоя подруга Скарлет. Но Троица такая скучная и католическая. Жду не дождусь колледжа. В любом случае, я просто пыталась помочь кампании Чарльза Делакруа. Эта Берта Синклер монстр.

По-крайней мере, я не коротаю деньки в Свободе.

– Она такая, Анни. Она собирается ограничить воду, а все крупные компании в ее кармане, и она позволяет им загрязнять окружающую среду и не платить налоги. Она абсолютно коррумпирована. Чарльз Делакруа не идеален, но… он хороший. – Она указала на другой конец комнаты, где Вин беседовал с пожилой женщиной. – Он это принял, да?

– Я полагаю.

Элисон заговорила о колледже, потому как ни о чем другом в мире говорить нельзя. Она подала заявление в Йель и планирует изучать политологию и экологическую инженерию. Я ощутила, как во мне поднялась жгучая ревность как к Чейн – да, что было, то было. У меня снова есть оправдание.

Я устала слушать планы моих одноклассников на следующий год и уже подумывала сходить полежать в комнате Вина, но придя туда, обнаружила ее занятой. То же самое с комнатой родителей – как вульгарно. Я сошла вниз по лестнице. Знала, что в офисе отца Вина находиться запрещено. Но а еще я знала, что Чарльза Делакруа не будет целую ночь, поэтому решилась войти. Я сняла с ручки двери золотой шнур и ввалилась внутрь.

Там я села на один из кожаных диванов. Потом сняла обувь, легла и почти уже задремала, как кто-то вошел.

– Аня Баланчина, – сказал Чарльз Делакруа. – Мы встретились снова.

Я боролась изо всех сил, чтобы приподняться.

– Сэр.

Он был одет в красный фланелевый халат и вправду оброс бородой. Такое сочетание делало его похожим на бомжа. Я решила, что он вышвырнет меня, но он не стал этого делать.

– Моя жена настояла на проведении этой проклятущей вечеринки, – сказал Чарльз Делакруа. – Теперь, когда я безработный, мое мнение весит меньше, чем мне хотелось бы. Надеюсь, это инфернальное событие продлится недолго.

– Вы смешны. Это вечеринка по поводу дня рождения. Она только на одну ночь.

– -И правда. В эти дни мелочи давят на меня больше, – признался Чарльз Делакруа. – Посмотри, в какой замечательный момент ты объявилась.

– Мне нравится ваш сын таким ,какой он есть.

– По этой причине ты ворвалась в мой офис?

– Снятие шнура – не проникновение!

– Можно и так посмотреть. Ты всегда – как бы это сказать? – гибко относилась к закону. – Я совершенно уверена, что Чарльз Делакруа дразнил меня.

Я сказала ему правду – что я устала выслушивать планы моих одноклассников.

– Как видите, я без плана, мистер Делакруа. И вам следует признать, что не без вашего участия.

Чарльз Делакруа пожал плечами.

– Такая находчивая девушка как ты? Держу пари, у тебя в рукаве один-два козыря. Месть за смерть брата. Прием бразды правления шоколадной империей от заправляющих сейчас бездарей.

Я ничего не сказала.

– Проехали. Разве я ударил по больному вопросу?

– Вы задолжали мне извинения, мистер Делакруа.

– Полагаю, да. На тебе эти месяцы сказались хуже, чем на мне. Но ты молода и оправишься. Я стар, ну или по крайней мере, среднего возраста, в такое время к людям веяния неудач цепляются надолго. И несмотря на мои происки – заметь, никогда против тебя – ты и Вин до сих пор вместе. Ты выиграла, Аня, я проиграл. Поздравляю.

Ответ прозвучал горько и безнадежно, что я ему и заявила.

– А каким же мне быть? Ты знакома с моей преемницей. Это твой рейтинг пополз вниз? Это ты была обязана смазывать колеса или из-за тебя она получила удовольствие от твоего последнего унижения?

Я признала, что колеса были смазаны хорошо.

– Вы знаете, что она о вас говорит? – поинтересовалась я.

– Только ужасные вещи, я полагаю.

– Нет. Она говорит, что ее кампания продолжала давить на историю о нас с Вином, поскольку она набила вам оскомину. Она считает, избирателей это волновало гораздо меньше вас.

Чарльз Делакруа некоторое время молчал. Он нахмурил брови, а затем вдруг рассмеялся.

– Возможно. Хороший урок поздно доходит. И все равно, где ты пропадала все эти месяцы? Как я вижу, там тебе было хорошо.

Я объяснила, что не могу сказать.

– Однажды вы это против меня используете.

– Аня Баланчина, мы с тобой всегда были откровенны друг с другом. Разве ты не знаешь, что я никто, а сейчас – когти тигра?

– Сейчас – наверное. Но у тигра помимо когтей есть и зубы, которых я не могу счесть.

– Это любезно с твоей стороны, – ответил он. – Разве ты не разозлилась на возвращение в Свободу? Или просто похоронила гнев глубоко в недрах твоего нелепого девичьего сердца, но однажды я пойду в постель, а там очутится лошадиная голова?

– Мне слишком сильно нравятся ваши жена и сын, – произнесла я. – А лист недругов у меня слишком длинный, мистер Делакруа.

Вы, конечно же, там есть, но отнюдь не на верхней строчке. Я помолчала.

– Вы знаете все: а что можете сообщить о Софии Биттер?

Чарльз Делакруа нахмурился.

– Новая жена твоего кузена Микки. – Он потряс головой. – Я думаю, немка?

– И мексиканка. – Я спросила, есть ли шанс, что она в листе подозреваемых по делу об отравлении фретоксином.

– Нет. Мы подозревали, что это произошло на уровне производства, где-то за пределами Соединенных Штатов, но я был не в состоянии выделить ресурсы для исследований за пределами Нью-Йорка, не говоря уж о загранице. К тому же твой кузен так удобно сознался, – Чарльз Делакруа закатил глаза.

– Вы знали, что это была ложь?

– Конечно, Аня. Но по ряду причин закрыть это дело стоило. Вдобавок дало мне отличный предлог удалить Якова на долгий срок. Он стрелял в моего сына, уверен, ты помнишь.

Я помнила.

– Я сентиментален, что тут скажешь? – Чарльз Делакруа налил себе выпить. Предложил и мне бокал, но я отказалась. – Итак, София Биттер. Я так понимаю, в отравлении ты винишь ее. Кажется разумным. Ее иностранные интересы вкупе с отличным выходом вашей семьи из бизнеса с ее помощью, а на тот момент и жениха.

Я замолчала.

– Я думаю, что она убила моего брата и пыталась убить мою сестру и меня в том числе.

Чарльз Делакруа сделал хороший долгий глоток, а затем еще подлил. Он мгновение оценивал меня.

– Когда мы молоды, то думаем обо всем на месяц вперед. Но ты видишь дальнейшую перспективу. Прежде чем сделать ход, убедись. И даже если уверена, будь осторожна. И помни, ты не должна делать то, что они от тебя хотят.

В этом-то и проблема. Было невозможно удостовериться.

– Как я могу быть уверена? Я окружена лжецами и преступниками.

– Ах, это дилемма. Если бы я был тобой, я бы задал вопрос непосредственно Софии Биттер. Увидел, что она ответит.

Кажется, достаточно хороший совет.

– Вы нравитесь мне больше, когда не плетете против меня заговор.

В этот момент Вин открыл дверь.

– Папа. – Он кивнул отцу. – Анни, – пожаловался он, – я не видел тебя целую ночь!

– Аня, – позвал меня по имени Чарльз Делакруа, когда я уходила, – иногда приходи навещать меня.

Вин схватил меня за руку и мы пошли обратно на вечеринку.

– Что это было? – спросил он.

Я поцеловала его и кажется, он забыл вопрос.

– Разве это не приятно, что мы можем делать это всякий раз как захотим?

– Ты очень странная девушка, – сказал Вин.

Немного позже, Скарлет, Нетти, Дейзи Гоголь и я покинули вечеринку. Мы дошли до середины улицы Вина и оставалась треть расстояния до автобусной остановки, когда из переулка вышла темная фигура.

– Скарлет! Скарлет! – позвал голос.

Нетти вскрикнула и Дейзи Гоголь оказалась на корточках, похоже, собираясь что-то провернуть благодаря своим тренировкам по крав-мага. Вдруг она взвилась и ее рука оказалась на шее фигуры.

– Что это, черт возьми? – cказала фигура. Я узнаю этот голос в любом месте. Гейбл Арсли.

– О, Гейбл, правда. Просто уйди! – сказала Скарлет. – Что ты здесь делаешь?

– Парень у двери не пускает меня на дурацкую вечеринку Вина. Словно я настолько ужасен. Отец Вина творил похуже моего, а он там. Может, забудем прошлое? – Арсли попытался вырваться, но Дейзи Гоголь была сильнее. – Серьезно, Аня, скажи своему чудовищу отпустить меня.

Дейзи Гоголь взглянула на меня. Я покачала головой. Это здорово – дать Гейблу Арсли побороться немного дольше.

– Это грубо, Арсли. Только если Дейзи сильнее тебя, это не повод обзывать ее чудовищем, – заявила Нетти.

– Помолчи-ка, мини-Аня, – ответил Арсли. – Серьезно, Скарлет, мне нужно с тобой поговорить. Ты не будешь добра выйти?

Дейзи Гоголь отпустила его, потому как стало очевидно, что мы его знали.

Скарлет покачала головой.

– Мы можем поговорить в школе, Гейбл.

– Пожалуйста! Выдели мне минуту наедине. Одну минуту без твоего кровавого окружения. Я в отчаянии. Я собираюсь сделать что-то сумасшедшее!

– Все, что ты хочешь сказать мне, ты можешь сказать перед ними, – заявила Скарлет.

Гейбл скользнул взглядом с меня на Нетти и Дейзи Гоголь.

– Чудесно. Будь по-твоему. Я сожалею. Я так сожалею. Сожалею обо всем. Я не мог придумать как извиниться. Жаль, что я не прихватил те дурацкие картинки. Я бы хотел вернуться в прошлое и все поменять, ведь я такой идиот.

– Это правда, – добавила я.

Гейбл меня проигнорировал.

– Но я отравился и потерял ноги лишь чтобы встретить тебя и влюбиться, и сделал бы это снова. Ты прекрасна, Скарлет. Ты ужасающе прекрасна. А я ужасен. Я делаю мерзкие вещи. Я подлый и отвратительный.

– Тоже правда, – сказала я. Но никто не обращал на меня внимания.

– Пожалуйста, Скарлет, прости меня. Прими меня. Позволь воспитать нашего ребенка. Ты должна. Иначе умру из-за твоего отказа.

Не могу поверить, что это и есть Гейбл Арсли. Пищит как девчонка. (Примечание: говорю им не в обиду – я ведь причисляю себя к их числу.) Я очень хотела отвести взгляд от этого па-де-де, но не могла.

Гейбл опустился на колени. Весьма неуклюжий маневр из-за протеза ноги. Скарлет резко вдохнула.

– Скатертью дорожка, Гейбл, – приказала она.

Он ее проигнорировал. Он полез в карман, и я сообразила, что сейчас произойдет.

– Скарлет Барбер, ты выйдешь за меня? – кольцо было серебряным и напоминало обернутый бантом кусок шпагата.

Мне хотелось сказать: она не пойдет за тебя. Ну конечно же не пойдет. Но я не могла выдавить и слова.

– В последний раз ты сказала, что я несерьезен, поэтому-то и не приняла кольцо. На этот раз я подготовился, – продолжал Гейбл.

Скарлет громко выдохнула.

– Гейбл, иди отсюда. Это не смешно и не романтично. Это просто, – она запнулась, – грустно. Я больше не могу любить тебя.

– Но почему не можешь? – проскулил он.

– Потому что ты на самом деле ужасен. Я думала, что ты изменился, но ошиблась. Люди, подобные тебе, не могут измениться. Ты был ужасен до отравления и ты остался ужасным. Ты продал фотографию моей лучшей подруги…

– Но на фотографии была не ты! – настаивал Гейбл. – На ней была она! Я бы никогда не сделал ничего такого, что ранило бы тебя.

Скарлет покачала головой.

– Анни – это я. Разве ты этого не знал? Пожалуйста, Гейбл, уходи. Сейчас около одиннадцати и я не хочу быть в города в комендантский час.

Гейбл порывался взять Скарлет за руку, но Дейзи Гоголь вклинилась между ними.

– Слушай-ка леди, – зарычала на него она словно медведица.

***

В автобусе Скарлет и я сели рядом с двумя людьми, а Дейзи и Нетти сели на несколько рядом вперед. Я подумала, что Скарлет уснула, потому что ее голова наклонилась к окну и она ничего не говорила. За три остановки от дома я услышала череду всхлипываний.

– Скарлет, что это?

– Ничего, – ответила она. – Гормоны, наверное. Не обращай внимания. – Я дала ей носовой платок из своей сумки. Она сморкалась полквартала. Приостановилась, а затем снова высморкалась.

– Я такая толстая, – сказала она. Я говорила ей, что это не так, но она не услышала меня. – Ох, Анни, что мне делать?

– По поводу чего? – уточнила я.

– Я не хотела беспокоить тебя, потому что у тебя есть собственные проблемы. Но все это полная катастрофа!

Катастрофа личной жизни моей лучшей подруги сложилась следующим образом:

1. Ее родители католики, так что не возникало вопроса по поводу сохранения ребенка, но Скарлет не была даже уверена, хочет она ребенка или нет.

2. Родители сказали, что теперь они не хотят платить за колледж («И определенно не за драматическую школу!»), так как Скарлет запятнала себя.

3. Ее мама на самом деле хотела ее свадьбы с Арсли и угрожала выкинуть ее из дома, если она не сделает этого.

4. Драматический клуб не собирался делать ее фотографию («И это после всего, что я сделала для них!» сказала она с негодованием.)

5. Если Скарлет не родит до выпуска, в Святой Троице сообщили, что на церемонии вручения аттестата она присутствовать не будет.

6. Арсли постоянно ее преследовал по поводу возвращения к нему и она боялась, что он сломит ее.

На этом моменте Скарлет вздохнула.

Я пыталась не быть эгоистичной и подумать об этом с точки зрения Скарлет. Я предположила, что может быть ей нужно вернуться к Арсли, если она по-прежнему любила его.

– Анни, я ненавижу его! Я честно не знаю, чем я думала. – Она остановилась. – Я начинаю верить, что я самая глупая девушка в мире.

– Скарлет, не говори так!

– Это правда. Иногда я смотрю на саму себя в зеркало, я стала такой пухлой и отвратительной, что отворачиваюсь от себя. Я думаю «Скарлет Барбер, ты вроде бы ничего не делала, но однако наделала ужасных ошибок за прошлый год».

Я сказала ей, что у меня были подобные мысли о себе не так давно.

– Но я в миллионы раз хуже тебя! Потому что все это тебе навязали. А я сделала все сама. – Она приостановилась. – Я действительно ненавижу Гейбла, но дело в том что… глупая, ужасная и смешная правда такова, что я одинока. Я так одинока, Анни. И Гейбл кажется иногда единственным человеком в мире, который даже рад меня изредка видеть.

Я положила ладонь на ее руку.

– Для отчета, я всегда рада видеть тебя, – сказала я. – И если что-то плохое произойдет с твоими родителями, ты всегда можешь прийти и остаться с Нетти и со мной. Ты и ребенок.

Скарлет поцеловала меня в щеку.

– На самом деле, Анни? Правда?

– Конечно. Это лучшее при отсутствии родителей и даже опекуна. Теперь я принимаю решения. Ты рискуешь стать невинным свидетелем в тяжелом преступлении. Но у нас более чем достаточно спален.

– Я ненавижу, когда ты страдаешь, – сказала Скарлет. – Я удивлена слышать такое. Ты всегда была такой скрытной. Даже от меня.

Я недавно пришла к осознанию, что это не лучший способ для жизни.

– Бабушка говорила что «семья заботится о семье». И ты моя семья, Скарлет. Ближе, чем банда преступников, с которыми у меня кровная связь. Мы были лучшими друзьями с того дня, как нас рассадили в алфавитном порядке в классе мисс Притчетт…

– Баланчина Аня. Барбер Скарлет.

– Нетти и я любим тебя. Лео тоже любил тебя…

Скарлет положила ладонь на мой рот.

– О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, остановись! Я не хочу больше плакать сегодня. В течение прошлых двух лет я прожила в слезах.

Автобус остановился на остановке Скарлет. Из-за объемной юбки, живота и высоты каблуков у Скарлет возникла проблема при подъеме с места. Я встала и предложила ей руку.

***

Ночью, после вечеринки, Вин вернулся в мою квартиру. Мы просто глазели друг на друга, но подозреваю, главная причина его прихода – ему официально исполнилось восемнадцать, а значит, комендантский час на него не распространялся. Мы прошли в мою комнату, чтобы не разбудить Нетти. Мы оба были голодны, но в доме поесть нечего. Вин заметил на комоде беспородную плитку шоколада.

Я рассказала, что купила ее в парке.

– Если ее съесть, она может оказаться ужасной.

Я сходила на кухню взять воды. Из крана ничего не потекло, только ужасный хриплый звук вырвался из труб. Я подумала, что днем вода закончилась. Но, наконец, вода побежала.

Обратно зайдя в свою комнату, я застала Вина за изучением шоколадки. Он снял куртку и протянул мне золотую фольгу от шоколадки.

– Смотри, это не Баланчин, – сказал он. – Обертка выглядит похожей, но под ней есть что-то еще.

– Да, я раздумывала, как такое могло произойти. Я купила ее возле «Маленького Египта». Я решила из-за обертки, что есть какой-то общий бренд.

– Не общий. – Вин протянул оказавшуюся под оберткой термопленку, чтобы я смогла прочесть: BITTER SCHOKOLADE, HERGESTELLT FUR BITTER SCHOKOLADEN GMBH, MUNCHEN.

– На похоронах кое-кто мне сообщил, что они много лет занимали четвертое место среди шоколадных семей Германии, – быстро произнесла я. – Семья жены Микки. Ты помнишь Софию… – София Биттер-Баланчина. София М. Биттер-Баланчина. София Маркес Биттер Баланчина. Бывшая Маркес-Биттер, не нравившаяся старшей сестре Тео. София Маркес Биттер, когда-то помолвленная с Юджи Оно…

Везде, где я была, она уже побывала первой.

Шоколад Биттеров под оберткой Баланчина.

У кого была возможность организовать широкомасштабное отравление поставки?

У кого была возможность выполнить это в трех странах?

Кого Юджи Оно защищал?

Я швырнула плитку на пол. От того, что она была тонкой и несвежей, она разломилась на кусочки.

Это же так очевидно. Я была глупа.

Вновь.

Мне пришлось сесть.

– Анни, все в порядке? – спросил Вин.

Я уже собиралась соврать: сказать, что мне нездоровится и что мы увидимся завтра; проводить его до лифта; затем вернуться в свою комнату, закрыть дверь и в одиночку раздавить ее. Но на самом деле я этого не сделала таким методом – то есть в одиночестве. Вин знал обо мне много страшных вещей – но находился здесь до сих пор.

Я глубоко вздохнула.

– А не София ли Биттер организовала отравление фретоксином? Это случилось во время ее приезда в Нью-Йорк – выйти замуж за Микки. А сестра Тео сказала, что София была помолвлена с Юджи Оно.

Вин кивнул.

– Но Джекс признался, ведь так?

– Никто не верит ему, – ответила я. – Думаю, кто-то из семьи убедил его признаться заодно, ведь он должен был сесть за стрельбу в сына прокурора.

– Звучит логично, – сказал Вин. – Он надумал направиться к нему на бал. К нему.

– Нему – значит, тебе. – Я прервалась, чтобы поцеловать его. – Джексу в любом случае пришлось бы отправиться в тюрьму. Поэтому он решился взять на себя что-то еще.

Нетти вышла с кухни. На ней была пижама, она сонно терла уголки глаз.

– Если Шоколад Биттера правда в Германии на четвертом месте, – сказала Нетти, – может, София думала улучшить положение за счет расширения бизнеса в Америке. Слушайте – она выходит замуж за Микки лишь бы подобраться достаточно близко для уничтожения Баланчиных. Или взять бизнес в свои руки.

– Когда ты проснулась? – поинтересовалась я.

– Сейчас. Вы двое шумные. Привет, Вин.

– Нетти, девчушка ты моя, – поздоровался Вин. – Вопрос, Микки ей помогал или это для него будет новостью тоже?

– А также, договорилась ли она об убийстве Лео? – прибавила Нетти. – И это она пыталась убить нас с Анни?

– Помимо Юджи Оно, мне думается, она была единственной в пределах досягаемости, чтобы организовать нападения, – сказала я.

Нетти вздохнула.

– Что нам теперь делать? – спросил Вин.

Нам. Нахально для него, но я почувствовала себя лучше.

– Я даже не уверена, – сказала я. Если это действительно она убила Лео, мне нужно сделать очень тяжелую вещь. Но как сказала Чарльз Делакруа, сперва-наперво нужно убедиться. Выяснить, кто состоял с нею в заговоре. В то же время, как бы я ни была благодарна Нетти и Вину, признаться, что я собираюсь кое-кого убить, была не готова.

– Нужно съездить к Джексу. У него может быть какая-то информация, да и он донимает меня встречей, просит увидеться в течение месяца.

Я опустилась на колени и убрала крошки шоколада Биттеров в мусорную корзину. Я подняла золотую фольгу, чтобы положить ее в сумку, но Нетти забрала ее у меня. Она сложила ее пополам, чтобы она стала квадратной, затем сложила еще несколько раз. Вернула она мне маленького золотого дракона.

– Эй, ты где этому научилась? – захотел узнать Вин.

– В лагере для одаренных, – пояснила она.

Как видите, так я и думала. Он не прошел даром.

ГЛАВА 15

Я ИДУ В РИКЕРС

По понедельникам и вторникам на острове Рикерс часов посещения не было. А в среду я не пошла, поскольку график посещения определялся по фамилиям. Проведя расследование, я определила, что день Джекса – четверг. Вдобавок я прочитала исчерпывающий себя дресс-код: никаких купальников, рваного или просвечивающего, лайкры, шляп, капюшонов или униформ. Он также гласил, что «посетители должны в обязательном порядке надеть нижнее белье». (Примечание: ну никаких даже отдаленных шансов выйти без него.)

Запрет на униформу отметил тот факт, что я больше не ученица Святой Троицы. Жизнь в форме была намного проще. Одеваясь в то утро, я решила придумать себе новую. Но какую? Форма предназначена отражать жизненный статус. Больше мне не суждены ни колледж, ни школа. С длинным списком правонарушений за спиной было невозможно стать криминалистом. Я больше не какао-фермер. Не опекунша брата. Или даже сестры. Нетти уже в состоянии позаботиться о себе.

На данный момент я ни больше, ни меньше как девушка с печально известной фамилией и вендеттой, а то и двумя.

Но что надеть на отмщение моего убитого брата?

Добираться до Рикерса пришлось с пересадкой, я зарегистрировалась и наконец меня ввели в комнату с привинченными к полу столом и стульями. Лучше бы я посетила его за пластиковым экраном с телефоном, как показывают в старых фильмах, но полагаю, мой кузен не считается особо опасным, чтобы заслужить таких мер предосторожности.

Я села и минут десять спустя в комнату вошел Джекс.

– Благодарю за визит, Анни, – сказал он. Внешность Джекса с последней нашей встречи изменилась. Он побрил голову. Нос явно сломан в нескольких местах, но залечен, одна скула пугающе скошена. Выше бровей наложены швы.

– Я теперь не такой хорошенький мальчик, которого я играл, а, кузина?

– Ты никогда не был хорошеньким, – сказала я, но не могла не пожалеть Джекса. Он всегда трепетно относился к внешности.

Джекс рассмеялся и сел за стол напротив меня.

Я хотела расспросить его о многом, конечно, но лучший способ борьбы с Джексом – это позволить говорить ему.

– Ты наконец пришла, – прокомментировал он.

– Ты умолял бы меня месяцами.

Джекс тряхнул головой.

– Не-а, ты пришла не за этим. Никто не любит Джекса. Ты, наверное, до сих пор в обиде за мой выстрел в твоего парня. Тебе просто что-то нужно.

Я взглянула на часы.

– А как ты думаешь, чего я хочу?

– Как я уже писал. Информация, – сказал он.

Верно.

– Твой отец умер.

– Юрий, да, я слышал. Кого это заботит? Этот человек мне не отец.

Было трудно поверить, что он не испытывал особых чувств к отцу.

– Вернемся в сентябрь, ты сказал, что Нетти и я в ужасной опасности, и возможно знаешь, что с тех пор были совершены покушения на наши жизни, а Лео погиб.

– Лео погиб? – Джекс мотнул головой. – Это не должно было зайти так далеко.

– Что не должно было? Что ты имеешь в виду?

– Мне тяжело… – Джекс понизил голос, – кто-то в Семье попытается прихватить тебя и твою сестру. Таким образом, никто со стороны Леонида Баланчина не вмешается в бизнес. Хотя никто не собирался трогать Лео. Он отправился туда, куда ты его и послала. Он был вне игры.

– Кто, Джекс? Скажи, кто именно.

Джекс помотал головой.

– Я… не уверен. Хорошо, смотри, в чем дело. Отравить всех я не мог.

– Я верю.

– Правда? – Джекс удивленно помолчал. – И я не хотел стрелять в твоего парня. То, что я тебе сказал в прошлом году, правда. Я хотел ранить Лео и забрать обратно к Юрию. Но не повезло и случилось что случилось – я попал в твоего парня. Я бы отбыл срок в два месяца за стрельбу, но… Ну, а дальше ты знаешь, как оно пошло. Так вот, Юрий велел Микки сходить ко мне. Он сказал «Сити-холлу нужно имя отравителя Баланчина, чтобы Семья могла оставить все позади». И я принял вину на себя.

– В обмен на что?

– Микки позаботится обо мне, когда я выйду.

– Но какое отношение это имеет ко мне и Нетти?

Джекс закатил глаза.

– Как я и сказал, что произойдет, когда я выйду, а Аня Баланчина и ее сестра уже взрослые женщины? Что остановит их от пули промеж глаз за все те вещи, что я совершил? И Микки сказал, что обработает тебя.

Джекс ничего не знал о Софии Биттер.

– Джекс, ты это и хотел мне рассказать? Это отнюдь не значит, что он бы в меня выстрелил! Думаю, он намеревался со мной сотрудничать.

– Но ты же сказала о покушениях на тебя и сестру…

– А что насчет жены Микки?

– София? Сомневаюсь, что она вовлечена. Она просто женщина.

– Звучит сексистки. – Я встала. Разговоры с Джексом пустая трата времени.

– Подожди! Аня, не уходи! Когда ты упомянула об этом, я вспомнил, что впервые встретился с Софией Биттер прямо накануне отравления.

Я медленно опустилась на стул.

– Она прибыла в Нью-Йорк где-то на неделю-две раньше. Ни о чем таком в то время я не думал, но возможно, ты права. Может быть, ее прикрыла зашита Микки. – Бледное лицо Джекса начало розоветь. – Быть может, этот олух единственная причина, почему я здесь! – Он спросил у меня о доказательствах причастности Софии Биттер и рассказала ему об обертке и том факте, что она из тех нескольких людей, знавших о местонахождении меня и моих родных.

– Она не сделала бы этого в одиночку, – сказал Джекс. – У нее должен был быть сообщник.

Тут у меня был очевидный выбор.

– Юджи Оно?

– Уверен, он. Но я имел в виду кого-то изнутри.

– Ее мужа.

Этот разговор зациклился.

– Да, но дело в том, Анни, и может быть ты этого не понимаешь, но от отравления Микки больно как никому другому. Он следующий в роду наследует Шоколад Баланчина. Отравление уверило всех, что он и Юрий слабы. – Джекс пробежался пальцами по незримым волосам. – Что насчет Толстого? Нет, Толстый бы никогда. Слишком сильно любит шоколад. И тебя. А адвокат, работающий на вас?

– Мистер Киплинг? – спросила я.

– Нет, Саймон Грин.

Последнее имя, которое я ожидала услышать от Джекса.

– Откуда ты знаешь Саймона Грина?

– Встречал его годы назад в лагере, когда мы оба были детьми.

– В лагере? Где это ты был?

– Нигде. Вероятно, в этой семье я не единственный бастард.

– Что ты такое говоришь?

– Ты разве не подозревала?

– Подозревала о чем?

– Что Саймон Грин связан родством с Юрием. Или даже твоим отцом. И если это правда, можно поверить…

Я встала и треснула Джекса по его обезображенному поломанному лицу. Я стала сильнее за месяцы ручного труда и ощутила, как от моей руки сминается щека.

Ко мне подбежал охранник и оттащил подальше от Джекса. Меня попросили покинуть остров Рикерс.

– Все хорошо, Аня! Мне жаль. Я не хотел выказать неуважение к твоему отцу, – отчаянно заорал мне в спину Джекс. – Я больше не могу здесь оставаться! Ты знаешь, что я не имею ничего общего с отравлением и не должен быть здесь. Ты должна мне помочь, Анни. Я могу здесь умереть, Анни! Попроси отца твоего парня помочь мне!

Я не обернулась, потому что охранник толкал меня в сторону выхода. Будь даже я физически в состоянии это сделать, то не стала бы.

Это проблема Джекса. Он сболтнул что в голову взбрело. Папа говорил, что людей, которые говорят что угодно, следует игнорировать.

Но что папа знал? Став старше, я стала удивляться тому, что многое из сказанного им оказалось наугад.

Только взгляните, как успешно Джекс впрыснул в мою голову яд.

Дейзи Гоголь поджидала меня снаружи помещения для посетителей.

По пути домой, в автобусе, в котором я ехала, холодно не было, но я задрожала.

– Что такое, Аня? – спросила она.

Я сказала ей, что человек, с которым я виделась, сказал гадость о моем мертвом отце.

– Этот человек, безусловно, преступник, – сказала Дейзи.

Я кивнула.

– И лжец?

Я снова кивнула.

Дейзи пожала своими покатыми плечами.

– Думаю, безопаснее выбросить его из головы.

Дейзи порывисто обхватила меня своими мускулистыми руками и прижала к груди.

Она права. Слова Джекса не могли быть правдой. Я не хочу расспрашивать мистера Киплинга об этом. Я не хочу вспоминать. Не хочу, чтобы сестра это слышала. Хотелось стереть это из своего мозга. Поместить с вещами, о которых узнала за школу и которые мне не понадобятся: линию Гекаты в Макбете, теорему Пифагора и собственную преданность отцу. Прошло, все прошло.

(Примечание: если у меня будет дочь, первым делом я дам ей совет, что злостное невежество почти всегда есть ошибка.)

***

Добравшись до дома, мне нужно чем-нибудь занять мысли или хотя бы руки. Я решила разобрать вещи Имоджен. Много у нее их не водилось – книги, одежда, туалетные принадлежности – но полагаю, ее сестра хочет их вернуть. Случись такое с Нетти, я бы тоже захотела забрать ее вещи (А что случилось с вещами Лео?)

В тумбочке Имоджен я обнаружила экземпляр «Холодного дома» Нетти, я дарила ей на день рождения. Сколько воды утекло. Это был довольно длинный роман, Имоджен прочитала всего около двухсот страниц. Бедная Имоджен больше никогда не узнает конец этой истории.

Я только собиралась бросить сумочку Имоджен в коробку, как заприметила в ней книгу в кожаном переплете. Я открыла обложку. Тот самый дневник, о котором упомянула Нетти.

Я полистала страницы. Ее каракули выглядели знакомыми – крошечный, женственный и наклонный почерк.

Этот личный дневник начинается около двух лет назад. В основном она описывала прочитанное. Заядлой читательницей я не была и находила все это довольно скучным. Однако запись, сделанная больше года назад, за февраль 2083 года бросилась мне в глаза:

«Здоровье Г. ухудшается с каждым днем. Мистер К. попросил помочь ей умереть».

Несколькими неделями позже:

«Дело сделано. Г. отправила детей на свадьбу. Мистер К. отключил электроснабжение здания на час. Я ввела Г. наркотики, страдать она не будет amp; я держала ее за руку amp; мистер Киплинг за другую amp; наконец глаза ее сомкнулись amp; сердце остановилось. Покойся с миром, Галина».

Я запустила книгу через всю комнату, и когда она приземлилась, расслышала нежный плач страниц. Имоджен Гудфеллоу помогла бабушке совершить самоубийство! А мистер К. – это определенно мистер Киплинг.

Я бросила дневник в холщовую сумку и поспешила к дому мистера Киплинга. Небо весь день было угрожающе серым, но исполнило угрозу только вечером – пошел сильный дождь. Ни я, ни Дейзи Гоголь, настоявшая пойти со мной, зонтики не прихватили и промокли к тому времени, как добрались до квартиры мистера Киплинга в Саттон-Плэйс.

Я редко навещала его здесь. Большинство дел могло подождать до утра. Я попросила портье позвонить, но он узнал меня и махнул в сторону лифта. Дейзи Гоголь решила остаться в холле.

Дверь открыла Кейша, жена мистера Киплинга.

– Аня, – сказала она, протягивая ко мне руки. – Ты промокла насквозь и замерзнешь. Проходи. Я принесу полотенце.

Я вошла в прихожую, забрызгав их мраморный пол.

Кейша вернулась через минуту с полотенцем и мистером Киплингом.

Лицо мистера Киплинга выражало беспокойство.

– Аня, что такое? Что-то случилось?

Я сказала ему, что нам нужно поговорить наедине.

– Да, конечно, – согласился мистер Киплинг. Он проводил меня в свой домашний кабинет.

Одна стена полностью покрыта фотографиями. Преимущественно жены и дочери, но также попадались мои отец и мать, я, Нетти и Лео. Я заметила одну или две с Самоном Грином.

Я выложила дневник на деревянный стол.

– Что я вижу?

– Дневник Имоджен.

– Я и не знал, что она завела его.

Я сказала, что тоже не знала.

– Она говорит кое-что, – я помолчала, – кое-что о вас.

– Мы были друзьями, – ответил мистер Киплинг. – Не понимаю, о чем ты говоришь, пока ты не объяснишь мне.

– Вы с Имоджен убили бабушку?

Мистер Киплинг тяжело вздохнул и подпер лысую голову руками.

– Ох, Анни. Галина хотела этого от нас. Она сильно страдала. Все время болела. Она сходила с ума.

– Как вы могли так поступить? Вы знаете, что загнали бабушку в гроб? Лео вляпался в борьбу с Микки на похоронах, затем стрелял в Юрия Баланчина, и его самого взорвали. А мне пришлось стрелять в Джекса. Отсидеть в Свободе. И все остальное. Весь этот ужас творится с бабушкиной смерти!

Мистер Киплинг покачал головой.

– Ты умная девочка, Аня. Я думал, ты понимаешь, что это началось задолго до ее смерти.

– А что я должна понимать? Я ничего не понимаю! Я весь этот год блуждаю впотьмах. Это вы наставили меня на этот путь. – Лицо мое покраснело, а в горле запершило. – Вы предали меня. Бабушка и Имоджен, вероятно, в Аду! И вы отправитесь туда же!

– Не говори так. Я никогда не предавал тебя, – настаивал мистер Киплинг. – Правда в том, что я работал на Галину так же, как работаю на тебя. Как я мог ей отказать?

– Вы должны были подойти ко мне.

– Твоя бабушка хотела защитить тебя, а не вовлекать.

– Она не была в добром здравии. Не знала, чего хотела. Вы так сами сказали. В любом случае, вы не имели права.

– Анни, я люблю твою семью. Любил твоего отца. Любил Галину. Люблю тебя. Ты должна знать, я сделал все возможное. То, что считал правильным. – Он обошел стол и положил руку на мое плечо, но я ее стряхнула.

– Я должны вас уволить, – прошептала я. Голос мой охрип, я была на грани его потери. Целый день кричала на людей.

– Дай мне отсрочку. Лишь в этот раз, – умолял мистер Киплинг. – Я люблю тебя, Анни. Люблю как собственную плоть и кровь. Наверное, есть юристы лучше меня. Но твое дело для меня не просто дело. Твой отец был лучшим человеком, которого я знал, и я обещал ему заботиться о вас. Ты это знаешь. Если я снова предам тебя, пусть даже случайно, ты немедленно уволишь меня. Господь мне свидетель, я сам уволюсь.

Я подняла взгляд на мистера Киплинга. Он умоляюще протягивал ко мне руки. Я подвинулась ближе и позволила обнять себя. По ряду причин я не смогла заставить себя упомянуть о Саймоне Грине.

ГЛАВА 16

Я ПОСЕЩАЮ ЦЕРКОВЬ

Не считая похорон, в церкви я не была с сочельника. Сперва у меня были веские причины для прогула – бега, Свобода, домашний арест – но даже став свободной, я обнаруживаю, что не хочу возвращаться туда. Наверное, заявить, что я потеряла веру слишком громко, но другого способа описать это я придумать не могу. Я долго была набожной, и к чему это привело? Лео умер, мудрость веры – тоже, а меня укачивало в грузовом суденышке в середине Атлантики.

(Итак, почему же я отправилась в церковь этим воскресеньем? Надеялась воспламенить тлеющие угольки моей веры? Вовсе нет, читатели.) Причина моего похода в церковь была решительно не связана с Господом. Я надеялась застигнуть Софию Биттер. Решила, что Чарльз Делакруа, враг мой, прав. Лучший способ решить вопрос об участии Софии – это задать его напрямую. Даже если она солжет, ложь эта расскажет мне многое. К тому же она не попытается убить меня среди церкви.

Нетти велела мне разбудить ее, чтобы пойти в церковь вместе, но мне там никто не был нужен. Я с утра пораньше прогулялась до церкви святого Патрика, не дожидаясь автобуса.

Я не распыляла внимание на службу, а разглядывала с балкона Софию Биттер. Она сидела в середине и на ней была надета красная шляпка с орнаментом-пауком. Микки на ее ряду не было.

Когда месса закончилась, я сбежала вниз, в галерею, поговорить с Софией Биттер.

– София, – позвала я.

Она неторопливо развернулась, словно танцевала вальс. С высоты своего роста я разглядела, что на шляпке был не паук, а два малиновых бантика друг над другом.

– Аня, – поприветствовала она. – Как я рада тебя видеть. Извини меня. Я собиралась сходить на исповедь. – София приблизилась ко мне и расцеловала в обе щеки. Губами теплыми и липкими от бальзама. Я спросила ее, куда делся Микки, и она ответила, что после смерти Юрия он ходит в церковь своего отца, когда вообще не пропускает воскресные мессы.

– Ну, – сказала она, – я побегу занимать очередь на исповедь.

Я спросила ее, что же такое тяжелое гнетет ее душу.

София склонила голову набок и слегка улыбнулась. Она остановилась заглянуть мне в глаза, позаботившись сохранить дружелюбие и непроницаемость.

– Это шутка, да?

Я сделала свой голос легким как перышко.

– Кузина София, происходят престраннейшие вещи. Я гуляла по Музейной миле, там мужчина торговал шоколадом. И, разумеется, я попросила у него «Особый Темный Баланчина». Он же мой любимый, ты знаешь. С тех пор, как бабушка умерла, а Джекса упекли в тюрьму, мне домой его никто не приносит. – Я прервалась, чтобы взглянуть на Софию. Выражение ее лица было пустым, как и мое собственное, но мне показалось, что зрачки ее чуть расширились. Что там доктор Лау говорила на этот счет? – Так вот, я купила плитку и забыла о ней, пока моему парню, Вину – помнишь его? – не захотелось шоколада. Ты ни за что не догадаешься, что я обнаружила под оберткой Баланчина. Это оказалась плитка шоколада Биттера. Точнее, я думаю, что Биттера. Семьи кузины Софии. Как странно, что плитка Биттера оканчивает путь под оберткой Баланчина.

София открыла рот, чтобы ответить, и на секунду я даже подумала, что у нее есть вполне логичное объяснение случившемуся. Мимо нас проходили другие прихожане. Она решительно захлопнула рот и улыбнулась шире, чем прежде.

– Это все мед, – фыркнула она.

– О чем ты говоришь?

– Это все мед. А он должен быть у пчелы. – София поправила нелепую шляпку и сощурившись, пристально уставилась на меня. – Итак, мы впервые смотрим друг на друга, – сказала она и сняла свои перчатки. – Какое облегчение. Конечно, я в курсе того, о чем ты говоришь. Так уж вышло. Рабочие должны снимать оба слоя с обертки, но они ленятся, Аня. Иногда забывают.

– Но зачем выдавать шоколад Биттера за Баланчина?

София на мой вопрос не ответила. Вместо этого она по-дурацки загремела, почти как змея хвостом.

– Ты подстроила нападения на нас с Нетти?

София ничего не ответила.

– Ты убила Лео?

– Лео убила бомба в машине. Так сказал Юджи Оно. Я тут ни при чем.

Я пыталась сдерживать свой голос.

– Ты подстроила нападения на нас с Нетти?

– А что, если я скажу, что это я подстроила нападение на тебя? Ущерб станет меньше? Ты глупая девчонка, Аня Баланчина. Юджи Оно отзывался о тебе хорошо, но я ничего не обнаружила в тебе, кроме разочарования.

– Я не собираюсь нравиться тебе. Мне нужно только узнать, ты подготовила убийство или нет.

Уголки нижней губы Софи опустились вниз, выражая поддельный ужас.

– Воскресенье, Аня. Мы же в церкви! – она прерывалась. – Никто помимо Лео не погиб; возможно, ты приняла случившееся за предупреждение.

– А что насчет твоего собственного кузена? Тео очень пострадал.

– Он не должен был вмешиваться. Я всегда ненавидела эту семейную ветвь, и они всегда ненавидели меня. – Это не может быть правдой. Почему тогда они были добры ко мне, заставившей верить, что я подруга Софии? – Но все это в прошлом, Аня. А что ты собираешься делать сейчас? Если убьешь меня, это будет пустая трата усилий. Мои родственники из Германии придут за тобой и Натальей, и мы, Биттеры, заставим Баланчиных выглядеть крольчатами.

Она обнимает меня и шепчет на ухо: – Я ничего не предпринимала насчет смерти Лео. Это мой муж. Он сентиментален и идиот. Раз уж ты не согласилась выйти за Юджи, он не преминул воспользоваться случаем и узнать у него, где Лео и убить его. – София отошла от меня на шаг, но снова придвинулась поближе поцеловать меня.

– Какая утрата. Юрий был стариком, а Лео никого в Японии не тревожил.

– Я не понимаю. Зачем убивать нас? Никто из нас не занимается шоколадом.

София рассмеялась.

– Ты знаешь о проблемах «Шоколада Баланчина»? Не то, что это организованная преступность, а то, что не организована твоя семья. Такая неорганизованная компания как «Шоколад Баланчина» наслаждается преимуществом на рынке беспричинно. Ты хоть представляешь, как мне было трудно? Я думала, выйдя замуж за твоего кузена, получу шанс прибрать все к рукам…

Однажды «Шоколад Биттера» провалился, – сказала она. На немецком рынке было слишком много конкурентов, а единственный способ спасти бизнес – это перевезти его на чужую территорию. После смерти моего отца они узнали о беспорядках в «Шоколаде Баланчина», потому очевидный выбор пал на Америку. Она со своим приятелем из старшей школы Юджи Оно задумали план, согласно которому оба создают на американском рынке хаос и устремляются делить плоды. Она сделала ход с отравлением. Свадьба Софии и Микки была другой частью стратегии, разработанной Юджи Оно. Испорченные продукты питания Баланчина нужно было чем-то заменить – а почему бы и не маркой Биттеров? Простаивали целые склады, забитые несъеденным горьким шоколадом.

Была только одна проблема: в какой-то момент Юджи Оно передумал насчет желания уничтожить Баланчиных.

София при этом закатила глаза.

– Он разглядел в тебе потенциал. И убедил Микки тоже его увидеть. Поэтому вместо того, чтобы погрести Баланчина под землей, он намеревался его сохранить. Для тебя, Аня. Я тогда подумала, как все было неправильно. Я торчала в этом ужасном городе замужем за скучным человеком. И поэтому делала все, что было в моих силах.

– Ты все еще не ответила, ты ли это пыталась убить нас с Нетти.

София тряхнула головой.

– Вы обе живы, ведь так? Какая разница, если попытки были неудачными? Это в прошлом, я так скажу.

– Твоего кузена почти убили! Моя подруга Имоджен погибла! А все из-за чего? – Я обхватила ее шею, но не сжала, а она не закричала.

– Из-за вполне обычных вещей, Аня. Из-за денег. И крошечной частички любви. – Она прервалась. – Что, если я пообещаю уехать? Что, если я вернусь в Германию и мой брак с Микки будет расторгнут? Можешь расправиться с ним за смерть брата без меня. Или просто позвонить сегодня же днем.

Брата за отца. Что, если мы никогда не увидимся снова?

– А почему я не могу просто убить тебя?

– Здесь? В соборе святого Патрика? Такая хорошая католичка как ты? Я поверю, если увижу собственными глазами.

София рассмеялась.

– Ты не хочешь меня убивать, потому что ты не убийца. Вот что я сказала Юджи Оно, впервые увидев тебя. Этот ребенок может быть смышленее наших кузенов, но у нее кишка тонка для нашей стратегии.

– Это не так.

– Считаешь себя крутой, отрезав руку наемнику. Травмировать кого-то недостаточно жестко, особенно когда вообще-то собирался его убить. Сейчас умным решением было бы вытащить из-под пальто мачете и ударить меня прямо в сердце, либсен. Но ты не хочешь. Не завидую тебе. Дочери полицейской и преступника. В твоем сердце полным ходом идет война с самой собой. Итак, ты меня отпустишь. Считаешь, что ты в раздумьях, но решение принято.

Я убрала с ее шеи руки и она начала потихоньку пятиться от меня.

Я подбежала и вонзила мачете в бок, лезвием рассекая ее кашемировое пальто.

– Черт. Это было любимое, – сообщила София.

– Скажи только одну вещь. Кто помогал тебе? Ты не могла провернуть отравление в одиночку. Это должен быть кто-то из нас. Толстый?

Она отрицательно мотнула головой и паук на ее шляпке подпрыгнул вверх-вниз.

– Юрий? Микки? Джекс?

Она прищурилась, словно это могло помочь получше разглядеть меня. Губы ее сложились в подобие улыбки.

– Молодой юрист, – шепнула она.

– Саймон Грин… Саймон не мог.

– Мог. Он ненавидит твоего отца, Аня. И тебя тоже.

– Я не верю тебе. Саймон Грин не ненавидит меня. – Я не могла перестать думать о том, что сказал Джекс.

– У людей на все есть причины под солнцем. – София пожала плечами. – Все наши карты на столе. Зачем мне лгать?

Она повернулась и быстрым шагом вышла из церкви. Жаль, что убить ее я не смогла, но София была права: я все еще была католичкой, достаточно хорошей, чтобы не делать таких вещей в церкви.

Я заколебалась. Подумала, что могла бы вместо этого убить ее на ступеньках.

Я собиралась броситься вдогонку, когда по голове меня ударило что-то тяжелое.

Несмотря на воспитание, должна признаться, что произнесла имя Господа всуе.

Я повернулась вовремя, чтобы разглядеть, как прямиком в мой лоб летит Библия.

Перед ударом София Биттер рассмеялась.

***

Я прихожу в себя на больной койке. Чувствовала я умеренную боль и невероятное раздражение. Я позволила Софии Биттер уйти. Кто знает, где она или какую беду она навлечет? К тому же я устала от пребывания в больнице почти так же, как от Свободы.

Мне нужно идти. Я встала, чувствуя себя несколько одурманенной. В больнице я пробыла недолго, а потому на мне до сих пор моя одежда. Я нашла обувь (но не мачете) в шкафу. Зашла в ванную – подытожить свои травмы. Огромные шишки на лбу и затылке. Вторую я под волосами не разглядела. Если не считать их, то я в целости и сохранности.

Я высунула голову в дверной проем. Медсестер, казалось, не было, поэтому я сделала свой ход. Прошла по коридору, затем мимо стойки регистрации. Меня никто не заметил. В зале ожидания я увидела Дейзи Гоголь и Нетти. Лицо сестры было покрасневшим и заплаканным, а Дейзи – бледным и напряженным.

Я подошла к ним.

– Ш-ш-ш, – сказала я.

– Анни, какого ты выбралась из кровати? – прикрикнула Нетти.

– Я в порядке, но мне надо идти, – сказала я им.

– Ты бредишь, – сказала Нетти. – Кто тебя ударил? Что произошло?

– Я объясню позже. Я в порядке.

– Ты не выглядишь в порядке, – настаивала Нетти. – Не выглядишь. Если не вернешься в палату, то, клянусь Богом, Аня, я закричу.

Я бросила взгляд на стойку регистрации. Несмотря на истеричный тон сестры, внимания на нас не обращали. Больница в криминальном городе была переполнена, персонал фильтровал взволнованные крики.

– Нетти, мне нужно кое о чем позаботиться, и оно совершенно не терпит отлагательств. – Я обернулась к Дейзи. – У вас случайно мой мачете не завалялся?

Дейзи Гоголь не потрудилась ответить на мой вопрос. Вместо этого она перевела взгляд на мою сестру.

– Я чувствую себя ужасно, Аня. Я не должна была отпускать тебя в церковь без меня. Думала, все будет отлично. В конце концов, это же церковь.

– Все отлично, Дейзи.

– Я пойму, если ты меня уволишь, – сказала Дейзи Гоголь.

Я не хотела ее увольнять, а только узнать, забрала ли она мое оружие.

– Оно у меня, – сказала она. – Но я не могу тебе его отдать.

– О, Бога ради.

– Мне жаль. Моя работа – защищать тебя, а не способствовать. – Дейзи Гоголь оторвала меня от земли, словно я ничего не весила – уж поверьте мне, сколько-то я да весила; я невысокая, но плотная (да, и в другом смысле слова тоже) – и потащила меня к стойке. – Эта девушка получила травму голову, но покинула свою палату, – сказала Дейзи Гоголь медсестре.

Медсестра выглядела невыносимо скучающей, словно это обычное явление – когда гигантская женщина тащит девушку поменьше. Она велела Дейзи отволочь меня обратно в палату, куда в ближайшее время придет на осмотр доктор. Пока мы шли по коридору, я взвесила свои возможности. Пересилить Дейзи Гоголь я не могла, а вот обогнать…

Она нежно уложила меня на кровать, будто я была любимой куклой.

– Мне жаль, Аня.

– Я понимаю.

– Но я кое-что смыслю в травмах головы, тебе нужно провериться в течение следующего дня. Что бы ни стряслось, оно с уверенностью подождет, пока ты не начнешь мыслить ясно…

Я выпрямилась и оттолкнула ее так далеко, как только могла. Воздействия это не возымело, но она была ошеломлена настолько, что дала мне время сбежать из палаты.

– Забери Нетти домой! – попросила я, убегая.

Поскольку мачете у меня не было, первым местом, куда я направилась, стал притон Толстого. Мне требовалась помощь, прежде чем отправиться на разборки с Микки и Софией.

– Анни, с чем прибыла? – спросил Толстый.

Я бежала от самой больницы и потому задыхалась.

– Ты был прав. Нападения спланировала София Биттер. И я полагаю, за отравления ответственна она же, – проговорила я.

Толстый налил себе порцию эспрессо.

– Да, это имеет смысл. Думаешь, Микки тоже принимал участие?

– Не уверена. София говорит, что это он убил Лео в отместку за то, что тот сделал с Юрием. Правда, возможно, она соврала, чтобы снять ответственность за смерть Лео.

– А самый легкий способ – это ткнуть пальчиком в своего муженька. – Он умолк, чтобы взглянуть на меня. – Иисусе, что случилось с твоим лбом?

– Я встала между грешницей и ее Библией, – объяснила. – Хочу посмотреть Микки в лицо, ты мне нужен.

Толстый кивнул.

– Я возьму пистолет.

Когда мы добрались до особняка Микки, дверь открыл слуга.

– Мистера и миссис Баланчиных нет дома. Они сказали, что собрались посетить своих родственников.

Я сказала Толстому, что нам нужно ехать в аэропорт, но он потряс головой.

– Мы даже не знаем, в какой. Может быть, лучшее, что может произойти – оба покинут город. Подумай об этом, Аня: если они останутся, мы своими руками развяжем междуусобную войну. Если они сойдут со сцены, все вернется в свое русло и это будет хорошо.

– Но я хочу знать для уверенности, что это Микки убил моего брата!

– Я это понимаю, Анни. Но что значит эта уверенность? София сказала. А Микки сбежал. Ты выгнала их из города, так успокойся, ведь по правде говоря, это все, чего ты сейчас добьешься.

Мне это показалось невероятно наивным. Если они и уехали из города, это вовсе не значит, что навсегда.

– Нам нужно повидать Саймона Грина, – сказала ему я.

– Юриста? Зачем? – спросил Толстый.

Я пересказала слова Софии о том, что он вовлечен в отравление.

– Толстый, ты когда-нибудь слышал сплетню о том, что Саймон Грин может иметь какое-то родственное отношение к нам?

Толстый задрал голову, его губы скривились в усмешке.

– Анни, слухи о нас ходят всегда. Большинство не стоят того, чтобы заморачиваться ими.

Но я не отступлюсь.

В доме Саймона мы поднялись по шести лестничным пролетам. Голова весила пуд и я жалела, что не попросила предусмотрительно в больнице аспирина перед тем как сбежать.

Мы обнаружили открытую дверь и стоящего в центре комнаты мистера Киплинга. Он пробыл тут не слишком долго, потому что до сих пор пытался отдышаться после путешествия по лестнице.

– Он уехал, – сказал мистер Киплинг. – Саймон Грин уехал.

– Откуда вы узнали?

Мистер Киплинг кивнул Толстому, затем протянул мне обрывок бумаги:

Дорогой мистер Киплинг,

меня обвиняют в преступлении, поэтому я должен покинуть вас, дабы очистить свое доброе имя.

Вы были для меня как отец.

Прошу простить, что не предупредил заранее.

Прошу простить меня.

Саймон Грин, эсквайр.

– Есть какие-то идеи? – спросил меня мистер Киплинг. – Аня, что случилось с твоей головой?

В ответ на его вопрос я задала собственный.

– Мистер Киплинг, почему вы здесь?

– Саймон Грин просил прийти, я и пришел. Мне следует задать тебе тот же самый вопрос, полагаю.

Я рассказала, что София Биттер сообщила об отравлении, что Саймон Грин ненавидел моего отца и его детей.

Мистер Киплинг перевел взгляд на Толстого.

– Можешь оставить нас наедине?

Толстый кивнул.

– Если понадоблюсь, я в холле.

Мистер Киплинг покачал головой.

– Нет, Аня. Саймон Грин любит вас. И я люблю Саймона.

Я припомнила день, когда у него случился сердечный приступ.

– Вы никогда не задумывались, что это было подстроено?

– Нет, не задумывался. Я не следил за питанием и не берег себя.

– Послушали бы вы Саймона Грина в суде в тот день. Была ли его некомпетентность нарочной? Вдруг он намеревался заключить меня в Свободу?

На это мистер Киплинг сказал, что звучит это предположение параноидально и безумно.

– Он знал все деликатные подробности моего дела. Знал наше местонахождение. Знал все, мистер Киплинг! Если он все это время сотрудничал с Софией Биттер!

– Нет! Он никогда с ней не сотрудничал.

– Почему же? – спросила я.

– Он никогда с ней не сотрудничал, потому что он…

– Кто он? – потребовала я. – Мистер Киплинг, кто такой Саймон Грин?

– Мой подопечный, – отвечал мистер Киплинг.

– Кем он приходится моему отцу?

– Перед тем как попасть под мою опеку, он был на попечении твоего отца.

– Почему мой отец взялся его опекать?

– Аня, я обещал.

– Он мой… – Я не могла это выговорить. Не могла заставить себя это произнести. – Он мой сводный брат?

– Это было так давно. Какой смысл ворошить прошлое?

– Скажите правду! – рявкнула я.

– Я… видишь ли, Аня, есть весомая причина, по которой Саймон Грин не может быть вовлечен в причинение тебе вреда. – Мистер Киплинг вынул из своего бумажника мини-планшет. Включил его и показал мне дисплей. На нем был изображен мой отец, стоящий с маленьким мальчиком. Им оказался Саймон Грин. Я узнала его глаза, похожие на папины и Лео. – Твой отец… ну, можно сказать, он принял Саймона. Взял под свое крыло.

– Я не понимаю, что означает это «можно сказать». Он либо принял его, либо нет. Почему он принял его и не сказал нам?

– Я… может быть, он запланировал на потом, но прожил недостаточно долго. В рассказываемой мной истории отец Саймона Грина работал с твоим отцом. Он погиб на работе, а когда умерла и мать, твой отец решил, что на нем лежит ответственность позаботиться о нем. Он хороший человек, твой отец.

– Зачем вы говорите «истории»? Прекратите пускать туману, мистер Киплинг. – Я покрылась потом и чувствовала, что голова лопнет. Внутри меня закипело что-то ожесточенное и ужасное.

Мистер Киплинг подошел к окну и вперил в него отдалившийся взгляд. – Когда ты познакомилась с Саймоном, он уже давно жаждал встречи с тобой. Но я всегда оберегал его от тебя.

– Зачем? Зачем он хотел встретить меня? Кто я ему?

– Ты никогда не замечала сходства? – обернулся мистер Киплинг. – Глаз и кожи. Что он не похож на твоих кузенов Микки и Джекса? Не похож на твоего брата? Твоего отца? Грин была фамилия матери.

– Он сын моего отца?

– Я точно не знаю, Аня. Но обустроил для него все. Школу. Квартиру. Сделал это по велению твоего отца.

Я почувствовала себя неловко.

– Вы не имели права скрывать его от меня. – Эта фраза казалась мне нелепой в рассказах или фильмах, когда ее выкрикивают, услышав ужасные новости, но я почувствовала потребность в ней. (Конечно, она могла быть связана с ушибленной головой.)

– София Биттер сказала, что Саймон Грин помог с планом по отравлению прошлой осенью.

– Саймон хороший парень, – ответил мистер Киплинг. – Он бы никогда не сделал ничего подобного. Я знаю его целую жизнь.

Я посмотрела на седую голову мистера Киплинга. Мне она нравилась. Она была одной из немногих постоянных хороших вещей в моей жизни. Надо сказать, то, что я намеревалась сделать, было нелегко.

– Я считаю, вы сделали непростительную ошибку в суждениях, мистер Киплинг, и я никоим образом не могу оставить вас работать на меня.

Мистер Киплинг поразмыслил над моими словами.

– Я понимаю. Аня, я понимаю.

В комнату вбежала кошка Саймона.

– Сюда, Koshka, – позвал мистер Киплинг. Кошка настороженно подошла и мистер Киплинг заманил ее в переноску, стоящую на кровати Саймона. – Саймон Грин во время звонка попросил позаботиться о кошке, – объяснил мистер Киплинг.

Я ушла из квартиры. Мистер Киплинг не пытался меня остановить.

***

– Ну так что дальше?- спросил у меня Толстый, когда мы на троллейбусе пересекали бруклинский мост на Манхэттен.

Я покачала головой. После бесплодного дня садилось солнце, я была ошарашена. Я хотела себе большую сцену, где столкнулась бы с Микки и Саймоном, и может быть только один из нас не вышел бы оттуда живым. Вместо этого они оба исчезли.

– Я удивлена побегом Микки, – призналась я.

– Мы не знаем, что ему наговорила София, – сказал Толстый. – И тебя не было рядом, чтобы бы следовать за ними, но на данный момент агенты продаж довольно-таки разочарованы в нем. – Толстый покосился на меня. – Ребенок, не куксись. Когда это все отдалится, конец будет хороший и счастливый. Ты учуяла протухшие яйца, отправила их паковаться и все живы.

– Исключая Лео.

– Господь прибрал его душу. – Толстый перекрестился. – Я говорил тебе, что твой отец гордился бы тобой. Он не верил в насилие.

Кажется, я фыркнула.

– Иногда он его применял, но только в крайнем случае.

– Лишь потому, что Микки сбежал, я не желаю «Шоколаду Баланчина» смерти. Не хочу, чтобы папина компания погибла, – сказала я. Я понимала, что отъезд Микки и Софии сделал «Шоколад» более уязвимым.

– Ключевая проблема сейчас – это как можно быстрее установить руководство. Тут мы не можем проявить инакомыслия.

– Толстый, ты думаешь работать лучше Микки?

– Никто не может быть уверен, Анни. Но если ты утвердишь меня, я буду лучшим главой. Я честен и лучше всех знаю шоколадные проблемы.

Это правда. Толстый успешно содержал свой бар в течение многих лет и знал всех игроков. Это сейчас я поняла, что Юджи Оно и Микки попросту льстили, предлагая мне управлять фабрикой. Из-за того, что я была молодой и невежественной, они смогли бы использовать меня в собственных целях. Я позволила себе прельститься и все закончилось глупо.

– Почему тебя заботит, не займу ли я вдруг место?

– Ты не знаешь шоколадный бизнес, но рядовых не интересует, чего ты знаешь или не знаешь. Они помнят твоего отца, видят в новостях твое лицо и я признателен тебе за поддержку.

– А если я вернусь, что со мной случится? – голос мой звучал как у ребенка или подростка.

Мы перебрались через Бруклинский мост. Толстый положил на мое плечо руку.

– Взгляни, Анни. Осмотри этот город. В нем может произойти всякое.

– Не со мной. Я Аня Баланчина. Первая дочь шоколадной банды. У меня есть имя и послужной список при себе.

Толстый погладил свою бородку.

– Это ничем не хуже. Закончи школу, ребенок. Затем приходи ко мне. Я приготовлю тебе работенку, если ты до сих пор будешь хотеть. Изучишь приемы. Может, выяснишь, как они это делают в Москве.

В этот момент мне нужно вылазить с троллейбуса, пересесть в автобус, идущий до окраины. Толстый сказал, что завтра собрание в Бассейне, и что он будет очень признателен, если я приду.

– Не уверена, что хочу вернуться, – сказала я.

– Да, это я вижу. Вот что тебе нужно сделать. Укладывайся спать, а когда проснешься утром, спроси себя, на что это похоже – навсегда освободиться от «Шоколада Баланчина». Твой брат мертв, актеры сбежали. Ты придешь завтра ко мне и я дам гарантии, что никто больше не обидит тебя или сестру снова.

Добралась я до квартиры около десяти. Дейзи Гоголь, Нетти и Вин уже ждали меня, никто не выглядел довольным.

– Мы должны немедленно отвезти ее в больницу, – заявила Нетти.

– Я в порядке, – ответила я и рухнула на диван. – Утомилась, но в порядке.

Дейзи Гоголь стрельнула в меня злым взглядом.

– Я могла бы остановить тебя, но не хотелось причинять боль. Не привыкла, чтобы защищаемые толкали меня.

Я извинилась перед Дейзи.

– В больнице сказали приглядеть за ней, чтобы убедиться, что она не ляжет спать. – Нетти поднялась с дивана и скрестила руки на груди. – Я бы приглядела, но даже видеть ее не желаю.

– Это сделаю я, – вызвался Вин, явно не в восторге от этой задачи.

– Послушай, Нетти, не сердись. Думаю, я нашла того, кто пытался нас убить. – И затем я рассказала всем, что узнала за этот день.

– Ты не можешь продолжать в том же духе, – читала мне нотации Нетти. – Сбегать и не говорить никому, куда направляешься и что случилось. Я устала от этого. И для отчета, я не хочу кончить как брат или, – ее голос несколько сорвался – еще и как сестра, Анни. – Я встала обнять ее, но она вырвалась, выбежала в коридор, а оттуда в свою спальню. Секундой позже донесся хлопок двери.

– Я повернулась к Дейзи.

– Можешь пойти домой, если хочешь.

Дейзи мотнула головой.

– Не могу. Мистер Киплинг велел мне оставаться на страже всю ночь. Он был крайне обеспокоен твоей безопасностью.

– Отлично, но знай, что этим днем я уволила мистера Киплинга.

– Да, – отвечала Дейзи, – это он тоже сказал. Он сообщил, что лично покроет мою зарплату.

Дейзи направилась в прихожую занимать пост наблюдения.

Я обратно присела на диван. Вин пришел с кухни и принес банку замороженного горошка для моей головы.

– Кажется, для него уже слишком поздно, – сказала я.

– Для замороженного горошка никогда не поздно, – бодро объявил Вин.

– Ты тоже на меня злишься?

– С чего бы? Просто с того, что ты подвергла свою жизнь опасности и никому не сказала, что и где собираешься делать? С чего бы мне волноваться? Я не волнуюсь за тебя.

Он приложил к моей голове горошек, как часто я сама прикладывала его к голове Лео. Я чуточку поморщилась от холода и потянулась поцеловать его, но голова моя весила целый пуд. Я снова легла на подушку.

– Прости, – сказала я.

– Думаешь, я страстно желаю быть поцелованным тобой? На данный момент ты ужасающе изуродована. – Он склонился для легкого и сладкого поцелуя. – Ну что мне с тобой поделать? – Его голос был мягким и низким.

Поскольку мне пришлось бы разбираться со всем самой, я решила описать затруднительные события дня, заканчивая просьбой Толстого отречься от любой руководящей должности в «Шоколаде Баланчина».

– Разве это так ужасно? – спросил Вин. – Что он сказал по существу, так это то, что ты можешь уходить.

– А как же Лео? Как же папа? – спросила я.

– «Шоколад Баланчина» никоим образом не сможет их вернуть, Анни.

Хороший совет. И по правде говоря, самый быстрый способ уничтожить «Шоколад Баланчина» и наследство отца – каковым и являлось его дело – ввязаться в войны с Толстым за главенство. Да и в любом случае, что я знаю о ведении бизнеса?

Я передвинула банку с горошком так, чтобы он закрыл мои глаза. Даже они, казалось, болели. Побыть в холоде и темноте – значит, чувствовать покой.

***

В Бассейне я не была с тех пор как готовила речь перед отправкой в Свободу в прошлом году. Помимо Толстого так много людей, которых я знала, были мертвы, сбежали или находились в тюрьме, в то время как все остальные были смутно и приблизительно знакомы, я не знала никого из них лично. Такова черта всех преступных семей – вам не следует ни к кому слишком привязываться.

Толстый попросил меня объяснить исчезновение Микки и причастность Софии к отравлению и нападениям на мою семью, что я и сделала. Затем заявила, что поддерживаю Толстого в его желании стать временным главой семьи Баланчиных. Этому настрою сопутствовали прохладные овации. Толстый выступил с краткой речью своего видения семьи. Видение его не отличалось от видений предыдущих глав: в основном мысли о поддержании качества продукции и ограничении задержек поставок, и т.д. Наконец Толстый открылся присутствующим для вопросов.

Ко мне обратился мужчина с курчавыми усами и в круглых очках:

– Аня, я Пип Баланчин. Меня интересуют твои делишки с новым окружным прокурором. Она, кажется, против шоколада?

– Не особо, – ответила я. – Единственное, что ее волнует – это деньги и продвижение.

Мужчина рассмеялся над моим суждением.

Черный мужчина с красной индейской трубкой в волосах:

– Ты парень хороший, Толстый, но ты содержишь ресторан. Ты всерьез думаешь возглавить семью Баланчиных?

– Да, – отвечал Толстый, – подумываю. Потому что лично я устал от беспорядка. Бизнесу это ничем не помогает, и уж конечно, шоколаду. Думаю, мы сами снизили продажи. Отравление может стать возможностью перестроить бизнес, но…

Встреча продолжалась дальше, хотя мое присутствие едва ли казалось необходимым. Дейзи Гоголь стояла позади меня, что было традицией на подобных встречах, и изредка меня подталкивала. Но что я могла сказать? По правде говоря, часть меня была по-настоящему счастлива от управления компанией Толстым.

Может быть, я и узнала кое-что о какао, но до сих пор еще оставалось много других аспектов бизнеса, которых я не знала. И бесконечные враки Юджи Оно о том, чтобы мне стать катализатором подбрасывали дровишек – быть катализатором мне не хотелось. Я пыталась позвонить ему за день перед конфронтацией на счет всего того, что сказала София Биттер. У меня до сих пор оставалось много вопросов. Он помогал в заговоре против Лео из любви к Софии или от ненависти ко мне, или у него имелись вообще другие причины? Он и вправду верил во все сказанное или охотился на меня, молоденькую и восприимчивую к лести? Что он знал о Саймоне Грине? Но по имевшемуся номеру Юджи нас не связывали. Такой загадкой прежде он для меня не был.

Я сидела на дне пустого бассейна и позволила воспоминаниям течь. Я думала о Мексике. Вода там была такой голубой. Я задалась вопросом, как там Тео. Я была слишком смущена, чтобы связаться с ним. Сделай я это по телефону, мне бы пришлось столкнуться с одной из могучих женщин Маркесов. А письмом казалось невозможным – я не слишком хороша в словах.

Мужчина с курчавыми усами обернулся ко мне.

– Аня, ты планируешь посовещаться с Толстым? Мне приятно знать, что хотя бы один из детей Лео Баланчина в деле.

Я обещала приглядывать за кузеном. Затем из уважения склонила голову перед Толстым.

– Аня знает, моя дверь всегда открыта для нее, – ответил Толстый. – А когда она подрастет и узнает больше, ее участие в бизнесе станет больше, чем она даже желает.

Вскоре собрание закончилось. Мое отречением было кратким и бескровным. А мистер Бири сказал бы: «как у венецианского купца, а не Макбет».

ГЛАВА 17

У МЕНЯ ПОЯВЛЯЮТСЯ СОМНЕНИЯ

Накануне Пасхи мы услышали новости от Софии и Микки. Они основались в Бельгии, где планировали открыть новый филиал шоколада Биттеров. На снимке, добытом Нетти, я заметила, что свита их включала однорукого гиганта. Казалось обоснованным предположением, что это мужчина, которого я искалечила в Гранья-Манана и который чуть не истек кровью до смерти в мексиканском дождевом лесу. Пока что на моей душе не было черной метки убийства.

Пасхальным воскресеньем мы с Нетти пошли в церковь. Даже для полубывшей католички с кризисом веры Пасха была слишком значимым праздником, чтобы его пропускать. Дейзи Гоголь отлучилась домой, да и вряд ли охрана понадобится, ведь София и Микки в Бельгии, а Джекс до сих пор в тюрьме. Нетти и я будем в безопасности, только если окажемся последними женщинами в мире. Разве не папочка однажды сказал: тот, кто выживет – победит? Хотя кого заботит, что он там сказал.

Мне всегда нравилась пасхальная литургия. Я обожала горящие свечи и обновление тематики дня. Но в этом году я чувствовала себя оторванной от всего этого. Я больше не могла, ну просто не могла заставить себя верить и дальше. Во время воспроизведения обетов крещения это чувствовалось сильнее. Священник спрашивал прихожан: «А вы обращаетесь ко Христу»? Достаточно просто. Да, конечно, я думала, что обращалась. Затем священник произнес: «Вам нужно покаяться в грехах»? Тут возникло затруднение. Мой список прегрешений был длинен, и большинство из них я совершила с умыслом. Например, могла ли я честно сказать, что раскаялась за отрубленную человеческую руку? Если бы не я, он убил бы нас с Тео.

Несмотря ни на что, я рада оказаться живой. И уж точно рада, что Тео жив. И ближе к концу литургии, когда мы все должны были вновь и вновь сказать «Я верю и доверяю Ему», я произнесла, потому что все вокруг меня это повторяли. Я молилась и была набожной, но куда это меня завело? Мои родители умерли. Лео умер. Бабушка умерла.

Имоджен умерла. Я не окончу школу. У меня есть судимость. Иногда мне казалось, что вся моя жизнь была предрешена в миг моего рождения, и если это так, то какой прок в религии и молитвах? Можно делать, что хочется. Спать с кем хочешь в субботу. Спать в воскресенье.

В этот момент на меня посмотрела Нетти.

– Я люблю тебя, Анни, – сказала она. – Я так тебе признательна. Пожалуйста, не будь букой.

Я мотнула головой.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я. Это единственная вещь, в правдивости которой я уверена.

***

После церкви мы отправились домой пешком. День в конце марта был влажным и серым, хотя тусклое пятнышко солнца пробивалось через маленькую прореху в небе. В теплом пальто мне стало жарковато, поэтому я его расстегнула.

– Этим летом я хочу обратно в лагерь для одаренных, – объявила Нетти на середине пути.

– Хорошо. Ты съездишь.

– Но ты выглядишь… – она подыскивала слово, – плывущей по течению, Аня, и злой, меня беспокоит оставлять тебе в одиночестве.

– Нетти! – Я уже стала для нее как Лео? Кем-то, кто нуждается в присмотре? – Нетти, у меня есть друзья. И интересы. Иди к своей судьбе. В лагерь гениев.

– Под интересами ты подразумеваешь исполнение вендетт? – спросила Нетти.

– Нет!

– Послушай, Анни, – мягко сказала Нетти. – Лео мертв. А запланировавшие это люди сбежали. Вин пойдет в колледж, и он самый славный парень в мире, но ты должна быть готова повстречать кого-то нового. Скарлет родит и, возможно, выйдет за Гейбла Арсли. Ты уволила мистера Киплинга и мистера Грина. Все поменялось, а ты должна быть готовой двигаться дальше.

Конечно, моя мудрая сестренка права. Но что мне делать? Я не хотела растрачивать всю жизнь на противостояние закону – в или вне «Свободы», пока не стану слишком взрослой для отбывания срока там, а потом в Рикерсе или куда там отправляли совершеннолетних женщин-рецедивисток. Я не хотела кончить как Джекс или папа, в случае если соглашусь на предложение Толстого. Но, по правде говоря, я изначально не была приспоблена ни к чему другому. Я разбиралась немного в шоколаде и немного в организации преступников, и ношу печально известную фамилию. Что еще к этому прибавить?

– Так, – продолжила Нетти, – если хочешь, я останусь и помогу тебе летом…

– Нетти, я хочу, чтобы поехала! Конечно, этого я и хочу.

Нетти заглянула мне в глаза и кивнула.

– Может, тебе стоит увидеться с доктором Лоу?

Я покачала головой.

– Она спрашивает о тебе при каждой встрече.

Я снова покачала головой.

– Она просто пытается быть милой.

Мы с Нетти поднимались в лифте. Добравшись до нашего этажа, мы обнаружили дверь квартиры приоткрытой.

Я вытянула руку.

– Стой, – сказала я Нетти и вытащила из-под пальто мачете.

Глаза Нетти расширились.

– Может, нам стоит сбежать? – шепнула она.

Я не из тех, кто сбегает. Я приказала ей оставаться в коридоре, возле пожарной лестницы.

– Если услышишь мой крик, беги по лестнице быстро, как только можешь. Беги домой к Вину. Ни с кем не заговаривай, пока не очутишься на месте.

Нетти кивнула.

Входная дверь распахнулась настежь.

Там стоял призрак.

Я почувствовала как теряю сознание.

– Анни, – заговорил призрак и обнял меня.

Призрак оказался из плоти и крови.

– Лео, – произнесла я. – Лео, Лео. – Голова запульсировала и стало трудно дышать. Я схватила его щеки в ладони, тыкая и щипая его, дабы убедиться, что он настоящий. – Но как? – промямлила я. – Как? – Я взглянула в светло-голубые глаза Лео. Я запустила руку в его волнистые черные волосы. Уткнулась лицом в грудь, почувствовать его запах.

– Я инсценировал свою смерть, чтобы вернуться в Нью-Йорк, – сказал Лео.

– Ты что? – необычно ему так говорить.

– Я так скучал по дому, Анни. Очень сильно скучал по тебе и Нетти. И мне было слишком скучно. Я не мог там больше оставаться. Пожалуйста, не будь злюкой.

Дышать становилось все труднее. Я была на грани обморока.

– О, Лео, не говори так. – Это вызовет больше проблем, чем я могла вообразить, но сердце мое переполнилось. – Нетти! – прокричала я. – Иди сюда!

Нетти вышла с пожарной лестницы.

– Лео? – спросила она и упала в обморок.

Мы с Лео подняли ее на руки и занесли внутрь.

В гостиной были Саймон Грни и девушка-японка, которую я не узнавала.

Я сердито уставилась на Саймона.

– Что вы здесь делаете?

– Он помог мне все спланировать, – сказал Лео. – Я связался с Саймоном Грином после того как Юджи сообщил о твоем отъезде. Не хотелось оставлять Нетти в одиночестве.

Это значило, что нападение на Лео было фальшивым? Но я же знала, что нападения на Нетти и меня были настоящими. Зачем определять фальшивое нападение в один день с двумя настоящими? Что это означало?

Я села на наш диван.

– Саймон, почему вы мне не рассказали, что Лео жив?

Саймон снял очки и протер их о рубашку.

– Я полагал, что ты не поверишь мне. Из-за ужасного совпадения с покушениями на тебя и Нетти. Я догадался, что Софии каким-то образом стал известен план, и она использовала его в свою пользу.

Японка приветливо мне улыбнулась. Она явно была взрослой женщиной, но ростом с ребенка, без грудного говора и с руками-веточками.

– Мне жаль, – сказала я. – Кто ты?

– Это Норико, – сообщил Лео. – Она не очень хорошо говорит по-английски, но учится. Она племянница Юджи Оно. И моя жена.

– Вы поженились? – это было слишком. – Лео?

Норико протянула руку. На ней было серебряное кольцо.

Нетти очнулась.

– Лео? – спросила она. – Лео? – Нетти заплакала.

– О, Нетти, пожалуйста, не на надо. – Лео вытер рукавом ее слезы. Он сел с ней на диван и они обнимались долго-долго.

Я встала, чтобы оставить им немного пространства. Хотя я была рада обнаружить, что Лео жив, позволить себе эмоции я не могла. Слишком много вещей нужно было выяснить. Я вышла на балкон и ко мне направился Саймон Грин.

– Вот видишь, Аня, я никогда не планировал чего-то, что причинило бы боль тебе, Нетти или Лео.

– София Биттер сказала, что ты помог ей с планом по отравлению, – сказала я ему.

– Это не я!

– Зачем ей это говорить, если это неправда?

– Она лгунья, Аня, наверное, просто пыталась прикрыть свои тылы. Ткнуть пальчиком на самого уязвимого, по ее мнению.

Я посмотрела Саймону Грину в глаза, похожие на Лео и папины.

– Кто вы? – прошептала я.

– Я сам не уверен, Аня. Но могу сказать, во что я верил. – Он взял меня за руку. – Я верил, что твой брат. Верил, что именно поэтому твой отец позаботился обо мне.

– Он знает? – я указала на Лео.

Саймон Грин покачал головой.

– Нет. Глава семьи ты, и тебе решать, когда рассказать Лео и Нетти.

Я сказала ему, что ценю это.

– Так почему Лео обратился за помощью в инсценировке смерти к вам?

– Он не обращался ко мне. – Саймон Грин рассказал, что начал строить планы по вызволению Лео из Японии, как только узнал о моем отказе Юджи Оно.

– Я и не думал, что там он будет в безопасности.

Не удивлюсь, если я не так поняла слова Лео: он заявил мне, что решил инсценировать собственную смерть, правильно?

Я спросила, знал ли мистер Киплинг.

Саймон Грин мотнул головой.

– Почему папа даже не рассказал нам о вас?

– Подумай сама, Аня. Я на восемь лет старше Лео. Думаю, отец даже и не знал обо мне, пока мама не умерла.

Папа должен был рассказать нам.

– Твой отец хороший человек, – продолжили Саймон Грин. – Но он просто человек.

Я отвернулась от города и посмотрела через стеклянные двери в жилую комнату, где Лео представлял Нетти своей жене. Жене!

Саймон Грин взял меня за руку.

– Я хочу, чтобы ты поверила мне, Аня. Я хочу быть твоим партнером. Братом, каким не способен быть Лео. Хочу, чтобы ты почувствовала себя свободнее, переложив бремя на мои плечи.

Я покачала головой.

– Почему нет? Ты не видишь, что я рисковал всем, спасая Лео? Ты должна понимать, что я для тебя сделал.

– Для меня это слишком. Просто дайте мне немного времени, – умоляла я. – Нам нужно что-то сделать с законностью ситуации Лео. Он не захочет прятаться в квартире. И уж конечно мы не можем навсегда оставить его в изгнанниках.

Саймон Грин согласился.

– После Пасхи я схожу к Берте Синклер.

– Может, мистер Киплинг поможет? – предложила я.

– Да, думаю, это можно организовать.

***

Когда Саймон Грин ушел, а все прочие уснули, я пошла на кухню. Спать не хотелось. Вину звонить было слишком поздно (он с матерью посещал колледж в Коннектикуте), да даже если бы и не поздно было, начать объяснения обо всем случившемся за этот день я не могла.

Я налила стакан воды из-под крана и уселась за стол. Кухня казалась необычайно блестящей. Комната стала другой, чем днем. Как-то появилось больше цветов, мой разум даже переполнился. После возвращения Лео мне нужно было решить много вопросов.

Я сжала руки и склонила голову. Благодарю, Господи, за возвращение моего брата. Спасибо тебе.

– Я верю в Него и доверяю Ему, – прошептала я.

В этот миг в комнату вошел Лео в пижамных штанах и белой футболке.

– Анни, – сказал Лео. – Я думал, ты спишь. Он сел напротив меня.

Я сказала, что надеялась его не разбудить.

– Ты всегда будишь меня. Как той ночью с Гейблом Арсли. Я всегда к тебе прислушиваюсь.

Я улыбнулась ему.

– Лео, как вы с Норико добрались до Америки?

– Самолетом, – ответил Лео. – Нас встретил Саймон Грин.

Вопросов еще у меня было много, но я не хотела заваливать ими Лео.

– Лео, можешь мне кое-что разъяснить? Юджи Оно сказал мне, что твоя жена из рыболовецкой деревушки и что она убита с тобой. Они ни разу не упоминал, что она его племянница.

Лео пожал плечами.

– Норико из рыбацкой деревни. Я стал жить с ее семьей примерно в октябре, когда Юджи Оно сказал, что жить с монахами стало небезопасно. Норико дочь сводного брата Юджи Оно.

Юджи Оно перевез Лео? Он никогда об этом не упоминал. Если это правда, то это не соответствует представлению Саймона Грина об Юджи Оно, другими словами, Лео стало небезопасно с тех пор как я отказалась от предложения Юджи. А чей прах мы получили?

И зачем Юджи Оно врать насчет трупа Норико? Я тряхнула головой. Нужно поговорить с ним, но он был до сих пор недоступен и не пытался связаться со мною.

Я схватила голову брала и расцеловала в обе щеки.

– Лео, скажи мне вот еще кое-что. Ты считаешь Юджи Оно хорошим человеком?

– Да. Но я не виделся с ним долгое время. Где-то в январе он ушел в затворничество. Норико думает, что он подхватил во время путешествий болезнь. Об этом не знает никто из его семьи, а сам Юджи очень скрытен.

Я схватила Лео за руку. Мне все еще казалось удивительным видеть серебряное кольцо на его безымянном пальце.

– Лео, ты очень сильно влюблен в Норико?

– Да! Я люблю ее больше всех, кого встречал, кроме тебя и Нетти.

– За что?

– - Ну, я думаю, она самая красивая девушка в мире исключая тебя и…

Я его перебила.

– Меня и Нетти, я знаю. И я соглашусь. Она очень красивая. За что еще, Лео?

Выражение лица Лео стало серьезным.

– Дело в том, Анни, что она не относится ко мне как к тупому. Ты, может и не поверишь, но она считает меня умным. – В уголках его глаз стояли слезы.

– Мне жаль, Анни. Прости за неприятности, причиненные прошлой весной. Я знаю, что ты для меня сделала. Юджи Оно сказал, что ты даже отправилась из-за меня в тюрьму.

Я сказала ему, что сделала бы это снова. Он мой брат и я все для него сделаю.

– Лео. Юрий умер, а Микки сбежал. Но нам надо как-то договориться с властями, чтобы вы с Норико жили мирно.

Лео кивнул.

– Может, придется недолго отсидеть в тюрьме.

– Хорошо, – сказал Лео с такой невозмутимостью, с какой бы я сама не смогла, но меня взволновало, а понял ли он, что сказал. – А пока может Норико остаться с тобой и Нетти. Вам придется позаботиться о ней.

– Конечно, Лео. Она мне как сестра.

Мир действительно удивительное место. Мой день начался с одной сестрой, а закончился с сестрой, невесткой, братом и сводным братом.

Мой день начался без веры, а сейчас сердце буквально переполнилось ею.

ГЛАВА 18

Я ПОСЕЩАЮ ШКОЛЬНЫЕ ТАНЦЫ; НИ В КОГО НЕ СТРЕЛЯЮТ

В обмен на умеренного размера взятку для кампании по переизбранию Берты Синклер Лео получил семь месяцев заключения в Гудзонской психиатрической лечебнице и два года испытательного срока. Он выйдет на день Благодарения.

В третью апрельскую субботу мистер Киплинг, Дейзи Гоголь, Норико и я отвезли Лео. Он поцеловал свою жену (жену!), помахал остальным, и случилось что случилось. Норико проплакала всю трехчасовую поездку обратно. Мы пытались успокоить ее, но она почти не говорила по-английски, а мы – по-японски, поэтому сомневаюсь, что мы толком помогли.

Так уж совпало, что в этот вечер выпускной. Идти я туда не хотела, но Вин убедил меня искупить прошлогоднюю катастрофу

– Думаешь, они позволят мне войти на территорию кампуса? – спросила я его. Он напомнил мне, что технически в прошлый раз меня не выгнали.

Я не удосужилась сходить в магазин за платьем, поэтому зарылась в старые вещи бабушки и мамы. Я выбрала темно-синее платье с очень короткими рукавами, высоким вырезом и низкой спиной. Я решила, что платье годится, но завидев меня, Норико закричала:

– Нет!

– Нет? – переспросила я.

– Плохо, – сказала она, расстегивая сзади застежку. – Старая леди.

Норико зашла в комнату Лео и вернулась с белым платьем. Платье было обшито кружевом и вероятно, оно было приличной длины для Норико, но коротким для меня. Я бы смотрелась в нем как поехавшая невеста.

– Ты надень это, – сказала Норико. Она улыбалась. Это была первая улыбка за весь день, я вспомнила про обещание Лео заботиться о его жене. Но я даже вопрос с платьем решить не смогла, поэтому согласилась надеть это.

Я посмотрелась в зеркало. В лифе платье было немного тесноватым, но в остальном сидело на удивление хорошо.

Норико подошла поправить пояс, завязываемый сзади.

– Такая милая, – сказала Норико. Я покачала головой. Нетти пришла посмотреть на меня.

– Ты выглядишь, – она сделала паузу, – безумно, но привлекательно. Безумно привлекательно. – Она поцеловала меня в щеку. – Вину понравится.

Вин встретил меня у квартиры. Он прикрепил мне на запястье бутоньерку из орхидей. Я ожидала, то он пошутит на счет моего чокнутого платья, но он казалось не заметил, что что-то не так.

– Выглядишь прекрасно, – сказал Вин. – Надеюсь, в этот раз никто не будет стрелять. Будет тяжело удалить с платья кровь.

– Я думаю, технически еще рано для таких шуток.

– О, когда наступит нужный момент?

– Вероятно, никогда. Интересный выбор пиджака, кстати. – Пиджак был белым с черной окантовкой. Летний. Потрепанный.

– Под интересным ты подразумеваешь, что не одобряешь? Потому что люди из стеклянных домов, я говорю о людях, идущих на бал одетыми как невеста, не должны…

– Я этого не говорила. Это, хм, неожиданно.

Он сказал, что старый пиджак потерялся в госпитале в прошлом году. Я ответила, что наверняка его стащили.

– Тогда это все объясняет. Этот пиджак моего отца. Он универсально сочетался с белыми и черными галстуками. Я выбрал белый, так меня никто не спутает.

На выпускном мои одноклассники, кажется, были рады видеть меня, поэтому администрация стерпела мое присутствие. Тема бала была «Будущее», но у организационного комитета отсутствовали миростроительные навыки, они не смогли придумать, как выразить тему в декорациях. Пригоршня украшений с отражающими поверхностями, часы и большой цифровой баннер, гласящий «А ГДЕ ТЫ БУДЕШЬ В 2104»? В лучшем случаем, их видение будущего можно назвать расплывчатым, я находила это тревожным звоночком. Без понятия, где я буду в следующем году, а уж тем более через двадцать лет. По правде сказать, первое, что приходит в голову – я буду мертва. В 2104 я, возможно, умру.

Из болезненных размышлений меня вырвала Скарлет. Она была уже примерно на восьмом месяце и выглядела замечательно и трагично в своем огромном розовом платье. Она пришла одна. Вин применил ее компанию, чтобы убедить меня пойти на эти глупые танццльки.

– Анни, это платье мне нравится! – Конечно, оно ей понравилось. Скарлет и Норико сблизились сразу же после знакомства. Скарлет поцеловала меня, а Вин ушел за напитками.

– Я так рада, что ты пришла. Лео отправили в Олбани без хлопот?

Я кивнула.

– Как ты? – спросила я.

– Ужасно, – ответила она. – Мне не следовало приходить. На выпускном нет ничего отвратительнее гигантской беременной девушки. Ненавижу свою одежду и я слишком громоздка для танца.

– Неправда.

– Ну кто захочет танцевать со мной помимо Арсли?

Я сказала, что я бы с ней потанцевала, но Скарлет замотала головой.

– Нам не двенадцать лет, Аня.

– Не жалей себя. Директор обстреливает меня ужасными взглядами, а их тема будущего нервирует.

Скарлет неуверенно рассмеялась.

Вин вернулся с напитками.

– Я буду танцевать с тобой, – сказал он Скарлет.

– Да что я, старая дева, раз все меня жалеют? – спросила Скарлет с притворным ужасом.

– Нет. Она ненавидит танцы, – указал на меня Вин. – А я пожалел беременную девушку, а не старую деву. Пойдем. – Вин подал ей руку. – Серьезно, это приятно – танцевать с тем, кого не нужно улещивать.

– Я оставляю это на тебя, – она вручила мне напитки. Я смотрела им вслед.

Даже будучи беременной, Скарлет двигалась изящно. Я наблюдала за ними с легкой усмешкой, хотя не могла не призадуматься. Живот Скарлет напомнил мне, что я пропустила год, занимаясь… Ну, вы знаете, чем я занималась. Попросту говоря, я пропустила год, занимаясь другими делами. Я все еще поражалась горечи и сладости происходящего, когда возле меня сел Гейбл Арсли.

– Аня, – поздоровался Гейбл.

Я кивнула и попыталась не смотреть на него. Не устанавливала зрительный контакт как с диким животным в надежде, что Гейбл уйдет.

– Не ожидал увидеть тебя здесь.

– Я приглашена, – ответила я.

– Я не хотел обидеть. Я… хочу поговорить о Скарлет и мне.

Я взглянула на него краем глаза, затем подняла брови.

– Почему во всем мире именно я должна это делать?

– Потому что она носит моего ребенка! Потому что она ведет себя неразумно. – Он помолчал. – Я знаю, если ты скажешь ей простить меня, она так и сделает.

Я покачала головой.

– Мне это не нравится, Арсли. Ты продал мою фотографию. Это был последняя капля в твоей длинной череде проступков.

– Я сделал это только потому, что мне нужны были деньги, – запротестовал Гейбл.

– Мне стало легче.

Гейбл схватил меня за руку.

– Не прикасайся, – я вырвала руку. – Серьезно, не надо.

Гейбл снова взял меня за руку. Я ощутила его металлические пальцы даже сквозь перчатку.

– Мне не хочется устраивать сцен, – я выдернула руку.

– Заставь Скарлет выйти за меня, – впал в безумство Гейбл.

– Я не буду этого делать.

– Скажи ей, что простила меня!

– Но я не простила, Арсли.

Арсли упал обратно на свое место. Он скрестил руки.

– Я все еще могу подать на тебя в суд, знаешь ли. Я хочу это сделать. Тогда мне не придется снова работать. У меня будет куча денег, чтобы заботиться о Скарлет и ребенке.

– Как благородно с твоей стороны. Послушай, Гейбл. Если хочешь судиться – судись с Софией Биттер. На ней лежит ответственность за отравления.

– София Биттер? – переспросил Гейбл. – Кто это?

Вин и Скарлет вернулись к столику.

– Привет, Арсли, – сказал Вин резко.

– Он тебе мешает? – спросила Скарлет.

Мило, мои друзья считали Гейбла Арсли способным причинить что-то кроме досады. Под возмутительным платьем Норико на моем бедре был привязан любимый сувенир из Мексики.

Гейбл поднялся и захромал в свой уголок, откуда он явился.

Заиграла медленная песня и Скарлет настояла на том, чтобы мы с Вином потанцевали хотя бы раз.

– Это же выпускной, ребята!

На танцполе Вин прижал меня к себе и на мгновение я вообразила, как провела бы год, если бы все было по-другому.

Я почувствовала как он напрягся, нащупав бедром мачете.

– Ты всегда держишь его при себе? – спросил Вин.

Я покраснела.

– Мне жаль. Но оно мое, Вин.

Он кивнул.

– Я просто дразню. Я знаю. – Он убрал с моего лба локон.

– Мачете или Дейзи Гоголь, – пошутила я. – На этом балу никто не будет стрелять в моего парня.

Вин постучал по мачете через ткань платья.

– А я удивился, чего это ты так настаивала войти через черный ход.

– Металлодетектор.

– Ну, я это понял. Хочу быть в твоей жизни очень долго и упростить для тебя все своим существованием.

Эта песня сменилась более быстрой, в этот момент Вин согласился, что мы оба пережили достаточно. Скарлет планировала заночевать у меня, поэтому мы с ней пошли дожидаться автобуса.

Снаружи многие парни были в черных пиджаках, но только мой – в белом.

ГЛАВА 19

Я ВЫПУСКАЮСЬ; ЕЩЕ ОДНО ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Ранним маем, пока Нетти готовилась к экзаменам, а мои ровесники подгоняли по размеру выпускные шапочки и мантии, я сдавала экстерн. Тест проводился в нью-йоркском отделе образования на Западной пятьдесят второй улице. Из сентиментальности я надела старую униформу Троицы. В комнате без окон я украдкой поглядывала на других тестируемых. Они не выглядели особо глупыми, забитыми или даже старыми, но мне стало интересно, что их привело в это комнату. Каких ошибок они наделали? Доверились не тому? Родились не в то время и у плохих родителей? Кажется, настроена я негативно. Может, окончание школы в классе без окон и со сломанным кондиционером не так уж и ужасно. Эти люди хотя бы прошли через невзгоды и вышли с другой стороны.

Мистер Киплинг нанял мне репетитора, и, несмотря на то, что в учебе я не усидчива, тест решился довольно легко. Прошла я или нет, узнать можно только через три-четыре недели, но все прошло результативно и хорошо, что ознаменовало для меня окончание школы. Немного разочаровывающе, да? В прошлом году моя доля конфликтов и поступков достигла апогея. Ради развязки осталось выстоять чуть-чуть. В развязке ударов судьбы не получают. ( В заданиях был раздел с литературными терминами, если вам интересно.)

Дома меня ожидало сообщение по электронной почте. Мне стало стыдно, когда я увидела мексиканский домен. Ответственность за рану Тео частично лежала на мне, поэтому я была слишком смущена, чтобы писать или звонить Маркесам. Приличный человек нашел бы способ послать весточку.

Дорогая Аня,

здравствуй. Надеюсь, ты не забыла своего лучшего друга Тео. Я пишу тебе, потому что ты не пишешь мне. Зачем ты зацикливаешься на обстоятельствах? Разве ты не знаешь, что твой лучший друг Тео скучает по тебе? Не волнуешься о нем?

Думаю, ты захочешь узнать, как я поживаю. Но, наверное, спросить тебе стыдно.

Ладно, ты должна прочувствовать вину, Аня, потому что я был очень болен, чуть не умер.

С прошлой недели мне не разрешают возвращаться в сады. А мне уже лучше. Сестра, мама и бабушки невыносимы, это ты вообразить можешь.

Мы узнали, что кузина София покушалась на твою и мою жизни. Она всегда была странной женщиной и по многим причинам нелюбимой в нашей семье, я с удовольствием распишу тебе их лично. ( Это приглашение, может, однажды, ты его примешь.) Но пишу я тебе по следующей причине: бабушки считают себя виноватыми в покушениях на твою жизнь. Они думают, что недолюбили Софию. ( Они полагают, что все беды в мире из-за недостатка любви.) Чтобы загладить вину, они велели переслать тебе рецепт горячего шоколада от казы Маркесов. Я перевел его, но не художественно. И приукрасил его там, где посчитал смешным (смотри вложение). Бабушка напоминает, что это очень крепкий и древний рецепт, бодрящий тело и дух. «Пожалуйста, Тео», умоляла она, «убедись, что она знает: рецепт не должен попасть в дурные руки».

Аня, когда мы были вместе, я долго жаловался на свои обязанности на ферме и фабриках. Как я тосковал по свободе. Это странно, потому что все месяцы болезни я хотел только вернуться на фабрики и ферму. Может, это и хорошо, что меня ранили почти смертельно. (Шучу. Могу поспорить, я все еще самый смешной человек, которого ты знаешь.)

Надеюсь, когда-нибудь ты вернешься в Чьяпас. Ты прирожденный производитель какао, но я все еще могу научить тебя многому.

Besos (целую),

Теоброма Маркес.

Я прочитала рецепт и отправилась на кухню. Лепестков роз и перца чили у нас не было, но они имелись на Субботнем рынке, поэтому я решила прокатиться на автобусе до Юнион-сквер купить ингредиенты. Утром Дейзи не было, Нетти занималась подготовкой к экзаменам, поэтому я решила съездить в одиночку.

Розы нашлись довольно легко, но пришлось похлопотать, отыскивая перец чили, и я уже было сдалась, пока не заприметила прилавок с гласящей вывеской: ЦЕЛЕБНЫЕ ТРАВЫ, СПЕЦИИ, НАСТОЙКИ И СМЕСИ. Я отодвинула занавесь и вошла внутрь. В воздухе пахло ладаном. Деревянные полки этажерок заставлены рядами стеклянных банок, подписанных вручную.

Хозяин быстро отыскал небольшую стеклянную баночку с перцем чили.

– Это все, что вам нужно, девушка? – спросил он. – Осмотритесь. У меня есть еще заманчивые продукты, покупаете два – третий в подарок. – Владелец был со стеклянным глазом, в бархатном плаще и с тростью, и выглядел он скорее как волшебник. Стеклянный глаз выглядел неплохо. Он не следил за мной по всему магазину, как второй глаз, и это был единственный намек на то, что глаз ненастоящий.

На нижней полке стояла маленькая банка с дробленым какао. Я взяла банку в руки и почувствовала ностальгию по Гранья-Манана. Я поставила ее на прилавок.

– Как вам удается продавать его? Не попадая под арест?

– Уверяю вас, это абсолютно законно. – Он сделал паузу и бросил на меня злобный взгляд. ( Одного глаза.) – Вы сотрудничаете с властями?

Я покачала головой.

– Напротив.

Он вопросительно посмотрел на меня, но рассказывать историю всей своей жизни мне не хотелось. Вместо этого я сообщила, что любительница шоколада, и он, казалось, принял мои слова за чистую монету.

Владелец указал тростью на слово «целебные» на вывеске.

– Даже в такой коррумпированной стране как наша, вы можете продавать какао, пока это в медицинских целях.

Он выхватил у меня банку.

– Но, боюсь, продать вам его я не могу, раз у вас нет рецепта.

– О, – произнесла я. – Разумеется. – Из любопытства я поинтересовалась, из-за какого заболевания мне бы выдали такой рецепт.

Владелец пожал плечами.

– Полагаю, депрессии. Какао повышает настроение. Остеопороза. Анемии. Я не доктор, мисс. Мой знакомый делает из него крема для кожи.

Я поднялась с корточек – в такой позе я сидела перед полками – и протянула ему банку с чили.

– Значит, я беру это.

Хозяин кивнул. Когда подала ему деньги, он сказал:

– Вы же Баланчина, не так ли?

Параноидальная дщерь мафиози, коей я являлась, сначала осмотрела магазин, а затем ответила:

– Да.

– Да, я так и подумал. Я слежу за вашим делом. Несправедливо по отношению к вам.

Я ответила, что стараюсь не зацикливаться на этом.

В автобусе аромат роз просачивался повсюду. Я заглянула в сумку и обнаружила, что не-волшебник положил дробленое какао вместе с перцем чили.

После аварии я до сих пор была в автобусах на взводе, но аромат роз в воздухе навевал на меня спокойствие и – осмелюсь добавить – чистоту. Разум мой расслабился. Мозг стал мягким и пустым и впал в спячку и перед мысленным взором предстало видение. Сперва я увидела Деву Марию Гваделупскую, я узнала ее, потому что ее окружал ореол из роз и потому что ее образ занимал видное место в Гранья-Манана. Но затем я заметила, что она не настоящий человек, а изображение на стене со словами под ним: «Не страшны никакие болезни, досады, тревоги или боли. Разве я не твоя мать? Разве ты не под моей сенью и защитой? Разве я не жизненный исток? В чем же ты еще нуждаешься»? Стена оказалась магазинной витриной. Шоколад Баланчина сложен на покрашенных в темный цвет полках красного дерева. Шоколад был в открытой продаже, лежал даже в витрине. Вывеска сообщала:

ЦЕЛЕБНЫЙ ШОКОЛАД БАЛАНЧИНА

ШОКОЛАД ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ – ТОЛЬКО ПО РЕЦЕПТУ – ТО, ЧТО ДОКТОР ПРОПИСАЛ

Я выпрямилась на своем месте.

Я – не моя сестра. Меня никто не предлагал отправить в лагерь для одаренных, я не одарена блестящими идеями. Будь я гением, я бы сказала, что это только для выживания и ничего более. Но сработает на деле. Какао никогда не станет легальным, но вдруг есть законные способы это обойти? Которые папа, дядя Юрий и Толстый даже и не рассматривали.

Автобус был примерно в квартале от дома Вина. Ждать мне не хотелось. Мне нужно было прямо сейчас узнать, что он об этом думает. Я помахала проездным, давая знать, что мне нужна остановка, и сошла.

Перед дверью квартиры Вина я остановилась и позвонила. Открыл Чарльз Делакруа. Вин и миссис Делакруа еще отсутствовали, но он ожидал их с минуты на минуту. Мистер Делакруа снова был небрит, но хотя бы одет.

Он провел меня в гостиную. Я все еще размышляла о своем видении.

– Как ты? – спросил Чарльз.

– Мистер Делакруа, вы же юрист.

– Да ты сегодня очень деловая, Аня. Я юрист. В настоящем безработный.

– Вы что-нибудь слышали о торговле целебным какао? – спросила я.

Чарльз Делакруа рассмеялся надо мной.

– Аня Баланчина, во что ты вляпалась на этот раз?

– Ни во что, – отрезала я и покраснела. – Я только спросила, может ли предприниматель законно продавать какао в городе. Слышала, его могут продать по рецепту.

Мгновение Чарльз Делакруа изучал меня.

– Да, полагаю, этот теоретический предприниматель может.

– И это может быть правдой, что владелец может продать заказчику плитку здоровья или, скажем, витаминный коктейль из горячего шоколада по рецепту?

Мистер Делакруа кивнул.

– Да. Хотя я должен исследовать этот вопрос поподробнее.

– И если бы вы исполняли обязанности окружного прокурора, вы бы обрушились на торговца медицинским какао в магазине Манхэттена?

– Я… Такой человек может вызвать мой интерес, да, но если бы у них был хороший юрист, удостоверившийся, что все в порядке и все рецепты законны, сомневаюсь, что стал бы с ним возиться. Аня, ты забегаешь вперед. Не говори мне, что знаешь такого гипотетического предпринимателя.

– Мистер Делакруа…

Вин со своей мамой вернулись домой.

– Вы двое, кажется, ладите, – сказала миссис Делакруа.

Вин поцеловал меня.

– Мы планировали встретиться? Я думал, ты еще на экзамене.

– Я была на рынке, и решила заглянуть. – Я по-прежнему сжимала в руках розы и пакет с перцем чили и дробленым какао. Я рассказала ему, как мой друг из Мексики прислал рецепт, который я всегда хотела попробовать. Маме Вина захотелось узнать, что в нем. Одно дело – задавать гипотетические вопросы отцу Вина, и другое – признаваться перед ним в потреблении какао.

– Древний семейный бодрящий напиток из Чьяпаса, – сказала я.

Чарльз Делакруа приподнял бровь. Я его не одурачила.

– Почти стемнело, – сказал Вин. – Я провожу тебя остаток пути.

– До свидания, Аня, – сказал Чарльз Делакруа.

Только мы переступили порог, Вин взял мою сумку в одну руку, а свободной схватил мою руку.

– О чем вы с моим отцом говорили? – спросил Вин.

Я заскочила домой к Вину с целью рассказать о своей идее, но сейчас, когда он стоял рядом, я не могла заставить себя это сделать. Не хотелось видеть его морщинки меж бровей и поджатые губы, если он сочтет мою затею чистой дуростью. Я размышляла об этом примерно час, но уже проработала идею достаточно хорошо. Для меня это было важно, эта идея из тех, что могут запросто изменить жизнь. Впервые за долгое время я почувствовала надежду.

– Анни?

– Ни о чем. – Я была настойчива. – Ждала тебя.

Он остановился и взглянул на меня.

– Ты лжешь. В этом ты ужасно хороша, но не забывай – я знаю, как ты выглядишь, когда сочиняешь.

Как я выгляжу, когда лгу? Как-нибудь спрошу.

– Я не лгу, Вин. У меня есть идея, но я не готова рассказать о ней. Пока ждала тебя, пробежалась по парочке моментов с твоим отцом, потому что они затрагивают правовые тонкости.

– Ага, он задолжал тебе бесплатную консультацию. – Он снова взял мою руку и мы продолжили прогулку. Некоторое время спустя мы разговорились о планах на остаток выходных.

– Вин, – спросила я, – не возражаешь, если мы сходим на митинг за легализацию какао?

– Уверен… Но почему ты хочешь это сделать?

– В основном из-за любопытства, наверное. Может, хочется посмотреть, как там, по ту сторону.

Вин кивнул.

– Это как-то связано с тем, о чем вы с моим отцом разговаривали?

– Я пока не уверена, – призналась я.

Добравшись до дома, я отыскала, когда будет следующий митинг «Какао сегодня» – в ночь четверга.

Самое сложное – я не хотела быть узнанной. Хотелось проверить его, не устраивая представление. Норико одолжила парики и дала советы по макияжу. Мои губы были красными, а парик – с выпрямленными блондинистыми волосами. ( Свои усы я, конечно, оставила в Мексике, да и сверкать ими перед Вином мне как-то не хотелось.) Вин напялил дреды и клетчатую кепочку – модифицированная версия его облика, в коем он навещал меня в «Свободе».

Мы с Вином доехали на автобусе до разгромленной библиотеки, где проходил митинг.

Прибыли мы с небольшим опозданием, поэтому прокрались сзади.

Здесь собралось около сотни людей. За пюпитром впереди зала стоял Сильвио Фриман, которого мы застали на середине представления оратора.

– Доктор Элизабет Бержерон расскажет о полезных свойствах какао.

Доктор Бержерон была бледной, худощавой женщиной с высоким голосом. Она носила «вареную» юбку до лодыжек.

– Я доктор, – начала она. – Именно с этой позиции я и буду сегодня говорить. – В ее лекциях рассматривалось то же самое, что рассказал мне Тео в Чьяпасе. Я посмотрела на Вина и заметила, что он заскучал. Казалось, он не здесь.

– Так почему, – заключила она, – натуральное какао, богатое микроэлементами, стало нелегальным? Наше правительство разрешает торговлю многих вещей, совершенно токсичных. Мы должны руководствоваться здравым смыслом, а деньги не должны определять, что нам потреблять.

Сторонники «Какао сегодня» меня не впечатлили. Они неорганизованы, и как мне представляется, их главный план включает в себя митинги перед правительственными зданиями и раздачу листовок.

На обратном пути Вин заговорил о следующем годе.

– Я тут подумал, что хочу поступить на медицинский, – сказал он.

– Медицинский? – Прежде об этом я не слышала. – А что насчет твоей группы? Ты так талантлив!

– Анни, мне не нравится говорить это, но я всего лишь на уровне. – Он смущенно на меня посмотрел. – У группы еще нет названия, и если бы ты была рядом, то знала бы, что в этом году мы почти не играли. Во-первых, потому что мне было больно, во-вторых, меня ничего не интересовало. И, ну, большинство парней из группы не улучшили ее жизнь. Я, впрочем, тоже. Не хочу делать то же, что и отец, но хочу помочь людям. Та доктор на митинге. Я смотрел на нее и думал, как здорово это сделать.

– Что именно сделать?

– Помочь людям уменьшить невежество о собственном здоровье. – Он помолчал. – Плюс если я останусь с тобой, мои медицинские навыки очень пригодятся. Всех вокруг тебя ранят.

«Если»…

Когда автобус притормозил у светофора, я искоса посмотрела на Вина. Уличные огни частично осветили его лицо, видеть которое я привыкла.

В наш разговор вмешалась Дейзи Гоголь, следовавшая за нами целую ночь.

– Я думала, что стану певицей, но так рада владению Крав-Мага.

– Спасибо за поддержку, Дейзи, – ответил Вин. – Что же тогда делать защитникам какао? – спросил он у меня.

– Думаю, мыслят они не масштабно. Им нужен юрист. И много денег. Стояние перед зданием суда с грязными волосами и листовками погоду не сделает. Они нуждаются в рекламе. Для начала им нужно убедить общественность, что они заслуживают шоколад и ничего плохого в нем нет.

– Аня, знаешь, я поддерживаю тебя, но разве в мире нет больших проблем, чем шоколад? – спросил Вин.

– Не уверена, Вин. Если эта проблема не велика, не значит же, что рассматривать ее не стоит. Мелкие несправедливости скрывают крупные.

– Это твой отец так говорил?

Нет, отвечала я ему. Это моя собственная мудрость, основанная на опыте.

***

В воскресенье после церкви я отправилась поговорить с Толстым в Бассейн. Его живот надулся, глаза покраснели. Я забеспокоилась, не отравили ли его.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – поинтересовалась я.

– На твой взгляд, выгляжу я плохо? – Он хихикнул и похлопал по пузу. – Я из тех, кто ест на эмоциях.

Я спросила, что именно его беспокоило.

Он покачал головой.

– Не забивай свою хорошенькую головку. Ночами работаю в баре, а днями – здесь. Просто скажу, что по некоторым причинам ребята в моем положении живут недолго.

Толстый перемежал высказывания смешком, подразумевая под ними шутку. Я напомнила, что мой отец был тем самым «парнем в его положении».

– Я не хотел выказать неуважение, Анни. Так что там у тебя на уме?

– У меня есть предложение, – сказала я. – Бизнес-предложение.

Толстый кивнул.

– Я навострил уши, ребенок.

Я глубоко вдохнула.

– Ты слышал о целебном какао?

Толстый медленно кивнул.

– Да, наверное.

Я пересказала почерпнутое мной из бесед с мистеров Делакруа и человеком с рынка.

– Так вот какова твоя большая затея? – спросил Толстый.

Я глубоко вдохнула. Я не хотела признаваться себе, как эта идея пришла мне в голову. Перед тем как огреть меня по голове, София Биттер назвала меня «дочерью полицеской и преступника», воюющей самой с собой. С ее стороны было жестоко так сказать, но в то же время и честно. Я чувствовала это в каждом своем порыве и невероятно устала так жить. Эта идея – мой способ положить конец войне.

– Ага, я подумала, что вместо торговли шоколадом Баланчина на черном рынке мы могли бы открыть аптеку с целебным какао. – Я взглянула на Толстого, чтобы узнать его мысли по этому поводу, но его лицо было пустым. – И наконец даже целую сеть, – продолжала я. – Все будет без обмана. Мы наймем врачей подписывать рецепты. И диетологов – придумывать нам составы. Использовать будем только шоколад Баланчина, конечно. Нам будет нужно чистое какао, но я знаю, откуда его импортировать. Если аптеки станут пользоваться успехом, может, мы пройдем долгий путь к смене общественного мнения и убедим законодателей, что шоколад не должен быть вне закона. – Я бросила на Толстого еще один взгляд. Он слегка кивал. – Я пришла к тебе по той причине, что ты знаешь все о ресторанном бизнесе и, разумеется, потому что ты глава семьи.

Толстый посмотрел на меня.

– Ты хороший ребенок, Анни. И всегда им была. Могу сказать, ты чертовски много обдумывала на эту идею. И она наверняка интересна. Я рад, что ты пришла ко мне. Но должен признать, это никогда не сработает с семьей по другую сторону баррикад.

Я еще не готова отпустить синицу из рук.

– Почему не сработает?

– Все очень просто, Анни. Техника «Шоколада Баланчина» создана для обслуживания рынка, где шоколад нелегален. Если шоколад становится легальным или распространенным способом борьбы против запрета – а-ля медицинская аптека, как ты и предлагаешь – «Шоколад Баланчина» вылетит из бизнеса. Мы существуем обслуживать черный рынок, Аня. Вот что я знаю из опыта управления рестораном, если тебе хочется назвать это так, что такой бизнес выживает только в условиях незаконности. Шоколад легален, Толстый снят с поста. Может, в один прекрасный день шоколад снова будет законен, но откровенно говоря, я надеюсь, что только после моей смерти.

Я ничего не ответила.

Толстый смотрел на меня грустными глазами.

– Когда я был ребенком, моя дряхленькая ба читала мне истории о вампирах. Ты знаешь, кто они такие, Аня?

– Вроде да. Не уверена.

– Они сверхлюди, пьющие человеческую кровь. Знаю, это бессмысленно, но бабушка Ольга была на них помешана. Так вот, я помню одну историйку о вампирах. Наверное, по той причине, что она длинная. Человеческая девчонка влюбляется в вампира, он тоже любит ее, но вроде как слишком хочет убить. Это продолжалось довольно долго. Ты не поверишь как долго! Поцелует он ее или убьет? Закончилось все поцелуями – не представляешь, сколькими! Но в конечном итоге он убивает ее, обращает в вампира, – тут я его перебила.

– К чему ты клонишь, Толстый?

– К тому, что вампиры есть вампиры. Мы, Баланчины – вампиры, Анни. И всегда ими будем. Мы живем в ночи. Во тьме.

– Нет, я не соглашусь. Фабрика Баланчиных существовала и до запрета шоколада. Папа не всегда был преступником. Он был честным бизнесменом, имел дело с помехами. – Я покачала головой. – Этот путь лучший.

– Ты молода. Опасно так считать, – сказал Толстый. Он протянул через весь стол руку. – Приходи ко мне с другой большой придумкой, ребенок.

Я вышла из Бассейна и отправилась домой. Это была долгая прогулка мимо Троицы и через парк. Парк не изменился со времени моей последней прогулки – все такой же усохший и захудаленький. Я почти добежала до конца газона и чуть не врезалась в южную стену «Маленького Египта», как мне послышался детский крик. Она стояла за разрисованным граффити бронзовым медведем. Обуви на ней не было, а из одежды только футболка. Я подошла к ней.

– Все хорошо? Тебе помочь?

Она замотала головой и заплакала. Внезапно сзади на меня выскочил мужчина. На своей шее я ощутила его руку.

– Гони все свои деньги, -- приказал он. Оказывается, они с девочкой напарники. Это вымогательство. Могу списать свою неосторожность только на озабоченность и удрученность из-за отверженной идеи.

При себе у меня имелось немного монет, их я и отдала. Мачете я не взяла, но убить из-за мелочи не смогла бы.

– Стой, – окликнул металлический голос. – Я знаю ее.

Я посмотрела в направлении голоса. Девушка с короткими волосами мышастого цвета посмотрела в ответ. Моя давняя сокамерница, Мышка.

– Она хорошая, – сказала Мышь. – Мы вместе сидели в «Свободе».

Мужчина ослабил хватку.

– Серьезно? С ней?

Мышь подошла ко мне.

– Да, – подтвердила она. – Это Аня Баланчина. Не стоит с ней связываться. – От нее дурно пахло, волосы спутались и загрязнились. Подозреваю, она ночевала на улице.

– Мышь, ты говоришь.

– Говорю. Я вылечилась благодаря тебе.

Мне не нужно спрашивать, чем она занимается. Очевидно, она член группировки несовершеннолетних преступников.

Я спросила, не обращалась ли она к Саймону Грину.

– Да, – ответила она. – Он не знал, кто я, потому и отшил. Я тебя не виню. На твоих плечах такой груз.

– Я сожалею. Могу я чем-нибудь помочь…

– Что насчет работы? – спросила Мышь.

Я сообщила, что вне семейного бизнеса, но могу помочь ей финансово.

Мышь помотала головой.

– Я не беру подачек, Аня. Как я и сказала тогда в «Свободе», я работаю за кров и пищу.

Я определенно перед ней в долгу.

– Может, кузен Толстый даст работу.

– Да? Была бы рада.

Я спросила, как с ней связаться.

– Здесь, – отвечала она. – Я сплю за статуей медведя.

– Славно было поболтать, Кейт.

– Ш-ш-ш. Имя в тайне.

Дойдя до дома, я первым же делом позвонила Толстому в Бассейн. Он сказал, что удивлен услышать меня так скоро, но будет счастлив предоставить моей подруге работу. Не смотря на тот факт, что он презрительно отклонил мою идею, которая, как я считала, спасет всех нас, Толстый был хорошим парнем.

Вин заявился ночью.

– Ты спокойна, – сказал он.

– Я решила, что придумала умную вещь. – Затем я расписала ему свою задумку и перечень причин Толстого, почему она не сработает.

– Так вот для чего какао-митинг и почему он такой секретный, – заметил Вин.

Я кивнула.

– Я правда хочу с ним поработать.

Вин взял мою руку.

– Надеюсь, ты не пойдешь по этой неправильной дорожке, но отчасти и радуюсь, что она не сработает. Даже если бы и был легальный способ оправдать продажу шоколада, ты бы просадила все свое время на суды. Ты начала бы войну в мэрии, общественности и даже собственной семье. Для чего тебе это все? Ничегонеделанье после школы недостаточно убедительная отмазка.

– Вин! Это не отмазка! Ты считаешь меня такой глупой? Прозвучит глупо, но отчасти мне всегда хотелось стать той личностью, которая обратит «Шоколад Баланчина» к закону. Ради папы.

– Посмотри, Анни. Ты отдала бизнес Толстому. София и Микки сбежали. Юджи Оно следом. Сейчас ты по-настоящему свободна. Это дар, пойми же, наконец.

Он поцеловал меня, но поцелуя я не хотела.

– Ты на меня злишься? – спросил Вин.

– Нет. – Но вообще да, злюсь.

– Дай мне посмотреть в твои глаза.

Я отвернулась от него.

– Путь моего отца.

– Не сравнивай меня с ним.

– Последние полгода после проигранных выборов он ничего не делал, хотя для нас потеря электората была подарком. Для меня. Тебя. Моей матери. И в особенности для него самого, этот ублюдок просто должен открыть глаза и увидеть это.

Долгое время я ничего не произносила, поэтому Вин сменил тему.

– Выпуск в следующую среду. Ты пойдешь? – спросил Вин.

– Ты меня приглашаешь? – ответила я вопросом на вопрос.

– Я не переживаю по этому поводу.

Он и правда хотел пойти со мной, иначе бы не поднимал этот вопрос.

– Я выступаю с речью, если тебе интересно, – продолжал Вин.

– Правильно. Ты умный. Иногда я об этом забываю.

– Эй. – Вин разулыбался.

Я спросила, запланировал ли он, что говорить.

– Это сюрприз, – пообещал он.

Вот так Нетти, Норико и я обнаружили себя на выпускном в Троице.

Выступление Вина, как я думаю, было направлено на меня и его отца. Он поставил проблемы диктата общества, противостояния властям и тому подобное, что уже наверняка произносилось другими выпускниками бесчисленное количество раз. От отца он перенял убедительную речь, и, судя по реакции толпы, им неважно, что он вещает. Я хлопала громче всех.

Чувствовала ли я угрызения совести при виде своих одноклассников, шествующих по сцене? Да, чувствовала. Больше, чем просто угрызения.

Скарлет помахала нам, получив свой аттестат. После некоторых колебаний администрация все-таки приняла решение позволить ей посетить выпускной, несмотря на беременность. Мантия и шапочка сами по себе была как платье для беременных, поэтому Скарлет не очень сильно из них выпирала. С точки зрения администрации, гораздо ужаснее было бы не сохранить малыша. Гейбл встретил ее с другого края сцены, чтобы помочь спуститься по ступеням.

Когда они оказались в зале, Гейбл упал на одно колено.

– О, нет, – произнесла Нетти. – Думаю, снова предложение Гейбла.

Я не согласилась.

– Гейбл бы не сделал этого здесь.

– Сделал бы. Гляди, он достает коробочку из кармана.

– Романтично, – сказала Норико. – Так романтично. – Я представила, как это выглядело, если не знать ничего о вовлеченных сторонах.

– Бедная Скарлет. Должно быть, ей так стыдно.

В спортзал вошли чирлидеры. Мы сидели за спинами, поэтому я больше не смогла разглядеть ни Скарлет, ни Арсли.

– Что? – спросила я. – Что происходит? – Я встала.

Скарлет и Арсли целовались. Он держал ее руки в своих.

– Может, она решила быть с ним помягче? – спросила я. Но произнеся это, поняла, что это не так.

После окончания выпускного я пробралась вперед, чтобы найти Скарлет, но она уже ушла. Я заметила Скарлет и ее родителей на улице. Они шабашили с родителями Арсли. Я схватила Скарлет за руку и потащила прочь.

– Что с тобой? – спросила я, как только мы остались в одиночестве.

Скарлет пожала плечами.

– Мне жаль, Аня. Я понимаю, что ты чувствуешь, но… с появлением ребенка я просто измучалась. – Она вздохнула. – Я даже на выпускной напялила балетки. Можешь представить меня…

– Я говорила тебе остаться со мной!

– А могу ли ? Это хорошее предложение, Анни, но не думаю, что я могу. Там жена Лео. А Лео вернется. Там нет комнаты для нас с ребенком.

– Да она бы появилась, Скарлет! Я бы обустроила.

Она ничего не ответила. Даже в балетках она была выше меня. Она смотрела поверх моей головы. Куда угодно, только не на меня. Выражение ее лица и линия губ были твердыми.

– Скарлет, если ты выйдешь за Гейбла Арсли, мы с тобой больше не будем друзьями.

– Не драматизируй, Анни. Мы всегда будем друзьями.

– Мы не сможем, – возразила я. – Я знаю Гейбла Арсли. Выйдешь за него – и твоя жизнь разрушена.

– Ну, значит, разрушена. Да она уже разрушена, – спокойно сказала она.

К нам подкатил Гейбл.

– Полагаю, ты пришла нас поздравить, Аня.

Я сощурилась.

– Уж не знаю, как ты ее обманул, Гейбл. Что ты сделал, чтобы изменить ее сознание.

– Это не про Скарлет. Это о тебе Аня. Как обычно.

Мне уже не впервой захотелось надавать ему по морде. Тут я ощутила руку Нетти.

– Пойдем, – шепнула она.

– Пока, – отозвалась Скарлет.

Моя челюсть дрожала как трехногая табуретка, но я не заплакала.

– Аня, ведь мы больше не дети! – воскликнула Скарлет.

В этот миг я возненавидела ее – из-за намека, что причина моих возражений против ее замужества, это социопатия, возникшая из-за того, что я еще мелкая и застряла в детстве. Как будто это не мне пришлось расстаться с детством годы назад.

– Ты сейчас о том, что мы выпустились, или же что ты залетела? – высказав это, я поняла всю жестокость фразы.

– Не мы выпустились! – заорала Скарлет. – Я выпустилась. И к слову, я не Лучшая подружка Ани Баланчиной!

– Раз так, можешь катиться!

– Хорошо, – произнесла Нетти. – Вам двоим необходимо прекратить. Вы обе отвратительны. – Нетти подошла к Скарлет и обняла ее. – Поздравляю с… м… принятием осчастливившего тебя решения. Идем, Аня. Нам пора ехать.

После мы с Нетти поехали на поздний обед к родителям Вина. Меня до сих пор занимала ссора со Скарлет, поэтому весь обед я размышляла. Перед десертом отец Вина постучал ножом по стакану и поднялся произнести речь. Произносить речи Чарльз Делакруа любил. За всю свою жизнь я наслышалась их более чем достаточно, потому внимания не обратила. Наконец, когда уже стало казаться, что засиделись мы у них неприлично долго, мы вежливо засобирались.

– Не уходи еще, – сказал мне Вин, – ты же придешь домой и будешь тяготеть Скарлет и Арсли.

– Я не буду тяготеть ими.

– Давай. Ты разве не думаешь, что я тебя немножко знаю? – Он разгладил хмурые складочки меж моих бровей.

– Ты же знаешь, я тягощусь не только этим, – возразила я. – Я увязла, мои проблемы огромные.

– Знаю. В их числе и то, что твой парень уезжает поступать в колледж.

Я спросила, о чем это он.

– Ты не удостоила вниманием речь моего отца? Я решил остаться в Нью-Йорке ради колледжа. А это означает отправиться в удовлетворяющую папу альма-матер. Я бы предпочел не делать чего-то дабы ему угодить, но… – Вин пожал плечами. Я сделала шаг назад.

– Это не значит, что ты остаешься здесь ради меня?

– Именно это я и подразумеваю. Учеба есть учеба.

Я не ответила. Вместо этого завозилась со своим колье.

– Ты выглядишь менее довольной, чем я надеялся.

– Но Вин, я не просила тебя тут оставаться. Не хочу вынуждать тебя делать то, чего тебе делать не хочется. Последние два года научили меня не составлять слишком много планов, кроме как на настоящий момент.

– Это дерьмово, Аня. Ты не задумываешься об этом. Ты всегда размышляешь над следующим шагом. Это мне в тебе и нравится.

Конечно, он был прав. Настоящую причину озвучить было тяжело. Вин парень приличный – может, самый приличный из всех, кого я знала – мне не хотелось, чтобы он застрял в Нью-Йорке из-за жалости ко мне или неуместного чувства долга. Если он это сделает, то в конечном итоге пожалеет.

С тех самых пор, как я прознала про Саймона Грина, я размышляла о браке родителей. Мама и папа постоянно ссорились за год до ее смерти. Одним пунктом разногласий было то, что она возмущалась своим уходом из полиции и хотела туда вернуться – что было невозможно, учитывая то, что папа натворил за свою жизнь. Я не хотела, чтобы все закончилось обидой Вина на меня.

– Вин, это были прекрасные два месяца, но я не могу предугадать, что случится со мной через месяц или же год. И ты тоже.

– Мне придется использовать шанс. – Вин изучали мое лицо. – Ты забавная девушка, – сказал он и рассмеялся. – Я не прошу выходить за меня, Аня. Я просто пытаюсь устроиться по соседству.

От упоминания брака я поморщилась.

– И я хорошо отвлеку тебя от новостей о венчании Скарлет.

Я закатила глаза.

– Что в нем плохого?

Он пожал плечами.

– Ничего. Исключая того, что жизнь штука тяжелая. И запутанная.

Я спросила, он что, принял ее сторону, а он ответил, что ни на чьей стороне.

– Я знаю о Скарлет единственное: она твоя подруга.

Скарлет Барбер может и моя подруга, но пока не станет Скарлет Арсли.

Мама Вина утащила его поговорить с другими гостями на обеде. Он заставил меня пообещать немного задержаться. Нетти здесь наслаждалась – она болтала с милым кузеном Вина – поэтому я побрела в сад. День был жарким не по сезону, там никого не было. В последний раз я там находилась в далекий весенний день разрыва с Вином.

Я села на скамью. Миссис Делакруа на шпалерах выращивала горох, растения покрылись маленькими белыми цветами, напомнившими мне соцветия какао в Мексике. Я рада быть в Нью-Йорке, а не в бегах, но все же скучала по Мексике. Может, и не из-за самого места, а друзей и ощущения, что я часть чего-то стоящего. Тео и я взращены на шоколаде, но его жизнь отличается от моей. Поскольку шоколад в Мексике легален, он жил открыто, а я пряталась и стыдилась. Полагаю, вот почему я так поглощена идеей медицинского какао.

Я уже собиралась уходить, как туда вошел Чарльз Делакруа.

– Как ты переносишь жару? – спросил он.

– Мне она нравится.

– И не подумал бы. – Мистер Делакруа сел на скамью напротив. – Как продвигается бизнес мед-какао?

Я ему рассказала. Я изложила идею власть имущему в «Шоколаде Баланчина» и она была открыто и бесцеремонно отвергнута.

– Мне жаль это слышать. Я счел это превосходной идеей.

Я взглянула на него.

– Вы?

– Я.

– Я уж подумала, что вы рассматриваете его как мошенничество.

Он покачал головой.

– Ты ничего не смыслишь в юристах. Мы живем в серой зоне. – Он кивнул и погладил бородку. – Мы живем именно в них.

– Вы когда-нибудь сбреете эту штуку? Она делает вас похожим на одного из парковых жителей.

Чарльз Делакруа не обратил на это внимания.

– Представляю, как раскритиковал идею твой кузен Сергей, он же Толстый – к слову, на какой улице он заправляет делами семьи? Я ужасно далек от курса дел, но пытаюсь нагнать. Он, вероятно, сказал, что модель бизнеса Баланчиных основывается на идее незаконных поставок, что, конечно, правда.

– Что-то вроде того. – Я сделала паузу. – Вы считаете, что знаете все-превсе?

– Я не знаю всего, Аня. Если б знал, то давал бы речи в городском центре, а не на выпускном. Что касательно твоего кузена. Могу пересказать его ответ, в этом он совершенно предсказуем. Он парень из тех, что продвигаются по служебной лестнице, парень со своим уставом в монастыре. Да, я знаю таких. Разумеется. То, что ты предложила, лишь ужаснет его.

Не имеет значения, насколько сильно.

– Исполни свою задумку любым способом, – сказал Чарльз Делакруа.

– Что? – Я выпрямилась на скамье.

– Идея эта великая, можешь себе вообразить, и приходит не каждый день. Это шанс реально изменить положение вещей, и полагаю, заработать деньги. Ты молода, это хорошо. И благодаря мне знаешь вещь-другую о шоколаде. Тебе нужно кому-нибудь рассказать о путешествии в Мексику.

Он знает о Мексике? Я пыталась сохранить безэмоциональное лицо, но не удалось.

– Аня, пожалуйста. Ведь я практически усадил тебя в лодку.

– Мистер Делакруа, я…

– Будь уверена, ты подобрала прекрасную команду безопасности – это женщина-стена прекрасное начало – и даже прекрасный юрист мистер Киплинг. Еще тебе потребуется кто-то с опытом работы с гражданским правом и договорами, а также…

В этот миг в сад вошел Вин.

– Папа снова тебе докучает?

– Аня рассказывала мне о своих планах на следующий год, – ответил Чарльз Делакруа.

Вин перевел на меня взор.

– Каких таких планах?

– Твой папа шутит. Планов у меня нет.

Чарльз Делакруа кивнул.

– Да, это позор.

Вин защитил меня.

– Не все идут в колледж сразу после школы, папа. А большинство из наиболее интересных личностей и вовсе не ходили в колледж.

Чарльз Делакруа возразил, что ему известен этот факт, и что в жизни есть много способов получить образование. Например, международное путешествие.

Когда Чарльз Делакруа удалился, Вин сообщил:

– Я поражаюсь, как ты можешь быть вежливой к нему после всего, что он натворил в прошлом году.

– Он просто выполнял свою работу, – заявила я.

– Ты правда так думаешь? Ты снисходительнее, чем я думал.

– Возможно. – Я встала на цыпочки и наклонилась поцеловать его. – Худшая ошибка в моей жизни – влюбиться в отпрыска окружного прокурора. – Я отодвинулась. – Но с твоей стороны вестись на меня ужасно.

Вин поцеловал меня.

– Очень.

– Почему тебе не безразлично? Совершенно уверена, продолжай я говорить, ты бы ушел.

Вин кивнул.

– Ага, но на самом деле все просто. Впервые я увидел тебя, когда ты брякнула поднос со спагетти…

– Это была лазанья, – уточнила я.

– Лазаньей. На башку Гейбла Арсли.

– Не мой звездный час.

– Ты приглянулась мне с моего места. И я одобрил, как ты за себя постояла.

– Так просто?

– Да. Такое для меня обычно, Анни. Я понял, что ты разбежалась со своим парнем. Я знал, что ты будешь в директорском кабинете, поэтому придумал предлог сходить туда.

– Ты восхитительно двуличен.

– Я сын своего отца.

– Оно того стоит? Ты чуть не погиб от огнестрела. – Я обняла его за талию.

– Это ничего. Легкая царапина. А для тебя стоят? Все неприятности, что я причинил тебе. Я временами чувствую себя, – он помолчал, – виноватым.

Я призадумалась.

Любовь.

Видов любви так много. Одна похожа на ту, что я испытываю к Нетти и Лео. А другие виды? Ну, я тогда дура, если попытаюсь угадать, как давно они утрачены. Но даже те, что не вечны, не лишены смысла.

Потому что когда дело доходит до любви кого-то и чего-то, любите вы целую жизнь. Ничто не может помешать получить любви больше определенной дозы: бабушки, папы, мамы. Лео, Нетти, Вина, и даже Тео. Скарлет. Скарлет.

Я нахмурила брови.

– Ты гримасничаешь, – сказал Вин.

– Я просто поняла, что мне придется проститься со Скарлет.

Я посмотрела на Вина, а он на меня.

– Я хочу сказать, что собираюсь попросить ее простить меня.

– Думаю, это разумно.

– Мне понравилась твоя речь, – сказала я.

– Я ценю это, – сказал он. – Ты действительно не хочешь, чтобы я остался в Нью-Йорке?

– Конечно, я хочу, чтобы ты остался… я просто не хочу, чтобы все закончилось тем, что ты возненавидишь меня.

– Я не смогу возненавидеть тебя. Это так же невозможно, как и хлопнуть вращающейся дверью. Я провожу тебя домой. – Он выбрал цветок из шпалеры и засунул его в мои волосы. Здесь царило лето.

Глава 20

Я СТРОЮ ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ

Отец ненавидел лето, потому что это худшая пора года для производства шоколада. Из-за жары доставка становилась бегом с препятствиями. Задержка поезда или неисправный холодильник означали, что все поставки испорчены, то бишь растаяли. Папа всегда говорил, что люди летом теряют вкус к шоколаду, ведь он продукт на холодную погоду, и в жару народ будет есть арбуз или мороженое. Расходы на транспортировку в любое время года дороги, но летом они просто непомерные. По словам папы, единственное, что облегчило бы летние месяцы – это легальное производство шоколада в США: «Конечно, продавать его тут мы не можем, но почему бы им не все равно, где мы его изготавливаем»? Я знаю, что папа частенько фантазировал отправить «Шоколад Баланчина» на перерыв с мая по сентябрь. Но говоря это, папа тут же качал головой: «Этому не бывать, Анни. Если люди будут шататься без шоколада три месяца, они потеряют к нему вкус вообще. Американские покупатели столь же непостоянны, как и душа подростка». Тогда я подростком еще не была, поэтому на аналогию не обиделась.

Хотя наступил июнь, я об этом не думала. Моей первоочередной задачей было помочь Нетти собраться на второе лето в лагере для одаренных. Я наполовину свернула футболку, когда зазвонил телефон.

– Слышала новости? – Он не потрудился представиться, но я уже напрактиковалась в опознавании голоса Джекса.

– Телефонные звонки дорого стоят, Джекс. Не трать их на кого-то, кто слышать тебя не желает.

Джекс это проигнорировал.

– Словом, «Шоколад Баланчина» не собирается поставлять шоколадки летом. Толстый считает, это слишком дорого. Он говорит, бизнес должен быть сезонным. Дилеры готовы его убить.

Я ответила, что папа часто говаривал также, да и вообще, сезонный он или нет, дело не мое.

– Ты не серьезна. Толстый сведет бизнес в могилу, и ты не считаешь, что это твое дело. Дай мне договорить, ты поставила не на того человека. Единственное, над чем он трясется…

– Я бросаю трубку, Джекс. Что ты хочешь мне сказать?

– Ты же знаешь, что мне некому звонить? Микки недосягаем, Юрий умер, поэтому ответить мне никто не может. И мне нужна работу, когда я выйду отсюда.

– Может, задумаешься о другой работе?

– Ты считаешь, что сменить ее так просто, Анни? Это в миллион раз для меня тяжелее, знаешь ли.

– Ты не моя проблема, – ответила я и повесила трубку.

Я зашла в комнату Нетти, где она сворачивала плащ. Она захотела узнать, кто звонил.

– Никто.

– Никто? – переспросила она.

– Джекс. Он беспокоился, что Толстый… – я заставила себя умолкнуть. Если Толстый сведет «Шоколад Баланчина» в могилу, это будет не проблемой, а возможностью. – Прости, Нетти. Пойду, позвоню.

Я прошла на кухню. Если я на это пойду, то понадобится юрист. Я подумала о мистере Киплинге, но мы были в натянутых отношениях с возвращения Саймона Грина. Подумала я и о Саймоне Грине, но не доверяла ему. Громадная проблема заключалась в том, что оба мужчины построили карьеру, защищая клиентов с изнаночной стороны, а сейчас же мне нужен кто-то, кто играл бы за ангелов.

Я вспомнила о Чарльзе Делакруа. Из недостатков было то, что он дважды бросал меня в исправительное учреждение, ну и Вин его ненавидел.

Поэтому имеет смысл обратиться к мистеру Киплингу. Наверное, мы переживаем не лучшие времена, но он хороший человек и всегда на моей стороне. По крайней мере, мистер Киплинг в состоянии указать мне направление как необходимый мне юрист.

Я взяла трубку и уже собиралась было набрать мистера Киплинга, но обнаружила, что вместо этого набрала номер квартиры Вина. Он ответил:

– Слушаю.

Я не ответила.

– Слушаю, – повторил Вин. – Это кто?

Я в тот же миг передумала. Можно было спросить Вина, хочет ли он зайти. Можно было рассказать, что я придумала. Но ничего не сказала.

Вам может показаться это низким, но я решила изменить голос. Я сделала его глубоким и хриплым, слегка нью-йоркским.

– Мне нужен Чарльз Делакруа, – мурлыкнула я. Вокальный хамелеон из меня никакой и отчасти я ожидала, что Вин расхохочется и скажет: «Анни, в какие игры ты играешь»?

– Папа! – услышала я зов Вина. – К телефону!

– Я сниму трубку в своем кабинете! – донесся голос Чарльза Делакруа.

Секундой позже Чарльз Делакруа взял трубку и я услышала, как Вин кладет свою.

– Да?

– Это Аня Баланчина.

– Ого, вот это сюрприз, – ответил Чарльз Делакруа.

– Я созрела это сделать, – сказала я. – Созрела открыть аптеку с целебным какао.

– Рад за тебя, Аня. Страшно трудолюбиво. Что изменило твое решение?

– Я увидела просвет – возможность слишком хороша, чтобы ее упустить. Думаю, вы можете стать моим юристом.

Чарльз Делакруа откашляляся.

– Зачем мне это?

– У вас есть опыт работы в городской администрации, делать вам нечего, да и я знаю, что вы считаете мою идею замечательной.

– Давай встретимся, – сказал Чарльз Делакруа наконец. – Другого кабинета, кроме домашнего, у меня нет, и мне показалось, ты скрываешь информацию от своего парня, моего сына…

Мы договорились встретиться в моей квартире. Хотя я много раз с ним встречалась при гораздо более сложных обстоятельствах, я все-таки нервничала. Я долго решала, что же мне надеть. Не хотелось казаться школьницей, но и как девочка в кукольном платьишке выглядеть тоже не стоит. Наконец я выбрала серые брюки, вероятно, папины, хотя наверняка не скажу, и черную майку, оставленную Скарлет. Брюки оказались велики, поэтому я затянула ремень. Посмотрела на себя в зеркало на двери и пришла к выводу, что костюм глуповат. Затрещал звонок – слишком поздно переодеваться.

Я проводила мистера Делакруа в гостиную. Он до сих пор не побрился, но бородку, кажется, укоротил.

– Расскажи свой план. – Чарльз Делакруа сел на диван и скрестил ноги.

– Вы, хм, уже знаете основную идею. С тех пор я провела небольшое исследование. – Я включила свою электродоску. Я делала пометки, но изучив их, обнаружила, что они не столь тщательны, как я думала. – Как вы, очевидно, знаете акт Рембо от 2055 запретил какао и в особенности шок…

– Я-то помню, когда это случилось, Аня. Тогда я был немного младше тебя и Вина.

– Хорошо. Ну так вот, закон был разработан, чтобы прекратить производство шоколада фабриками. Большинство городов, в том числе и наш, разрешили торговлю чистого какао в лечебных целях. Поэтому я подумала начать с небольшого магазинчика, размером меньше пятисот квадратных футов, быть может, на окраине, так я не буду конкурировать с Толстым. Я бы наняла доктора и официантку, и стала бы торговать оздоровительными напитками, приготовленными из какао и шоколада. Но мое дело отличаться от бизнеса Толстого будет открытостью. Не хочу быть подпольщицей.

– Хм-м, – ответил он. – Это разумно, как я тебе и говорил, но мыслишь ты слишком узко.

Я спросила, о чем это он.

– Я работал в правительстве очень долгое время. Ты знаешь, каким образом город оставит тебя в покое? Будь у тебя крупнейший бизнес. Будь ты слоном в центре Мидтауна. Будь ты популярной. Давай людям желаемый продукт и целый город перейдет на твою сторону. Они будут благодарны тебе за законность того, что, по их мнению, все-таки незаконно.

Он помолчал.

– К тому же аптека лечебного какао как-то не звучит. Люди не поймут, что скрывается за названием. Отыщи докторов и диетологов, но заставь вывеску заведения звучать привлекательно.

Я обдумала его слова.

– То, что ты описываешь, будет стоить больших денег. – Над этим могут подумать Нетти и Лео. – Откровенно говоря, это принесет тебе много денег. А что касается места, оно обойдется дешево, ведь в городе полно гигантских заброшенных местечек – делай там что душе угодно. Думаешь, как это удалось тем бандитам, прибравшим себе «Маленький Египет»? Ты тоже можешь открыть танцпол, кстати.

– Танцпол? Вы говорите мне открыть ночной клуб?

– Фи, это звучит безвкусно. Может, салон? Или просто клуб. Рассуждения вслух. Если назвать клубом, то все посетители перед вступлением должны получить рецепт. Это будет разрешением на посещение. Да, тогда тебе не понадобятся собственные врачи.

– Идеи эти, гм, интересные. Теперь позвольте мне немного подумать.

Чарльз Делакруа некоторое время ничего не говорил.

– Я размышлял над этим с того самого звонка и хочу помочь тебе это сделать. Из-за своего уважения к тебе я буду совершенно откровенен насчет причин помощи. Не потому что люблю шоколад или тебя. По сути дела, я неудачник. Однако, если я верну шоколад людям, то стану героем. Такая платформа для избрания на пост окружного прокурора или должность еще выше мне подойдет?

Я кивнула.

– Так зачем мне помогать тебе? – спросил Чарльз Делакруа.

– Разве вы не знаете? Обычно вы знаете всё.

– Пошути тут мне.

– Потому что у вас безупречная репутация и вы всегда на стороне добра, и раз сказали, что это законно, значит так оно и есть. В течение тех месяцев вдали отсюда я поняла, что не хочу тратить всю свою жизнь на бега, мистер Делакруа.

– Отлично. Заставляет расчувствоваться. – Он предложил мне руку для пожатия и выдернул ее обратно.

– Прежде чем мы утвердим эту затею, мне нужно кое-что сказать. Думаю, то, что я хочу тебе поведать, никто не знает, но не хочу тебя шокировать – это я отравил тебя прошлой осенью.

– Простите?

– Это я отравил тебя прошлой осенью, но не вижу причин не работать совместно. Уверяю, намерения у меня были благие и я не стал бы подвергать тебя реальной опасности. Может, я поступил неправильно, но я хотел вытащить тебя от девушек из общежития в лазарет, чтобы там ты нашла кого-нибудь посговорчивее для побега.

– Как? – прошипела я.

– В воду, которую я дал тебе во время нашей дискуссии в подвале, было подмешано вещество, вызывающее сердечный приступ.

Хоть я и удивилась, но потрясена была меньше, чем вы себе можете представить. Я уставилась на него.

– Вы безжалостны.

– Есть немного. Теперь я буду на твоей стороне.

Если и был на всей земле официальный злодей за последние два года, то только Чарльз Делакруа. Что там папа говорил? «Игры меняются, и меняют их сами игроки». Я предложила этому человеку руку и он пожал ее. Мы начали составлять перечень того, что нам необходимо сделать.

***

Утром я посадила Нетти на поезд, направляющийся в лагерь для одаренных, а в полдень мне позвонил Чарльз Делакруа. Он сказал, что скорее всего еще слишком рано для принятия решений и это лежит за пределами его компетенции, но ему хотелось бы обсудить потенциальную площадку в центре города.

– На пересечении Сороковой и Пятой авеню, – предложил он.

– Точнёхонько в центре! – ответила я.

– Знаю, – ответил он. – Идея. Встретимся у входа.

Другой примечательной особенностью здания, помимо вместительности, был фасад с парой изрисованных граффити львов.

– О, я знаю это место, – сказала ему я. – Раньше там размещался ночной клуб «Логово льва». Никому из нас не нравилось ходить туда, да и «Маленький Египет» был ближе.

Чарльз Делакруа обозвал его довольно-таки стремным, раз он только что закрылся.

Мы поднялись на большую лестничную площадку, а потом прошли сквозь колоннаду. Риелтор встретила нас внутри. Она была одета в красный костюм с увядающей гвоздикой в петлице. Риелтор посмотрела на меня с сомнением.

– Она и есть клиент? Похожа на ребенка.

– Да. Это Аня Баланчина.

Услышав мое имя, она вздрогнула. После секундной заминки предложила мне руку.

– За ваши финансы здание целиком мы вам сдать не можем, только одну комнату, удовлетворяющую вашим потребностям.

Она провела нас на третий этаж. Комната оказалась около восьмидесяти футов в ширину и триста в длину, а высотой примерно футов пятьдесят. С двух сторон арочные окна, создающие ощущение открытости. Потолок сводчатый, с темными деревянными украшениями. Мне больше всего понравились нарисованные на нем фрески: голубое небо и облака. Создавалось впечатление, что ты находишься снаружи. Я сразу влюбилась в нее, и лично мне этого было достаточно, чтобы втиснуть сюда свое дело, плюс что-то мне подсказывало: шоколад может и должен продаваться в открытую. Комната казалась мне священной, как церковь.

В плачевном состоянии было многое – стекла разбиты, дыры в штукатурке – но ничего невозможного для ремонта.

Риэлтор произнесла:

– Старый арендатор держал кухню снаружи. Где-то в здании находятся еще и ванные комнаты.

Я кивнула.

– Кто занимал комнату до нас?

– Логово льва. Какой-то клуб. – Она скорчила рожицу.

– А прежде, – уточнила я, – для каких целей предназначалось помещение?

Риэлтор обратилась к своей электродоске.

– Хм, сейчас посмотрим. Может, библиотека? Ну, знаете, бумажных книг, что-то вроде этого. – Говоря «бумажных книг», она наморщила носик. – Итак, что вы решили?

В приметы я не особо верю, но статуи львов на входе заставили меня подумать о Лео, а бумажные книги об Имоджен, конечно же. Я решила, что это место мне подходит, но мне нужна была выгодная сделка, поэтому хранила лицо пустым.

– Утро вечера мудренее, – ответила я.

– Не затягивайте. Кто-нибудь может арендовать, – предупредила риэлтор.

– Сомневаюсь, – вставил Чарльз Делакруа. – Эти руины с рук вы быстро не сбудете. Я сиживал в правительстве, знаете ли.

Мы с ним вышли в тягучий июньский Нью-Йорк.

– Ну так что? – спросил он.

– Мне нравится.

– Расположение хорошее, да и историческая достопримечательность чего-то да стоит. Но главное – если ты застолбишь местечко, людям это покажется делом, а не просто идеей. Сомневаюсь, что у тебя будет большая конкуренция.

– Я переговорю с мистером Киплингом. – Он управляет финансами до двенадцатого августа, пока мне не исполнится восемнадцать. Пока что я не чувствовала необходимости провернуть свои бизнес-идеи без него.

По возвращению домой я написала мистеру Киплингу письмо, в котором говорила, что нам нужно поговорить в его офисе. Я не виделась с ним с самого возвращения Саймона Грина.

Он встретил меня тепло и обнял меня.

– Как ты? Я собирался позвонить. Приехал вчера.

Он передал конверт. Это были результаты моего экзамена. Я писала свои юридические контакты.

– Не знала, что они будут на бумаге, – сказала я.

– Это до сих пор важно, – сказал мистер Киплинг. – С выпуском, моя дорогая!

Я сунула конверт в карман.

– Мы можем побеседовать о твоих планах на будущее? – осторожно предложил он.

Я сказала, что именно поэтому и пришла, описала предполагаемый бизнес и помещение в центре.

– Вы нужны мне, что бы организовать два платежа. Первый за услуги нанятого адвоката, – я намеренно не упомянула, кого я наняла, – а второй в качестве залога за арендованное помещение.

Мистер Киплинг внимательно меня выслушал и сказал именно то, чего я боялась услышать: «Сомневаюсь в этом, Аня». Хотя я и не просила, он начал перечислять свои возражения: главным образом, что затея может прогневать семью и что любой бизнес это рискованное предприятия в плане финансов.

– Ресторан – это денежная яма, Аня.

Я пояснила ему, что это будет клуб, а не ресторан.

– Ты можешь сказать, что действительно понимаешь, во что ввязываешься? – спросил он.

– А кто может? – Я помолчала. – Вы и в самом деле не считаете эту идею хорошей?

– Возможно. Не знаю. Я считаю хорошей идей пойти в колледж.

Я покачала головой.

– Мистер Киплинг, однажды вы мне сами сказали, что я не сбегу от шоколада, поэтому смысла его ненавидеть нет. И я попыталась. Я верю в эту идею.

Мистер Киплинг на это ничего не ответил. Вместо этого он запустил пальцы в воображаемые волосы.

– Может я не твой юрист больше, но я еще храню твой капитал, Аня.

– Через два месяца мне исполнится восемнадцать и я не спрошу вашего согласия, – напомнила ему я.

Мистер Киплинг взглянул на меня.

– Тем не менее, думаю, два месяца ты подождешь. Будет больше времени на обдумывание.

Я уведомила его, что уже составила детальный план.

– Ну что ж, если идея хорошая, она и через два месяца останется хорошей.

Два месяца. У меня их нет. Кто знает, какой станет ситуация в «Шоколаде Баланчина»? Кто знает, где буду я? Сейчас самое время. В глубине души я это знала.

– Я вызову вас на суд, – пригрозила я.

Мистер Киплинг мотнул головой.

– Глупо. Ты просадишь деньги на услуги юриста и ничего не решишь даже к августу. На твоем месте я бы подождал.

Мистер Киплинг положил руку на мою ладонь. Я отняла ее.

– Я делаю это только из любви.

– Любви? Так вот почему вы убили бабушку, а?

Я покинула офис с чувством уныния, но также и с чувством определенности. Пыталась придумать, кто мог бы занять мне денег для выплаты по аренде. Нужно было всего лишь пять тысяч долларов, чтобы застолбить офис, и терять такое место я не намерена. Я не могла думать о тех людях, из-за которых мой новый бизнес заберется в долги. Я уже подумывала, есть ли у меня что-нибудь на продажу, но так много в эти времена ничего не стоило.

Я была на грани отчаяния, когда мне позвонил мистер Киплинг.

– Аня, знаю, в этом году у нас были трудности, но я поразмышлял об этом. Если ты действительно этого хочешь, я произведу все необходимые выплаты. Ты была права, сказав, что эти деньги будут твоими через два месяца. Но наряду с этим я хочу, чтобы ты записалась на дополнительные курсы по бизнесу, закону, управлению рестораном или медицине. Это моя цена за произведение платежей или чего другого.

– Благодарю, мистер Киплинг. – Я назвала ему имя риэлтора и сумму.

– Ты упомянула о юристе. Как его зовут?

– Чарльз Делакруа. Полагаю, объяснять вам не надо.

– Аня Павлова-Баланчина, ты разум потеряла? Должно быть, ты шутишь.

Я ему сказала, что подумала и по многим причинам Чарльз Делакруа лучше соответствовал моим потребностям.

– Что ж, смелый выбор, – спустя мгновение сказал он. – Конечно, неожиданный. Твой отец бы одобрил. Тебе будет нужно открыть корпоративный счет.

– Мистер Делакруа сказал то же самое.

– Конечно, я рад помочь тебе со всем, что тебе необходимо, Анни.

По дороге в ночной клуб, ранее известный как «Львиное логово», место, где я должна была встретиться с Чарльзом Делакруа для подписания договора, я прошла мимо собора святого Патрика. Я решила зайти и быстренько помолиться.

Это не значит, что у меня возникли сомнения. Но я знала, что с момента подписания договора все начнет воплощаться в реальность. Я решила, что попросить благословения для моего предприятия – замечательная мысль.

Я преклонила колени пред алтарем и склонила голову. Поблагодарила Бога за возвращение Лео и за безопасность Нетти. Поблагодарила за то, что проблемы с законом остались позади. Я поблагодарила Господа за время, проведенное в Мексике. Поблагодарила за отца, научившего меня многим вещам за тот короткий промежуток времени, пока мы знали друг друга. А еще за маму и бабушку. Поблагодарила Господа за Вина, за его любовь, даже когда я была уверена в обратном. Я поблагодарила Господа за то, что я Аня Баланчина, а не какая-то другая девушка. Ведь я, Аня, довольно крепкая штучка, и Господь никогда не посылал мне больше, чем я могла вынести. За это я и поблагодарила Господа.

Я поднялась. Положив в корзинку небольшое пожертвование, я вышла из церкви, и отправилась подписывать договор аренды.

***

Во вторую пятницу июня я решила устроить небольшую вечеринку на новом месте, чтобы рассказать друзьям, чем буду заниматься в следующем году. Прежде чем кого-нибудь пригласить, мне нужно было рассказать Вину об участии его отца.

Этим летом мэр, пытаясь показать всем, что Нью-Йорк не столь отвратителен, устраивал сеансы древних фильмов в Брайант-парке. Вин хотел пойти, как богатый человек, у которого есть привилегии и право делать то, что может быть потенциально опасно. Я сказала ему, что пойду с ним, но как следовало ожидать, с собой у меня было мачете.

Во время показа к нам никто не подошел, присутствие полиции впечатляло на таком событии как городской отдых. Тем не менее я едва могла обратить внимание на фильм, потому что думала о том, что мне нужно рассказать Вину.

Когда мы шли домой, Вин все еще говорил о кино.

– Та часть, где девушка едет на лошади по воде? Это было удивительно. Я тоже хочу так же.

– Да, – сказала я.

Вин посмотрел на меня.

– Анни, ты смотрела кино?

– Мне… мне нужно кое-что рассказать тебе.

Я рассказала ему о бизнесе и о договоре, который я подписала, и наконец, назвала имя адвоката, которого наняла.

– На следующей неделе я устраиваю своего рода вечеринку, чтобы представить свою задумку. Я буду очень рада, если ты сможешь прийти.

Вин не разговаривал целый квартал.

– Ты не сделаешь этого, Аня. Просто потому, что тот факт с подписанием договора аренды не означает, что ты должна делать это.

– Я должна, Вин. Неужели ты не видишь? Это способ искупить имя моего отца. Это способ хоть что-то изменить в городе. Если я не сделаю этого, я всегда буду жить во тьме.

– Ты думаешь, что обязана это сделать, но ты не должна. – Он схватил меня за руку и повернул к себе.

– Ты знаешь, как трудно это будет сделать?

– Да, я знаю. Но у меня нет другого выбора, Вин.

– Почему? – сказал он резким голосом, который я от него практически никогда не слышала. – Твой кузен взял на себя управление «Шоколадом Баланчиных». Ты не участвуешь в этом!

– Я никогда не буду не участвовать. Я дочь своего отца. Если я не сделаю этого, я всегда буду сожалеть.

– Ты не дочь своего отца. Я не сын своего отца.

– Я его дочь, Вин. – Я сказала ему, что отрицание также означает отрицать то, кем я являюсь, что я не могу изменить свое имя или свою кровь. Хотя он не слушал.

– Почему ты наняла моего отца? – спросил он тихим голосом, который был намного страшнее громкого.

Я пыталась объяснить ему, но он просто покачал головой.

– Я знал, что ты упрямая, но я никогда бы не подумал, что ты глупа.

– У меня есть причины, Вин.

Вин прижал меня к углу возле стены.

– Я был предан тебе. Если ты так поступишь, я не буду на твоей стороне. Возможно, мы останемся друзьями, но ничего большего. Я уйду от тебя так далеко, насколько это возможно. Я не буду смотреть, как ты будешь уничтожать себя.

Я покачала головой. Мои щеки были мокрые, я плакала.

– Я должна, Вин.

– Я так мало значу для тебя?

– Нет… нет. Но я не могу быть никем иным, кроме самой себя.

Вин посмотрел на меня с отвращением.

– Ты хоть знаешь, что он отравил тебя в прошлом году, а?

Вин знал.

– Он сказал мне.

– Ты точно знаешь, какой он человек, и ты пойдешь и сделаешь это в любом случае! Если он помогает тебе, это лишь потому, что он видит выгоду для самого себя.

– Я знаю это, Вин. Он использует меня, я использую его.

– Тогда ты достойна его.

Вин покачал головой.

– Мы закончили, – сказал он.

– Не делай этого, Вин. Не здесь. Не сейчас. Подумай столько, сколько нужно. – Стыдясь всего этого, я упала на колени и сложила ладони вместе.

Он сказал, что ему не нужно думать.

– Я не буду своей мамой .Я не буду долго страдать.

И после сказанного он ушел. Я побежала за ним, но споткнулась и разодрала кожу на коленях о тротуар. Когда я встала, возле остановки появился автобус и Вин уже зашел в него.

***

Добравшись до дома, я попыталась дозвониться до Вина.

– Он уже лег спать, – сказал мистер Делакруа с прохладцей. – Поговоришь вместо него со стариной Чарли?

Я ответила, что необходимости в этом нет. Чарльза Делакруа я и так видела регулярно.

Так продолжалось несколько дней ( без учета времени суток) до тех пор, пока миссис Делакруа не сказала, что Вин уехал в Олбани навестить друзей.

Может мне стоило сесть на первый попавшийся поезд до Олбани, я могла так просто взять и сделать это. Но я не знала, что ему скажу. По-правде говоря, он скорее всего был прав. Я проигнорировала его чувства в погоне за непонятно чем, а объяснить, почему – не сумела. Вернее, если объясню, то, подозреваю, он не захочет ответить на поставленные вопросы: Вин был непоколебимым, верным и хорошим во всех отношениях, но этого недостаточно. К худу или добру, желание преуспеть там, где провалился отец, было сильнее любви к Вину.

Нет, я не рванула за своим парнем в Олбани. Я занялась организацией бизнеса и завершением отделочных работ для пятничной тусовки в преддверии открытия.

Зазвонил телефон. Несмотря на свой настрой, я понадеялась, что это Вин, но ошиблась.

– Рада слышать своего старинного приятеля? – спросил Тео.

Несколькими днями ранее я спрашивала совета у бабули насчет заменителя какао в мороженом горячем шоколаде, этот напиток я планировала разливать на вечеринке.

– Бабушки сказали, ничто не заменит какао! Они хотят узнать, почему ты решилась на такое кощунство.

Я рассказала ему о своем бизнесе.

– Мы устраиваем вечеринку, но мой партнер не считает хорошей идей сервировать стол противозаконным веществом, поскольку идея бизнеса состоит в том, что все будет честно, без обмана.

– Ясно. Так-с, тогда можешь использовать порошок рожкового дерева. Бледное подобие, но…

Я его поблагодарила.

– Дай мне знать, могу ли я еще чем-то помочь, – сказал Тео.

– Что насчет хорошей работенки с какао из Гранья-Манана? – предложила я. – Мне необходим поставщик.

– Лучшее предложение, – отозвался Тео. – Я горжусь тобой, Аня Барнум-Баланчина. Кажется, ты заключила перемирие.

– Грациас, Тео. Знаешь, ты единственный, кто мне это говорит.

– Это все оттого, что я знаю тебя, Аня. Наши души похожи. – Тео помолчал. – Как там твой парень?

– Он на меня злится.

– Он еще огребет за это в следующий раз.

– Быть может. – Но на деле же я не совсем уверена, будет ли следующий раз.

Проговорили мы довольно долго, Тео пообещал приехать и встретиться со мной, когда сможет. Я у него спросила, сжалились ли над ним в Гранья-Манана, а он ответил, что пока он выздоравливал, больший толк был от Луны.

– Полагаю, я должен благодарить тебя за то, что ты прикрыла меня.

– К сожалению, ты не первый парень, который говорит мне это.

***

Ну вот настала пятница, а с ней и вечеринка. С тех самых пор от Вина не было ни слуху ни духу. Весь день я драила помещение и собирала самовары для замороженного горячего шоколада. В свой круг я пригласила каждого – только из семьи никого – Чарльз Делакруа тоже пригласил народ, в том числе и потенциальных инвесторов.

Скарлет и Гейбл явились одними из первых. Скарлет находилась на миллионном месяце беременности и я не была уверена, придет ли она. Когда я написала ей сообщение, ответила она мгновенно: «Очень рада за повод ускользнуть из дома и очень рада приглашению! P.S. Значит, мы больше не злимся? Мне без тебя так одиноко». Приехав, она меня обняла.

– Вы двое поженились? – спросила я их.

– Мы думаем подождать до родов, – ответил Гейбл.

Скарлет покачала головой.

– Без тебя я не выйду замуж, Аня.

– Место потрясающее, – вставил Гебл. – Что ты планируешь тут разместить?

– Довольно скоро услышишь. Эй, Гейбл. Ты планируешь сегодня фотографировать?

Гейбл проблеял, что Скарлет отобрала у него телефон с камерой.

– Где твой парень? – пожелал он узнать.

Я притворилась, что не услышала вопроса и отошла к другим гостям.

Когда большинство прибыло, я прошла на подиум. Огляделась посмотреть, вдруг Вин покажется. Но его не было. Без него, Нетти и Лео я ощущала себя слегка неприкаянной, а выступление было не из лучших. Я пробежалась под градом вопросов о клубе, что я планировала в нем подавать и причине, по коей все это будет абсолютно законно. Описав бизнес, почувствовала, как в комнате нарастает мертвенная тишина, но она меня не напугала.

– Сегодня вы попробуете вариант полезного напитка с рожковым порошком, который я буду предлагать этой осенью. По вкусу он будет лучше этого, обещаю. – Я подняла свою кружку, но не могла вспомнить, как перед речью наливала в нее напиток. Посему, дабы избежать неловкого положения, сделала вид, что отпила.

– Кое-кто мне однажды сказал, что прошлогодний враг может стать новым другом, тут я имею ввиду, что хочу представить вам своего нового юриста.

Чарльз Делакруа поднялся на подиум. К этому случаю он побрился, и я оценила этот жест.

– Простите меня, если толком не получится. Давно не практиковался, – начал он с притворно скромным смешком. – Семь месяцев назад, за неимением лучшего слова, закончилась моя политическая карьера. Не нужно объяснять, почему. – Он метнул в меня взгляд, заставив толпу рассмеяться. – Однако сегодня я нахожусь здесь, чтобы поговорить о будущем. – Он прочистил горло. – Шоколад. Он сладкий. Довольно приятный. Но не стоит того, чтобы умирать за него и уж конечно проигранных выборов. По понятным причинам, времени подумать о шоколаде в прошлом году у меня было предостаточно, – он снова на меня зыркнул, – и почему встал вопрос о нем. Не потому что я проиграл и не потому, что организованная преступность – это плохо. Причина в законодательстве, запретившем шоколад, да и вообще законодательстве как таковом.

Как упадочный город может стать городом будущего? Этим вопросом я задавался каждый божий день последние десять лет. И пришел к такому ответу: мы должны переосмыслить законы. Они меняются, если того требуют люди или находятся новые интерпретации. Мой друг – думаю, могу ее так называть – Аня Баланчина, придумала новый способ соблюдения обоих вариантов.

Дамы и господа, вы присутствуете на открытии чего-то большего, чем клуб. Я вижу будущее, в котором Нью-Йорк снова блистает, а законы обрели смысл. Я вижу будущее, в котором народ приезжает в Нью-Йорк за шоколадом, потому что это единственное место в стране, у которого было достаточно здравого смысла легализовать его. Я вижу сверхдоходы города. – Он сделал паузу. – Хоть нас и не избрали, мы все еще можем найти способ служить народу. Я верю, что это возможно, поэтому согласился помочь Ане Баланчиной в любом случае. Надеюсь, вы, мои друзья, присоединитесь к нам.

Его речь была лучше моей, хотя, надо заметить, практики в таких вопросах у Чарльза Делакруа больше моего. Следует отметить, цели моего коллеги были возвышеннее моих. Он ни разу ничего не сказал мне о шоколадном городе. Термин казался мне дурацким.

Я пробралась через толпу и ненадолго остановилась побеседовать с доктором Лау. А затем заметила доктора Фримана из «Какао сегодня». Он пожал мне руку.

– Ничем не могу отблагодарить тебя за приглашение. Этим летом нам необходимо переговорить. Это мудро, Аня. Мудро!

Я добралась до банкетного стола и нанятая на вечер официантка сообщила, что снаружи меня кто-то ожидал. Не буду лгать, я надеялась увидеть Вина.

Я вышла в пустынный коридор. Спустилась по лестнице. На лестничной площадке стоял мой кузен Толстый. Он был потным, лицо покраснело. Разумеется, приглашен он не был. Заглянув за его спину, увидела охранника. Что-то новенькое. Обычно Толстый путешествовал в одиночку.

– Толстый, – сказала я весело. Когда я приблизилась к нему, он поцеловал меня. Его губы яростно чмокнули мои щеки. – Что тебя привело?

– Слышал, здесь будет вечеринка. Мои чувства задело то, что я не получил приглашения после того, как ты со своими друзьями провела в моем заведении годы.

– Не сочла, что тебе будет интересно, – запнулась я.

Толстый вытянул шею.

– Здесь будет – как ты его назвала? – лечебное какао?

– Я к тебе пришла. Идея тебе не понравилась.

– Может и так. Все-таки я не надеялся, что ты возьмешь и сделаешь. – Он придвинулся ко мне и зашептал на ухо. Дыхание его было влажным и горячим. – Ты в этом уверена, Анни? Уверена, что хочешь обрушить на нас? Еще есть время передумать. Тебе надо подумать о брате. И о сестре тоже. Знаю, у тебя много врагов. Юджи Оно. София Биттер. Микки Баланчин. Хочешь прибавить себе еще одного?

Я его оттолкнула. Уверена, он блефует. А даже если и нет, до открытия клуба еще месяцы, за которые мир между нами разрушится, будь это необходимо. Может и глупо, но я всерьез верила, что смогу убедить его принять мой тип мышления. Толстый души не чаял в моем отце, но папа захотел бы, чтобы я это сделала. Но этим вечером переделывать Толстого не хотелось.

– Дело сделано. Приятной ночи. Нужно уделить внимание гостям.

Я не оглядываясь поднялась по лестнице.

В конце концов я пристроилась к одному из самоваров. Повернула кран, чтобы наполнить стакан, как ко мне бочком подкрался Чарльз Делакруа. – Ты поступила правильно. Это великолепная ночь. Именно здесь все и начнется.

– Как вы там сказали? «Шоколадный город», ага?

– Подумал, на этом получилась бы отличная драма. Людям нравится драма, Аня. Они запоминают ее.

Я попробовала напиток. Я следовала инструкциям Тео в письме, но аромат получился сильнее, если не сказать – кислее. Хоть никто и не заметил, в смеси что-то испортилось. Может Тео и был прав, сказав, что это не лучшая замена какао. Самовары опустели уже наполовину, видимо, хозяйка я слишком чувствительная. Я сделала второй пробный глоток. Подняв глаза, я увидела рядом с Гейблом и Скарлет Вина. Не видела, как он вошел. Несмотря ни на что, он пришел ко мне. В этот миг мое смирившееся, забывшее сердце не могло припомнить ничего важнее его глаз, рук и губ. Я хотела сказать ему «прости, я знала, как тебе было больно, но все равно это сделала. Уж не знаю, для чего избрала этот путь. Не знаю, почему делаю то, что делаю. Пожалуйста, Вин, не сдавайся из-за меня. Люби меня хоть чуточку, хоть я и не без изъянов». Но лишь прошептала: «Спасибо». Он не мог расслышать, но увидел движение губ. Он не пересек комнату. Не ответил и не улыбнулся. Я не прощена. Пока что. Мгновением позже он поднял стакан. Я повторила его жест прежде чем вылить горький осадок.

Content

Габриэлла Зевин
Это у меня в крови

ГЛАВА 1 МЕНЯ ОТПУСКАЮТ НА СВОБОДУ

ГЛАВА 2 Я ПОДСЧИТЫВАЮ СВОИ БЛАГОСЛОВЕНИЯ

ГЛАВА 3 Я ВОЗВРАЩАЮСЬ К ОБРАЗОВАНИЮ; НА МОИ МОЛИТВЫ ОТВЕЧАЮТ; ДЕНЬГИ ЗАСТАВЛЯЮТ МИР ВРАЩАТЬСЯ

ГЛАВА 4 Я УДИВЛЕНА; Я СНОВА УДИВЛЕНА

ГЛАВА 5 Я БЕРУ ОТПУСК

ГЛАВА 6 Я В МОРЕ; СЛИШКОМ БЛИЗКО ПОЗНАКОМИЛАСЬ С ВЕДРОМ; Я ЖЕЛАЮ СЕБЕ СМЕРТИ

ГЛАВА 7 Я НАЧИНАЮ НОВУЮ ГЛАВУ; В ГРАНЬЯ-МАНАНА

ГЛАВА 8 Я ПРИНИМАЮ ПОСЕТИТЕЛЯ С НЕОЖИДАННОЙ ПРОСЬБОЙ

ГЛАВА 9 Я ПОЛУЧАЮ ПИСЬМА ИЗ ДОМА

ГЛАВА 10 Я ПОЖИНАЮ ТО, ЧТО ПОСЕЯЛА

ГЛАВА 11 Я ПОКИДАЮ ОСТРОВ ДРУЖБЫ; ДЕНЬГИ ВСЕ ЕЩЕ ЗАСТАВЛЯЮТ МИР ВРАЩАТЬСЯ

ГЛАВА 12 Я ЗАКОВАНА; ЛЮБОПЫТНО ПОРАЗМЫСЛИТЬ НАД ПРИРОДОЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СЕРДЦА

ГЛАВА 13 Я ЗАНИМАЮСЬ ЛЮБИТЕЛЬСКИМ ШОКОЛАДОМ; ПОЛУЧАЮ ПАРУ ЗАМЕЧАНИЙ И ПАКЕТ

ГЛАВА 14 Я СТОЛКНУЛАСЬ СО СТАРЫМ ПРОТИВНИКОМ; ДРУГОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ; ВИН ЗАГЛЯДЫВАЕТ ПОД ОБЕРТКУ

ГЛАВА 15 Я ИДУ В РИКЕРС

ГЛАВА 16 Я ПОСЕЩАЮ ЦЕРКОВЬ

ГЛАВА 17 У МЕНЯ ПОЯВЛЯЮТСЯ СОМНЕНИЯ

ГЛАВА 18 Я ПОСЕЩАЮ ШКОЛЬНЫЕ ТАНЦЫ; НИ В КОГО НЕ СТРЕЛЯЮТ

ГЛАВА 19 Я ВЫПУСКАЮСЬ; ЕЩЕ ОДНО ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава 20 Я СТРОЮ ПЛАНЫ НА БУДУЩЕЕ